Александра Давид-Неэль

Магия и тайна Тибета

Об авторе

Для многих живущих на Западе Тибет окутан дымкой тайны: Страна снегов – вместилище неизведанного, фантастического, невозможного. Какими только сверхъестественными силами не наделяют разного рода магов, колдунов, некромантов и служителей оккультных наук; в высокогорных землях, где они селятся, природа и собственные намерения так надежно изолируют их от остального мира! И с какой готовностью все эти причудливейшие легенды принимаются за непреложную истину! В этой стране растения, животные и люди, следуя своим жизненным целям, будто нарочно отклоняются от привычных законов физики, химии, физиологии и даже противоречат здравому смыслу.

Поэтому вполне естественно, что ученые, привыкшие к строгой дисциплине экспериментальных методов, относятся ко всем этим историям свысока и только из любопытства обращают на них внимание – ровно столько, сколько уделяется сказкам.

Именно такой настрой был и у меня до того дня, когда я по счастливой случайности познакомился с мадам Александрой Давид-Неэль.

Эта известная и мужественная исследовательница Тибета объединяет в себе физические, нравственные и интеллектуальные качества, необходимые тому, кто наблюдает и исследует подобные явления. Что я и подчеркиваю, хотя это может сильно задеть ее необычайную скромность.

Мадам Давид-Неэль хорошо понимает все тибетские диалекты, пишет и говорит на них. Она провела четырнадцать лет в этой стране и соседних регионах; исповедует буддизм и потому снискала доверие большинства лам, занимающих важные посты. Ее приемный сын посвящен в сан ламы, и она испытала на себе все, о чем рассказывает в этой книге. Стала, как сама говорит, настоящей азиаткой, и (что еще более важно для исследователя любой страны и чаще всего недоступно обычному туристу) ее признали за свою все, среди кого она жила.

Тем не менее эта восточная женщина, настоящая тибетка, осталась подлинной представительницей Запада, последовательницей Декарта и Клода Бернара: она разделяет научный скептицизм первого и следует учению последнего, никогда не изменяя своему призванию ученого-исследователя. Не обременяя себя заранее выстроенной теорией, не поддаваясь предубеждениям или догмам, она проводила в Тибете наблюдения, оставаясь свободной духом и беспристрастной.

В курсе лекций, которые я (занимая пост профессора Коллеж де Франс, унаследованный мною от моего учителя Клода Бернара) попросил прочитать мадам Давид-Неэль, она подвела черту своим исследованиям: «Все, что так или иначе относится к психическим явлениям и действиям психических сил вообще, должно изучаться точно так же, как изучаются все другие научные явления. В них нет ничего чудесного или сверхъестественного, ничего, что возбуждало бы новые или поддерживало старые суеверия. Психические тренировки, рационально и научно построенные, могут привести к желаемым результатам. Вот почему информация о подобных тренировках, даже если они проводятся эмпирически и основываются на теориях, с верностью которых мы не сразу соглашаемся, – это полезные документальные свидетельства, заслуживающие, чтобы на них обратили внимание».

Итак, вот он, настоящий научный детерминизм, далекий и от скептицизма, и от слепой веры.

Исследования мадам Давид-Неэль интересны как ориенталистам и филологам, так и физиологам.

Доктор А. д'Арсонваль,

член Академии наук, Академии медицинских наук,

профессор Коллеж де Франс,

президент Института общей психологии

Предисловие автора

Сразу после публикации моих отчетов о путешествии в Лхасу многие, как в статьях, посвященных моей книге, так и в личных беседах, интересовались, почему я так долго прожила у лам, а также выражали желание узнать об их системе взглядов и о ритуалах магов и колдунов Тибета.

В этой книге я попыталась удовлетворить их дружеское любопытство, хотя выполнение этой задачи сопровождалось определенными трудностями.

Чтобы ответить на эти два вопроса в том порядке, в каком они мне заданы, пришлось начать с описания событий, которые привели меня к знакомству со священным миром лам и разного рода колдунов, их окружающих.

Затем я попыталась систематизировать сведения об оккультных науках и мистических теориях, а также о психофизических методах тренировок тибетцев. Какой бы факт, связанный с этой тематикой, ни обнаруживала в богатой сокровищнице своих воспоминаний, сразу записывала. Следовательно, эта книга не описание путешествия – тема ее далека от жанра дорожных воспоминаний.

В ходе исследований я поняла, что информация, полученная в какой-то день, не полна, – она найдет подтверждение только по прошествии нескольких месяцев или даже лет. Только представив конечные результаты в виде фактов, собранных в различных местах, можно надеяться, что получишь адекватное представление об интересующем предмете.

В будущем я намерена обратиться к вопросу о тибетском мистицизме и тибетской философии в более специальной работе.

Тибетские имена в предлагаемой книге передаются только в фонетической транскрипции. В некоторых случаях, когда указывается тибетская орфография, дается пояснение, как правильно произносить то или иное слово или выражение.

Глава 1

Тибет и ламы

– Ну, тогда договорились. Я отпускаю с вами Давасандупа в качестве переводчика. Он будет сопровождать вас в Гангток.

Это что же, я разговариваю с каким-то мужчиной? Разве это низкорослое желтокожее существо, облаченное в ярко-оранжевые одежды, с бриллиантовой звездой, сияющей на чалме, не гени, спустившийся с соседних гор?

Говорят, он «воплощение ламы» и наследный принц гималайского трона, но я сомневаюсь в его подлинности. Вероятно, он исчезнет как мираж вместе со своим разукрашенным коньком и свитой, в одеждах всех цветов радуги. Он часть того зачарованного состояния, в котором я пребываю последние пятнадцать дней. Вся эта сценка из того же теста, из которого рождаются сны. Через несколько минут я проснусь в настоящей кровати, в какой-нибудь стране, где нет ни гени, ни «воплощений лам», завернутых в сияющий шелк; мужчины там носят уродливые темные пиджаки, а лошадей не запрягают в украшенные серебром седла поверх золотых попон.

Позвякивание металла заставило меня очнуться: два мальчика заиграли меланхоличную минорную мелодию. Моложавый гени направил своего крохотного конька вперед, рыцари и сквайры прыгнули в свои седла.

– Я буду ждать вас, – произнес лама-принц, милостиво улыбаясь мне.

Словно со стороны услышала я свое обещание – отправиться на следующий день в его столицу, и небольшая толпа во главе с музыкантами удалилась. Последние завывания простенькой мелодии замерли вдали, и волшебство, захватившее меня, улетучилось.

Вовсе я не спала, все настоящее. Я в Калимпонге, в Гималаях, и переводчик, которого мне предоставили, вот он – стоит рядом.

В своей книге «Мое путешествие в Лхасу» я рассказывала уже об обстоятельствах, которые привели меня в Гималаи. Политические причины в то время вынудили далай-ламу искать убежища на британской территории. Мне показалось, что, пока он остается на индийских рубежах, у меня есть уникальная возможность взять у него интервью и получить из первых рук сведения об особом виде буддизма, распространенном в Тибете.

Мало кому из иностранцев удавалось приблизиться к этому святому отшельнику, когда он жил в священном городе в Стране снегов. Даже в изгнании он отказывался видеться с ними. К моменту моего визита упрямо отклонял все встречи с женщинами, кроме истинных тибеток, и я до сегодняшнего дня считаю, что была единственным исключением из этого правила.

Ранним розовым утром прохладного весеннего дня, когда выехала из Дарджилинга, я мало задумывалась о том, какие последствия для меня будет иметь это посещение.

Думала – это непродолжительная поездка, из которой привезу интересное, но короткое интервью, а оказалось, что вовлекаю себя в странствия по Азии и займут они целых четырнадцать лет.

В начале этой длинной череды поездок далай-лама в моих записках предстает как любезный хозяин, который, встречая гостя за стенами своего дома, приглашает его посетить свои владения. И сделал это далай– лама очень просто.

– Учите тибетский язык, – сказал он мне.

Если верить его сторонникам, которые называют его Тамсчед мкиенпа[1], то всезнающий властитель Тибета, давая мне этот совет, предвидел его возможные последствия и намеренно направил меня в Лхасу, а также к тайным учителям и неизвестным колдунам, еще более таинственным в его чудесной стране, чем его запретная столица.

В Калимпонге главный лама жил в большом доме, который принадлежал министру раджи Бутана. Чтобы придать месту более величественный вид, перед домом соорудили аллею из высоких бамбуковых столбов. На каждом из них развевался флаг с надписью «Аум мани падме хум», или «Воздушная лошадь», окруженной магическими формулами.

У изгнанного владыки была огромная свита – более ста слуг. Занимались они главным образом бесконечными сплетнями и уборкой нового жилища. Но в выходные или в дни приема важных гостей со всех сторон появлялась целая толпа нанятых служителей и домашних слуг, – они выглядывали из каждого окна, торопливо сновали туда-сюда по небольшой площади перед зданием, крича и жестикулируя. Почти все – в грязных, обтрепанных одеждах, так что чужаку легко ошибиться в том, какое положение они занимают при ламе.

В изгнании уже не соблюдали сложного этикета, принятого в Потале, традиционные приемы потеряли свою красочность и величие. Те, кто видел спешно устроенные лагеря, где глава тибетской теократии ожидал восстановления своего трона, плохо представляли себе его двор в Лхасе.

Британские войска, проникшие на запретные территории и занявшие, несмотря на колдовство самых известных магов, столицу далай-ламы, вероятно, заставили его понять, что иностранные варвары все же обладали некоторой силой, во всяком случае с материальной точки зрения. Новации, которые он заметил во время своего путешествия по Индии, наверное, убедили его и в том, что они способны покорять и использовать материальные элементы природы. Но убеждение, что белая раса умственно отсталая, осталось незыблемым, – в этом он только разделял мнение всех азиатов, от Цейлона до северных окраин Монголии.

Западная женщина, знакомая с буддизмом, показалась ему явлением невероятным. Растворись я в воздухе во время беседы с ним, он, вероятно, удивился бы меньше. Реальность моего существования – вот что поразило его больше всего, и, наконец, поверив в нее, он вежливо стал расспрашивать меня о моем учителе, предполагая, что я могла изучать буддизм только с помощью азиата. Нелегко было убедить его, что тибетские тексты наиболее почитаемых книг буддизма[2] переведены на французский язык еще до моего рождения.

– Все равно, – пробормотал он в конце концов, – даже если несколько иностранцев и сумели выучить наш язык и прочитать наши священные тексты, они, несомненно, мало что поняли в них.

Это мой шанс, и я поспешила им воспользоваться.

– Потому я и решилась обратиться к вам с просьбой. Просветите меня, ибо я подозревала, что некоторые религиозные учения Тибета неверно поняты, – отвечала я.

Мой ответ понравился далай-ламе, и он с готовностью ответил на мои вопросы, а позднее даже предоставил мне письменные объяснения затронутых в нашей беседе тем.

Принц Сиккима и его свита исчезли; мне оставалось лишь сдержать данное ему обещание, и я стала готовиться к поездке в Гангток. Но перед отъездом мне предстояло увидеть кое-что и здесь.

Накануне вечером я была свидетельницей того, как далай-лама благословлял паломников, – картина совершенно непохожая на то, как делал это папа в Риме. Глава католиков единым жестом благословляет все собравшееся множество людей, тогда как тибетцы требуют и ждут от ламы индивидуального благословения.

Форма ламаистского благословения варьируется в зависимости от ранга благословляемых. На голову наиболее уважаемых людей лама опускает обе руки; иногда – только одну руку, два пальца или даже один; наконец, есть благословение в виде простого касания головы цветной лентой, привязанной к короткой палочке.

Но всегда благословение подразумевает прямой или косвенный контакт между ламой и верующим. Этот контакт, по мнению ламаистов, совершенно необходим, так как благословение человека или вещи – это не просто произнесение над ними святых божественных фраз, но главным образом внедрение в них некой благой силы, исходящей от ламы.

Представление о том, насколько велик авторитет далай-ламы, я получила, увидев, как много людей приезжают в Калимпонг, чтобы он к ним прикоснулся. Прежде чем подойти к нему, нужно выстоять несколько часов в очереди; я заметила, что к процессии присоединяются не только ламаисты, но и многие из непальских и бенгальских сект индуизма.

Несколько человек, пришедших просто взглянуть на него, внезапно поддались религиозному пылу и поспешили присоединиться к молящейся толпе. Наблюдая за этой сценой, я выхватила взглядом мужчину, сидевшего на земле, немного в стороне от всех. Пышные его волосы, обернутые вокруг головы наподобие тюрбана, напоминали прическу индуистских аскетов, но чертами он, в грязной, сильно поношенной ламаистской монастырской одежде, не походил на индийца. Рядом с этим бродягой лежала небольшая сумка, выражение лица циничное, – казалось, он наблюдает за толпой. Я указала на него Давасандупу и спросила, кем может быть этот гималайский Диоген.

– Это, наверное, странствующий налджорпа[3], – ответил он.

Заметив мое любопытство, любезный мой переводчик подошел к тому человеку и вступил с ним в беседу. Затем, с серьезной миной, возвратился ко мне и объяснил:

– Этот лама – странствующий монах из Бутана. Он живет где придется: в пещере, в пустом доме, а то и под деревьями; несколько дней провел в небольшом монастыре неподалеку.

Когда принц и его свита удалились, мысли мои вновь вернулись к бродяге. У меня не было никаких планов на день, и потому я решила: почему бы мне не отправиться в этот гомпа (монастырь) и не поговорить с монахом? Действительно ли он посмеивался над далай-ламой и его приверженцами, как мне показалось? Если да – почему? Ответы могут быть интересными. Я сообщила о своем желании Давасандупу, и он согласился проводить меня.

В лха кханг (комната, где хранятся священные образы) мы нашли налджорпа: сидит на подушке перед низким столом с приготовленной на нем едой. Нам тоже принесли подушки и предложили чаю. Начать беседу с монахом нелегко – рот у него полон риса; на мое вежливое приветствие он лишь что-то промычал. Какую бы придумать фразу, чтобы растопить лед недоверия? Вдруг странник засмеялся и пробормотал несколько слов. Давасандуп, видимо, смутился.

– Что он сказал? – осведомилась я.

– Простите, – ответил переводчик, – эти бродяги иногда довольно грубы. Не знаю, переводить ли.

– Пожалуйста, переведите, – попросила я. – Я здесь, чтобы записывать все, особенно самое любопытное и оригинальное.

– Ну, тогда простите меня; он сказал: «Что эта идиотка здесь делает?»

Такая грубость не очень меня удивила, поскольку некоторые йогины в Индии имели привычку оскорблять любого, кто к ним подходил.

– Скажите ему: я пришла спросить, почему он насмехался над толпой, жаждущей благословения далай– ламы.

– Напыщенные, самодовольные глупцы. Навозные мухи, самодовольно копошащиеся в навозе, – процедил сквозь зубы налджорпа.

Не очень понятно, но так уж эти люди привыкли выражать свои мысли.

– А вы, – задала я еще один вопрос, – совершенно свободны от всех видов самолюбования?

Он громко захохотал.

– Кто хочет выбраться, еще больше завязнет. Я просто купаюсь в этом чувстве, как свинья в грязи. Но я перерабатываю его и превращаю в золотую пыль, в ручей чистой воды. Создавать звезды из собачьего дерьма – тяжелая работа!

Мой друг явно наслаждался собственным красноречием – этакая самодемонстрация, он ощущал себя сверхчеловеком.

– Разве эти паломники не правы, ожидая получить пользу от присутствия и благословения далай-ламы? Это простые люди, не стремящиеся к знанию высшего учения…

Но тут налджорпа перебил меня:

– Благословение будет действенным, если благословляющий обладает силой, которую он способен передать другим.

– Разве Дорогому Спасителю (далай-ламе) требуются солдаты, чтобы драться с китайцами или другими врагами, будь у него такая сила? Разве не вышвырнул бы он тогда любого, кто ему ненавистен, из страны и не окружил Тибет невидимым барьером, которого никто не мог бы пересечь?

– Гуру, рожденный в лотосе[4], имел такую силу, и его благословение до сих пор доходит до тех, кто поклоняется ему, несмотря на то что он живет теперь в далекой земле Ракшасас. Я только скромный его последователь, но все же…

Слова «скромный последователь» показались мне вызывающими – явное самолюбование: это «но все же» сопровождалось весьма многозначительным взглядом.

Переводчик мой тем временем выглядел очень озадаченным: он искренне и глубоко уважал далай-ламу и не желал слышать в его адрес никакой критики. С другой стороны, человек, способный «создавать звезды из собачьего дерьма», внушал ему суеверный ужас.

Собираясь уходить, я протянула Давасандупу несколько рупий для ламы: как я поняла, он на следующее утро уезжал, мне хотелось облегчить ему путешествие. Но подношение не понравилось налджорпе; он отказался принять его – и так уже получил непомерно много провизии и не знает, как унести ее с собой.

Давасандуп подумал, что не обойтись без уговоров; сделал несколько шагов вперед, намереваясь положить деньги на стол перед ламой. Затем я увидела: он напрягся, отшатнулся и ударился спиной о стену, будто его сильно толкнули; вскрикнул и схватился за солнечное сплетение. Налджорпа встал, усмехнулся и вышел из комнаты.

– Меня словно ударили изо всех сил, – сказал Давасандуп. – Лама раздражен. Как нам его задобрить?

– Давайте уйдем, – предложила я. – Лама, вероятно, не имеет к этому никакого отношения – наверно, у вас сердечный приступ, нужно посоветоваться с врачом.

Бледный, обеспокоенный, переводчик ничего не ответил. Да и что тут скажешь? Мы вернулись в гостиницу, но мне так и не удалось его успокоить. На следующий день Давасандуп и я выехали в Гангток.

Ослиная тропа, по которой мы ехали, вела прямо к Гималаям – священной земле, с древних времен воспеваемой индийцами в известных сказаниях и, по поверьям, населенной строгими колдунами, странствующими монахами и божествами. Летний курорт, устроенный иностранцами в этих величественных горах, еще не изменил их вида. В нескольких милях от отелей, где западный мир наслаждался танцами и слушал джазовые новинки, царили первозданные джунгли. Окутанная стелющимся туманом фантастическая армия деревьев, задрапированная в лиловато-синий мох, казалось, стоит на страже узенького прохода, предупреждая и угрожая путешественникам загадочными жестами. От низких долин, скрытых красочными джунглями, до самых горных вершин, покрытых вечными снегами, вся страна просто купалась в оккультных учениях.

Такие декорации только усиливали власть любого колдуна. Все так называемое буддийское население – это практикующие шаманы и разного рода медиумы: бонпосы, павосы, бантинги и ябосы обоих полов, которые даже в самых маленьких поселениях передают послания богов, демонов и умерших.

По дороге в Пакионг я заснула, а на следующий день уже была в Гангтоке. Когда въезжала в эту деревню-столицу, внезапно, словно приветствуя меня, налетела ужасная гроза с градом.

Тибетцы считают метеорологические явления проделками демонов или колдунов, а град – их любимое оружие. Первые используют его, чтобы помешать паломникам на пути к святым местам; вторые с его помощью защищают свои жилища от непрошеных гостей и отпугивают слабодушных кандидатов в ученики.

Через несколько недель после моего приезда суеверные страхи Давасандупа подтвердились: он проконсультировался у мопа (прорицателя) о внезапной атаке града в самый день моего приезда – славный, солнечный.

Оракул заявил, что местные боги и святые ламы не относятся ко мне враждебно, но, тем не менее, мне придется пережить множество неприятностей, если я надолго останусь в этой Стране религии, как сами тибетцы называют свою родину. И предсказание не преминуло сбыться!

Его высочество Сидкеонг Намгьял, наследный принц Сиккима, был настоящим ламой: настоятелем монастыря Карма-Кхагиутской секты и тулку[5], которого считали реинкарнацией его дяди – ламы, снискавшего славу святого. Как это принято, он получил монастырские одежды еще ребенком и провел часть юности в монастыре, главой которого сейчас стал. Британское правительство сделало его наследником отца-махараджи в обход старшего брата – назначило главой англизированных индийцев, их наставником и опекуном. Недолгое пребывание в Оксфорде и путешествие вокруг света завершили его беспорядочное образование.

Сидкеонг тулку[6] знал английский лучше родного, тибетского языка. Он говорил на хинди, а также немного по-китайски. Его частная вилла, которую он построил в садах отца, больше напоминала английский загородный дом, чем тибетский храм. Тот же контраст повторялся и во внутреннем убранстве его резиденции: первый этаж меблирован на английский манер, тогда как на втором господствовали ламаистские статуи и была устроена тибетская гостиная.

Молодой принц отличался широкими взглядами, – он сразу заинтересовался моими исследованиями и во многом помог мне в работе.

Первая половина моего пребывания в Сиккиме была отдана посещениям монастырей, разбросанных по лесам. Меня восхищало их живописное расположение, – обычно их строили у подножия гор. Мне нравилось воображать эти сельские жилища, населять их мыслителями, свободными от мирского тщеславия и треволнений, проводящими свои дни в покое и глубокой медитации.

Но оказалось, монастыри не совсем такие, какими я их себе представляла. Монахи Сиккима большей частью неграмотны и не особенно стремятся к просвещению, даже в области буддизма, который исповедуют; к тому же они не имеют необходимого для учения свободного времени. Гомпа Сиккима большей частью бедны, если у них и есть какой-то доход, то очень небольшой и совсем нет богатых покровителей. Их трапа (студенты) вынуждены зарабатывать себе на жизнь.

Иностранные авторы называют всех без исключения ламаистских священников ламами, но в Тибете это не принято. Среди монахов имеют право носить титул ламы[7] лишь духовные сановники: тулку; настоятели больших монастырей; главы больших монастырских колледжей; монахи, обладающие высшими университетскими степенями. Все другие монахи, даже те, которые посвящены в духовный сан и являются гелонг, называются трапа. Тем не менее считается хорошим тоном при встрече обращаться «лама» к пожилым и образованным монахам.

В Сиккиме очень многих трапа их коллеги берут себе для обучения: исполняют некоторые религиозные ритуалы, учат новичков читать литургию и получают в качестве оплаты подарки, реже деньги, а часто прислуживают своим наставникам дома. Однако отправление священных функций – главный источник их дохода.

Ортодоксальный буддизм строго запрещает религиозные ритуалы, и ученые ламы знают, что достичь духовного просветления можно только с помощью личного интеллектуального усилия. Но все же большинство из них верят в эффективность некоторых ритуальных методов исцеления больных, поиска материального процветания и победы над вражескими сущностями, а также направления душ умерших в другой мир.

Похоронные церемонии также основная обязанность гималайских монахов. Они с большим рвением, даже с удовольствием отправляют эти обряды, поскольку при этом происходит одно или два угощения, которые предлагаются семьей умершего им и всем монахам того монастыря, который он посещал при жизни. Трапа, совершающие богослужение, также получают в дар деньги или их замену в доме умершего. В наши дни сельское духовенство этих лесов обычно бедно и недоедает, – трудно подавить радость, когда умирает богатый селянин и похороны сулят им несколько дней сытного угощения. Взрослые монахи умеют скрывать свою радость, но дети-новички, которые пасут стадо в лесу, удивительно откровенны. Однажды, когда я сидела рядом с группой юных пастушков, вдали раздался звук духового инструмента. Дети сразу прекратили игру и стали прислушиваться. Снова мы услышали тот же звук; дети все поняли.

– Ракушка! – объявил один.

– Кто-то умер! – подхватили другие.

Все умолкли и стали переглядываться, – глазки их блестели радостью.

– Нам сегодня дадут мясо! – прошептал кто-то.

Во многих поселках ламаистский священник становится конкурентом местному колдуну, хотя, как правило, до открытой вражды не доходит, – обычно оба верят в методы друг друга. Хотя лама пользуется большим уважением, чем колдун школы бон, последователи древней религии, или нгаспа (колдуны), давно ассимилировались с официальным духовенством; тем не менее их считают более искусными в обращении с демонами, которые мешают людям или духам жить после смерти.

Непредвиденный случай помог мне открыть, как ламы с помощью особых молитв выводят дух умершего из тела и направляют на дорогу в мир иной. В тот день, возвращаясь из экскурсии в лес, я услышала резкий, короткий крик, – ни одно известное мне животное таких звуков не издавало. Через несколько минут крик повторился. Медленно, бесшумно я пошла в направлении, откуда он раздавался, и набрела на хижину, скрытую небольшим холмом. Распластавшись среди кустарника, стала незаметно наблюдать за тем, что там происходило. Два монаха сидели под деревом в глубокой медитации, уставив взоры вниз.

– Хик! – воскликнул один из них на необычно резкой ноте.

– Хик! – повторил через несколько минут другой.

Так они и кричали, делая длительные интервалы, во время которых оставались неподвижны и не произносили ни звука.

Им требуется большое усилие, чтобы произнести этот звук, доносившийся будто из самого чрева, заметила я. Понаблюдав некоторое время, я увидела: один из трапа схватился за горло, на лице его выразилось страдание, голова склонилась набок, изо рта потекла кровь. Товарищ его произнес несколько слов – я их не разобрала. Не отвечая, монах встал и пошел к хижине. И тут я заметила длинную соломинку, торчавшую у него на макушке. Что бы это значило?.. Пока трапа заходил в хижину, а другой сидел ко мне спиной, я тихонько ускользнула.

Как только встретила Давасандупа, стала задавать ему вопросы: что делали эти люди; почему издавали такой странный звук? Он объяснил мне, что это ритуальный крик молящихся лам: кричат над только что умершим человеком, чтобы освободить дух и принудить его выйти из тела через отверстие, открываемое этим магическим словом в верхней части головы.

Только лама, который получил от опытного учителя силу произносить «хик!» с правильной интонацией и требуемой силой, способен добиться успеха. После «хик!» он выкрикивает «пхат!»; но ему следует быть очень осторожным, чтобы не произносить «пхат!» во время учебы, как делали монахи, которых я слышала. Комбинация этих двух слов неизбежно ведет к разделению тела и духа, так что лама, произнесший их правильно над собой, немедленно умрет.

Но во время молитвы такой опасности нет: лама действует как бы по доверенности, вместо умершего, одалживая ему свой голос, поэтому магические слова воздействуют только на умершего, а не на ламу.

Как только ученик с помощью опытного учителя накопит психическую силу, способную выводить дух из телесной оболочки, он учится произносить «хик!» с правильной интонацией. Считается, что он приобрел необходимый навык, если соломинка у него на голове прямо и неподвижно стоит сколько нужно. Поскольку при произнесении «хик!» на голове открывается небольшое отверстие, соломинку помещают в него. Умирает человек – открывается более широкое отверстие; иногда в него даже помещается мизинец.

Давасандупа очень интересовали все вопросы, связанные со смертью и миром духов. В течение пяти или шести лет после того, как я с ним познакомилась, он переводил классический тибетский труд о странствованиях мертвых по потустороннему миру[8].

Несколько иностранцев, ученых-востоковедов и британских чиновников, нанимали Давасандупа в качестве переводчика и оценили его способности. Однако у меня были все основания полагать, что ни один из них не узнал особенностей его характера так хорошо, как это удалось мне.

Давасандуп – оккультист и даже в некоторой степени мистик; искал таинственных связей с дакини[9] и другими ужасными богами в надежде обрести сверхъестественные способности. Все, что связано с мистическим миром существ обычно невидимых, сильно привлекало его, но необходимость зарабатывать на жизнь не позволяла тратить много времени на любимые исследования. Родился в Калимпонге, предки его – горцы из Бутана или Сиккима, пришедшие когда-то из Тибета. Получил стипендию и учился в Высшей школе в Дарджилинге, специально организованной для молодых людей тибетского происхождения. Поступил на британскую правительственную службу в Индии и стал переводчиком в Баксе-Дуаре, на южной границе Бутана. Там встретился с одним ламой и выбрал его себе в духовные наставники.

Об этом учителе я немного знаю со слов самого Давасандупа, глубоко его уважавшего. Вероятно, он похож на многих лам, которых я встречала позже, – погружен в свои мысли, наполненные смесью знаний и суеверий, – но, помимо этого, хороший и милосердный человек. Среди своих коллег выделялся тем, что имел учителем настоящего святого, – смерть его заслуживает упоминания.

Однажды к монаху-аскету пришел благодетель – верующий и оставил ему некоторую сумму денег – пусть тот закупит провизию на зиму. Ученик аскета в приступе жадности бросился на учителя с ножом, похитил серебро и убежал. Пожилой лама остался жив и вскоре после побега убийцы пришел в себя. Раны причиняли ему неимоверную боль, и, чтобы избежать мучений, он погрузился в медитацию.

Концентрация мысли до сих пор используется тибетскими мистиками как анестезирующее средство, причем во время медитации они в самом деле ничего не чувствуют, так что на низшем уровне своей силы способны сильно облегчать себе боль.

Через несколько дней к ламе пришел другой ученик и обнаружил учителя завернутым в одеяло и лежащим так без движения; запах загноившихся ран и кровавые пятна на одеяле привлекли его внимание. Он стал расспрашивать своего учителя, но, когда предложил позвать врача из близлежащего монастыря, монах запретил ему это.

– Если ламы и жители деревни узнают о моем состоянии, они бросятся на поиски преступника, – пояснил аскет. – Он не мог далеко уйти; его найдут и, вероятно, приговорят к смерти. Не могу я этого допустить. Хочу дать ему больше времени на то, чтобы скрыться. Когда-нибудь он, быть может, вернется на праведный путь, и в любом случае я не желаю быть причиной его гибели. Так что не говори никому о том, что ты здесь видел. А теперь иди, оставь меня одного. Когда я медитирую, то не страдаю, но, когда я в полном сознании, боль, которую испытывает мое тело, непереносима.

Ученики на Востоке не обсуждают такого рода приказы. И этот тоже – поклонился своему гуру[10] в ноги и удалился. Через несколько дней оставшийся один в своей хижине отшельник ушел в мир иной.

Хотя Давасандупа восхищало поведение святого ламы, такие моральные вершины не для него – он скромно признавал это. Пьянство, недостаток часто встречаемый среди деревенских жителей, стало проклятием всей его жизни; оно усиливало природную вспыльчивость и однажды чуть не привело его на путь убийства. Имея некоторое влияние на него, пока жила в Гангтоке, я убедила его дать обещание совершенно отказаться от употребления любых ферментированных напитков, которые распространены среди всех буддистов. Но это оказалось выше его сил – противостоять окружению, где господствовал прочно сложившийся взгляд, что пить и оставлять разум на дне чаши есть праведное деяние для любого истинного последователя Падмасамбхавы[11].

Когда я встретилась с Давасандупом, он уже ушел с правительственной службы и собирался стать директором тибетской школы в Гангтоке. По его словам, он слишком хорош для этой роли.

Страсть к чтению буквально терроризировала его. Куда бы он ни шел, всегда нес с собой книгу и погружался в нее с головой, вводя себя в какой-то транс; часами мог так читать, не помня, где находится. Научные переводы, длительные беседы с ламами, отправление оккультных ритуалов постоянно отвлекали его от школы, – казалось, он забывал иной раз даже о самом ее существовании. Иногда целый месяц не ступал ни в один класс, оставляя своих учеников на попечение младших учителей, а те, следуя его примеру, тоже не обращали на них никакого внимания.

Предоставленные самим себе, мальчишки играли, бродили по лесам и забывали даже то малое, что когда– то успели выучить. Однако приходил день, когда Давасандуп, суровый, как судия мертвых, внезапно появлялся перед своими учениками, трепетавшими каждой жилкой, – они хорошо знали, что их ожидает.

Во-первых, они должны выстроиться в шеренгу перед экзаменатором, который задавал вопросы – каждому то с одной, то с другой стороны. Даешь ответ неправильный или вообще никакого – отвечает твой товарищ, стоящий рядом; если его добавление верно, ему вменяется дать невеже по физиономии и занять его место. Неудачник, потеряв всяческое соображение от повторяющихся ударов, добирается до конца ряда, и так до десятка раз. Нередко получалось, что несколько мальчишек, стоящих рядом, не могли ответить урок. В таком случае самый крупный «эрудит» в классе получал право распределить удары, а если все ученики обнаруживали равное невежество, Давасандуп сам их шлепал. Кто-то из учеников стеснялся давать сильные удары своим друзьям и только делал вид, что бьет, но Давасандуп начеку.

– Иди-ка сюда! – говорил он с жестоким смешком. – Ты не знаешь, как это делается, мой мальчик. Я научу тебя. – И – бац! – бил своей ручищей беднягу прямо в лицо.

После этого мальчишке предстояло продемонстрировать на щеке друга, как он усвоил урок ужасного учителя.

Иногда наказания не были связаны с ошибками в работе учеников. В этой странной школе, где отсутствовала дисциплина, изобретательный ум Давасандупа находил несуществующие нарушения правил. В таких случаях он использовал особенно длинную и тяжелую палку: приказывал преступнику вытянуть руку и раскрыть ладонь, после чего несчастный получал по ладони удары в количестве, назначаемом учителем.

Управляясь со своим оружием, Давасандуп исполнял какой-то дикий военный танец, сопровождая каждый удар прыжком и диким восклицанием вроде «хан!»; с активной, хоть и невольной помощью жертвы – боль заставляла топать ногами, корчиться и кричать – наказание походило на какой-то дьявольский балет. Неожиданно зайдя однажды в школу, я стала свидетельницей как раз такой сцены: дети уже знали меня и откровенно описали педагогические методы своего учителя. После нескольких дней такого активного преподавания Давасандуп снова, как обычно, покидал учеников.

Немало еще историй о моем добром переводчике я могла бы рассказать; некоторые довольно забавны, в духе Боккаччо, – он играл в них роли не только оккультиста, школьного учителя и писателя. Но, мир его памяти, я совсем не хочу принижать этого человека. Настойчивыми усилиями, став настоящим эрудитом, он был и симпатичным, и интересным. Поздравляя себя с тем, что встретила его, очень благодарна и признательна ему за помощь.

Добавлю, что Давасандуп – автор первого и до сих пор единственного англо-тибетского словаря и закончил свои дни преподавателем тибетского языка в университете в Калькутте.

Какова была моя радость, когда принц тулку сообщил, что в монастырь Энч, неподалеку от Гангтока, приезжает настоящий тибетский доктор философии из знаменитого университета в Тнашилхупо[12], а также что ожидает возвращения в страну еще одного ламы, родом из Сиккима, который учился в Тибете.

Скоро я познакомилась с ними – людьми весьма образованными и неординарными по своей учености.

Доктора философии звали кушог[13] Чёсдзед, он происходил из древнего рода тибетских правителей. Несколько лет провел в тюрьме по политическому обвинению, и здоровье его сильно подорвала пища, которую пришлось употреблять в заключении.

Принц Сиккима оказал ученому человеку большое уважение: он с радостью принял изгнанника и назначил его настоятелем Энч гомпа с обязательством обучать грамоте и священной литературе около двадцати послушников.

Кушог Чёсдзед – гелугпа, то есть последователь реформистской секты Цонг Кхапа (жил около 1400 года нашей эры), более известной под названием «Желтые шапки».

Иностранные авторы, описывающие учение и религиозные принципы «Желтых шапок» как абсолютных противников «Красных шапок», поймут свою ошибку, обнаружив в монастыре Энч настоятеля-гелугпу, который стоит во главе монахов, относящихся к «красной» секте, и мирно служит литургию вместе с ними.

Не знаю, усерден ли этот лама в медитации, можно ли назвать его мистиком, но он точно обладал невероятной эрудицией. Память его словно чудесная библиотека, где каждая книга готова открыться на нужной странице. Без малейшего усилия он цитировал десятки текстов, так или иначе связанных с ламаизмом, буддийской философией, тибетской историей или светской литературой. Но это еще не столь удивительно для Тибета – совершенно поражало, как тонко понимал он и различал малейшие оттенки в значениях понятий и явлений.

То ли он боялся показаться навязчивым, то ли мешала родовая гордость (положение выше, чем его покровителя), но лама редко посещал принца в его поселке, только консультировался с ним по поводу дел, связанных с монастырем.

Иногда он приходил навестить меня, но большей частью я сама приходила в гомпа у подножия горы, возвышающейся над Гангтоком. После нескольких бесед лама, подозрительный, как все восточные люди, придумал замечательный план: испытать мои знания буддизма и насколько глубоко я понимаю его установления. Однажды, когда я сидела у него в комнате, он достал из ящика письменного стола длинный список вопросов и с изысканной вежливостью попросил меня ответить на них сразу же. Предмет он выбрал для опроса сложный, явно содержащий намерение меня смутить.

Я честно прошла все испытание, и мой экзаменатор был как будто удовлетворен. Затем признался: до последнего момента не верил, что я буддистка, и, не понимая, зачем я расспрашиваю лам об их религии, боялся, что у меня недобрые намерения. После этого он, кажется, переменил свое мнение и стал относиться ко мне с большим доверием.

Второй лама, который вскоре приехал в Гангток из монастыря Толунг-Цепхаг, расположенного в районе Лхасы, учился там всю свою юность и потом вернулся секретарем главы секты в Кармапасе, одной из главных сект «Красных шапок». Звали его Бермиаг Кушог (почтенный Бермиаг), потому что он был сыном местного правителя, одного из немногочисленных членов сиккимской знати, которая относилась к местной народности, называемой лепчас.

Как и кушог Чёсдзед, он получил высший титул гелонга и дал обет безбрачия. Священник махараджи, он занимал помещения в его дворце. Почти каждый день пересекал сады и приходил на виллу, где жил кронпринц. Здесь, в гостиной, обставленной в английском стиле, мы проводили время в длительных беседах на темы совершенно незнакомые людям с Запада.

Мне нравится воскрешать в памяти эти разговоры, которые постепенно позволили приоткрыть завесу, скрывавшую подлинный Тибет и его религиозный мир.

Сидкеонг тулку, всегда облаченный в свои парчовые одежды, председательствовал сидя на кушетке. Перед ним ставили стол, а я садилась напротив в кресло. Каждому из нас приносили по небольшой чашке китайского фарфора с серебряным блюдцем и украшенной кораллом и бирюзой крышечкой в виде крыши пагоды.

Очень близко к принцу, в кресле, задрапированный в красочную тогу, восседал почтенный Бермиаг, перед ним – чашка с серебряным блюдцем, но без крышечки. А что касается Давасандупа, который часто присутствовал на наших беседах, то он сидел, на манер портного (на Востоке говорят «в позе лотоса»), у наших ног, и его чашка, поставленная на коврик, не имела ни блюдца, ни крышечки.

Тем самым соблюдался строгий и сложный тибетский этикет. Пока говорил ученый и красноречивый оратор Бермиаг Кушог, нам подавали бесконечное количество индийского чая цвета поблекшей розы, с добавленным в него сливочным маслом и солью. Богатые тибетцы всегда держат чашку такого чая в руках, – характерно изречение, сразу определяющее обеспеченных людей: «Губы их всегда влажны от чая или пива». Тем не менее на этих собраниях подавался только чай из уважения к моим ортодоксальным буддийским принципам.

Молодой помощник приносил большой серебряный чайник и заученным жестом подносил его через плечо к нашим чашкам, словно исполняя какой-то религиозный ритуал. В углу комнаты горело несколько палочек с благовониями, распространяя аромат, которого я никогда не встречала ни в Индии, ни в Китае. Иногда из дальнего дворцового храма доносилась торжественная мелодия, и меланхоличная, и очень мягкая. А Бермиаг лама все продолжал говорить, описывая жизни и мысли героев сказаний или волшебников, которые жили или живут сегодня в запретной стране, ее граница так близко от нас…

Кушогу Чёсдзеду и Бермиагу Кушогу я обязана своим первым знакомством с неизвестными большинству иностранцев вероучениями ламаистов относительно смерти и тем, что ждет человека после нее. А так как один из лам принадлежал к «Красным шапкам», а второй – к секте «Желтых шапок», то, слушая обоих, я проникалась уверенностью, что получаю сведения, которые представляют мнение общее, а не достояние определенной секты или одного какого-то вероучения.

Более того, в последующие годы у меня было много возможностей в различных частях Тибета поговорить с ламами на эту тему. Для большей убедительности я объединила все полученные данные, которые и представляю в нижеследующем кратком обзоре.

Смерть и то, что после нее. Обыватели часто воображают, что буддисты верят в реинкарнацию души и даже в метемпсихоз. Это ошибочное мнение. Буддизм учит, что энергия, производимая умственной и физической деятельностью человека, вызывает появление новых умственных и физических явлений, как только этот человек умирает.

В этой области существует немало тонких теорий, и тибетские мистики, думается, добились тут более глубокого понимания, чем другие буддисты.

Однако в Тибете, как и где бы то ни было, взгляд философов понятен только элите. Массы, хотя и повторяют ортодоксальные догмы – «все в мире непостоянно», «ни в человеке, ни в чем-либо еще нет ничего сущего», – остаются приверженными более простым верованиям: неопределенная целостность путешествует из мира в мир, принимая различные формы.

Идеи ламаистов относительно условия существования человека сразу после смерти отличаются от идей, разделяемых буддистами южных стран – Цейлона, Бирмы, Сиама, – которые считают, что должно пройти некоторое время между смертью и последующим воплощением души в одну из шести форм чувствующего существа.

По общепринятому мнению, категория существ, в которой происходит последующее рождение, и более или менее счастливые условия, в которые попадает душа, зависят от добрых и злых деяний, совершенных в прошлых существованиях.

Чем больше просветленных лам учат человека – или других существ – с помощью своих мыслей или действий, тем более он – или они – создает привязанности, в свою очередь ведущие к существованию, связанному с природой этих привязанностей.

Другие говорят, что с помощью собственных действий и, кроме того, умственной деятельности определяется сама субстанция и тем самым приобретаются характеристики бога, животного или любого другого существа.

Пока эти взгляды мало отличаются от разделяемых буддистами. Есть, однако, более оригинальные ламаистские теории.

Во-первых, ламаисты больше других подчеркивают важность ловкости, свойственной некоторым буддийским сектам, проповедующим махаяну. «Кто знает, как вести себя в обществе, тот даже в аду устроится с удобствами» – такова популярная на Тибете поговорка; лучше любых определений или описаний она объясняет все то, что ламы называют таб, то есть «метод».

Итак, если большая часть последователей буддизма верят – судьба умершего математически зависит от его моральных качеств, ламаисты заявляют, что им известны совершенные «методы», способные видоизменить «послежизненную» судьбу в лучшую сторону. Другими словами, умерший может обеспечить себе наиболее приемлемые условия своего последующего рождения.

«Наиболее приемлемые» – потому что, несмотря на умение применять эти методы, прошлые деяния имеют силу перевесить это умение. Более того, эта сила часто настолько велика, что все напряжение умершего или призванного заботиться о его благоденствии посвященного не в состоянии остановить «дух» от падения – нежелательного последующего рождения. Несколько позже мы это проиллюстрируем.

Исходя из того, что «метод» и «знание» – понятия главные, ламаисты считают, что, изучив искусство правильной жизни, можно научиться искусству правильной смерти и благоденствия в других мирах.

Считается, что посвященные, обладающие знаниями мистических преданий, осведомлены о том, что ждет их после смерти, а медитирующие ламы способны к прозрениям и обретают опыт в этой жизни, предвосхищая ощущения, которые сопровождают смерть. Стало быть, не будут ни поражены, ни повержены в ужас, когда их личность подвергнется разрушению. То, что простирается за смертью, за процессом, когда сознание переходит в следующий мир, уже знакомо – все дороги и тропинки, что ведут в места, куда предстоит прийти.

Но что такое это «то», которое продолжит свой путь, после того как тело превратится в труп? Это, по мнению ламаистов, особое состояние «сознания», пребывающее среди нескольких избранных, – «сознание» своего «я» или, по другому определению, «воля к жизни».

Термин «дух» мною используется для обозначения путешественника, чьи передвижения в следующем мире мы наблюдаем. Этот термин далек от значения, передаваемого тибетскими словами «йид кьи рнампар шеспа». Выбран он, потому что знаком западным читателям, – в самом деле, нет более подходящего, если ориентироваться на любой европейский язык.

Согласно воззрениям тибетцев (как о том сказано), мистик посвященный способен сохранять ясность ума и в процессе после разрушения своей личности и перейти в мир иной с полным осознанием происходящего. Из этого следует, что такой человек не нуждается ни в чьей в помощи в свой последний час; не нужны ему и никакие религиозные обряды после смерти.

Но с простыми смертными все обстоит по-другому. Под простыми смертными мы понимаем всех, будь то монах или мирянин, кто не освоил «науки умирать», и таких, естественно, громадное большинство. Ламаизм не бросает этих несведущих на произвол судьбы. В то время, как они умирают, и после того, как уже умерли, лама учит их тому, чему они не научились при жизни. Объясняет им природу существ и вещей, которые появляются у них на пути, подбадривает и, кроме того, никогда не устает указывать верное направление.

Лама, помогающий умершему, заботится о том, чтобы он не заснул, не потерял сознание, не впал в кому. Показывает последовательность исчезновения особых видов «сознания», связанных с каждым чувством, – «сознания» глаз, носа, языка, тела, ушей; иначе говоря, уделяет внимание тому, чтобы зрение, обоняние, вкус, ощущения, слух утрачивались постепенно.

Вслед за тем задача ламы – принудить «дух» покинуть телесную оболочку через отверстие в верхней части головы, потому что, если он выйдет из тела другим путем, последующее благоденствие человека окажется в великой опасности.

Такое высвобождение «духа» проводится с помощью ритуального крика «хик!», а ним – «пхат!». Перед тем как произвести эти крики, лама должен сконцентрировать свое мышление и идентифицировать себя с только что умершим человеком; сделать усилие вместо умершего – заставить «дух» подняться в верхнюю часть черепа с силой достаточной, чтобы проделать щель, через которую он оставит тело.

Посвященные, которые сами способны заставить «дух» вознестись, издают высвобождающие крики «хик!» и «пхат!», когда чувствуют приближение конца, – они освобождаются без всякой помощи. Могут и совершить самоубийство таким способом, – говорят, некоторые мистики так и поступили.

Лишенный тела «дух» начинает свое необычное странствие. Всеобщая вера такова: путешествие это проходит по реально существующим землям, населенным реальными существами. Но ламаисты более сведущие представляют его как серию субъективных видений, сон, видимый самим «духом» и сотканный из впечатлений, обусловленных его характером и прошлыми деяниями.

Некоторые ламаисты утверждают, что сразу после того, как «дух» покидает свое тело, он обретает некое интуитивное прозрение в виде вспышки молнии – некой Сверхсущей Реальности. Если он поймает этот свет, то определенно освободится «от круга» последующих рождений и смертей и достигнет состояния нирваны.

Но так бывает очень редко. Обычно «дух» ослепляется внезапно вспыхнувшим светом, отскакивает, пятится под влиянием своих ложных взглядов и привязанности к индивидуальному существованию и удовольствиям, предоставляемым чувствами. Или, случается, не понимает значимости увиденного – так озабоченный собственными думами не замечает, что происходит вокруг.

Обычно человек, который умирает в бессознательном состоянии, не сразу понимает случившееся, когда вновь обретает сознание. Несколько дней он продолжает «говорить» с живыми людьми в своем бывшем жилище и с удивлением обнаруживает, что никто ему не отвечает и даже не замечает его присутствия.

Лама из монастыря Литанг в Восточном Тибете рассказывал мне: некоторые умершие через посредников павосов (медиумов) сообщают, что пытались пользоваться предметами, ранее им принадлежавшими: взять плуг и выполнять привычную работу на полях или снять с вешалки свою одежду и одеться; невозможность вести привычную жизнь их раздражает. В таких случаях «дух» умершего теряет ориентацию. Что с ним может произойти? Он замечает неподвижное тело, похожее на его собственное, и видит лам, поющих вокруг него. Что же, он умер?..

Простые люди верят, что дезинкарнированный «дух» должен пойти на место, покрытое песком, и рассмотреть свои следы на земле. Идут задом наперед, каблуки впереди, носки сзади, – сомнений нет: он умер.

С полным правом спросим: может ли «дух» иметь ступни? Обычно конечности имеет не сам «дух», а его «астральный двойник», с которым он все еще связан.

Тибетцы, как и египтяне, верят в «двойников». В течение жизни в нормальном состоянии этот «двойник» тесно соединен с материальным телом. Тем не менее определенные обстоятельства могут вызвать их разделение. Тогда «двойник» покидает материальное тело и показывается в разных местах или становится невидимым и странствует по миру. Такое отделение «двойника» происходит у некоторых людей помимо их воли, но тибетцы считают, что у тех, кто специально тренировал себя, оно может происходить намеренно.

Разделение это, однако, не полное, так как между двумя формами существует соединение. Связующее звено остается какое-то время и после смерти. Разрушение тела обычно, но не всегда приводит в конце концов к разрушению «двойника»; в некоторых случаях он переживает своего компаньона.

В Тибете встречаются люди, находившиеся в состоянии летаргии; они описывают различные места, где, по их словам, путешествовали. Одни посещали только страны, населенные людьми; другие повествуют о своих странствованиях в раю, чистилищах или бардо[14](промежуточный район, где «дух» бродит после смерти, ожидая реинкарнации).

Эти любопытные путешественники называются делогами, что значит «тот, кто вернулся с того света». Хотя делоги повествуют о разных местах и событиях, обычно они единодушны в том, что описывают ощущения псевдоумерших как безусловно приятные.

Одна женщина, которую я встретила в селении Царонг, несколько лет назад пролежала в бесчувственном состоянии целую неделю. Она рассказала, что ее приятно удивили легкость и подвижность нового тела, а также невероятная быстрота, с какой передвигалась. Стоило ей захотеть оказаться в каком-нибудь месте – и она немедленно туда попадала; пересекала реки, шагая прямо по поверхности воды, проходила сквозь стены. Невозможно оказывалось только одно – перерезать почти неосязаемую веревку, связывающую ее астральную сущность с материальным телом, которое она превосходно видела – спящим на диване. Эта веревка растягивалась бесконечно, но все-таки иногда ограничивала движения, словно она «закована» в нее. Мужчина-делог, которого мой сын встречал в юности, давал сходное описание своего состояния.

Совершенно очевидно – делог на самом деле не умирает; следовательно, эти описания не могут служить доказательством идентичности их ощущений в состоянии летаргии состоянию мертвых. Тибетцев, однако, не слишком удручает эта разница.

Когда умирающий испускает последний вздох, его одевают наоборот – передней застежкой на спину; затем связывают, перекрестив ноги или согнув колени до груди. В поселке тело, одетое таким образом, обычно помещают в котел; как только оно готово к переносу на кладбище, котел слегка обмывают и часто готовят в нем суп или чай для гостей поминальной церемонии, – их не слишком смущает возможность инфекции.

В Тибете погребальная церемония занимает много дней; в центральных и северных провинциях высота над уровнем моря замедляет разложение; в жарких и сырых долинах трупы хранятся неделю или дольше и распространяют удушающий запах гниения. Но это никак не влияет на аппетит совершающих богослужение трапа: они продолжают давать советы умершему, отмечая дороги, по которым ему следует идти в потустороннем мире, и те, которых надо избегать. Пищу принимают прямо перед умершим, можно даже сказать – едят с ним, потому что главный монах приглашает его, называя имя, присоединиться к трапезе: «Дух, иди сейчас же сюда и поешь!»

В лесных районах Тибета тела умерших хоронят. Жители обширных северных и центральных районов, где единственное топливо – коровий навоз, оставляют трупы диким животным на кладбищах или в где– то в горах.

Тела высших церковных сановников иногда сохраняют с помощью двойного процесса: засаливают, а затем проваривают в масле. Такую мумию называют мардонг; ее заворачивают в ткань, разрисовывают лицо золотом и помещают в мавзолей из массивного серебра, украшенный драгоценными камнями. Иногда на уровне лица вставляют панель из стекла, чтобы было видно позолоченное лицо. Других великих лам сжигают с маслом, а кости хранят в богато украшенных шкатулках. Все надгробные памятники в Тибете имеют форму чёртен, представляющую собой имитацию ступ, – их древние буддисты Индии строили над могилами святых или над другими религиозными святынями.

В соответствии с верованиями буддистов похороны – наилучший случай совершить последний и самый высший акт милосердия, по мнению ламаистов, выдающееся проявление благотворительности. Умерший желает (или считается, что желает), чтобы его тело послужило последним подарком – накормило страдающих от голода.

В труде под заглавием «Путеводитель для «духа» умершего по потустороннему миру»[15] это объясняется так:

1) тело перевозят на вершину горы; там его расчленяют, четыре конечности отрезают хорошо заточенным ножом; внутренности, сердце, легкие оставляют на земле: они станут пищей птиц, волков и лис;

2) бросают в священную реку; кровь и желчь растворятся в синих водах; рыба и выдры съедят плоть и жир;

3) сжигают; плоть, кости и кожа превращаются в груду пепла; запахом питаются тиза[16];

4) хоронят в земле; плоть, кости и кожа поглощаются червями.

Семьи, которые могут это себе позволить, приглашают монахов, которые проводят погребальные службы каждый день в течение шести недель после похорон. После этого делают «куклу» из одежды умершего, укрепляемой с помощью небольших палок; листком бумаги заменяют лицо. Иногда делается набросок лица умершего, но часто берется готовое, отпечатанное в монастыре изображение; оно бывает двух видов: лицо мужчины и лицо женщины. Имя ушедшего в иной мир пишется под портретом или под напечатанным рисунком.

Существует еще одна, последняя религиозная церемония, в заключение которой проводящий ее лама сжигает бумажку или картинку, заменяющую лицо умершего. Одежду с «куклы» отдают ламе как часть оплаты. После этого символического сожжения связь, которая еще оставалась между умершим и этим миром, считается окончательно разорванной.

Тибетцы всячески стараются избегать общения с мертвыми. Крестьяне используют особые слова, чтобы избавиться от них. Как только труп выносят из дому, для него готовят еду и самый старый член семьи произносит речь в его честь, начиная ее с обращения к умершему по имени:

– …Послушай! Ты умер, не сомневайся в этом. Тебе больше нечего делать здесь. Поешь посытнее в последний раз. Тебе предстоит пройти длинный путь и перейти через несколько гор. Наберись сил и больше не возвращайся сюда.

Приходилось мне слышать и более странные речи. После того как оратор должным образом объяснит умершему, что тот больше не принадлежит сему миру, и запретит возвращаться, он добавляет:

– Пагдзин, я обязан сообщить тебе: дом твой сгорел, все, что в нем, тоже сгорело. За долги, о которых ты забыл, двоих сыновей твоих взяли в рабство. Жена твоя ушла к новому мужу. Грустно тебе станет, если увидишь все эти горести, так что лучше уж не возвращайся.

С изумлением внимала я, как он перечисляет все эти несчастья.

– Как случилось, что произошла эта череда бедствий? – спросила я помощника.

– Ничего этого на самом деле нет, – отвечал он ухмыляясь. – Хозяйство и скот в целости, а вдова тихо сидит дома с сыновьями. Мы придумали эту историю, чтобы Пагдзин не вздумал возвратиться домой.

Такая стратегия кажется наивной тем, кто наделяет «духа» способностью видеть, что происходит в нашем мире. Во время богослужения лама куда более торжественно, чем эти сельские жители, советует ушедшему в мир иной следовать своей дорогой и не оглядываться. Но совет этот дается ради него самого, тогда как простые люди думают только о том, как бы избежать присутствия призраков в своем доме, что считается опасным.

Во время исполнения всех этих церемоний «дух» путешествует по бардо. Созерцает в свою очередь прекрасных светящихся существ и ужасных монстров. Видит причудливые, красочные дороги и толпы странных видений. Эти призраки пугают его, и он озадаченно бродит среди них, не зная, куда идти.

Если он способен услышать советы ламы во время службы и последовать им, он выбирает дорогу, которая приведет его к новому рождению – среди богов или в других благоприятных условиях; точно так же поступает посвященный, намеренно вошедший в бардо после тщательного изучения его «карты».

Но люди, ничего не знающие о бардо или вошедшие туда с сожалениями, что покидают материальный мир, вряд ли получат пользу от советов, которые им при этом даются. Так они упускают возможность избежать математически строго выверенных последствий своих действий. Дороги, ведущие к божественному счастью, остаются у них за спиной. Лона людей и животных предстают перед ними, и под воздействием ложных видений они представляются им приятными, прохладными гротами или дворцами. Думая, что найдут там отдых, они входят в один или другой и тем самым определяют себе условия нового рождения. Кто-то становится собакой, кто-то – сыном известных людей.

В соответствии с другими поверьями громадная масса людей, не получающих послесмертного духовного просветления, сразу после смерти охвачены непонятными для них видениями, идут через эти фантасмагорические видения по бардо как стадо овец, пока не приходят к Шинье, судье мертвых.

Шинье рассматривает их прошлые деяния в зеркале или взвешивает с помощью белых и черных камешков. В зависимости от того, что преобладает, добро или зло, он отбирает пары, у которых должен снова родиться тот или иной «дух», а также условия, которые сопровождают это рождение: физическая красота или безобразие, интеллектуальные дары, социальное положение родителей и так далее. Здесь нет и речи о «ловкости» в деле спасения самого себя, настолько беспристрастен и непреклонен судья.

Хотя на самом деле и здесь «ловкость» оказывается полезной, если действовать в рамках, очерченных прошлыми деяниями. Об этих ограничениях уже упоминалось, и теперь пришла пора привести удивительный пример, иллюстрирующий их и к тому же дающий представление о тибетском юморе.

Один великий лама провел всю жизнь в праздности. В юности он имел прекрасных наставников, унаследовал у своего предшественника превосходную библиотеку и, что еще более важно, всегда был в окружении ученых людей, но едва научился читать. И вот этот лама умер.

В те времена жил странный человек – чудодей и грубоватый философ, – чья эксцентричность, иногда грубая, часто преувеличивалась его биографами и породила множество историй в стиле Рабле, которые очень любят в Тибете.

Дугпа Кунлегз, так его звали, путешествовал под видом бродяги. Придя на берег ручья, он увидел девушку, которая пришла туда набрать воды. Неожиданно напал на нее и, не говоря ни слова, хотел овладеть ею. Девушка оказалась крепкой, а Дугпа Кунлегз уже приближался к старости. Отбивалась она так яростно, что ей удалось убежать от него; вернувшись в деревню, рассказала все матери.

Добрая женщина поразилась. Все мужчины в деревне отличались пристойным поведением, никого не заподозришь в содеянном. Негодяй, должно быть, чужак, и она велела дочери описать греховодника. Слушая девушку, мать не переставала удивляться. Судя по всему, это Дугпа Кунлегз, эксцентричный святой лама, которого она встречала во время паломничества. Никаких сомнений – сам Дугпа Кунлегз хотел обесчестить ее дочь.

И она принялась размышлять над странным поведением святого человека. Общепринятые принципы морали, которыми руководствуются простые люди, нельзя применять к человеку, обладающему величайшей мудростью, думала она. Дубтхаб[17] не обязан следовать никаким законам; действия его продиктованы высшими соображениями, недоступными простому наблюдателю. Вот и говорит она своей дочери:

– Человек, которого ты видела, – великий Дугпа Кунлегз. Все, что он делает, – хорошо. Потому иди к ручью, поклонись ему в ноги и соглашайся на все, что он пожелает.

Девушка вернулась обратно, нашла дубтхаба, который сидел на камне, погрузившись в размышления; поклонилась ему, просила простить, что сопротивлялась, – не знала, кто он, – и объявила, что она полностью к его услугам.

Святой пожал плечами.

– Дитя мое, – сказал он, – женщина не возбуждает во мне никаких желаний. Однако великий лама из соседнего монастыря умер в невежестве, так и не воспользовавшись ни одной возможностью поучиться чему-нибудь. Я видел его «дух», бродящий по бардо и направившийся в сторону плохого рождения, и из сострадания хотел обеспечить ему человеческое тело. Но его дурными поступками перевешены хорошие. Ты убежала, и, пока была в деревне, произошло совокупление ослов на том поле. Великий лама скоро родится осленком.

Большинство умерших внимают пожеланиям своих семей, высказанным во время похорон, и не возвращаются к ним. Покойные решают, что их судьба в следующем мире предопределена, и, вероятно, это приносит им удовлетворение.

Однако иные мертвые не столь благоразумны – часто появляются в сновидениях родственников или друзей, и в их бывших домах происходят странные вещи. Тибетцы верят, что эти события свидетельствуют: «дух» несчастлив и взывает о помощи.

В таких случаях обращаются за консультацией к ламе-предсказателю. Поручают подготовить необходимую в данном случае церемонию, преподносят священнослужителю подарки или обращаются к более древним практикам религии бон. Считается, что сам умерший услышит их; покойный говорит голосом медиума – мужчины или женщины (паво или памо[18]).

Спиритические сеансы в Тибете отличаются от подобных сеансов в западных странах. Здесь не требуется ни темноты, ни тишины, иногда их даже проводят на открытом воздухе. Паво начинает монотонную песню, аккомпанируя себе на небольшом бубне и колокольчиках. Он танцует – сначала медленно, затем все быстрее, пока не задергается в конвульсиях. Существо из другого мира, бог, демон или дух умершего человека, овладевает им.

В припадке некого безумия он произносит отрывочные фразы, – как предполагается, они передают желания невидимого существа, которые он хочет передать помощникам. Первостепенно важно узнать, кто именно говорит через медиума и что он говорит, поэтому послушать его зовут самых умных людей селения.

Случается, что разные божества или духи завладевают медиумом по очереди. Иногда он, подталкиваемый одним из этих существ, вдруг нападает на зрителей и немилосердно их избивает. Такой оборот дел всегда воспринимается без всякого сопротивления. Тибетцы представляют себе в этом случае, что из человека выходит демон, поселившийся в теле без его ведома. Незваного гостя выводит на чистую воду «дух», вошедший в медиума.

Покойный, страдающий в следующем мире, обычно ограничивается тем, что описывает свои злоключения. Во время сеанса, свидетельницей которого была сама, я слышала, как кто-то сказал:

– Я встретил на пути демона, и он затащил меня к себе домой. Он сделал из меня раба: заставляет работать без остановки, плохо со мной обращается. Пожалейте меня! Освободите, чтобы я добрался до «Рая Великого Блаженства».

Мать человека, который, как предполагалось, рассказывал это, горько заплакала, а вместе с ней и его жена и дети. Семьи, получающие такие сообщения, думают только о том, как бы освободить несчастного пленника. Но это очень сложно; во-первых, кто-то должен вступить с демоном в переговоры об освобождении пленника. Чаще всего посредником выбирают колдуна религии бон. Он сообщает родственникам несчастного «духа», что демон-хозяин требует в жертву поросенка или корову и только после этого его отпустит.

Принося жертву, колдун бон впадает в транс. Его «двойник», как считается, идет в жилище демона. Он путешествует: путь далек и опасен, полон препятствий – об этом говорят конвульсии колдуна. Но в отличие от паво он остается сидеть и только поворачивает голову и торс; при этом скороговоркой рассказывает о различных случаях во время своего путешествия. Понять его еще труднее, чем паво. Самые искушенные слушатели с трудом разбирают смысл его слов.

Колдун бон выполнил свою задачу; теперь он хватает «духа» и готовится забрать его с собой. Демон получил требуемый выкуп, но обычно нарушает договор и пытается удержать своего раба. Колдун сражается с ним, – можно увидеть, как он борется и тяжело дышит, слышать его возгласы. Семья и друзья умершего следят за всеми этапами драмы с величайшей заинтересованностью. Радость переполняет их, когда колдун объявляет, что добился успеха и вывел «духа» в безопасное место.

Но не всегда этого можно достигнуть с первой попытки. Мне пришлось присутствовать на нескольких спектаклях, во время которых колдун, изобразив неимоверные старания, объявлял, что демон отнял у него «духа». В таком случае все ритуалы, жертвы, как и плата колдуну бон, возобновляются. Когда для того, чтобы освободить «дух» из рабства, приглашают ламу, никаких жертв в качестве выкупа не приносят, а ритуалы не связаны ни с какими переговорами. Лама, знающий магический ритуал, считает себя достаточно сильным, чтобы заставить демона освободить жертву.

Под влиянием буддизма жители Тибета отказались от жертвоприношения животных. Но это не относится к тибетцам, живущим в Гималаях, – те едва знакомы с ламаизмом и остаются в основном шаманистами.

Что касается судьбы «духа» в потустороннем мире, тут существует большая разница между верованиями просвещенных лам и созерцательных мистиков и всех остальных. Начнем с того, что все случаи, связанные с путешествием в бардо, ламы считают чисто субъективными видениями. Природа этих видений зависит от мыслей человека, которые были у него при жизни. Различные варианты рая, ада и судии мертвых являются тем, кто в них верит.

Один гомчен из Восточного Тибета рассказал мне такую вот историю. Художник, работавший в основном по росписям храмов, часто изображал фантастических существ с человеческими телами и головами животных; он полагал, что эти существа – слуги Шинье. Сын его, маленький мальчик, стоял рядом с отцом, когда тот работал, и с удовольствием рассматривал ужасные создания, которые появлялись на фресках. Так случилось, что мальчик умер и, попав в бардо, встретился там с этими созданиями, чьи образы были знакомы ему. Нимало не испугавшись, он стал смеяться.

– О, я вас всех знаю! – заявил он. – Мой отец рисовал вас на стене! – И приготовился поиграть с ними.

Однажды я задала вопрос ламе из Энча: какие посмертные видения предстанут материалисту, который верит, что смерть – полное исчезновение?

– Вероятно, – отозвался лама, – такой человек увидит призраков в соответствии с теми религиозными представлениями, какие имел в детстве, или с какими познакомился через окружавших его при жизни людей. В зависимости от того, насколько он умен и насколько ясно его сознание после смерти, он, вероятно, станет изучать и анализировать эти видения и вспомнит причины, по которым при жизни отрицал реальность того, что появилось перед ним сейчас. И так он может прийти к выводу, что встретился с миражом.

Человек менее развитой, чья вера в полное исчезновение после смерти – результат равнодушия или глупости, а не размышлений, скорее всего, совсем ничего не увидит. Однако это не помешает энергии, возникшей в результате его прошлых деяний, выделиться из его трупа и проявить себя в новом качестве. Другими словами, это не помешает новому рождению этого материалиста.

Многочисленные мои тетради полны записей, – много работала с тех пор, как приехала в Сикким; пожалуй, могу позволить себе отдых. Приближалось лето с его неизбежной жарой, и все чаще возникали мысли о поездке на север страны.

Дорога, выбранная мною, – отличная ослиная тропа, что ведет из Гангтока в Кампа-Дзног и далее в Шигадзе в Тибете. Постепенно она поднимается вверх от спрятанных в джунглях бунгало туристов в Дикчу к берегу реки Тисты и потом вдоль притока этой реки ведет, среди пленительных пейзажей, к ее истокам.

Примерно в пятидесяти милях от Гангтока, на высоте 8 тысяч футов дорога эта проходит по деревне под названием Лачен, которая занимает важное место в моих исследованиях ламаистского мистицизма.

Эта небольшая группа коттеджей на самом севере Сиккима – последнее, что видят путешественники на пути к перевалу на границе с Тибетом. Там живут выносливые горцы; занимаются они земледелием в долине и пасут яков на тибетских высокогорьях – там и проводят часть года, а живут в шалашах. Над деревенскими строениями возвышается прилепившийся к склону горы скромный монастырь.

На следующий день по приезде я посетила его и, не найдя там ничего интересного, собиралась уже уходить, когда в ярко освещенном солнцем проеме открытой двери появилась тень – на пороге стоял лама. Я сказала «лама», но на человеке этом не было обычной монастырской одежды, – впрочем, не походила она и на то, что носят миряне. Костюм его состоял из белой юбки, доходившей до пят, цветного жилета китайского покроя, из широких пройм пенились пышные рукава желтой рубашки; на шее ожерелье из какого-то серого вещества и коралловых бус; проколотые уши украшены крупными золотыми кольцами с бирюзой; длинные волосы заплетены в длинную, до самых каблуков косу[19].

Этот странный человек рассматривал меня и не произносил ни звука; сама я, мало еще знакомая с тибетским языком, не посмела начать разговор, только приветствовала его и вышла. Юный тибетец, прислуживавший мне, ждал на террасе монастыря. Увидев ламу, спускавшегося по ступенькам внутреннего дворика вслед за мной, он трижды поклонился ему в ноги и попросил благословения. Это меня удивило – обычно он скупо проявлял знаки уважения и никого не удостаивал такой чести, кроме принца тулку и Бермиага Кушога.

– Кто этот лама? – спросила я его, когда мы вернулись в бунгало для путешественников.

– Это великий гомчен, – отвечал он. – Один монах рассказал мне, когда вы были в храме, что он провел много лет один в пещере высоко в горах. Ему подчиняются демоны, и он умеет творить чудеса. Говорят, может убить человека на расстоянии и летать по воздуху.

«Что за удивительное создание!» – подумала я.

Любопытство мое было сильно подогрето тем, что приходилось читать о гомченах с Давасандупом. Много слышала о них и от принца тулку, и от разных лам: ведут они жизнь тибетских отшельников, исповедуют невиданные учения и способны на неслыханные деяния. И вот совершенно неожиданная встреча с одним из таких. Но как поговорить с этим ламой? Мой слуга далек от знакомства с тибетскими философскими понятиями и терминами и бессилен перевести мои вопросы.

Глубоко взволнованная, я не находила себе места; плохо спала, меня мучили бессвязные сны. Видела я себя в окружении слонов: они указывают на меня хоботами, издавая при этом глубокие звуки, похожие на те, что исходят из длинных тибетских труб. Этот странный концерт и разбудил меня… В комнате темно, слонов я больше не вижу, но продолжаю слышать музыку. Внимательно прислушиваюсь – и узнаю мелодию: трапа играли ее на террасе монастыря. Кому исполняли они эту ночную серенаду?..

Решившись поговорить с гомченом во что бы то ни стало, я послала ему просьбу принять меня и на следующий день в сопровождении моего мальчика вернулась в монастырь.

Примитивная лестница вела в комнату ламы над залом для собраний; перед входной дверью небольшая лоджия, украшенная фресками. Ожидая приглашения войти, я рассматривала их не без изумления. Художник, наделенный скорее даром воображения, чем мастерством, изобразил на стенах мучения в чистилищах, населенных сонмом демонов и их жертв – эти скалили зубы и корчились от боли в самых комичных позах.

В центре панно развернута картина наказания похоти. Обнаженный мужчина, ненормально худой, стоит лицом к раздетой женщине. Непропорционально огромный живот придавал «красотке» вид пасхального яйца, установленного на две ноги и снабженного кукольной головой. Виновный в грехе распутства, неисправимый раб своих страстей, забыв, где находится и как туда попал, обнимает адское создание руками, а пламя, выходящее у женщины изо рта и из потайных ниш, опаляет его.

На небольшом расстоянии от этой парочки наказывают какую-то грешницу. Привязанная задом наперед к перевернутому вершиной вниз треугольнику, она вынуждена принимать ласки зеленого демона с зубами наподобие пилы и обезьяньим хвостом. На заднем плане бегут другие демоны, разных цветов, видно, чтобы не пропустить своей очереди.

Гомчен жил в своеобразной темной часовне, освещаемой светом одного-единственного окошка; потолок поддерживали массивные балки, выкрашенные в красный цвет; по тибетскому обычаю, алтарь служил книжным шкафом.

В нише, среди книг, стояла скульптурка Падмасамбхавы с ритуальными подношениями перед ней: семью чашами, наполненными чистой водой, зерном и лампой.

На небольшом столике горели ароматные палочки, их мистический аромат смешивался с запахом чая и растаявшего сливочного масла. Кресла и коврики, предназначенные для хозяина, потертые и выцветшие, а крошечная золотая звезда на алтарной лампе, сиявшей в глубине комнаты, только подчеркивала ее запыленность и пустоту.

С помощью моего мальчика, исполнявшего роль переводчика, я попыталась задать несколько вопросов о предметах, затронутых мною в разговорах с ламами, встреченными в Гангтоке, но все напрасно. Видел бы меня Давасандуп. Ошеломленный мальчик никак не мог подобрать слов, чтобы выразить идеи, значения которых не понимал. Пришлось мне отказаться от своего намерения, и долгое время лама и я сидели друг перед другом в молчании.

На следующий день я уехала из Лачена и продолжила путешествие на север. Пейзажи, на протяжении всего пути очаровательные, стали просто великолепными. Заросли азалий и рододендронов еще одеты в яркий весенний наряд; мерцающий поток цветов заполнил всю долину, – ее словно заливали спускавшиеся с соседних склонов нескончаемые потоки фиолетовых, желтых, красных и чисто-белых волн. Издали казалось, что мои проводники плывут в море цветов, – высовывались одни головы. Несколькими милями дальше тянулись сказочные сады, становившиеся все гуще; потом они превратились в возникавшие то здесь, то там розовые пятна из карликовых кустов азалий, упрямо сражавшихся за жизнь на головокружительной высоте.

Дорога теперь проходила по фантастическому приграничному краю[20]. В потрясающей тишине этих диких величественных гор раздавалось только нежное журчание ледяных, прозрачных ручьев. С берегов меланхоличных озер золотоголовые птицы важно наблюдали за проходившим мимо караваном.

Мы поднимались все выше, пересекая гигантские ледники, неожиданно открывавшиеся нашему взору долины, наполненные огромными облаками. И вдруг без всякого перехода вышли из тумана и перед нами открылось огромное, просторное, блистающее под ярким среднеазиатским небом Тибетское плоскогорье.

С этого началось мое путешествие по стране, лежащей за далекими грядами гор, которые в то мгновение закрывали от меня горизонт. Побывала я в Лхасе, Шигадзе; в северных пустынных степях, с их солеными озерами, больше похожими на моря; в Кхаме, стране благородных разбойников и магов; в неисследованных лесах По и удивительных долинах Тцаронга, где зреют гранаты; но ничто не затмило в моей памяти первую встречу с Тибетом.

Несколько недель спустя погода испортилась, снова пошел снег. У меня почти кончилась провизия, среди носильщиков и слуг росло недовольство и разгорались ссоры. Однажды мне пришлось воспользоваться хлыстом, чтобы разнять двух дерущихся с ножами мужчин, не поделивших место у костра. После нескольких коротких экскурсий на тибетскую территорию я покинула границу. К длительной поездке готова не была; более того, земля, которая простиралась передо мной, считалась запретной.

Снова я проезжала Лачен, повидалась с гомченом и поговорила с ним о жилище отшельника, находившемся в одном дне пути от деревни, высоко в горах, где он жил семнадцать лет. Мой мальчик-переводчик легко справлялся с такими простыми деталями, да и мне самой удавалось улавливать многое из его речи. Не рисковала я, однако, упоминать демонов, следуя убеждению слуг. Знала, что мой юный переводчик слишком суеверен, чтобы осмелиться подступить к этому, и сам лама, вероятно, не ответил бы на такие расспросы.

В Гангток я вернулась, опечаленная упущенной возможностью изучить действительно интересные вещи, связанные с мистическим миром тибетских отшельников, с которыми случайно столкнулась. Предвидеть последствия своей поездки я совершенно не могла.

Вскоре после этого далай-лама покинул Калимпонг; армия его разбила китайцев, и он с триумфом вернулся в Лхасу. Я поехала попрощаться с ним в деревушку, расположенную под Джелапом.

Добравшись до бунгало, где он предполагал остановиться, раньше его, встретила там большую группу аристократов сиккимского двора, пребывающих в великом горе: им поручено обеспечить все необходимое для краткого пребывания царя-ламы, но, как всегда на Востоке, приготовления оставили на последний момент. Нет ни мебели, ни ковров, ни занавесей, а высокий гость появится с минуту на минуту. В небольшом доме все вверх дном, слуги и хозяева беспорядочно суетились – дикая спешка. С радостью предложила я свою помощь – надо приготовить далай-ламе ложе для сна. Помощники заверили – это принесет мне удачу как сейчас, так и в дальнейшей жизни.

Так у меня появилась еще одна возможность поговорить с тибетским правителем. Ум его, как мне показалось, целиком занят политическими делами. Как обычно, он благословил верующих палкой с разноцветными ленточками; чувствовалось, однако, что мысленно он уже пересек гору, служившую границей, и обдумывает те прибыли, которые принесла ему победа.

На следующую осень я уехала из Сиккима в Непал, а позднее провела около года в Бенаресе. В юности долго жила там и вернулась туда с удовольствием. С благодарностью приняла предложение членов Теософического общества сдать мне небольшую квартиру в их прекрасном саду. Аскетическая простота этого жилища гармонировала с духом святого города Шивы и полностью отвечала моим вкусам. В таком подходящем окружении я прилежно подводила итоги изучения ведической философии, некоторым образом предшествовавшей ламаизму, – с ним, как оказалось, я знакома не намного лучше, чем раньше.

У меня и в мыслях не было покидать Бенарес, когда неожиданно возникшие обстоятельства заставили меня сесть на поезд и поехать в Гималаи.

Глава 2

В гостях у ламы

В Гангтоке я снова встретилась с Бермиагом Ку– шогом. Лама Энча уехал в Шигадзе, в Тибете, и вернулся только несколько месяцев спустя. Давасандупа вызвал Сино в качестве переводчика на тибетскую политическую конференцию, созванную в Индии. Махараджа умер, сын его Сидкеонг тулку унаследовал его титул, и, значит, у него стало меньше времени на изучение религии. Неожиданные препятствия помешали мне осуществить запланированную поездку. Все шло наперекор моим желаниям.

Казалось, вокруг меня постепенно сгущаются враждебные силы. Невидимые существа словно захватили меня, пытаясь выдворить из страны и намекая, что я не продвинусь дальше ни в исследованиях ламаизма, ни в путешествиях по земле Тибета. Эти незнакомые враги являлись мне в каком-то ясновидении, – вот они празднуют свою победу после моего отъезда и радуются, что им удалось меня отпугнуть.

Приписывала я эти явления лихорадке или неврастении, развившейся в результате переутомления и волнений из-за того, что мои планы не выполняются. Кто-то, возможно, увидел бы тут действия оккультных сил. Как бы там ни было, мне никак не удавалось преодолеть это болезненное состояние, граничащее с галлюцинациями.

Пока я мучительно размышляла, где бы обосноваться не покидая Гималаев, новый махараджа, лама тулку, не догадываясь, что более чем реализует мои желания, предложил мне жилье в монастыре Поданг, примерно в миле от Гангтока, среди туманных лесов. Состояло оно из огромной комнаты на первом этаже храма и громадной кухни, по тибетскому обычаю предназначенной, чтобы там спали мои слуги. Два широченных окна впускали весь свет, шедший с небес, но с тем же успехом принимали и ветер, и дождь, и град, проникавшие сквозь широкие щели по обеим сторонам, а неровная рама едва держалась на верхних креплениях.

В углу этого зала я поместила на широкой деревянной стойке свои книги. Раскладывающиеся стол и стулья стали мне «кабинетом». В другом углу прикрепила на потолочные балки палатку и установила свою походную кровать – это спальня. Середина помещения, продуваемая всеми ветрами, служила чем-то вроде гостиной для посетителей, но только в хорошую погоду.

Религиозная музыка, которую я слышала в Поданге дважды в день, перед рассветом и после заката, завораживала меня. Небольшой оркестр состоял из двух гьялингов (своеобразных флейтистов), двух рагдонгов (длинных тибетских труб) и двух барабанщиков, имитирующих громовые раскаты вдали.

Мелодия лилась медленно, словно течение спокойных вод глубокой реки, – без перерывов, акцентов и взлетов. Она производила странное, острое впечатление дистресса, будто все страдания людей, идущие из мира в мир с начала времен, выплескивались в томной, отчаянной жалобе.

Кто тот музыкант, который, сам того не зная, создал этот лейтмотив вселенской грусти? И как без оркестра из множества разных инструментов человек, лишенный какого-либо артистического чувства, передал такой душераздирающий жар? Это так и осталось таинством, и его не смогли мне объяснить музыканты-монахи. Пришлось довольствоваться тем, что я слушала их, наблюдая, как за горами зарождается рассвет, или любуясь темнеющим закатным небом.

Кроме посещений ежедневных служб, во время пребывания в Поданге мне довелось стать свидетельницей ежегодной Церемонии демонов. В Тибете, позже, я наблюдала отправление нескольких ритуалов с гораздо более сильным духовным наполнением, но в моем восприятии они сильно теряли в красочности без тех усиливающих впечатление теней, что сопровождали действо в гималайских лесах. Колдуны теряют существенную долю своего авторитета, когда их видят при полном дневном освещении и в толпе.

Прежде всего трапа выносили Махакалу из кабинета, где он был заперт целый год, с жертвоприношениями и колдовством. В каждом ламаистском монастыре есть храм или комната, занятая под жилище божеств – местных древних или пришедших из Индии. Последние почти потеряли свой статус тут, в Стране снегов. Не зная об их важности, тибетцы превратили их в демонов и часто обращаются с ними довольно сурово.

Махакала – самый известный среди ссыльных индуистских божеств. Его оригинальная личность считается воплощением Шивы в роли Разрушителя Мира. Поскольку он превратился в опасного духа, ламы держат его в рабстве, заставляют выполнять разного рода работы и не стесняясь наказывают за нерадивость.

Народное верование гласит: известный лама, глава секты кармапа, назначил Махакалу своим слугой. Будучи при дворе в Китае, лама этот оскорбил императора, и тот приказал привязать его к хвосту лошади. На краю гибели великий Кармапа призвал Махакалу на помощь, но он не явился вовремя. С помощью магических слов развязав веревки на запястьях, лама освободился сам и увидел приближающегося Махакалу, когда в нем уже нет нужды. В гневе он отвесил демону такую оплеуху, что тот до сих пор, через несколько веков, ходит с опухшей щекой.

Конечно, трапа Поданга не столь могущественны, чтобы позволять себе такие вольности, и Махакала вызывает у них истинный ужас.

Здесь, как и во многих других монастырях, происходят, как говорят, зловещие чудеса. То из комнаты, где закрыт Махакала, сочится кровь, то, когда ее открывают, находят там человеческое сердце или мозг. Эти знаки, по мнению трапа, свидетельствуют об оккультных занятиях ужасного божества.

Когда маску, воплощающую собой Махакалу (в которой, как считается, он живет), выносят из хранилища, ее помещают в темную часовню, отведенную для других, родственных ему злобных божеств. Два послушника следят за ним, повторяя без остановки магические слова, препятствующие его побегу. Долгими ночами, укачиваемые своим монотонным бормотанием, мальчики изо всех сил борются со сном, убежденные: перестанут хоть на мгновение повторять магические формулы – их жуткий пленник воспользуется этим, чтобы освободиться, и они станут его первыми жертвами. В соседних деревнях крестьяне приходят в смятение при малейшем намеке, что Махакала освободится: с раннего вечера закрывают двери, а матери запрещают детям гулять на закате.

Считается, что менее важные демоны, которые бродят по стране, выискивая, как бы навредить людям, приходят на звук пения лам и попадают в клетки, сплетенные из прутьев и цветных ниток. Затем эти хорошенькие домики торжественно выносят из монастыря и выбрасывают вместе в пленниками в горящую жаровню. Но демоны бессмертны – к счастью для колдунов, которые зависят от них. На следующий год обряд необходимо исполнить снова.

Просвещенный лама, принадлежащий к богатой семье из Сиккима, только что вернулся из Тибета и стал главой монастыря Рхумтек вместо недавно умершего брата. Согласно обычаю, он должен в Поданге, главном монастыре секты в Сиккиме, выполнить несколько ритуалов, чтобы обеспечить покойному благополучие в мире ином.

Почивший главный лама – мой старый знакомый; познакомилась я с ним в Калимпонге, куда он приезжал в свите наследного принца, чтобы отдать визит далай-ламе. Веселый был парень, настоящий бонвиван; философские проблемы его не заботили; две жены в доме, и он до такой степени обожал выдержанное виски, что выпивал несколько бутылок в день. Имея большие доходы, мог позволить себе купить все, что хотел, хотя не всегда знал, как обращаться с той или иной покупкой. Именно поэтому однажды лама, крупный, с крепко посаженной головой, пришел навестить меня в предназначенной для трехлетних девочек шляпе, украшенной розовыми лентами.

Новый настоятель, называемый в народе Джентльмен из Тибета (Ред Кушог), потому что он обычно жил там, совершенно отличался от своего брата. Юность провел учась в разных тибетских монастырях, и даже в Лхасе, среди лам-эрудитов, снискал себе репутацию выдающегося филолога. Удостоен высших степеней и остался знаменитостью, что редко среди гималайских священнослужителей.

Похоронная церемония, которую он возглавил, продолжалась целую неделю. Счастливые дни для трапа Поданга, которые праздновали и получали дары!

Но церемония кончилась, и в первый месяц года[21]Ред Кушог занялся ежегодным благословением в монастыре. В сопровождении хора из трапа, поющих литанию с добрыми пожеланиями, он прошел вокруг здания и по коридорам, разбрасывая освященное зерно, – бросал в каждую комнату, мимо которой проходил.

Несколько пригоршней ячменя рассыпал с грациозной улыбкой и литургическим пожеланием таши шог («будьте благословенны!») у входа в мою «палаточную спальню», на стол и книги в моем «кабинете».

Процветание! Процветание! Благодаря изгнанию духов и благословению монастырь должен стать частью Рая Великого Блаженства (Наб Девачен). Но монахи не чувствовали себя в полной безопасности. Втайне сомневаясь в своем оккультном могуществе, даже те, кто слыл просвещенными книжниками, опасались, что некоторым демонам удалось избежать истребления и они ждут в укрытии, чтобы снова творить свои бесчинства. И монахи просят помощи у того, кому доверяют больше всех.

Однажды вечером гомчен из Лачена появился в полном облачении мага: пятисторонней короне, в ожерелье из ста восьми круглых бусин, вырезанных из множества черепов, фартуке из человеческих костей и резных камней и с ритуальным кинжалом (пхурба) на поясе. Стоя на поляне у пылающего костра, он сделал магические знаки в воздухе с помощью скипетра дордже и тихим голосом читал заклинания, рассекая воздух. Не знаю, с какими невидимыми демонами он сражался, но в фантастическом свете пляшущего пламени сам походил на демона.

Мое лечение прошло успешно: то ли перемена места убила микробы, вызывавшие лихорадку, то ли новые впечатления вытеснили из мозга усталость, а может быть, моя слабая воля сумела победить существ оккультного мира, – так или иначе, я освободилась от навязчивых мыслей, что мучили меня.

Но во время моего пребывания в Поданге происходили странные вещи. Сидкеонг тулку, став махараджей, пожелал провозгласить, что отказывается от суеверий в пользу ортодоксального буддизма. Для достижения этой цели он пригласил из Индии монаха, принадлежавшего к тхеравадинской философской школе, чтобы он начал проповедовать в его стране. Миссионеру пришлось сражаться против антибуддийских обычаев колдунов, преодолевать культы духов и привычку пить ферментированные напитки. Этот монах, по имени Кали Кумар, уже начал свою работу.

Махараджа-лама, как настоятель Поданга, имел в монастыре квартиру, где останавливался, когда выполнял обязанности главы монахов. Приезжал на два дня во время моего пребывания в этом гомпа. В конце дня мы вместе пили чай и говорили о миссии Кали Кумара и о способе, с помощью которого надеялся освободить горцев от закоренелого суеверия.

– Невозможно, – говорила я, – точно знать, каким был исторический Падмасамбхава, проповедовавший в Тибете много веков назад. Но неоспоримо, что последователи сделали его героем легенд, оправдывающих пьянство и абсурдные, пагубные практики. Под его именем они молятся злым духам, точно так же, как и вы, – добавила я со смехом, указывая на образ великого мага, стоящий в дальнем конце комнаты, с горящей алтарной лампой у ног. – Так вот, необходимо… – продолжала я, как вдруг поняла, что не могу произнести ни слова: невидимое присутствие кого-то третьего перебило мои мысли.

Никто ничего не произнес, и в комнате стояла тишина, но я явно чувствовала воздействие каких-то тайных сил.

– У вас ничего не выйдет, – услышала я. – Люди этой страны – мои… Я могущественнее вас…

В изумлении вслушиваясь в эти немые слова, я уже решила, что это порождение моих собственных сомнений относительно успеха предложенных реформ, но тут махараджа ответил. Ответил на то, чего я не произносила вслух, – он возражал невидимому противнику своих планов:

– Почему это «не выйдет»? Вероятно, понадобится определенное время, чтобы изменить представления крестьян и низшего духовенства. Демоны, которых они кормят, не согласятся умирать от голода, но, тем не менее, я сделаю все возможное. – Он насмешливо намекал на жертвоприношения животных злым демонам, совершаемые колдунами.

– Но я не сказала… – начала я, но сразу замолчала – подумала, что, несмотря на смелое объявление войны демонам, принц сам не вполне освободился от суеверий и, следовательно, лучше не сообщать ему о том, что произошло.

Не хотелось бы, однако, чтобы у читателя возникло ложное представление о Сидкеонге тулку, – вероятно, он более свободен от суеверий, чем я предполагала.

По его гороскопу, а в них тибетцы верят безоговорочно, год его смерти отмечен опасностями для него. Чтобы противостоять враждебным влияниям, несколько лам, среди них и гомчен из Лачена, предложили ему отслужить соответствующий случаю молебен. Он поблагодарил и отказался: чувствует себя вполне способным перейти в мир иной без их помощи.

Думаю, махараджа-лама снискал репутацию нечестивца. Как только он умер, все нововведения и религиозную реформу, им начатую, отменили. Проповеди прекратились, в храмах снова появилось пиво. Лама сообщил священникам страны, что им следует вернуться к прежнему укладу. Невидимый противник праздновал победу, как и предсказывал.

Хотя моя штаб-квартира в Поданге, я не совсем отказалась от поездок в Сикким. Так случилось, что я встретила двух гомченов из Восточного Тибета, которые недавно переехали жить в Гималаи. Один поселился в Сакионге, и по этой причине я назову его гомченом из Сакионга. В Тибете обращение по имени считается невежливым: ко всем, кто занимает положение чуть выше самого низкого, обращаются с прибавлением какого-нибудь титула.

Сакионг-гомчен по-своему очень колоритный и открытый человек. Часто посещал кладбища и месяцами сидел дома, практикуясь в совершении магических ритуалов. Как и его коллега из Лачена, не носил обязательной для монахов одежды и волосы не подстригал коротко, а носил обернутыми вокруг головы, на манер индийских йогов. На Тибете всех, кроме мирян, кто носит длинные волосы, относят к аскетам или отшельникам, называемым налъорпа; считается, что они ищут спасения с помощью мистического «Краткого Пути»[22].

По их мнению, мои беседы с ламами относились главным образом к философской доктрине махаистского буддизма, из которого родился ламаизм. Сакионг-гомчен почти не оказывал им уважения и, более того, мало что знал о них; он любил парадоксы.

– Учение, – говорил он, – бесполезно для обретения истинного знания, в этом случае оно только мешает. Все, что мы учим таким образом, – напрасный труд. На самом деле каждый может знать только свои собственные мысли и обладать своими собственными взглядами. А что касается настоящих причин, которые вызывают эти мысли, они остаются непостижимыми для нас. Когда мы пытаемся постичь их, то только хватаемся за идеи, которые сами выработали на основе этих причин.

Понимал ли он до конца, что сказал, или просто повторял то, что прочитал или услышал от кого-то?

По просьбе принца тулку Сакионг-гомчен продолжил цикл проповедей. Я имела возможность наблюдать за ним во время проповеди, – именно «наблюдать», а не «слушать», потому что тогда была еще очень далека от понимания всего того, что он говорил на тибетском языке. В роли апостола он поистине великолепен: страстность речи, жесты, мимика свидетельствовали о врожденных ораторских способностях, а испуганные лица слушателей, заливавшихся слезами, позволяли судить о воздействии, им оказываемом.

Гомчен из Сакионга – единственный буддист, проповедовавший с такой страстью, из всех, кого я когда-либо слышала, так как у ортодоксальных буддистов исключаются жесты и голосовые приемы как не приличествующие для того, чтобы излагать учение, которое адресуется к спокойному разуму. Однажды я спросила его:

– Что такое Высшее Освобождение (тхарпа)?

Он ответил:

– Это отсутствие всех видов зрения и воображения, прекращение той умственной деятельности, которая создает иллюзии[23].

На другой день он сказал:

– Вам нужно поехать в Тибет и получить посвящение от мастера «Краткого Пути». Вы слишком сильно привязаны к учению нъентос (буддизм тхеравадинской школы). Мне кажется, вы способны постигнуть тайное учение[24].

– А как я попаду в Тибет, раз туда не пускают иностранцев? – поинтересовалась я.

– Уф! В Тибет ведет множество дорог, – ответил он. – Не все просвещенные ламы живут в У или Цанге. – Это две центральные провинции со столицами в Лхасе и Шигадзе. – Можно найти и других, тоже просвещенных лам и учителей в моей стране[25].

Идея попасть в Тибет со стороны Китая никогда не приходила мне в голову, и даже намек гомчена в тот день не пробудил никакого отклика в моей голове, – вероятно, мой час еще не пробил.

Второй гомчен, с которым я познакомилась, обладал необщительным характером и довольно высокомерными манерами. Даже обычные формулы вежливости, которые ему приходилось произносить, он выговаривал с особой, ледяной сухостью. Как и гомчена из Сакионга, его звали по месту его жительства – Да– линг-гомчен. Он всегда носил полный монастырский наряд и тогу и добавлял ко всему прочему круглые серьги из слоновой кости и серебряный дордже, усеянный бирюзой, в волосах. Каждый год проводил целое лето в шалаше, построенном для него на вершине поросшей лесом горы.

За несколько дней до его приезда ученики и жители близлежащих деревень приносили в жилище отшельника провизию на три-четыре месяца. После этого им запрещалось приближаться к дому гомчена, и для ламы не составляло труда заставить их уважать свое одиночество. Деревенские люди не сомневались, что он совершает ужасные обряды, чтобы подчинить себе демонов и заставить их отказаться от зловредных замыслов против тех людей (или их имущества), кто поклонялся ему. Его защита сильно их воодушевляла, но они боялись, что, если подойдут близко к его хижине, встретятся с кем-то из тех злобных существ, которые с неохотой подчинялись приказаниям гомчена, и потому пребывали не в самом хорошем настроении. Более того, мистика, обычно окружавшая поведение, а также и характер нальорпа, настраивала их на осторожный лад.

Этот лама по желанию принца, которому был обязан назначением на должность настоятеля монастыря в Да– линге, прервал свое пребывание в одиночестве, чтобы ответить (хотя и с большой неохотой) на мои вопросы. Среди затронутых мной в беседе с ним тем – какую пищу подобает вкушать буддисту.

– Должны ли мы понимать запрет на убийство философски и продолжать есть мясо и рыбу? – спросила я.

Гомчен, как и большинство тибетцев не вегетарианец, развил на эту тему целую теорию, не лишенную оригинальности, – я слышала ее потом в других частях Тибета.

– Большинство людей, – ответил он, – едят как звери, чтобы удовлетворить свой голод, не задумываясь ни над своими действиями, ни над их последствиями. И хорошо поступают несведущие люди, когда воздерживаются от употребления мяса и рыбы.

Но другие считают, что, поедая животных, потребляют материальные элементы, из которых те состоят. Они знают, что усвоение этих элементов влечет за собой усвоение и элементов психических, в них заложенных. Все, кто знаком с такими доводами, могут на свой страх и риск отбросить эти ассоциации и попытаться получить результаты, оправдывающие принесенные жертвы.

Вопрос в том, усиливает ли потребление животных элементов животные качества в человеке или он способен переработать эти элементы в умственные и духовные силы, так чтобы животная субстанция, попадающая в человека, возродилась в форме человеческой деятельности.

Затем я спросила его, объясняется ли этим обычное среди тибетцев эзотерическое ощущение, что ламы могут посылать духи забитых животных в Рай Великого Блаженства.

– Не думайте, что мне удастся ответить на ваш вопрос в нескольких словах. Эта тема очень запутанна. У животных есть несколько «сознаний», как и у нас самих, и, так же как в нашем случае, эти «сознания» следуют после смерти разными дорогами. Живое существо состоит из множества элементов, а не едино по своей природе. Но хороший мастер может направить существо по правильному пути, до того как оно осознает эти доктрины.

Ламы часто прерывают свои объяснения такими декларациями. Однажды вечером, когда принц, лама из Далинга и я собрались в бунгало в Кевзинге, завязалась беседа об аскетах мистиках. Со сдержанным воодушевлением (что производило еще большее впечатление) гомчен рассказывал о своем учителе – о его мудрости и сверхъестественных способностях. Сидке– онга тулку тронуло, как глубоко уважает лама своего духовного учителя.

В то время принц был занят подсчетом расходов – ему предстояло жениться на бирманской принцессе.

– Весьма сожалею, что не смогу встретиться с этим великим нальорпа, – признался он мне по-английски. – Потому что он конечно же дал бы мне хороший совет, – и, обращаясь к гомчену, повторил по-тибетски: – Мне очень жаль, что вашего учителя здесь нет. Мне очень нужен совет такого сильного ясновидящего.

Но ничего не сказал ни о вопросе, который хотел бы задать ему, ни о природе своего беспокойства. Лама с обычной холодностью осведомился:

– Насколько серьезен вопрос?

– Предельно важен, – ответил принц.

– Вы, вероятно, получите желаемый ответ, – сообщил гомчен из Далинга.

Хочет послать нарочного с письмом, решила я, собираясь уже напомнить ему о расстоянии, которое посыльному придется преодолеть, и тут меня поразил его вид. Глаза закрыты, мгновенная бледность покрыла лицо, все тело напряжено. Подойти к нему, ведь ему плохо?.. Однако принц – от него тоже не укрылось, как внезапно изменился лама, – удержал меня, прошептав:

– Не двигайтесь! Гомчены иногда неожиданно впадают в транс. Нельзя принуждать его очнуться – это опасно и может даже убить его.

Сидя на месте, я наблюдала за ламой: он оставался неподвижным; черты лица постепенно менялись, оно сморщилось, приобретя выражение, которое я никогда не видела у него раньше. Наконец он открыл глаза. Принц вздрогнул: этот человек, на которого он смотрит, не гомчен из Далинга, а кто-то другой, совершенно незнакомый нам; с трудом шевелит губами и говорит голосом, непохожим на голос гомчена:

– Не беспокойся, тебе никогда не придется искать ответа на этот вопрос.

Затем медленно закрыл глаза, черты его снова изменились и стали чертами ламы из Далинга, – постепенно он приходил в себя. От наших вопросов уклонился и вышел молча, покачиваясь и едва держась на ногах от утомления.

– В его ответе нет никакого смысла, – пришел к выводу принц.

Случайно или намеренно, но, к несчастью, оказалось, что смысл в ответе все же был. Дело, вызывавшее беспокойство махараджи, касалось его невесты и девушки, которая родила ему сына и с которой он не хотел порывать и после женитьбы. Но случилось так, что ему не пришлось размышлять о своих отношениях с этими двумя женщинами – он умер перед самой свадьбой.

Пришлось мне также увидеть двух отшельников особого типа – больше таких не встречала в Тибете, где в целом местное население более цивилизованное, чем в Гималаях. С принцем тулку я возвращалась из путешествия к границе с Непалом. Слуги его, осведомленные, что ему нравится демонстрировать мне «религиозные редкости» своей страны, указали на двух отшельников – обитали они в горах, вблизи селения, где мы останавливались на ночь. Крестьяне рассказали: люди эти так хорошо спрятались, что никто их не видел уже несколько лет. Время от времени им приносят в условленное место, у подножия горы, пищу, и отшельники забирают ее ночью. А что касается хижины, которую они построили сами, никто не знает, где она, да никто и не пытался искать. Если отшельники не хотят, чтобы их беспокоили, суеверные селяне будут обходить их еще тщательнее и не станут заглядывать в лес, где они поселились.

Сидкеонг тулку освободился от страха перед колдовством; он приказал слугам вместе с крестьянами обыскать лес и привести отшельников к нему. Вести себя с ними уважительно, обещать подарки, но принять все меры предосторожности, чтобы они не убежали.

Поиски оказались напряженными. Отшельники, удивленные, что их тихое одиночество нарушили, попытались убежать, но на пути их выставили двадцать человек и в конце концов поймали и силой заставили войти в небольшой храм; там мы с несколькими ламами, среди них и гомчен из Сакионга, ждали их появления.

В жизни я не видела более странных человеческих существ. Оба страшно грязные, едва прикрыты несколькими лоскутами материи; длинные волосы, густые, как щетина на щетках, падают на лица, а глаза мечут искры, как из печи.

Пока они осматривались, словно дикие животные, только что посаженные в клетку, принц приказал принести две большие плетеные корзины, наполненные чаем, мясом, ячменной мукой, рисом и другой снедью. Он сказал отшельникам, что намерен все это им отдать. Но, несмотря на эту заманчивую перспективу, они продолжали хранить молчание.

Один крестьянин выразил свое мнение: ему кажется, что, когда отшельники пришли жить на гору, они дали обет молчания. Его высочество – он страдал внезапными приступами настоящего восточного деспотизма – заявил: могли бы хоть поклониться ему, как следует по обычаю, и принять более почтительную позу.

Явно видя, что гнев его растет и надо отвести опасность от диких «святых», я попросила отпустить их. Сначала он отказался исполнить мою просьбу, но я настаивала. Тем временем велела одному из моих слуг принести из моего багажа два пакета с кристаллизованным сахаром (тибетцы очень любят его) и положила по пакету в каждую корзину.

– Откройте дверь и выведите этих животных вон! – приказал наконец принц.

Как только у отшельников появился шанс убежать, они прыгнули к корзинам. Один из них быстро вытащил что-то из-под накидки, костлявой рукой сунул мне в волосы, и оба убежали, как зайцы.

В волосах я обнаружила небольшой амулет; показала его своим друзьям, а потом нескольким ламам, хорошо знакомым с наукой творить чудеса. Все единодушно твердили мне: тут никакого вреда – амулет защищает меня, призывая компанию демонов прогонять с моего пути все опасности и служить мне. Мне оставалось только принять это. Возможно, отшельник, подаривший мне амулет, понял, что я просила освободить его и товарища и этот необычный дар служил выражением благодарности.

Последнее путешествие с ламой-принцем снова привело меня на север страны. Еще раз я посетила Лачен и увиделась с его гомченом. Теперь я смогла побеседовать с ним, но времени на долгие разговоры не было – мы остановились там только на один день, по дороге к подножию горы Кинчинджинга[26].

По пути мы разбили лагерь на берегу удивительного озера в безлюдной долине Лонак, рядом с самым высокогорным перевалом в мире – перевалом Джонгсон (на высоте около 24 тысяч футов), где проходит граница между Тибетом, Непалом и Сиккимом. Мы провели несколько дней около гигантских маронов, над которыми возвышался покрытый снегом пик Кинчинджинга. Затем Сидкеонг тулку покинул меня, чтобы отправиться со своей свитой в Гангток.

Мою любовь к этим высоким уединенным местам, по которым мне предстояло продолжить путешествие с молодым Йонгденом и несколькими слугами, он высмеивал. Даже сейчас вижу его перед глазами: в тот раз он был одет не как волшебники из арабских сказок, а как настоящий западный альпинист. Перед тем как исчезнуть за выступом скалы, повернулся, помахал мне шляпой и прокричал:

– Скорее возвращайтесь! Не оставайтесь здесь надолго!

Больше я его не видела – он таинственно погиб через несколько месяцев, когда я была в Лачене.

Долина Лонак так близко к Тибету, что я не могла удержаться и не пройти через один из перевалов, ведущих в эту страну. Перевал Наго (около 18 тысяч футов) самый доступный. Погода стояла хорошая, хотя и облачная, и, когда мы отправились в путь, начался небольшой снег.

Пейзаж, открывавшийся сверху, с перевала, совершенно не походил на тот, что я видела двумя годами ранее, – тогда все сияло великолепием. Теперь сумерки набрасывали серо-фиолетовую тень на огромное плато, простирающее свою величественную пустоту от подножия горы к другим скалам, неясно вырисовывающимся вдали. Но в мягком покрывале первых вечерних теней недоступное одиночество выглядело еще более волшебным и неотразимо привлекательным. Просто бесцельно бродить по этим чудесным местам для меня само по себе радость, но я имела цель. До того как я уехала из Гангтока, местные чиновники обратили мое внимание на монастырь Чёртен-Ньима.

– Монастыри, которые вы видели в Сиккиме, сильно отличаются от тибетских, – говорили мне они. – Поскольку вы не можете свободно передвигаться по Тибету, съездите, по крайней мере, в Чёртен-Ньима. Этот гомпа очень мал, но даст вам представление о том, каковы настоящие тибетские монастыри.

Итак, я направилась в Чёртен-Ньима. Монастырские обители в тех местах полностью оправдывают название гомпа (то есть «житье в одиночестве»), как по-тибетски называют монастыри. Невозможно себе представить более изолированное место. Район, где монахи построили свои дома, не только малонаселенный, а пустынный – из-за высоты. Скалы из песчаника, причудливо изъеденные эрозией, широкая равнина, спускающаяся к горному озеру, высокие снежные пики, прозрачный ручей с дном из синеватых, сероватых, зеленых и розовых камешков образуют вокруг гомпа непроходимый каменистый пейзаж, излучающий невероятный покой.

Легенды и сказания оживают в этой оправе. Не обошелся без них и Чёртен-Ньима. Само это название означает Алтарь солнца и пришло из сказки. Когда-то в Чёртен-Ньима хранились драгоценные реликвии, чудесным образом попавшие сюда из Индии – спустились с неба на луче солнца.

В древних сказаниях говорится, что Падмасамбхава, этот тибетский апостол, спрятал в окрестностях Чёртен-Ньима большое количество рукописных текстов, содержащих мистическое учение, – он считал преждевременным открывать его людям, так как в VIII веке, когда он посещал Тибет, тибетцы еще не обладали интеллектуальной культурой. Великий учитель предвидел, что через много лет после того, как он покинет этот мир, ламы, удостоенные чести за свои бывшие жизни, снова найдут эти тексты. Несколько трудов, как говорят, найдены в этом районе, и есть ламы, которые все еще пытаются разыскать остальные.

По убеждению тибетцев, вокруг Чёртен-Ньима существует сто восемь чёртенов и сто восемь родников. Все они невидимые; многие из них способны увидеть только те, чей ум особенно чист. Загаданные около этих родников желания, если их произнести в воду точно в том месте, где она бьет из земли, обязательно сбудутся.

Чод до (каменные жертвенники) либо устанавливаются в виде приподнятого камня, либо выкладываются в форме пирамиды, также возвышающейся над округой. Если их возводили молящиеся паломники в честь Падмасамбхавы, эти примитивные монументы считались нерушимыми.

Монастыри, игравшие когда-то важную роль, сейчас лежат в руинах. Как и в других местах в Тибете, это результат разрушения древних сект, которые не последовали реформам Цонг Кхапа, чьи последователи и сейчас образуют государственное духовенство.

В Чёртен-Ньима я нашла только четырех монахов, принадлежащих к секте Ньинма («древняя секта», самая старая среди «Красных шапок»). Они дали обет безбрачия, но не получили полного посвящения и не носили монастырских одежд.

Многочисленные примеры странных контрастов можно увидеть в Тибете, но больше всего меня поразило спокойное мужество женского населения. Мало кто среди западных женщин набрался бы храбрости жить в такой пустыне группами по четыре или пять человек, а иногда и совсем в одиночестве. А кто отважился бы в таких условиях совершить путешествие длиной в несколько месяцев или даже лет по малонаселенным горным районам, кишащим дикими животными и разбойниками?

Тут проявляется уникальный характер тибетских женщин. Они не игнорируют эти реально существующие опасности, более того, добавляют к ним воображаемые легионы злобных духов, принимающих тысячи необычных форм, – например, демоническое растение, которое встречается только на краю пропасти, оно хватает путешественниц своими колючими ветвями и уносит в бездну.

Несмотря на множество причин, заставляющих людей сидеть в своих родных деревнях в безопасности, то тут, то там встречаешь в Тибете сообщества менее десятка монахинь, живущих в уединенных обителях, расположенных на большой высоте, – подходы к некоторым из них закрыты снегами в течение полугода.

Другие женщины живут затворницами в пещерах; еще больше женщин-паломниц: они путешествуют в одиночку, со скудным скарбом за спиной, – пересекают огромные территории Тибета.

Посещая лхакханги (дома богов, где хранятся их изображения) – они все еще существуют среди разрушенных зданий монастырей, – я нашла комнату, содержащую коллекцию небольших фигурок из цветной глины: это изображения фантастических существ, которые окружают «духов» мертвых, когда они пересекают бардо[27]. Над ними на той высоте, где Будда медитирует, сидит обнаженный Дордже Цанг, – его синее тело символизирует космос, или, согласно мистической символике, Пустоту.

Одна монахиня удивила меня своими объяснениями их значения:

– Ни один из них не существует на самом деле, – и указала на пугающие скульптуры фантомов из бардо. – Мозг извлекает их из небытия и может так же отправить обратно.

– Откуда вам об этом известно? – Я сомневалась, что добрая женщина сама разработала эту теорию.

– Мне рассказал об этом наш лама, – ответила она.

– А кто же ваш лама?

– Гомчен, живущий у озера Моте-Тонг.

– Он иногда заходит сюда?

– Нет, никогда. Лама из Чёртен-Ньима живет в Транглунге.

– Он тоже гомчен?

– Нет, он нгаспа[28] и домовладелец; он очень богат и делает много разных чудес.

– Например?

– Он умеет исцелять людей и животных или, наоборот, сделать так, что они заболеют, даже на расстоянии. Остановить или вызвать дождь и град по своему желанию. Послушайте, что он сделал в прошлом году.

Во время жатвы лама приказал селянам убрать и сложить его зерно. Некоторые ответили, что, конечно, соберут его ячмень, но после того, как управятся со своим зерном.

Погода никак не устанавливалась, и крестьяне боялись града, частого в это время года. Вот многие из них и старались убрать сначала свой ячмень, вместо того чтобы просить ламу защитить их поля, пока они будут работать на него.

И тут лама воспользовался своими магическими способностями: исполнил обряд дубтхаб, вызвав охраняющих божеств и оживив некоторых торма[29]. Не успел он произнести заклинание, торма, как птицы стали носиться в воздухе, облетая дома тех, кто отказался повиноваться немедленно, и нанося полям большой ущерб. Но пропускали дома тех, кто сначала убрал ячмень ламы, и не причинили там никакого вреда. С тех пор никто не смеет ослушаться приказов ламы.

О, вот бы поговорить с этим ламой, который запускает в воздух мстящие пироги! Просто умирала я от желания встретиться с ним.

Транглунг недалеко от Чёртен-Ньима – так сказали монахини; за день пути я доберусь туда. Но маршрут проходил по запретной территории. Перейдя через границу, чтобы посетить Чёртен-Ньима, я и так рисковала, – стоит ли усугублять ситуацию и показываться в селении? А если о моем визите узнают? Вполне могут выслать меня из Сиккима; тогда и думать нечего о длительном путешествии по Тибету. Нет, к этому я совершенно не готова, да и все дело ограничивается кратким посещением колдуна, – не стану рисковать возможностью продолжить изучение Тибета в Гималаях. Итак, я решила вернуться; оставила монахиням подарок, а ламе отослала в Транглунг. Позже я пожалела об этом категоричном решении; два года спустя познакомилась с тем колдуном и несколько раз гостила у него в Транглунге.

Наступила осень, перевалы завалило снегом; ночевать в палатке стало трудно. Снова я перешла через границу, – теперь можно наслаждаться пребыванием в настоящем доме, у пылающего огня.

Дом этот – одно из тех бунгало, что построены британской администрацией для иностранных путешественников вдоль дорог Индии и соседних стран, находившихся под контролем Британии. Благодаря этому можно совершать путешествия, а в противном случае приходилось бы организовывать трудные экспедиции. Бунгало Тангу, расположенное на высоте 12 тысяч футов и в 14 милях от границы с Тибетом, стояло в прелестном уединенном месте, в окружении леса. Мне там очень понравилось, и я осталась там, нисколько не торопясь возвращаться в Гангток или Поданг: больше ничего не узнаю у лам, с которыми там общалась. В другое время я, вероятно, покинула бы страну и отправилась в Китай или Японию; но война вспыхнула в Европе, как раз когда я покинула Чёртен-Ньима, – путешествовать по морю опасно из– за подводных лодок.

Раздумывая, где провести зиму, через несколько дней после приезда в Тангу я узнала, что гомчен из Лачена находится в своем жилище отшельника – это всего в дне пути от моего бунгало. Немедленно решила – нанесу ему визит, это обещает быть интересным. Какова его «пещера из ясного света», как он сам ее называл, какой образ жизни он там ведет?

Выехав из Чёртен-Ньима, я отослала назад свою лошадь и продолжала путешествие на яке. В Лачене я надеялась нанять животное для возвращения в Гангток. Увидев меня без лошади, владелец бунгало предложил мне свою. Животное, сказал он, очень устойчивое и может взбираться по неровным, отвесным тропам, которые ведут в пещеру гомчена. Предложение я приняла и на следующий день села на небольшое, не слишком отвратительное животное с рыжей шкурой.

Лошадей запрягают, а яков – нет, и, когда взбираешься на яка, одна рука остается свободной. Помня об этом, но думая о других вещах, я натягивала перчатки, забыв держать поводья, как это следовало делать, особенно если иметь в виду, что я не знала характера лошади. Пока я так мечтала, животное поднялось на передних ногах и взбрыкнуло задними. Пролетев по воздуху, я упала на землю, к счастью, у тропы, поросшей травой, и от сильного удара потеряла сознание. А когда очнулась, сильная боль в спине не дала мне встать.

Между тем рыжий конь, взбрыкнув, стоял спокойно, тихий, как овца, повернув голову ко мне и с интересом наблюдая, что происходит: ко мне спешили люди и вскоре отнесли в мою комнату. Больше всего о моем позоре горевал смотритель бунгало.

– Конь никогда до этого не вел себя так, уверяю вас, он не норовистый! Никогда не предложил бы его вам, не будь я в этом уверен. Сам много лет езжу на нем. Посмотрите – вот проедусь немного.

Хозяин коня подошел и заговорил с ним, поставил, держась за седло, ногу в стремя и собирался уже вскочить в седло, как конь резким движением сбросил его. Ему повезло меньше, чем мне, – он упал на каменистую почву; сильно ударился головой, из раны шла кровь, но ничего не сломал. Между стонами, пока его несли домой, без конца повторял:

– Никогда, никогда раньше он не вел себя так!

«Любопытно, – подумала я, лежа, вся в синяках, на кровати. – Почему так повело себя животное, раньше такое смирное…» И тут ко мне зашел мой повар.

– Почтенная леди, это неестественно, – заявил он. – Я расспросил слугу смотрителя. Хозяин говорил правду – конь всегда очень смирный. Здесь не обошлось без гомчена – это он насылает демонов.

Не ездите к нему в его жилище – беда настигнет вас. Вернитесь в Гангток; я найду вам сиденье, и носильщики понесут вас, если вы не в силах взобраться на лошадь.

Еще один из моих слуг зажег ароматные палочки и небольшую алтарную лампу. Йонгден – ему в то время было всего пятнадцать – плакал в углу. В общем, обстановка такая, словно я умираю. Невольно я рассмеялась.

– Перестаньте, я же еще не умерла! А что до коня, то демоны тут ни при чем. И гомчен совсем не злой человек. Почему вы его так боитесь? Приготовьте обед пораньше и давайте все ляжем спать. Завтра подумаем, что предпринять.

Через два дня гомчен, услышавший о несчастье со мной, прислал мне черную кобылу, чтобы я доехала до него. Во время поездки ничего плохого не произошло. По горным тропам, петлявшим среди лесистых кряжей, я добралась до поляны у самого подножия очень крутой, лишенной растительности горы, увенчанной зазубренным гребнем черной скалы. Чуть вдали, наверху, отмеченное флажками жилище отшельника.

Лама спустился и встретил меня на полпути, а потом повел по извилистой, петляющей тропе, но не в свою хижину, а в другое укромное место – примерно в миле от своего жилья.

Заварил чай со сливочным маслом в большом чайнике, – на полу посреди комнаты разведен костер. Впрочем, слово «комната» может ввести в заблуждение – она не в доме, где гомчен жил, а в маленькой пещере, закрытой стеной из не скрепленных между собой раствором камней; два узких проема менее двух дюймов высотой служат окнами. Несколько досок, грубо отесанных топором и связанных вместе веревкой, образуют дверь.

Из Тангу мы выехали поздно, и, когда прибыли, уже смеркалось. Слуги расстелили одеяла прямо на камнях, и гомчен отвел их спать в хижину, по его словам, рядом с пещерой. Оставшись одна, я вышла из своей берлоги: луны нет; едва различаются белые массы ледника за темнеющей долиной, а мрачные вершины гор над моей головой устремляются к звездному небу. Подо мной лежит темная дымка, сквозь нее доносится грохот несущегося вниз потока. В такой тьме я не решаюсь идти дальше, – тропа шириной в ступню и упирается в пропасть. Оставляю исследования до утра; вхожу в пещеру и ложусь. Не успеваю закутаться в одеяла, как огонь вспыхивает и гаснет: слуги забыли наполнить фонарь керосином. Спичек под рукой нет, где что расположено в моем доисторическом жилище я не запомнила, и боюсь двигаться – ничего не стоит пораниться об острые выступы скал.

В «окна» и дверные щели дует сильный ветер; сквозь отверстия в камнях на мое аскетическое ложе смотрит звезда, словно спрашивая: «Удобно тебе? Что ты думаешь о жизни отшельников?» Явно издевается надо мной – иронически подмигивает!

– Да, у меня все в порядке, – отвечаю. – Даже еще лучше, в тысячу раз… я в полном восторге и чувствую: жизнь отшельника, свободная от того, что мы называем «удобства и удовольствия мира», – самая лучшая.

Тогда звезда отбросила насмешки, засияла еще ярче и стала больше, осветив всю пещеру.

Если мне дано умереть в этом уединении,

мое желание исполнится, —

говорит она, цитируя стихи Миларепы[30]. Голос ее выражает сомнение, что приглушает серьезность сказанного.

На следующий день я поднималась в жилище гомчена. Оно тоже расположено в пещере, только просторнее и лучше обставлено, чем мое. Весь пол пещеры под аркообразной каменной крышей окружен стеной из ничем не скрепленных камней, вход снабжен основательной дверью. Комната при входе служит кухней. В конце ее естественный проход в скале ведет в крошечный грот – там гомчен устроил гостиную; ведут в нее деревянные ступени – она выше кухни, а занавесом из тяжелой ткани скрыт дверной проем. Вентиляции в этом внутреннем помещении нет; щели в камнях, сквозь которые воздух мог бы попадать туда, закрыты стеклянными панелями.

Мебель состоит из нескольких деревянных сундуков, нагроможденных так, чтобы образовать заднюю сторону кровати отшельника, которая сделана из больших, тяжелых подушек, положенных прямо на землю. Перед кроватью два низких столика – простые куски дерева, установленные на ножки, покрашенные в яркие цвета. У задней стены грота на небольшом алтаре лежат обычные приношения богам: медные чаши, наполненные водой и зерном, масляные лампы. Неровные каменные стены полностью покрыты свитками картин на религиозные темы. Один из них скрывает вход в небольшой кабинет – здесь лама тантрической секты держит взаперти демонов. Рядом с пещерой построены два сарая для хранения продуктов, наполовину скрытые нависшей над ними скалой. Как видите, жилище гомчена не совсем лишено комфорта.

Это «орлиное гнездо» – место романтическое и совершенно уединенное. Местные жители верят, что здесь живут злые духи: рассказывают, что мужчины, которые отваживались раньше заглянуть сюда в поисках отбившегося от стада скота или чтобы нарубить дров, встречались с необычными существами и часто встречи эти приводили к роковым последствиям.

Тибетские отшельники часто выбирают подобные места для своих одиноких жилищ. Во-первых, здесь им предоставлены подходящие условия для духовных практик. Во-вторых, сами они считают, что сумеют тут использовать свои магические способности для помощи добрым людям и животным, порабощая вредных, злобных духов и мешая им творить свои мерзские дела, – по крайней мере, такие благие намерения приписываются этим «святым» простыми людьми.

Семнадцатью годами ранее лама, которого горные жители прозвали Йово-гомчен (Господин Созерцательный Отшельник), поселился в той пещере, где я и увидела его. Постепенно монахи из монастыря в Лачене помогли ему обустроиться, пока жилье его не стало таким, каким я его описала.

Сначала гомчен жил в полной изоляции. Селяне или пастухи, которые приносили ему пищу, оставляли свои приношения перед дверью и возвращались, так и не увидев его. Жилище недоступно в течение трех-четырех месяцев в году, так как снега заносят долину, ведущую к пещере.

Когда он постарел, то стал брать с собой мальчика в качестве помощника; в то время, когда я пришла жить в пещеру, расположенную ниже его обиталища, он уже жил со своей нареченной супругой. Гомчен принадлежал к секте «Красных шапок», и его не связывал обет безбрачия.

В пещере я провела неделю, посещая гомчена каждый день. Беседы с ним были полны интереса, но еще больше меня интересовал повседневный быт тибетского отшельника.

Немногим западным путешественникам удавалось погостить в ламаистских монастырях – только Ксомо де Коросу да преподобным отцам Хуку и Габе из Франции, но никто еще не жил рядом с гомченом, а о них, гомченах, рассказывают множество удивительных историй. Такова достаточно веская причина, заставившая меня поселиться по соседству с этим гомченом. К тому же и мое непреодолимое желание самой попробовать пожить созерцательной жизнью – на ламаистский манер.

Однако моего желания мало, нужно получить согласие ламы. Не дай он его – и нет никакой возможности поселиться рядом с его уединенным жилищем. Скрылся бы он в своем убежище, и видела бы я только каменную стену, за которой «что-то происходит».

Разумеется, я выразила свое уважение ламе в соответствии с восточными обычаями: просила его наставить меня в учении, которое он исповедует. Он отрицал обширность своих познаний и сказал, что для меня мало пользы оставаться в этом негостеприимном месте и слушать невежественного человека, если я имею возможность вести длительные беседы с учеными ламами где-либо еще.

Однако я продолжала настаивать, и он решил принять меня – не совсем в ученицы, но с испытательным сроком, как новообращенную. Мои изъявления благодарности он прервал:

– Подождите, есть одно условие: обещайте мне, что не вернетесь в Гангток, не поедете на юг[31] и не предпримете никакого другого путешествия туда без моего разрешения.

Приключение становилось захватывающим; необычность его только повысила мое воодушевление – я пообещала не задумываясь. К моей пещере была пристроена грубая хижина, такая же, как у гомчена, из грубо отесанных топором досок. Горные жители в этой стране не знают пилы, а в то время и не желали знать. В нескольких ярдах построили еще одну хижину, где устроили небольшую комнату для Йонгдена и жилье для слуг.

Увеличение моего жилища вовсе не означало, что я получила возможность сибаритствовать. Мне с большим трудом удавалось находить воду и топливо и приносить их в свою пещеру. Йонгден, только что окончивший школу, оказался не более искушен в таком виде работ, чем я. Без слуг нам бы не справиться, а потому не обойтись без запасов продуктов и хранилища для них – ведь впереди долгая зима, а нам предстоит жить совершенно изолированно. Теперь те трудности кажутся мне мелочами, но тогда я дебютировала в роли отшельницы, а мой сын еще не начал готовить себя к исследовательской работе.

Прошло много дней; наступила зима, расстелив по всей стране безукоризненно чистый снег, завалив долины, ведущие к подножиям гор. Гомчен заперся в уединении. Я сделала то же самое. Ежедневно раз в день мне ставили еду перед входом в хижину; мальчик, который приносил ее и уносил пустую посуду, оставлял все в полном безмолвии, не дожидаясь моего появления.

Моя жизнь напоминала мне жизнь картузианцев, с одним исключением: они посещали религиозные службы. В поисках пищи к нам забрел медведь и, преодолев первое удивление и неповиновение, привык приходить и ждать, когда ему дадут хлеба и другой снеди, – все это мы ему бросали.

Наконец, к началу апреля один из мальчиков заметил черные пятна на поляне под нами и закричал: «Человек!» – так первые мореплаватели кричали: «Земля!» Наша блокада кончилась: принесли письма, написанные в Европе пять месяцев назад.

Потом в заоблачных Гималаях наступила весна; под моей пещерой, на девятьсот футов ниже, зацвели рододендроны. Взбиралась я на пустынные горные вершины; совершала длительные прогулки – они приводили меня в безлюдные долины с чистейшими озерами. Одиночество, одиночество… мозг интенсивно работает, чувства развиваются при такой созерцательной жизни, состоящей из постоянных наблюдений и размышлений. Становишься ясновидящей или, скорее, можно сказать – перестаешь быть слепой, как до сих пор.

В нескольких милях к северу, за последней грядой Гималайских гор, препятствующих проникновению индийских муссонов, над Тибетским плоскогорьем сияет солнце. Но лето здесь очень дождливое, холодное и короткое. В сентябре соседние вершины уже покроются плотными снегами, и наше ежегодное заключение начнется снова.

Каковы же плоды моего долгого затворничества? Трудно объяснить это, но я многое постигла. Кроме изучения тибетского языка с помощью грамматик, словарей и бесед с гомченом, я прочла с ним жизнеописания знаменитых тибетских мистиков. Он, бывало, останавливал чтение, чтобы поведать истории, свидетелем которых ему доводилось быть самому, и сходные с описанными в книгах; часто вспоминал людей, прежде знакомых, повторял разговоры, что с ними вел, и рассказывал мне об их жизни. Так, не выходя из хижины, его или своей, я побывала во дворцах богатых лам и в тайных жилищах многих аскетов, путешествовала по дорогам, встречая необычных людей. Вот так удавалось все больше узнавать Тибет – жителей его, их обычаи и образ мыслей: ценная наука, позже она сильно мне помогала.

Никогда не позволяла я себе думать, что этот отшельнический дом станет для меня последней гаванью. Слишком многое противостояло моему желанию остаться там и сбросить раз и навсегда груз пустых идей, рутинных забот и обязанностей, к которым, как и многие другие люди с Запада, я все еще воображала себя привязанной. Знала, что личность гомчена, которую примерила на себя, станет лишь эпизодом в моей жизни путешественницы или, лучше сказать, подготовкой к будущему освобождению.

Грустно, почти с ужасом часто смотрела я на опасную тропу, что спускалась, петляя в долинах, и исчезала между гор. Придет день, и она поведет меня назад – в мир, полный горестей, за дальними грядами гор; при мысли об этом я испытывала неописуемые страдания. Кроме того, и более важные причины – невозможность долее держать моих слуг в этой пустыне – заставили меня покинуть мое отшельническое жилище. И все же, перед тем как еще раз покинуть Тибет, я пожелала посетить один из двух его великих религиозных центров – Шигадзе, благо он неподалеку.

Рядом с этим городом располагался знаменитый монастырь Ташилхунпо; там находится резиденция великого ламы: иностранцы называют его таши-лама, тибетцы – Цанг пенчен римпоче («драгоценный просвещенный человек из провинции Цанг»). Он считается воплощением Одпагмеда, мистического Будды бесконечного света, и в то же время реинкарнацией Сабхути, одного из учеников исторического Будды. С духовной точки зрения его положение равно занимаемому далай-ламой. Но поскольку дух в этом мире должен подчиняться временной власти, далай-лама является верховным правителем Тибета.

Предвидя возможные последствия этого посещения, я откладывала поездку в Шигадзе до тех пор, пока совершенно не подготовлюсь покинуть Гималаи. Из своего отшельнического жилища я отправились в Чёртен– Ньима, где останавливалась до этого, а оттуда – в Шигадзе в компании Йонгдена и одного монаха в качестве нашего слуги. Все мы трое – верхом на лошадях, багаж по тибетскому обычаю помещен в большие кожаные приседельные мешки; две небольшие палатки и провизию погрузили на мула.

Ехать не очень далеко – это расстояние легко преодолеть за четыре дня. Но я настаивала, чтобы мы двигались не торопясь, не пропускали ничего интересного на пути и, главное, чтобы я как можно больше, и телом и душой, прониклась духом Тибета, – мне удалось наконец проникнуть в сердце его, но, вероятнее всего, больше я никогда такого не увижу.

Еще во время моего первого визита в Чёртен-Ньима я познакомилась с сыном того ламы-колдуна, который заставлял летать ритуальные пироги, наказывая не подчинившихся ему соседей, и сын этот пригласил меня при удобном стечении обстоятельств приехать к ним в гости. В селение Транглунг, где он жил, нельзя добраться ни прямой дорогой, ведущей из моего уединенного жилища в Шигадзе, ни по пути в Чёртен– Ньима. Но, как уже говорила, я намеревалась использовать любые представляющиеся мне возможности и приключения в этой запретной земле, чтобы увидеть все интересное.

Добрались мы до Транглунга к вечеру; селение отличалось от тех, что я встречала в Гималаях, – странный контраст для такого небольшого расстояния. Поражали не только высокие каменные дома, отличавшиеся от деревянных, с соломенными крышами коттеджей, к которым я привыкла в Сиккиме, но и климат, почва, пейзаж, черты лица людей, даже их вид, – все совершенно иное. Вот истинный Тибет. Колдуна мы нашли в часовне, огромной комнате без окон, скудно освещенной сквозь отверстие в крыше. Рядом с ним стояли несколько человек, и он раздавал им амулеты – игрушки в виде головы поросенка, сделанные из раскрашенной в розовый цвет глины и обмотанные деревянными волокнами разных оттенков. Крестьяне с величайшим вниманием слушали нескончаемые указания ламы – как обращаться с этими предметами.

Когда они ушли, лама-домовладелец с милой улыбкой пригласил меня выпить с ним чаю; последовала долгая беседа. Сгорая от желания спросить хозяина о летающих пирогах, прямой вопрос я не задала – это против всех правил вежливости. За те несколько дней, что я оставалась там, мне рассказали о своеобразной домашней драме, и я удостоилась редкой чести получить консультацию у настоящего колдуна.

Здесь, как и большинстве семей в Центральном Тибете, практикуется полиандрия (многомужие). В день свадьбы старшего сына ламы имена его братьев упоминаются в брачном договоре и молодой девушке разрешается взять их всех в мужья. Часто случается, что в это время некоторые из «женихов» еще совсем дети, – с их интересами конечно же не считались, но, тем не менее, женаты они по закону.

Сейчас у колдуна из Транглунга четверо сыновей. Мне не сказали, как второй сын относится к такому партнерству со своим старшим братом; он в отъезде, и, скорее всего, с ним все в порядке. Третий сын, которого я знала лично, тоже где-то путешествует; именно он – возмутитель спокойствия в семье. Будучи намного моложе двух первых братьев – ему всего двадцать пять лет, – он упрямо отказывался выполнять супружеские обязанности по отношению к их коллективной жене.

К большому сожалению местной леди, этот чисто номинальный муж намного более привлекателен, чем два старших брата. Превосходит он братьев не только более привлекательной внешностью, но и социальным положением, красноречием, ученостью и, вероятно, другими качествами – кто знает какими.

Два старших брата всего лишь богатые крестьяне, но третий брат пользуется большим влиянием, как и все духовные лица в Тибете. Он лама, и не просто обычный лама, а налджорпа: посвящен в оккультные знания, имеет право носить пятиугольную шляпу тантрических мистиков и белую юбку респа, знает туммо (искусство сохранять тепло без огня даже в самую холодную погоду)[32].

Именно этот досточтимый муж отказался выполнять свои обязанности, а обиженная жена не стерпела такого пренебрежения. Все еще более осложнялось тем, что молодой лама ухаживал за девушкой, живущей в одном из соседних селений, и собирался на ней жениться.

Ламе по закону жениться разрешено, но если он настаивает на женитьбе, то тем самым нарушается единство семьи и, следовательно, молодой муж должен покинуть отчий дом и построить новый для своей невесты. Духовный сын моего хозяина не избегал ответственности и даже полагал воспользоваться своими собственными сбережениями, чтобы сделать этот дом удобным во всех отношениях.

Однако, поступив таким образом, не станет ли он конкурентом отца? Старый лама не выражал своих мыслей вслух, но по выражению его лица я читала, что он боится конкуренции со стороны упрямого сына, который отказывается развлекать здоровую, крепкую женщину сорока лет, вероятно не столь уж уродливую.

Не спорю на этот счет, потому что черты лица жены скрывал толстый слой масла и сажи, делавший ее черной, как негритянка.

– Что же, господи помилуй, можно предпринять?! – стонала пожилая мать семейства.

Опыта в таких делах у меня не было; хоть я и встречала на Западе дам с несколькими мужьями, никаких семейных советов, как правило, не созывалось, чтобы распутать создавшееся в результате этого положение. А во время моих путешествий у меня спрашивали совета только мужья, обладавшие множеством жен, – дома этих мужей стали местом военных действий. Поскольку в Тибете полигамия также вполне законна, я предложила убедить молодого ламу привести свою невесту домой. К счастью для меня, я носила тогда респектабельные монастырские одежды, и это единственное, что спасло меня от разъяренной отвергнутой жены, – в своей ревности она готова была наброситься на меня.

– Почтенная женщина, – воскликнула со слезами пожилая мать семейства, – вы ведь не знаете, а наша невестка собиралась послать слуг побить и искалечить девушку! Мы едва сумели помешать ей. Подумайте только – люди нашего положения замешаны в такие дела! Мы будем навеки опозорены!

Не найдя, что еще сказать, я скромно сообщила, что пришло время моих вечерних медитаций, и попросила разрешения удалиться в молельню, которую лама любезно предоставил мне для ночлега. Выходя из комнаты, я заметила самого младшего сына, парня лет восемнадцати, – мужа номер четыре. Он сидел в темном углу и посматривал на общую жену со странной полуулыбкой, как бы говоря: «Погоди немного, старуха, у меня есть для тебя в запасе еще кое-что похуже».

Следующие несколько дней я просто бродила из деревни в деревню, останавливаясь на ночь в домах крестьян. Скрывать свое происхождение, как мне пришлось позднее по дороге в Лхасу, я не пыталась. Казалось, никто здесь не замечал, что я иностранка, или, по крайней мере, не придавал этому никакого значения.

Мой путь проходил мимо монастыря в Патуре, и мне показалось интересным сравнить его с монастырями, виденными в Сиккиме. Один из духовных чиновников пригласил нас на прекрасный обед, – проходил он в темноватом холле, в компании нескольких монахов. Ничто здесь, кроме высоких, массивных зданий, не показалось мне совершенно новым. Тем не менее я поняла, что ламаизм, который я наблюдала в Сиккиме, лишь бледная тень того буддизма, который существовал в Тибете. У меня было смутное представление о том, что за Гималаями лежит совершенно дикая страна, но теперь я стала осознавать: а ведь наоборот, здесь встречаются по-настоящему цивилизованные люди.

Среди многочисленных происшествий в пути – переправа через вспухшую от дождей и тающего снега реку Чи; перебраться через нее ни за что не удалось бы, не приди мне на помощь местные жители: они переводили наших лошадей одну за другой на тот берег.

За деревней под названием Кума, среди пустынной земли шла длинная дорога. Опираясь на описание пути, данное нашими слугами, хорошо знавшими его, я надеялась сделать удобный привал у термальных источников, принять горячую ванну и уснуть на теплой земле. Но внезапная буря заставила нас поспешить устроиться на ночлег, так и не добравшись до вожделенного рая. Сначала нас атаковал град, затем стал падать такой сильный снег, что мы вскоре оказались засыпаны по самые колени. Протекавший рядом с нашим лагерем ручей переполнился и залил нас. Мне пришлось провести ночь без сна и стоя почти все время на единственном небольшом островке под моей палаткой, не залитом грязной водой. Вот во что превратились мои мечты о приятном сне.

Наконец за поворотом дороги – я остановилась, увидев человека, валявшегося в пыли (он был пьян), – перед моими глазами неожиданно открылся великолепный вид. В синих сумерках вдали стоял огромный монастырь Ташилхунпо: множество белых зданий, увенчанных золотыми крышами, отражавшими последние лучи заходящего солнца. Цель моя достигнута.

Странная мысль пришла мне в голову. Вместо того чтобы искать пристанища в какой-нибудь гостинице в городе, я послала слугу к ламе, который отвечал за развлечения гостей монахов или учеников из местной провинции Кхам. Как женщине-иностранке, незнакомой с ним, пробудить его интерес к себе и с какой стати рассчитывать на поддержку? Не задавая себе таких вопросов, я действовала по наитию, и с превосходным результатом.

Высокий чиновник послал трапа, чтобы заказать мне две комнаты в единственном доме рядом с монастырем; там я и устроилась.

На следующий же день по протоколу начался опрос тех, кто собирался встретиться с таши-ламой. Мне пришлось детально описать мою родную страну, и расспрашивавшие были удовлетворены, услышав, что я родилась в месте под названием Париж.

Какой Париж? На юге от Лхасы есть селение под названием Пхагри, произносится Пари. Я объяснила, что «мой Париж» находится несколько дальше от столицы Тибета и расположен западнее, но настаивала, что из Тибета можно добраться до моей страны не пересекая моря и, следовательно, я не пхилинг (чужая). Само слово «пхилинг» буквально означает «континент за морем».

Долго находясь поблизости от Шигадзе, я утратила всякую возможность оставаться неузнанной, более того, тот факт, что я жила отшельницей, сделал меня известной в стране. Незамедлительно появились любопытствующие, и мать таши-ламы пригласила меня в гости. Мне удалось заглянуть во все углы монастыря, и, чтобы отплатить за оказанное мне гостеприимство, я предлагала чай нескольким тысячам монахов, живущих там.

Прошло много-много лет, столько произошло изменений с тех пор, как я посетила многие ламаистские обители и даже жила в них, притупилась острота восприятия, но, когда я осматривала Ташилхунпо, меня глубоко трогала каждая мелочь, попадавшаяся на глаза.

В храмах, залах и дворцах верховных священнослужителей царила варварская роскошь. Ни одно описание не передаст его настоящего великолепия. Золото, серебро, бирюза, нефрит в изобилии использовались для украшения алтарей, надгробий, для дверных орнаментов, ритуальных принадлежностей и еще при изготовлении домашней утвари, которой пользовались богатые ламы. Можно ли сказать, что я пришла в восторг от этой пышности? Нет, это не совсем верно и по-детски, – я восприняла ее как работу могущественных гигантов, чей мозг еще не развился до конца.

Этот первый контакт с Тибетом даже повлиял бы на меня не совсем благоприятным образом, но передо мной везде представало свойственное ему спокойное одиночество, и я знала, что оно скрывает мудрецов-аскетов, способных держать в повиновении вульгарность, присутствующую во всем этом великолепии в глазах масс.

Таши-лама, очень любезный со мной и бесконечно внимательный всякий раз, как я навещала его, отлично знал, где находится мой Париж, и произносил слово «Франция» на прекрасном французском языке. Мое рвение к изучению ламаизма очень нравилось ему, и он охотно помогал мне в исследованиях, как только мог. Почему бы мне не остаться в Тибете, спрашивал он меня.

И вправду – почему? Желание это не покидало меня, но я знала, что преподобному великому ламе, как ни велико его значение и уважение к нему в стране, не хватит власти, чтобы получить для меня разрешение жить в Тибете.

Тем не менее, будь я в тот момент так же свободна от всех обязательств, как во время путешествия в Лхасу, сделала попытку воспользоваться защитой, им предоставляемой, и поселиться в каком-нибудь уединенном месте. Но я не предвидела, что такое предложение последует. Мой багаж, записи, коллекции фотонегативов (и почему мы считаем эти вещи такими важными?) остались либо у друзей в Индии, либо в моем отшельническом жилище в горах. Но сколько мне еще предстояло изучить, какие огромные перестройки мировоззрения претерпеть, прежде чем через несколько лет радостно бродить в дебрях Тибета.

В Шигадзе я познакомилась с учителями таши– ламы – преподавателем светских наук и учителем, посвятившим его в мистические учения. Встретилась также с созерцательным мистиком, духовным наставником таши-ламы, высоко ценимым и уважаемым, – если верить историям, что о нем рассказывают, он окончил жизнь совершенно чудесным образом[33]. Там, в Шигадзе, как раз заканчивали строительство храма, который таши-лама собирался посвятить будущему Будде Майтрейе, властителю бесконечной страсти. Огромную статую поставили в зале с галереями, позволявшими верующим обходить ее вокруг на первом этаже, на уровне ступней, и постепенно подниматься по галереям на второй, третий и четвертый этаж, сначала до пояса, потом до плеч и до головы. Двадцать ожерелий из драгоценных камней, уложенных в громадный узор, украшали гигантского Майтрейю. Ожерелья изготовили из драгоценностей, пожертвованных дамами из высшей знати Цанга во главе с матерью таши-ламы, которая добавила к приношениям все свои драгоценности.

Восхитительные дни, проведенные мной во дворцах таши-ламы в Шигадзе и его окрестностях. Мне приходилось беседовать с людьми абсолютно разными по характеру. Новизна виденного и слышанного, особая психологическая атмосфера этих мест очаровали меня – благословенное редкое время.

Наконец ужасный момент настал: взяв с собой книги, записки, подарки и одеяние окончившего учение ламы, подаренное мне таши-ламой в качестве диплома почетного доктора университета Ташилхунпо, я покинула Шигадзе, грустно оглядываясь на громаду монастыря, пока он не скрылся с глаз за поворотом дороги, там, где я впервые увидела его.

Мой путь лежал в Нартанг, цель – посетить самый большую типографию в Тибете. Деревянные пластины, которые используются для печати различных религиозных книг – невероятное количество, – занимали целое здание, где их хранили на стеллажах, установленных рядами. Печатники, по локти в чернилах, сидели на полу и работали; в других комнатах монахи резали бумагу по размерам, требуемым для книг. Никто не спешил – вволю болтали, попивали чай с маслом. Какой контраст с нервным возбуждением и суетой в наших типографиях.

Из Нартанга я стала искать жилище гомчена, который был так добр, что прислал мне приглашение посетить его. Своего затворника я нашла в безлюдном месте, на горе у озера Моте-Тонг. Его жилище представляло собой просторную пещеру; к ней прибавляли одну комнату за другой, пока она не стала походить на небольшой форт.

Нынешний гомчен унаследовал пещеру от своего учителя, который в свое время тоже стал преемником своего духовного отца – знаменитого волшебника. Дары преданных трем поколениям лам-магов собрались в множество предметов, создающих в пещере удобства и позволяющих проводить там жизнь весьма приятно, конечно с точки зрения тибетца, рожденного в дикости и привыкшего с юности жить в учениках у отшельника. Так обстояли дела с моим хозяином. Никогда не бывал он ни в Лхасе, ни в Шигадзе, не путешествовал по Тибету и ничего не знал о мире за пределами своей пещеры. Учитель его прожил там более тридцати лет, а когда он умер, за этими стенами укрылся нынешний хозяин.

Укрыться за стенами означает, что лама никогда не подходит к единственной двери, которая ведет за ограждение вокруг жилища отшельника. Две нижние комнаты под скалой – кухня, кладовая и комната для слуг – открываются в недоступный для посторонних внутренний дворик; сбоку от него – пропасть, отгороженная высокой стеной. Верхняя часть пещеры над этими комнатами принадлежала лично ламе – забирался он туда по лестнице, через люк в полу. Это помещение располагалось на небольшой террасе, также закрытой стенами: отшельник занимался зарядкой, загорал, и при этом его никто не мог узреть снаружи и сам он не видел ничего, кроме неба над головой.

Суровость уединения отшельник смягчает тем, что принимает посетителей и ведет с ними беседы, но в дополнение ко всем строгостям никогда не ложится спать и проводит ночи в гамти.

В Тибете существуют особые сиденья, которые называют гамти (ящики для сидения) и гомти (сиденья для медитации). Это квадратные ящики со сторонами 25–30 дюймов, одна сторона несколько длиннее других – получается спинка. На такое сиденье кладут подушку, а на нее, перекрестив ноги, садится аскет. Часто он не позволяет себе облокачиваться на спинку; чтобы поддержать свое тело во время сна или длительной медитации, использует «веревку для медитаций» (сгомтаг). Это лента из шерстяной ткани, которую пропускают под колени и через заднюю часть шеи или обвязывает ею колени и спину. Многие гомчены проводят так дни и ночи – не опираясь ни на что и не разгибая конечностей во время сна. Иногда дремлют, но никогда не засыпают крепко и, исключая краткие периоды дремоты, не перестают медитировать.

Мне удалось встретиться и поговорить с несколькими отшельниками; затем я повернула к границе. Британский представитель в Гангтоке уже прислал мне через одного крестьянина из Сиккима приказ покинуть тибетскую территорию. Прежде я не повиновалась – хотела закончить путешествие в соответствии со своими планами, – но теперь мои задачи выполнены; предвидя последствия длительного вторжения на запрещенную территорию, я готовилась попрощаться с Гималаями.

Второе письмо, приказывающее мне покинуть окрестности границы с Тибетом, настигло меня уже по дороге в Индию, откуда я собиралась направиться на Дальний Восток.

Глава 3

Знаменитые тибетские монастыри

Еще раз пересекла я Гималаи, чтобы попасть в Индию. Грустно покидать зачарованный край, где в течение нескольких лет живешь самой фантастической и увлекательной жизнью; но, как ни чудесно знакомство с Тибетом, я не разглядела и сотой доли необычного, мистического учения и практик, скрытых от непосвященных в отшельнических пещерах Страны снегов. Путешествие в Шигадзе тоже лишь приоткрыло мне завесу над ученым Тибетом, дав возможность кратко познакомиться с его университетами и их огромными библиотеками. Сколько еще остается непознанного! А я уезжаю…

Направлялась я в Бирму и провела несколько дней отдыха в горах Сагейн с каматангами, созерцательными монахами одной из самых суровых буддийских сект.

Потом поехала в Японию, где окунулась в покой Тёфоку-джи, монастыря секты Дзэн, веками собиравшей интеллектуальную аристократию страны.

Вслед за тем – в Корею: Панья-ан (Монастырь мудрости), скрывавшийся в сердце лесов, открыл мне свои двери. Когда я прибыла туда, чтобы просить временного убежища, сильными ливнями размыло все тропы. Монахов я застала за их спешным восстановлением. Послушник, посланный настоятелем, чтобы встретить меня, остановился перед одним из работников – вымазанным грязью, как и все его товарищи, – учтиво ему поклонился и сказал несколько слов. Землекоп, опершись на лопату, некоторое время рассматривал путешественницу, наконец одобрительно кивнул и снова принялся за работу, больше не обращая на меня никакого внимания.

– Это глава отшельников, – пояснил мне мой провожатый. – Он согласен дать вам комнату.

На следующий день, когда я вернулась в Панья– ан, меня провели в совершенно пустую келью. Вместо кровати пришлось расстелить на полу свое одеяло, а чемодан служил столиком. Йонгдену пришлось разделить комнату с молодым послушником своего возраста, тоже без всякой мебели, за исключением полки с несколькими книгами.

Ежедневный распорядок состоял из восьми часов медитации, разделенных на четыре части по два часа; восьми часов учебы и ручной работы; восьми часов, отведенных на сон, еду и отдых – в соответствии с индивидуальными наклонностями. Каждый день, незадолго до трех часов утра, монах обходил дома, стуча каким-то деревянным инструментом, чтобы разбудить своих братьев. Затем все собирались в общей комнате, где садились для медитации лицом к стенам.

Диета по-настоящему аскетическая – рис и вареные овощи без приправ; часто и без овощей – еда состояла из одного риса. Молчание необязательно, как обычно в секте траппистов, но разговаривали монахи редко: не чувствовали необходимости разговаривать или тратить свою энергию на другие внешние проявления. Мысли их оставались заняты тайными самонаблюдениями, а взгляды как у погруженного в себя Будды, каким его изображают статуи.

Посетила я и Пекин: жила в Пилинг-си, бывшей императорской тюрьме, а теперь буддийском монастыре. Расположен он рядом с большим ламаистским храмом и официальным храмом, посвященным Конфуцию, в нескольких милях от дипломатических миссий. Но тут Тибет снова позвал меня.

Много лет я мечтала о далеком Кум-Буме, не надеясь когда-нибудь попасть туда. Но вот решено – еду: пересеку весь Китай, до самой северо-западной границы с Тибетом. Присоединяюсь к каравану: двое богатых лам со свитами, возвращающихся в Амдо; с ними китайский торговец из отдаленной провинции Кансю со слугами и несколько монахов и торговцев – все рады собраться вместе, это надежнее на полной опасностей дороге.

Путешествие проходило по живописным краям; кроме всего прочего, мои попутчики не давали мне скучать. Однажды наш гигантский караван развлек нескольких китайских проституток в гостинице, где мы остановились. Тоненькие и маленькие, в бледно-зеленых штанах и розовых курточках, вошли они в номер ламы – семейка мальчиков-с-пальчик вползает в берлогу людоеда.

Лама – нгаспа, последователь гетеродокской секты колдунов, едва ли принадлежавший к духовенству, – еще и женатый человек. Грубая, шумная торговля велась при открытых дверях. Циничные, хотя и прямые термины, граничащие с ругательствами, переводились на китайский язык его невозмутимым секретарем – переводчиком. В конце концов в качестве гонорара приняли пять китайских долларов и одна из куколок осталась на ночь.

Наш столь вольно себя ведущий попутчик оказался еще и очень вспыльчивым. На следующий день он затеял ссору с китайским полицейским; солдаты с соседнего поста ввалились в гостиницу с оружием в руках. Лама позвал своих слуг – те тоже явились с оружием. Хозяин гостиницы встал на колени передо мной – просил вмешаться.

С помощью китайского торговца, одного из нашей путешествующей братии – он знал тибетский и служил мне переводчиком, – удалось убедить солдат: обращать внимание на глупые выходки варвара из глухомани ниже их достоинства.

После них – ламу: человеку его положения не к лицу уступать простым солдатам. Итак, мир восстановлен.

Пришлось мне познакомиться и с гражданской войной, и с разбоем; пыталась ухаживать за раненым, оставленным без всякой помощи; однажды утром узрела связку голов (недавно обезглавили грабителей), развешанных над дверью нашей гостиницы. У моего уравновешенного сына эта картина вызвала философские мысли о смерти, и он спокойно мне их высказал.

Дорогу впереди нас блокировали войска. Надеясь избежать соседства с военными действиями, сворачиваю в город Тунгчоу, в нескольких милях от прямого пути в Суан-фу. Через день после моего приезда Тунг– чоу осаждают. Враги взбирались на городские стены по высоким лестницам, а обороняющиеся осыпали их градом камней. Мне казалось – я внутри ожившей древней картины, изображающей войны старых времен.

Из осажденного города я убежала во время бури, когда армия укрылась по другую сторону стен. Моя телега бешено неслась в ночи, и вот мы у реки: переберемся на другой берег – там обретем безопасность. Зовем паромщика, но в ответ с того берега раздаются выстрелы.

С удовольствием вспоминаю чаепитие с губернатором Шенси. Враги окружили город; чай подавали солдаты с винтовками на плечах и револьверами за поясом, готовые отразить нападение – его ждут с минуты на минуту. И все же гости спокойно беседуют; их исключительная, совершенно спокойная вежливость – плод старого китайского воспитания.

Обсуждались философские вопросы; один из чиновников, который прекрасно говорил по-французски, исполнял роль переводчика. Какие бы чувства ни испытывал губернатор во время этого приема, проходившего в столь трагических обстоятельствах, на лицах гостей сохранялись улыбки. Беседа за чайным столом сродни дискуссии литераторов, увлекшихся интеллектуальной игрой, а заключалась она в обмене тонкими мыслями, совершавшемся самым бесстрастным образом.

Как рафинированны и цивилизованны китайцы – просто чудо – и как привлекательны, хотя конечно же и у них есть слабые стороны.

Наконец мне удалось выбраться из района беспорядков. Я в Амдо, устроилась на территории дворца Пегьяй-ламы, в монастыре Кум-Бум; снова погрузилась в тибетскую жизнь.

«Приветствия Будде

На языке богов и языке лусов[34],

На языке демонов и языке людей,

На всех сущих языках

Я славлю Учение».

Несколько парней стоят на плоской крыше общего зала и очень быстро читают литургические формулы, одновременно поднимая ракушки (музыкальный инструмент) к губам: по очереди делают вдохи, а их товарищи дуют. По спящему еще монастырю разносится звонкими волнами протяжный рев, то поднимаясь, то опускаясь в крещендо и диминуэндо.

Над перистилем зала вырисовываются на фоне звездного неба силуэты молодых послушников, обмотанных священническими тогами, – ряд темных неземных существ: они спустились с небес, чтобы разбудить впавших в смертный сон мертвых. И впрямь, безмолвный гомпа, с множеством низких побеленных домиков, кажется ночью огромным некрополем.

Но вот музыкальный призыв замолкает; в окнах царственных гарбас[35] слышится шум из ташас[36], разбросанных вокруг них. Открываются двери, сотни ног шлепают по улицам и проспектам города-монастыря: ламы направляются на утреннее собрание. Как только они входят во двор общего зала, небо бледнеет и начинается день. Сняв фетровые сапоги, – их оставляют на улице, сваливая в кучи тут и там, – каждый спешит занять свое место.

В больших монастырях собирается по нескольку тысяч монахов. Разношерстная, оборванная, дурно пахнущая толпа составляет причудливый контраст с роскошью и пышностью высших священнослужителей: они в золотых парчовых облачениях, а чонг чен шалнго – настоятель, избранный правитель гомпа, – в усыпанной драгоценностями накидке и с таким же посохом.

Всюду бесчисленные изображения Будды и других божеств – свисают с высокого потолка и галерей, стоят у высоких колонн; сонм других достойных поклонения святых, богов и демонов смутно проглядывает с фресок, украшающих стены темного сооружения.

В конце зала, за рядами масляных ламп, мягко сияет позолоченная статуя бывшего великого ламы и массивные серебряные и золотые раки – в них хранятся пепел или мумифицированные тела. Мистическая атмосфера окутывает людей и предметы, погружая во мрак будничные детали, облагораживая позы и лица. Какие бы несообразности ни заметили вы среди собравшихся здесь монахов, все в целом представляет весьма впечатляющее зрелище.

Теперь все садятся перекрестив ноги, неподвижно: ламы и служители – на своих тронах, высота которых соответствует их рангу, а просто духовные лица, их большинство, – на длинных скамьях почти на уровне пола.

Начинаются песнопения – глубокие по тону, в замедленном ритме. Иногда пение гимнов сопровождается колокольчиками, завывающими гъялингами[37], грохочущими рагдонгами[38], крошечными барабанчиками и большими барабанами, отбивающими ритм.

Младшие послушники, сидящие у самых дверей на краешках скамеек, едва смеют дышать – знают: стоглазый чёстимпа[39] тут же заметит и тихое словечко, и лишний жест – недаром висят рядом с его высоким стулом, всегда под рукой, устрашающие посох и плеть.

Наказания, однако, предназначены не только для маленьких мальчиков – и вполне взрослых членов духовного ордена время от времени подвергают им. Мне пришлось стать свидетельницей неприятных сцен подобного рода. Одна из них произошла в монастыре секты Сакайа во время торжественного празднества. Несколько сот монахов собрались в тсокханг (зале для собраний); служилась обычная в таких случаях литургия, звучала музыка; трое передали что-то друг другу жестом. Сидели они не на передней скамье и сочли, что их вполне прикрывают сидящие впереди: легкие движения рук, взгляды, которыми они обменялись, останутся не замеченными чёстимпой. Однако боги – покровители монастыря – наделили, видно, сурового служителя сверхъестественной остротой зрения: чёстимпа разглядел правонарушителей и направился прямо к ним.

Этот высокий, темный кхампа[40] с атлетической фигурой сидел на своем высоком стуле как на пьедестале – прямо бронзовая статуя. Величественно опустив плеть, он сошел с трона и прошествовал через весь зал с видом ангела-разрушителя, – как раз когда проходил мимо меня, засучивал по локоть свою тогу. В крупной руке он сжимал плеть, сделанную из нескольких кожаных веревок, каждая толщиной с указательный палец, завязанных на концах узлами. Дойдя до места, где преступники ожидали неотвратимого наказания, он ухватил их за шеи и грубо поднял, одного за другим, со скамьи.

Тут уж и не подумаешь удрать, – покорившись неизбежному, они двигались между монахами, выстроившимися в два ряда, и легли ниц, уткнувшись в пол лбами. Послышался звук плети, несколько раз опустившейся на спину каждого, и наводящая ужас персона с тем же неописуемым достоинством вернулась на свое место.

В зале общих собраний наказывают, однако, только за мелкие проступки: нарушение тишины, неправильную осанку и тому подобное. Виновные в более серьезных неположенных деяниях караются в другом месте.

Длительные службы прерываются ради высоко ценимого всеми чаепития на тибетский манер: горячий чай со сливочным маслом и солью доставляют в больших деревянных кадушках и разносят по рядам. Каждый трапа вытаскивает свою собственную чашу, до того момента хранившуюся под одеждой. На чашах особые надписи, различные у разных сект. Во время общего чаепития не разрешается пользоваться ни фарфоровыми, ни украшенными серебром чашами. Даже высшее духовенство должно довольствоваться простой деревянной посудой. Но ламы ухитряются избегать и этого правила, установленного в память о реинкарнации и бедности – изначально неотъемлемой части буддийского учения. Чаши самых богатых монахов тоже из дерева, но иные – из особых сортов древесины: их вырезают из ценного нароста на стволе определенных деревьев; такая чаша может стоить около шести фунтов стерлингов в местной валюте.

В богатых гомпа чай обычно заправляют сливочным маслом, – монахи приносят с собой на общее собрание небольшие горшки, куда наливают немного масла, всплывающего на поверхность жидкости. Это масло используется ими дома или продается, чтобы снова класть в чай или заполнять им лампы для освещения дома, – но не алтарные лампы, тут требуется новое масло.

Трапа приносят из дома и немного цампы[41]: эта мука вместе с чаем, подаваемым свободно, – их завтрак. Есть дни, когда цампу и кусок масла раздают вместе с чаем, или вместо чая готовят суп, или даже кладут мясо в чай и в суп.

Обитатели известных ламаистских монастырей довольно часто наслаждаются такими завтраками, которые приносят в дар богатые паломники или щедрый великий лама, принадлежащий к этому монастырю. В таких случаях кухня гомпа переполнена горами цампы и громадными кусками масла, зашитого в овечьи желудки. Еще более «величественное» зрелище представляет собой кухня, когда речь идет о приношениях для супа: тогда там лежат до сотни бараньих туш – баранов забили для этого бульона, достойного Гаргантюа.

Несмотря на то что я, как женщина, не допускалась на такие монастырские банкеты, когда жила в Кум-Буме и других монастырях, мне всегда приносили полный горшок особых деликатесов, подаваемых в тот день, прямо домой, если я изъявляла желание. Именно так я познакомилась с некоторыми блюдами монгольской кухни – из баранины, риса, китайских фиников, масла, сыра, творога, вареного сахара и множества других ингредиентов и специй, которые варят одновременно. Это не единственный образец кулинарного мастерства, которым меня баловали ламаистские «шеф-повара».

Во время еды часто происходит распределение денег. Монголы далеко опередили тибетцев в своем либеральном отношении к духовенству. Мне приходилось видеть, как некоторые из них оставили более десяти тысяч долларов в монастыре Кум-Бум во время своего пребывания там.

Итак, день за днем и в морозное утро, и на рассвете теплого летнего дня эти особые ламаистские утренники проходят в бесчисленных гомпа на всей огромной территории[42], – Тибет только малая часть ее.

Каждое утро полусонные юноши вместе со своими старшими товарищами погружаются в эту атмосферу – смесь мистицизма и гастрономических мечтаний, – все предвкушают раздачу лакомств. Такое начало дня в гомпа позволяет нам представить всю монастырскую жизнь ламаистов. Мы находим в ней те же неразделимые элементы: тонкая философия и коммерциализм, возвышенная духовность и погоня за грубыми удовольствиями так тесно переплелись, что напрасно пытаться распутать их.

Молодежь вырастает среди этих конфликтующих потоков влияния, примыкая то к одному, то к другому в зависимости от природных наклонностей и от того, куда направит наставник. В результате такого раннего, довольно бессвязного монастырского воспитания появляется и немногочисленная элита – образованные люди и большое количество невежественных, скучных, сонных парней, проворных хвастунов, и немало мистиков, удаляющихся в уединенные места, где они проводят жизнь в медитациях.

Большинство тибетских трапа и лам нельзя, однако, отнести ни к одной из этих категорий, – все эти разновидности характеров, скорее, находят свое отражение в их головах, хотя бы в зачаточном состоянии, и в зависимости от обстоятельств та или иная ипостась выходит на сцену и исполняет свою роль.

Многогранность личностных характеристик в одной-единственной индивидуальности конечно же не особенность только тибетских лам, но она все-таки присутствует у них в довольно высокой степени, и потому их речи и поведение предоставляют внимательному наблюдателю бесконечное поле деятельности и массу удивительных открытий.

Тибетский буддизм сильно отличается от буддизма на Цейлоне, в Бирме и даже в Китае и Японии, а ламаистские монастырские жилища имеют свои особенности. Как я уже говорила, в тибетском языке монастыри называют гомпа[43], то есть «дом в уединении», и это название вполне оправданно. В гордой изоляции – на большой высоте, – обдуваемые ветрами, среди дикого пейзажа тибетские гомпа выглядят несколько агрессивными, будто заявляют о своем нежелании повиноваться невидимым врагам во всех четырех сторонах света. А если прячутся между высокими горными грядами, то всегда принимают тревожный вид неких лабораторий, управляемых оккультными силами.

Такая двойственность в известной степени предопределена реальностью. В наши дни тысячи монахов заняты главным образом меркантильными и другими будничными заботами, но изначально тибетские гом– па не предназначались для такого приземленно мыслящего народа.

Сильное притяжение мира, отличающегося от того, что мы можем ощутить через наши органы чувств, трансцендентное знание, мистические реализации, власть над оккультными силами – вот какие цели ставили перед собой ламаисты высокогорных цитаделей и загадочных городов, скрытых в лабиринте снежных гор. И все же сейчас мистиков и магов следует искать вне стен этих монастырей. Чтобы скрыться от обстановки, слишком пронизанной материальными заботами и стремлениями, они переселяются в более отдаленные, недоступные места, и поиски жилищ отшельников иногда становятся похожими на научные экспедиции за снежным человеком. Тем не менее отшельники, за небольшими исключениями, начинают жизнь послушниками в обычных религиозных орденах.

Мальчиков, если родители выбирают для них духовную карьеру, отдают в монастыри в возрасте восьми– девяти лет и вручают опекуну – монаху из собственного рода или, если в монастыре нет родственников, одному из друзей дома. Как правило, наставник послушника и его первый, а во многих случаях и единственный учитель.

Состоятельные родители, которые могут позволить себе заплатить эрудированному монаху щедрое вознаграждение за обучение сына, либо поручают ему опеку над ним, либо договариваются, чтобы он обучал его в определенные часы в своем доме. Иногда просят принять сына в качестве нахлебника в дом к одному из высших духовных лиц; в таком случае это духовное лицо более или менее следит за его образованием. Послушники, если их определяют жить в дом к наставнику, получают от родителей обычное содержание в виде масла, чая цампы и мяса.

Кроме значительного продовольственного обеспечения, тибетцы посылают сыновьям разные лакомства: сыр, сухофрукты, сахар, мелассу, пироги и т. д. Такие сокровища играют большую роль в повседневной жизни мальчиков, которым посчастливилось их получать: это позволяет им совершать бесконечные сделки по обмену на другие необходимые товары, например, за пригоршню сморщенных, превратившихся в камень абрикосов или несколько кусочков сушеной баранины нанимать для услуг более бедных или просто любящих поесть товарищей. Так молодые тибетцы, только начиная изучать первые страницы религиозных трактатов, начинают постигать все премудрости торговли. Нетрудно догадаться, что успехи в первой науке часто не столь быстрые, как во второй.

Сильно нуждающиеся мальчики становятся гейог[44], то есть получают за свою работу прислугой уроки, а иногда и еду и одежду в доме какого-нибудь монаха. Можно и не говорить, что в таком случае уроки проводятся, как правило, редко и бывают не слишком продолжительными! Преподаватель, сам часто безграмотный или малограмотный, способен научить их только зазубривать наизусть непонятные отрывки из литургических песнопений, да и те в сильно искаженном виде.

Большинство гейог не учатся совсем – не потому, что им тяжело работать слугами, а из-за безнадзорности: в этом возрасте они, естественно, не просят давать им уроки, для них необязательные, а проводят свободное время в играх с другими малолетними послушниками на своих собственных условиях.

Как только послушники поступают в монастырь, они становятся владельцами части доходов гомпа[45] и подарков, которые делают почитатели сообщества.

Если, став взрослым, послушник проявит наклонности к учебе и обстоятельства сложатся благоприятно, он ищет возможность поступить в один из монастырских колледжей, – во всех больших монастырях их четыре. Что касается молодых людей, которые принадлежат небольшим гомпа, где нет таких колледжей, они могут в любое время уехать и учиться где-либо еще.

Преподают следующие предметы: философию и метафизику – в колледже Ценнид; ритуалы и магию – в Гьюд-колледже; медицину по китайским и индийским методикам – в Мен-колледже; санскритские тексты – в До-колледже. Грамматике, арифметике и нескольким другим наукам обучают вне стен этих учебных заведений частные преподаватели.

Среди студентов, изучающих философию, как младших, так и старших, регулярно проводятся дискуссии, часто на открытом воздухе: обширные тенистые сады за стенами всех больших ламаистских монастырей как раз и предназначены для таких целей.

Ритуальные жесты, сопровождающие полемику, – неотъемлемая часть дискуссий. Существуют особые способы: располагать определенным образом ожерелье из черепов на руках; хлопать в ладоши и топать ногами, задавая вопросы; другие, предписанные способы – прыгать, давая ответы и отвечая на то или иное возражение. Все это, несмотря на то что слова, которыми обмениваются спорящие, обычно представляют собой заученные цитаты и делают честь лишь памяти оппонентов, – иллюзия горячих дебатов создается гримасами и вызывающими позами.

Но не все студенты философского колледжа просто попугаи. Среди них встречаются замечательно образованные люди и тонкие мысли; они могут приводить цитаты из бесчисленных книг, но способны и рассуждать, толковать старинные тексты, делать выводы из своих рассуждений. Примечательная особенность этих публичных состязаний: по завершении их те, кто признан победителями, носят на плечах тех, кто проиграл, вокруг собравшихся зрителей.

Самый роскошно обставленный из всех схоластических институтов в гомпа обычно колледж ритуальной магии, а его студенты, называемые гьюд па, обретают высокое уважение окружающих. Считается, что они знают особую технику, позволяющую умиротворять рассерженных богов и подчинять себе злых духов; этим студентам обеспечена защита их монастырей. Гьюд па принадлежат к двум великим Гьюд-колледжам, которые находятся в Лхасе и поддерживаются государством. Их первая обязанность – обеспечивать процветание Тибету и его правителю и хранить их от всех дурных влияний и злобных происков.

Гьюд па поручено также славить и служить местным богам или демонам, чью добрую волю или нейтралитет удалось ранее приобрести в обмен на обещание постоянного поклонения и помощи в их нуждах. Кроме того, с помощью своего магического искусства гьюд па должны держать в плену неприрученных злых духов.

В английском языке нет другого слова для обозначения гомпа, кроме «монастырь», и мы вынуждены им пользоваться, но нужно помнить, что ламаистские монастыри ничем не напоминают монастыри христианские. Обитатели гомпа дают обет безбрачия, а сами монастыри обладают собственностью – вот и все, что можно найти общего в христианских и ламаистских религиозных орденах.

Что касается обета безбрачия, все монахи секты Гелугпа, как фамильярно называют секту «Желтых шапок», дают такой обет. Но в разных сектах «Красных шапок» обет безбрачия дают только полностью посвященные в сан монахи, которых называют гелонгс. Женатые лама и трапа владеют за пределами гомпа своими домами, где живут их семьи. Имеют они жилища и в своих уважаемых монастырях – там останавливаются время от времени, особенно во время религиозных праздников или когда удаляются от дел в период религиозных занятий или медитаций. Женам запрещены интимные отношения с мужьями в пределах монастырей.

Ламаистский монастырь означает – точно так же, как вихарас на Цейлоне или монастыри в любой другой буддийской стране – прибежище людей, которые преследуют какую-то духовную цель. Эта цель ни строго определена, ни навязана в качестве общей для всех жителей гомпа; скромная или возвышенная, она – тайна каждого монаха, и для ее достижения он выбирает любые удобные ему способы. Обитатели монастыря не имеют ни обязательных для всех задач, ни унифицированных религиозных практик. Единственно безусловные для исполнения правила – светского характера: они связаны с поддержанием порядка, хозяйственной деятельности монастыря и посещением собраний – ежедневных или по особым случаям. Эти собрания сами по себе не имеют ничего общего с отправлением культа, когда каждый из присутствующих объединен с другими определенной целью и ожидает в результате получить для себя большую выгоду. Ламаистские монахи собираются вместе в зале для собраний: слушают сообщения о решениях высших духовных сановников, принимают участие в организуемых в пользу монастыря, государства или постоянных или временных спонсоров гомпа чтениях священных текстов; считается, что такие чтения приносят процветание, предупреждают болезни и бедствия, отвращают злых духов.

Относительно ритуальных церемоний: все они носят магический характер и тоже проводятся с целью, в которой духовные лица не заинтересованы, – есть даже поверье, что эти церемонии нельзя проводить ради себя самих; ради собственных нужд; самые искусные гьюд па вынуждены звать для этого коллег.

Магия в личных целях, медитация и тренировки связаны с духовной жизнью и выполняются монахами в собственном жилище. Никто, кроме учителя, которого монах себе избрал, не имеет права вмешиваться в такие дела. Никто не имеет также права спрашивать у ламы отчета о его взглядах: он верит в любое учение, которое ему представляется истинным, или даже ни во что не верит, – это касается только его самого.

В ламаистских монастырях (как уже объяснялось выше) нет ни церкви, ни часовни для молитв, в которых принимали бы участие миряне или прихожане.

Кроме зала для общих собраний, существует множество лха кхангов, то есть «домов богов». Каждый из них посвящен одному божеству или нескольким буддийским святыням, историческим или мифическим. Те, кто желает, приходят и совершают поклонение статуям этих высоких особ: зажигают в их честь лампу или ароматные палочки, приветствуют тремя падениями ниц и удаляются. При этом часто просят об одолжении, но не всегда, и большое количество таких визитов вежливости – результат совершенно бескорыстного уважения.

Перед статуей Будды поклоны не обязательны, так как будды проходят мимо «мира желаний», собственно, мимо всех миров. Но даются обеты и высказываются духовные пожелания, как, например: «Пусть я буду способен – в этой жизни или в следующей – раздавать много милостыни и способствовать благосостоянию многих»; «Да пойму я, что значит учение Будды, и стану жить по нему».

Немало людей, зажигая маленькую лампаду в качестве подношения перед статуей Будды, действительно просят лишь о духовном прозрении. Возможно, они и не делают больших усилий, чтобы добиться его, но мистический идеал – спастись через просветление – все еще жив среди тибетцев.

Полная духовная свобода ламаистского монаха соответствует почти в равной степени свободе материальной. Обитатели монастыря не живут коммуной, у каждого есть собственный дом или квартира, в зависимости от того, что он может себе позволить. Бедность не считается добродетелью, как у ранних буддийских монахов. Надо сказать даже, что лама, добровольно практикующий нищенство, не приобретет за это никакого особого уважения – скорее наоборот; только отшельники могут позволить себе такую «эксцентричность».

Кроме того, абсолютная реинкарнация, как ее понимают в Индии (и вероятно, только в Индии) не совершенно чуждый идеал для тибетцев, они отдают дань ее возвышенности. Истории о молодых людях из хороших семей, которые покинули свои дома и стали жить жизнью религиозных аскетов (особенно история о Сиддхартхе Гаутаме – Будде, оставившем свое поместье и титул принца), пользуются глубоким уважением и вызывают восхищение. Но эти истории относятся к фактам, имевшим место в давно прошедшие времена, их всопринимают как события, относящиеся к другому миру, не связанному ничем с их богатыми и почтенными ламами.

Человек может быть посвящен в сан на любой ступени религиозного ордена, даже если не становится членом монастыря, хотя такое случается редко и только если кандидат в том возрасте, когда знает, что делает, и намеревается жить отшельником.

Поступление в гомпа не дает никаких прав на то, чтобы свободно получить там жилье. Каждый монах должен сам построить его или выкупить у прежнего владельца, если не наследует от родственника или своего учителя. Бедные монахи снимают комнату или две в доме у своих более состоятельных коллег. Студентам, ученым или старым трапа предоставляется бесплатное жилье в доме богатых лам.

Самые бедные – те, кто нуждается, кроме крыши над головой, еще и в еде, – нанимаются на службу к более зажиточном членам монастыря. Условия службы зависят от способностей: одни становятся экономами, другие – поварами, третьи работают на конюшнях. Те, кому повезет сделаться управляющими у тулку, сами часто становятся важными и богатыми персонами.

Ученые монахи из бедных семей зарабатывают на жизнь как учителя; художники, если обладают даром писать картины на религиозные темы, – как домашние священники у богатых лам или мирян или время от времени отправляя религиозные обряды для своих домовладельцев. Источниками дохода, кроме различных профессий, служат предсказания судьбы, астрология и написание гороскопов.

Ламы, ставшие целителями, также создают себе тем самым весьма благоприятные условия существования, если им удается продемонстрировать свое мастерство, излечив немало известных людей. Но даже и небольшим успехом в медицинской профессии обеспечивается неплохой доход.

Однако наиболее привлекательна для многих профессия торговца. Подавляющее большинство ламаистских монахов, не слишком приспособленных к богословию, занимаются торговлей. Кто не имеет необходимых для собственного бизнеса денег, те нанимаются секретарями, бухгалтерами или простыми слугами к торговцам.

Заниматься в той или иной степени бизнесом в монастырях не возбраняется. А члены монастыря, владеющие большим бизнесом, получают отпуск, чтобы путешествовать своим караваном и открывать магазины или филиалы своего дела где пожелают.

Торговля как будто не слишком подходит к религиозным занятиям, но ведь монах, надо об этом помнить, очень редко выбирает профессию. Большинство попадают в монастыри еще маленькими мальчиками, и несправедливо пенять им на то, что они не следуют своему мистическому призванию, которое никогда не было их сознательным выбором.

Торговля в больших масштабах ведется между самими монастырями, чтобы повысить доходы: меняются товарами или продают произведенную на своей земле продукцию и скот, полученные от арендаторов. К этому добавляется доход от больших сборов, которые называются картик. Эти сборы проводятся регулярно каждый год или раз в два-три года. Ламы обращаются за помощью, когда строится новый монастырь или новый храм в уже сложившемся монастыре, и по разным другим причинам. Небольшие монастыри просто посылают своих монахов в соседние районы просить милостыню, но в больших гомпа поход за картиком больше похож на целую экспедицию. Группы трапа могут проходить от Тибета до Монголии, тратя на путешествие из одного края страны в другой несколько месяцев, и возвращаются с триумфом – сотни коней, стада скота, золото, серебро, разные товары и приношения от верующих.

У этих групп есть любопытный обычай – поручать на время некоторое количество денег или товаров официальному представителю монастыря, а он торгует на этот капитал таким образом, чтобы тратить часть дохода на некоторые особые нужды монастыря. Например, поставляет в течение года или более масло, необходимое для зажигания ламп в особых лха кхангах, или обеспечивает фиксированное количество обедов для всего сообщества, или тратит деньги на ремонт зданий, на лошадей, прием гостей и многое другое. В конце этого периода (от года до трех лет) доверенный капитал следует возвратить. Если человек, который брал его на время, получил прибыль большую, чем необходимо для покрытия расходов (чем больше, тем лучше), он оставляет эту разницу себе. Но если тратит больше, чем заработал, должен возместить убыток из своего кармана. В любом случае капитал остается неприкосновенным.

Структура администрации больших монастырей такая же сложная, как администрации в городах. За стенами гомпа живут несколько тысяч мужчин; кроме того, у монастырей обширные поместья, населенные арендаторами; монастыри дают им защиту и имеют право совершать над ними правосудие. Временное исполнение всех этих обязанностей берут на себя избираемые должностные лица; им помогают чиновники и своеобразная полицейская структура.

Главой гомпа избирается важный человек, называемый цонг чен шал нго. Ему принадлежит функция исполнять наказания над теми, кто нарушает монастырские правила. Именно он дает право на отпуск, распределяет доходы и принимает решения в гомпа. Ему помогают несколько других должностных лиц; все они носят церемониальную одежду, украшенную драгоценными камнями, и массивные серебряные посохи, инкрустированные золотом, бирюзой и кораллами.

Полицейские, которых называют добдобами, заслуживают особого описания. Их рекрутируют среди атлетически сложенных неграмотных задир, чьи отцы поместили их в монастырь детьми, хотя им предназначалось жить в трущобах. Смелые, как дикие животные, всегда готовые к драке, эти наглецы и мерзавцы обладают всеми живописными особенностями средневековых хулиганов. Их отличительный знак – грязь, которая, они убеждены, усиливает боевые качества мужчины. Настоящий храбрец никогда не умывается да еще чернит лицо жирной сажей со дна котлов, пока не превратится в негра.

Иногда бедность вынуждает добдоба носить отрепья, но чаще всего он намеренно рвет и портит монашескую одежду, чтобы выглядеть, так он думает, более устрашающе. Почти всегда, надев новое платье, он первым делом его пачкает – так велит традиция. Любую, самую дорогую ткань добдоб пачкает – растирает в черных ладонях масло и размазывает его по новой одежде.

Эти странные парни считают: нет ничего элегантнее, чем мантия и тога, сверкающие, как бархат, и жесткие, как броня, после того как на них постоянно и скрупулезно наносятся слои грязи и помоев.

Чудесное дерево Цонг Кхапа

Монастырь Кум-Бум обязан своей известностью чудесному дереву. В хрониках Кум-Бума я нашла такие подробности о нем. В 1555 году реформатор Цонг Кхапа, основатель секты Гелугпа[46], родился в Амдо, на северо-востоке Тибета, в местечке, где теперь стоит великий ламаистский монастырь Кум-Бум.

Через некоторое время после его рождения лама, посвященный в карма дорджи, предсказал ему головокружительную карьеру и посоветовал родителям сохранять место, где его родила мать в чистоте. Вскоре там стало расти дерево.

Даже сегодня полы в большинстве домов в Амдо глинобитные и местные жители спят на подушках или коврах, расстеленных прямо на полу. Поэтому легко понять, откуда пришло поверье, что дерево выросло из крови, пролитой во время родов и перерезания пуповины.

Сначала росток не имел никаких особенных меток на листьях, но благодаря своему чудесному появлению снискал некоторую известность, и к нему приходили поклониться люди из соседних домов. Рядом с ним построил хижину монах и поселился там. Так было положено начало современному крупному и богатому монастырю.

Много лет спустя, когда Цонг Кхапа уже начал свою реформаторскую работу, его мать, с которой он был разлучен длительное время, пожелала повидаться с ним и послала ему письмо с просьбой вернуться. В то время Цонг Кхапа жил в Центральном Тибете. Во время мистической медитации понял, что путешествие в Амдо никому не принесет пользы, и потому ответил матери письменно. С письмом передал два своих портрета, предназначенные матери и сестрам, и портрет Гьялвы Сенджа[47], владыки наук и красноречия, покровителя интеллектуалов, а также несколько изображений Дэмчога, божества из тантрического пантеона.

Когда эти предметы доставили семье реформатора, последний с помощью магической силы издали сделал так, что изображения божеств появилась на листьях чудесного дерева – отпечатки такие четкие, что, по легенде, даже самые искусные художники не нарисовали бы лучше. Вместе с изображениями на ветвях и коре дерева появились другие отметины и формула «шесть слогов» (надпись из шести слогов: «Аум мани падме хум!»). Отсюда и происходит название Кум-Бум («тысяча тысяч картин»), под которым монастырь стал известен.

В отчете о своем путешествии в Тибет французские святые отцы Хук и Габе подтверждали, что читали слова «Аум мани падме хум!» на листьях и стволе дерева. Возникает вопрос: какое дерево видели эти два путешественника? Хроники монастыря гласят, что после чудесного появления на дереве изображений его обернули куском шелка (мантией) и вокруг него построили храм. Имел он крышу? В текстах используется слово «чёртен», что никак не подтверждает этого предположения, так как чёртен – это памятник с остроконечной (шпилеобразной) крышей и, следовательно, закрытое сооружение.

Без света и воздуха дерево обречено на гибель. Если верить хроникам, чёртен построен в XVI веке, – тогда отцы Хук и Габе в лучшем случае видели сухой скелет дерева, а описывают живое растение. В хронике упоминается также, что чудесное дерево не менялось ни зимой, ни летом и количество листьев всегда оставалось одним и тем же.

Мы прочли также, что однажды внутри чёртена, построенного над деревом, послышался шум. Настоятель Кум-Бума вошел туда, очистил место вокруг дерева и нашел рядом с ним небольшую емкость с водой и выпил эту воду.

Эти детали, вероятно, свидетельствуют, что дерево находилось в закрытом помещении, куда редко входили, хотя чудесное сохранение листьев и зимой (все деревья в Кум-Буме относятся к листопадным видам) относится только к живому дереву. Трудно найти истину, когда свидетельства так противоречивы.

Сегодня чёртен (в котором, как говорят, сохранилось чудесное дерево), высотой 40–50 футов, находится в центре храма с золотой крышей. Правда когда я жила в Кум-Буме, ламы рассказывали, что алтарь сооружен всего несколько лет назад^1.

Перед этим храмом растет поросль от чудесного дерева, окруженная перилами, и к ней относятся с некоторым благоговением. Еще одно большое дерево, которое также считается потомком чудесного дерева, пересажено в небольшой сад перед храмом Будды. Листья этих двух деревьев собирают осенью и раздают верующим.

Возможно, отцы Хук и Габе видели одно из этих двух деревьев. Иностранцы, приезжающие в Кум-Бум, как правило, не знают его истории, иногда даже не ведают о существовании дерева, скрытого в алтаре. Некоторые европейцы, живущие в Кансю (китайская провинция, на границе с ней расположен Кум-Бум), рассказывали мне, что читали слова «Аум мани падме хум!» на листьях живого дерева. Однако ламаистские паломники и монахи монастыря (около трех тысяч мужчин) не замечали ничего особенного в этих листьях и с насмешливым скептицизмом слушают рассказы иностранных посетителей о священном дереве.

Это современное отношение не поддерживают, однако, старинные хроники, подтверждающие, что все люди в городе Амдо видели чудесные надписи на дереве, когда они появились впервые около четырехсот лет назад.

Живой Будда

Кроме различных должностных лиц, в гомпа есть особый класс людей, которые, как правило, не принимают прямого участия в бизнесе монастыря и живут более или менее отстраненно в своих роскошных особняках; это ламы, которых называют тулку.

Тулку занимают в ламаизме немаловажное место: они воплощают одну из самых поразительных его черт, которая выделяет тибетский буддизм из всех других буддийских сект. Западным авторам так и не удалось правильно определить настоящий характер лам тулку, и, кажется, они даже и не подозревают о его существовании. Тем не менее теории относительно тулку стоит внимательно рассмотреть, так как они далеко ушли от веры в реинкарнацию, или переселение духовных сущностей, и, как мы увидим, находятся на границе сферы психического явления.

Особая религиозная аристократия, которая скрывается под названием тулку, не имеет древних корней. Только после 1650 года нашей эры она оформилась в том виде, в каком существует сейчас. Пятый великий лама секты Гелугпа, Лобсанг Гьяцо, был тогда только что посажен на трон как временный правитель Тибета монгольским принцем и признан китайским императором. Но эти земные почести не удовлетворили амбиций ламы, и он в дополнение к ним объявил себя воплощением Бодхисаттвы Ченрезигса. В то же самое время назначил своего духовного учителя великим ламой из Ташилхумпо, признав, что он был тулку из Одпагмеда, мистическим Буддой, духовным сыном Ченрезигса[48].

Пример, поданный королем-ламой, вдохновил на повсеместное создание тулку. Очень скоро все сколько-нибудь важные монастыри посчитали делом чести иметь во главе воплощение того или иного божества. Однако, провозгласив себя тулку Ченрезигса, Лобсанг Гьяцо не стал первооткрывателем. Теории, поддерживающие его «изобретение», можно найти в махаянистских размышлениях о мистических буддах и их духовной семье бодхисаттв и человеческих будд, которые произошли от них.

Более того, после смерти (около 1470 г. н. э.) Гедундуба, последователя реформатора Цонг Кхапа, его преемники во главе секты «Желтых шапок» стали считаться его воплощениями. Поэтому пятый далай-лама был уже тулку Гедундуба, когда он назвался тулку Ченрезигса.

Но даже еще раньше, в XI веке, тибетцы уже верили в тулку. Мы читаем в биографии Миларепы, что один из его учеников, Бхираджа, был уверен, что в его учителя вселилась душа божественного существа, и просил его открыть свое настоящее имя. Сам Миларепа верил, что его собственный учитель, лама Марпа, – тулку Дордже Цанг. Он называл его этим именем не только в поэмах, но и прямо обращаясь к нему.

Итак, хотя сначала узнаваемые воплощения представляли собой только отдельные случаи, а не систематичную линейную последовательность инкарнаций, они проложили путь далай-ламе Ченрезигсу и многим тысячам тулку, которых сегодня можно увидеть во всех ламаистских странах.

«Живой Будда» – ходовое имя, которое дают тулку иностранцы. В наши дни, несмотря на большое количество книг по буддизму, издающихся на западных языках, все еще остается огромное количество людей на Западе, воспринимающих слово «Будда» как имя собственное – имя основателя буддизма. Для этих людей слова «живой Будда» содержат идею реинкарнации Гаутамы, исторического Будды.

Но среди тибетцев, даже неграмотных крестьян и пастухов, нет ни одного, кто разделяет эту ложную точку зрения. Что касается ученых лам, они едины со всеми остальными буддистами, провозглашая, что Будда Гаутама (Сакья Тубпа, как его называют на Тибете) не может родиться вновь. Причина этого – Гаутама вошел в нирвану, состояние, которое предотвращает все возможности реинкарнации, так как само понятие «нирвана» означает освобождение из круга рождений и смертей.

Но довольно о воплощениях исторического Будды: их никогда не было в прошлом и не существует в настоящем. Могут ли быть инкарнации других будд? Фактически – нет, и по той же причине: все будды входят в нирвану. Они и являются буддами, поскольку выполнили это условие. Однако, если в южных буддийских странах титул Будда дается только историческому человеческому Будде, его предполагаемым предшественникам и потомкам, Майтрейи, северные буддисты, придумали множество символических и мистических сущностей, присвоив некоторым из них имя Будда. Именно они, как говорят, и обнаруживают себя через воплощения, а их воплощения могут принимать не только человеческие формы.

Из этого следует, что в соответствии с известным мнением тулку – это или инкарнация святых, или особо просвещенных, но умерших личностей, или инкарнация нечеловеческой сущности.

Количество первых намного больше, чем последних. Тулку нечеловеческих существ ограничивается несколькими воплощениями мистических будд, бодхисаттв или божеств, например далай-ламы, великого ламы монастыря Ташилхунпо, Леди Дордже Пхагмо и более низких по положению тулку некоторых автохтонных богов, например Пекара.

Тулку богов, демонов и фей (кхадхома) часто являются героями различных легенд, но и некоторые ныне живущие, и мужчины и женщины, снискали известность среди местного населения в том же качестве. Итак, категория тулку не встречается среди ламаистской аристократии; можно предположить, что она берет начало не в ламаизме, а в старой религии Тибета.

Хотя буддизм отрицает существование переселяющихся душ и считает веру в постоянное эго самой вредной ошибкой, большинство необразованных буддистов грешат тем, что принимают древнюю индийскую доктрину, гласящую, что джива (самосознание) периодически меняет сносившуюся оболочку и переселяется в новую[49].

На основании этого убеждения образовалась линия последовательных реинкарнаций достойных людей[50]. Отсюда такие словосочетания, как «ожерелье рождений» или «связка тел», потому что они связаны между собой как бусинки в ожерелье.

Когда тулку признается воплощением бога или эманацией духовной сущности, которая сосуществует с ним, это вовсе не объясняет его природы, а является лишь «сменой оболочки». Но средний тибетец не задумывается над такими тонкостями и практически всегда воспринимает тулку божественных персонажей как настоящую реинкарнацию их предшественников.

Предком по линии чисто человеческих тулку называют ку конгма, и обычно, хотя и необязательно, он является ламой.

В качестве исключений упомяну отца и мать реформатора Цонг Кхапа: оба реинкарнировали в детях мужского пола, которые стали монахами и как ламы заняли места в монастыре Кум-Бум. Ламу, который был провозглашен реинкарнацией отца Цонг Кхапа, зовут Агхиа Цанг, он правитель монастыря. Когда я жила в Кум-Буме, он был мальчиком десяти лет. Существует также множество монахинь – тулку умерших святых дам и богинь.

Между прочим, только диву даешься, замечая, как ум и святость истончаются в ходе последовательных инкарнаций. Не редкость увидеть предельно глупого паренька, считающегося воплощением какого-нибудь замечательного мыслителя или приземленного эпикурейца, известного как воплощение мистического отшельника, славного своим аскетизмом.

Реинкарнация тулку не может не удивить людей, которые верят в переселение эго. По их мнению, мы все – тулку, так как самосознание, обретшее нынешнее тело ранее, несомненно, существовало в других формах. Единственная особенность тулку – они реинкарнации знаменитых людей, иногда помнят их предыдущие жизни и способны в момент смерти выбирать место своего следующего рождения и своих будущих родителей и сообщать о своем выборе.

Однако некоторые ламы видят различия в процессе реинкарнации людей простых и просветленных. Как они утверждают, мужчины, если они не упражняют свой мозг, а живут как животные, бездумно следуя своим импульсам, подобны путешественникам, которые бродят по миру без строго определенной цели. Такой человек видит на востоке озеро и, почувствовав жажду, бежит к воде; уже почти достигнув берега, чует запах дыма, что свидетельствует – рядом дом или стоянка. Приятно было бы, думает он, выпить горячего чая, а не просто воды, и обрести приют на ночь. Вот и уходит от озера, так и не добравшись до самого его берега, и устремляется на север, откуда доносится дым. Не найдя ни дома, ни палатки, встречает пугающих его фантомов, неизвестно как очутившихся на его пути, в ужасе сворачивает в сторону от страшных существ и бежит со всех ног на юг. Пробежав безопасное, как ему кажется, расстояние, останавливается передохнуть. Теперь ему встречаются другие бродяги и рассказывают о благословенной земле радости и изобилия – туда они направляются. Полный восторга, этот шатун присоединяется к ним и уходит на запад. На пути много раз встречается с различными соблазнами и меняет направление, так и не достигнув зачарованной земли.

Постоянно скитаясь всю свою жизнь, этот простак так и не достигает ни одной цели. Смерть застает его на дороге, а конфликтующие между собой силы его беспорядочной деятельности разлетаются на все четыре стороны. Координирующее количество энергии[51], необходимой для поддержания силы, которая движется в одном направлении, не может произвести ни одного тулку.

И наоборот, просветленные (просвещенные) люди уподобляются путешественнику, хорошо осознающему свою цель, точно осведомленному, где она находится в географическом смысле и какие пути ведут к ней. Ум, постоянно сосредоточенный на цели, равнодушно относится ко всем миражам и соблазнам, встречающимся на пути. Такой человек контролирует силы, порожденные концентрацией его ума и деятельностью тела. Пусть смерть уберет его с пути (его тело) – психическая энергия, инструмент и создатель тела, остается единой. Влекомая к той же цели, она находит для себя новый материальный инструмент, поселяется, так сказать, в новую форму, то есть в тулку.

Тут мы вновь сталкиваемся с различными точками зрения. Некоторые ламы считают, что существующая тонкая энергия привлекает элементы близкие по духу и становящиеся ядром нового существа; другие – что лишенная тела сила присоединяется к уже бытующему существу, чьи материальные и ментальные склонности, приобретенные в предыдущей жизни, обеспечивают им гармоничный союз.

Нет необходимости говорить, что против этой теории можно выдвинуть и возражения, и критические замечания; в этой книге ставится цель только передать убеждения ламаистов, а не обсуждать их. Упомяну лишь, что все эти взгляды (которые здесь изложены) находят поддержку во многих и многих старых тибетских легендах, чьи герои с помощью своей воли[52]сами определили природу собственного нового рождения и направление деятельности своего будущего воплощения. Это указывает, что подобные теории имели распространение среди тибетцев в течение довольно длительного времени.

Несмотря на роль, которую осознанная цель играет в поддержании цепи рождений тулку, нужно осторожно подходить к мысли, что формирование новой личности – процесс случайный. Детерминистская идея слишком глубоко укоренилась в умах самых диких тибетских пастухов, чтобы допускать ее. Законы, как говорят, работают на протяжении всего процесса, который следует за естественными притяжениями и отталкиваниями.

Более ученые ламаисты придерживаются другого взгляда на природу тулку. Этот взгляд и есть единственно истинный, ортодоксальный, который полностью согласуется с самим значением термина «тулку».

Слово «тулку» означает форму, созданную с помощью магии; в соответствии с этим определением мы должны рассматривать тулку как фантомное (иллюзорное) тело, оккультную эманацию, игрушку, сконструированную магом для осуществления своих целей.

Здесь не придумать ничего лучшего, чем процитировать объяснение понятия «тулку», данное мне далай-ламой.

В первой главе я уже рассказывала, что в 1912 году встретила далай-ламу в Гималаях, где он тогда жил, и задала ему несколько вопросов относительно ламаистского учения; ответил он мне устно. После этого, чтобы избежать непонимания, попросил меня написать список новых вопросов по темам, еще оставшимся для меня неясными; на эти вопросы дал письменные ответы. Приведу цитату из документа, любезно мне предоставленного далай-ламой:

«Бодхисаттва[53] – это основа бесконечных магических форм. С помощью силы, образуемой в состоянии совершенной концентрации сознания, он может в одно и то же время переносить свой фантом (тулпа)[54]в тысячи миллионов миров. Создать не только человеческую форму, но и выбрать любую другую, даже форму неодушевленных предметов, например гор, оград, домов, лесов, дорог, мостов и так далее. Производить атмосферные явления, а также изготовлять утоляющий жажду напиток бессмертия. (Это выражение я советовала бы воспринимать как буквально, так и в символическом смысле.) На самом деле, – заключает он, – сила его, творящая фантомы, беспредельна».

Теория, заключенная в этих строках, принадлежащих высочайшему авторитету официального ламаизма, идентична той, которая находит толкование в махаянистской литературе, где говорится, что законченный бодхисаттва способен совершать десять видов магических творений. Сила, осуществляющая образование магических форм, тулку или менее долговечных и материализованных тулпа, не является тем не менее исключительной принадлежностью таких мистических существ. Любой человек, божество или демон может обладать ею. Различается только степень владения этой силой, а она в свою очередь зависит от силы концентрации и качества самого сознания.

Тулку мистических сущностей сосуществует с их духовным прародителем. Например, пока далай-лама, тулку Ченрезигса, живет в Лхасе, сам Ченрезигс, верят тибетцы, живет в Нанкай-Потала, острове около китайского побережья[55]. Дхиани Будда Одпагмед, тулку которого – таши-лама, проживает в Западном Рае (Наб девачен).

Люди также могут сосуществовать со своими магическими потомками. Король Сронг бстан гампо и воинственный вождь Гезар из Линка тому примеры. И вот в наши дни, как говорят, таши-лама, когда убегал из Шигадзе, оставил вместо себя фантом, совершенно похожий на себя, который играл его роль так точно и естественно, что все, кто его видел, верили ему. Когда лама благополучно пересек границу, фантом исчез[56]. Все трое упомянутых здесь мужчин были тулку, но, по мнению ламаистов, это обстоятельство не препятствует дальнейшему созданию эманаций. Они возникают одна из другой, и существуют названия для эманаций второго или третьего уровня[57].

Может случиться так, что один и тот же усопший лама, размножившийся post-mortem (после смерти), создал несколько узнаваемых тулку, которые являются современниками. С другой стороны, есть ламы, которые считают тулку нескольких сущностей одновременно. Прежде чем оставить обсуждение этой темы, может быть, интересно вспомнить, что последователи доцетистской секты в раннем христианстве рассматривали Христа в качестве тулку. Они придерживались мнения, что Иисус, умерший на кресте, не был настоящим человеком, а фантомом духовной сущности, созданным для того, чтобы сыграть эту роль.

Итак, в противовес ортодоксальной традиции, которая гласит, что исторический Будда Гаутама – это инкарнация бодхисаттвы, спустившегося с небес Тушита, некоторые буддисты утверждают, что реальный Будда никогда ни в кого не воплощался, а создал свой фантом, который и появился в Индии в образе Гаутамы[58].

Несмотря на различные более или менее разработанные теории о тулку в ученых тибетских кругах, их считают в практических целях настоящими реинкарнациями своих предшественников; соответственно были выработаны особые формальности для их опознавания.

Нередко случается, что лама (часто представитель целой линии тулку) предсказывает на смертном одре страну или район, где он родится вновь. Иногда добавляет различные подробности о своих будущих родителях, обстановке, царящей у них дома, и т. д.

Вопреки мнению, превалирующему в южных школах буддизма, ламаисты верят, что между смертью и последующим рождением человека на земле проходит некоторое время. В этом промежутке основное сознание – то, которое вызвало повторное рождение, – бродит в лабиринтах бардо[59], разыскивая свой путь.

Как правило, после смерти ламы тулку проходит около двух лет, прежде чем казначей, главный управляющий или другое духовное должностное лицо его монастыря начинают искать его реинкарнацию[60]. К этому времени ребенку, который считается этой «реинкарнацией», обычно уже исполняется один или два года. Случается, что реинкарнация откладывается на более поздние сроки, но это происходит в исключительных случаях.

Если покойный лама оставил указания насчет своего нового рождения, его монахи проводят соответствующие поиски; если таких указаний нет, призывают на помощь ламе тулку астролога[61], который указывает, обычно в очень расплывчатых и неясных фразах, страну, где должно проводить поиски, и различные знаки, которые помогут узнать ребенка. Когда тулку, которого нужно найти, занимает высокое положение, он консультируется с государственным оракулом; такая консультация обязательна, если речь идет о далай-ламе или таши-ламе.

Иногда маленького мальчика находят очень легко – по прямым указаниям покойного ламы или астролога. В других случаях проходит несколько лет, пока поиски увенчаются успехом, а какие-то «воплощения» так и остаются ненайденными. Это вызывает глубокую скорбь у почитателей тулку и еще большую – у монахов: ведь монастырь лишается своего покровителя и уже не привлекает такого количества верующих благодетелей, которые поставляют продукты и дарят богатые подарки. И все же, пока одни проливают слезы, их грусть и оплакивание вызывают тайную радость у хитрого управляющего: законный хозяин отсутствует, а он в это время правит всем поместьем тулку по-своему – шанс нажить целое состояние.

Когда находят ребенка, хотя бы приблизительно соответствующего заданным условиям, снова обращаются за консультацией к ламе-ясновидящему. Если он благоприятно отзывается о ребенке, следует последний, финальный тест. Перед ребенком ставят различные предметы, такие, как, например, ожерелья, ритуальные принадлежности, книги, чайные чаши[62] и тому подобные вещи. Он должен выбрать из них те, что принадлежали покойному тулку, как бы демонстрируя: он узнает свои вещи из своей предыдущей жизни.

Бывает, что кандидатами на вакантное место тулку становятся несколько малышей: у них находят одинаковое количество убедительных знаков, говорящих об их принадлежности к умершему тулку; все они правильно отбирают предметы, принадлежавшие покойному. Или иной раз два или три ясновидящих спорят между собой о том, кто из кандидатов – настоящий тулку.

Такие случаи встречаются очень часто, особенно если речь идет о наследовании звания одного из великих тулку, настоятелей больших монастырей и владельцев громадных поместий. Тут уж многие семьи горят желанием возвести одного из своих сыновей на трон умершего властителя, что сулит им значительные материальные выгоды. Обычно родители тулку получают разрешение жить в монастыре, пока ребенок нуждается в материнском присмотре и заботе. Им выделяется комфортабельное жилье на монастырской земле, но за оградой самого гомпа; в изобилии предоставляется все необходимое. Если монастырь не имеет специального дома, предназначенного для родителей великого тулку, им доставляют все необходимое для жизни в их собственный дом.

Кроме великого тулку – правителя монастыря, гом– па имеют и какое-то количество тулку среди своих членов. В самых больших монастырских городах оно достигает нескольких сотен. Некоторые из этих тулку занимают высокое положение в ламаистской духовной аристократической иерархии и в дополнение к должностям и доходам в родных монастырях имеют свои дома в других гомпа и поместьях Тибета или Монголии. Факт, что быть близким родственником даже самого последнего из них довольно выгодно и такая связь вызывает зависть в сердце любого тибетца.

Вокруг наследников тулку плетутся бесконечные интриги; и среди воинственных народов Кхама и на северных границах разгораются кровавые битвы и яростные состязания.

По всему Тибету рассказываются бесчисленные истории о том, какие невероятные доказательства приводят молодые тулку во время испытания их тождества с умершим, чтобы все поверили: они помнят о предыдущих жизнях и чудесах. Тут обычная для Тибета смесь суеверий, хитрости, комедии и совершенно случайных событий.

Десятки подобных историй могла бы рассказать и я, но ограничусь фактами, связанными с людьми, которых знала лично. Рядом с домом Пегьяй-ламы, у которого я жила в Кум-Буме, стоял дом младшего тулку, которого звали Агнай Цанг[63]. Семь лет прошло со дня смерти последнего хозяина этого дома, и никак не могли найти ребенка, в которого он перевоплотился. Вряд ли управляющего домом этого ламы слишком уж удручало это обстоятельство – он управлял поместьем и, казалось, процветал. Случилось однажды, что во время поездки по торговым делам он устал и испытывал сильную жажду, вот и завернул на какой-то крестьянский двор отдохнуть и выпить чаю. Пока хозяйка готовила чай, нъерпа (управляющий) вытащил из кармана нефритовую табакерку и уже собирался достать щепотку табаку, как мальчик, игравший в углу комнаты, остановил его и, показывая на коробочку маленькой рукой, укоризненно спросил:

– Почему ты взял мою табакерку?

Управляющего словно громом поразило: табакерка и вправду не его, она принадлежала покойному Агнай Цангу; конечно же он не собирался ее красть, а просто взял на время попользоваться. Стоял он так, оглушенный, и дрожал, а лицо мальчика, смотревшего на него, вдруг стало строгим и серьезным, потеряло всю свою детскость.

– Верни ее мне сейчас же, она моя! – сказал он снова.

Суеверному монаху, пораженному стыдом, изумлением и ужасом, не оставалось ничего, кроме как пасть ниц перед новым воплощением своего хозяина.

Через несколько дней я видела, как мальчик въезжал в свой дом: в желтой парчовой одежде монаха он восседал на маленьком черном пони, которого вел под уздцы тот ньерпа. Когда процессия въехала в дом, мальчик спросил:

– Почему мы повернули налево, чтобы въехать во второй внутренний дворик? Ворота же справа.

В то время ворота, находившиеся справа, по каким-то причинам заделали после смерти ламы и открыли другой вход.

Монахов изумило это новое доказательство аутентичности ламы; все прошествовали в его частные апартаменты, где был подан чай. Мальчик, сидя на горе больших тяжелых подушек, смотрел на чаши с серебряными с позолотой блюдцами, на крышки с драгоценными камнями, стоявшие перед ним на столе.

– Дайте мне большую китайскую чашку! – повелел он и подробно описал все тонкости ее декора.

Никто не знал о той чашке, даже управляющий, и монахи уважительно стали убеждать своего юного ламу, что такой чашки нет в доме. Именно в этот момент, воспользовавшись длительным знакомством с этим ньерпа, я и вошла в комнату. Историю о табакерке я слышала и хотела сама увидеть замечательного нового маленького соседа. Подарила ему обычный в таких случаях шарф, сделала и еще несколько подношений. Он принял все с милостивой улыбкой на губах и, явно следуя потоку своих мыслей о чашке, произнес:

– Ищите лучше, и вы найдете ее.

Потом вдруг, как будто его мозг озарило воспоминание, он пояснил, где искать: ящик такого-то цвета находится в таком-то месте в кладовой. Монахи коротко рассказали мне, в чем дело, и я с большим интересом ждала, что из всего этого выйдет. Менее чем через полчаса весь набор – чаша, блюдце и крышка – нашли в корзине, которая стояла на дне очень большого ящика – о нем и говорил мальчик.

– Я не знал о существовании этой чаши, – позже признался мне управляющий. – Сам лама или мой предшественник, должно быть, положили ее в тот ящик, там больше ничего не было из дорогих вещей, и не открывали его годами.

Довелось мне быть и свидетельницей и еще более поразительного, прямо фантастического открытия тулку – в бедной гостинице, в селении, находившемся в нескольких милях от Анси. Дорога, ведущая из Монголии в Тибет, пересекала в этом районе крупное шоссе, шедшее через весь континент – от Пекина до России. Вот почему меня огорчило, но не удивило, когда, добравшись на закате до гостиницы, я обнаружила, что она переполнена – туда пришел монгольский караван. Люди казались чем-то возбужденными, словно произошло нечто из ряда вон выходящее. Однако с обычной для них любезностью – еще более усилившейся при виде ламаистских одежд, которые были на мне и ламе Йонгдене, – путешественники немедленно выделили мне и моей компании номер и дали место в конюшне для моих животных.

Йонгден и я оставались во дворе, разглядывая монгольских верблюдов; вдруг дверь одного из номеров открылась и на пороге появился высокий, красивый юноша в бедной тибетской одежде монаха; он спросил, не тибетцы ли мы. Мы ответили утвердительно. Затем появился хорошо одетый лама постарше и тоже поинтересовался, не тибетцы ли мы.

Как обычно, мы обменялись вопросами: кто из какой страны и куда направляется. Лама сказал, что собирается в Лхасу по зимней дороге Сучоу; но теперь, добавил он, уже нет такой необходимости продолжать путь. Монгольские слуги, стоявшие во дворе, согласно закивали.

Мне стало интересно, что же заставило этих людей изменить свои планы, еще не завершив пути. Однако лама вернулся в свой номер, а я сочла невежливым следовать за ним и настаивать на объяснениях, которых он не захотел давать.

Тем не менее позднее, вечером, монголы стали расспрашивать наших слуг обо мне и Йонгдене и пригласили нас выпить с ними чаю; тут я и услышала всю историю. Красивый молодой человек, родом из дальней провинции Нгари (Северо-Восточный Тибет), как, оказалось, своего рода ясновидящий. По крайней мере, люди на Западе именно так и восприняли бы его, но мы-то в Азии.

С ранней юности Мигьюр (так его звали) не давала покоя мысль, что он не там, где ему надлежит быть; он чувствовал себя чужаком и в деревне, и в семье. Во сне видел пейзажи, которых не было в Нгари: песчаные, безлюдные места, круглые фетровые палатки и монастырь на холме. А когда просыпался, все те же образы являлись ему, окружая наподобие миража. Еще мальчиком убегал он от всех, не справляясь с желанием найти реальность в своих видениях. С тех пор Мигьюр и стал бродягой, зарабатывая на жизнь по случаю, то там, то здесь, а большей частью просил милостыню – все никак не удавалось ему справиться со своим беспокойством, устроиться жить на одном месте. Сегодня он приехал из Арика – как обычно, бродил без всякой цели. Увидел переполненную караванщиками гостиницу и верблюдов во дворе, не зная почему, вошел в ворота – и столкнулся лицом к лицу с ламой и его спутниками. Прошлые события со скоростью молнии промелькнули в его голове: вспомнил он, что именно этот лама, еще молодым человеком, был его учеником, а сам он – уже довольно пожилым ламой, и они по этой же вот дороге возвращались из паломничества по святым местам Тибета и шли в этот монастырь, здесь на холме. И напомнил он ламе обо всем этом, давая точнейшие описания их путешествия, жизни в далеком монастыре и многих других деталей.

Между тем целью путешествия монголов было обратиться за советом к далай-ламе: где искать тулку, чтобы возглавил их монастырь, – место не занято целых двадцать лет, несмотря на постоянные усилия найти его реинкарнацию. Теперь эти суеверные люди приняли на веру, что далай-лама посредством своей сверхъестественной силы определил их намерения и из добрых побуждений устроил им встречу с их перерожденным господином.

Бродягу из Нгари немедленно подвергли обычному в таких случаях испытанию: пусть без сомнений и ошибок выберет из груды вещей те, что принадлежали покойному ламе.

Никаких сомнений не возникло в умах монгольцев. Наутро я увидела: караван больших верблюдов медленно шагает прочь; вот он уже исчезает за горизонтом в пустынных просторах Гоби… Новый тулку едет навстречу своей судьбе.

Глава 4

Общение с призраками и демонами

Мрачное общение

Довольно большое количество тибетских оккультистов, кажется, находят удовольствие в мрачных размышлениях и практиках, – выдающуюся роль тут играют трупы. Вульгарные колдуны только пытаются с их помощью обрести магические силы, но множество других, более просвещенных людей подтверждают, что эзотерические учения и особый вид духовных (психофизических) практик скрыты под завесой символического и общепринятого языка.

Нет необходимости говорить, что такой отвратительный мистицизм не имеет ничего общего с буддизмом. Он чужд и настоящим ламаистам, хотя некоторые ламы тайно оказывают ему внимание. Мистицизм, вероятно, происходит из тантрического индуизма и учений древних шаманов Бонпо.

Достаточно привести следующую историю, чтобы проиллюстрировать темную сторону тибетского оккультизма. Мне ее рассказали через несколько лет после смерти тех, о ком она повествует, и рассказывал человек, который лично знал их.

Лама, который играет в ней главную роль, настоятель монастыря Миниагпар Лхакханг, около Тачьен– лу, известный под именем Чогс Цанг, автор большого количества предсказаний о событиях, которые происходили в Тибете, Китае и во всем мире. Его считали обладателем сверхъестественных сил, среди них и способность вызывать смерть.

Чогс Цанг отличался странным поведением, часто совершенно непонятным для окружающих, и злоупотреблял алкоголем. Он жил некоторое время у тибетского правителя Тачьенлу, который носил титул гьялпо (король).

Однажды, разговаривая и выпивая со своими гостями, лама, о котором идет речь, попросил отдать ему в жены сестру конюшего своего правителя. Конюший, он тоже был там, отказал ему. Разгневанный лама в сердцах бросил драгоценную нефритовую чашу, из которой пил, на землю, разбил вдребезги и проклял обидчика, заявив, что тот умрет через два дня.

Гьялпо также не поддержал просьбу ламы отдать ему в жены сестру его чиновника и не поверил в силу проклятия: конюший молод и здоров. Но лама настаивал, что он умрет, и тот действительно через два дня умер.

Тогда гьялпо и родители молодой девушки испугались и поспешили привести девушку ламе. Но он отказался принять ее.

– Она была бы полезна, – сказал он, – для приобретения предмета, который облагодетельствовал бы много людей, но возможность упущена, а мне не нужна жена.

История напомнила мне одну из легенд, рассказанных Дугпа Кунлегзом, упомянутым в первой главе. И вообще это любимая тема всех тибетских сказаний. Как-то однажды вечером все тот же Чогс Цанг позвал одного из своих трапа.

– Оседлай двух лошадей, мы уезжаем! – приказал он.

Монах запротестовал, убеждая ламу, что уже поздно и лучше подождать до утра.

– Не прекословь, – лаконично ответил Чогс Цанг. – Едем.

Они отправились в путь верхом ночью и приехали к реке. Там спешились и пошли по берегу. Небо почти совсем потемнело, но солнце еще посылало свои последние лучи, освещавшие пятно на воде; в светящемся кругу против течения плыл труп. Через некоторое время он подплыл к нашим двум мужчинам.

– Возьми нож, отрежь кусок плоти и съешь его! – велел Чогс Цанг своему товарищу и добавил: – У меня был друг в Индии, он всегда посылал мне в этот день еду. – И сам начал также отрезать и есть мясо.

Пораженный ужасом слуга попытался последовать примеру хозяина, но не посмел положить в рот кусок, который отрезал, и спрятал его в своем амбаге[64]. Оба вернулись в монастырь на рассвете. Лама сказал монаху:

– Я хотел, чтобы и ты вкусил благодати и отведал самые великолепные плоды из мистической пищи, но ты недостоин этого. Вот почему ты так и не посмел съесть кусок, который отрезал и спрятал себе под платье.

Услышав эти слова, монах раскаялся в своей трусости и попытался достать из амбага свою долю трупа, но кусок плоти исчез.

Эта фантастическая история согласуется с той информацией, которую мне с большой осторожностью сообщили несколько отшельников, принадлежащих к секте Дзогчен.

Существует, как они утверждают, люди, которые достигают такого высокого уровня духовного самосовершенствования, что даже материальная субстанция их тел трансмутирует в более тонкую и обретает особые свойства. Немногие способны познать изменения, происшедшие в этих исключительных людях. Кусочек их трансформированной плоти, если его съесть, приведет к кому, что съевший впадает в некий экстаз и приобретает знания и сверхнормальные силы от человека, владеющего ими.

Один отшельник рассказал мне, что налджорпа, с помощью своего дара ясновидения найдя одного из таких чудесных людей, иной раз просит сделать ему одолжение и сообщить о своей смерти – чтобы обрести небольшую часть его драгоценного тела.

А что, если нетерпеливые кандидаты на такое ужасное общение потеряют терпение и откажутся ждать естественной смерти святого – ускорят его смерть? Один из тех, кто раскрыл мне этот тайный обряд, почти признался, что такие вещи случаются. Тем не менее осторожно заметил: стоящий у края гроба согласен пожертвовать собой.

Танцующий труп

Еще один мистический ритуал называется роланг (труп, который встает). Легенды и древние хроники рассказывают, что перед проникновением буддизма в Тибет этот ритуал исполняли шаманы религии бон во время похоронной церемонии. Однако краткие движения, которые производило тело в таких обстоятельствах, нельзя сравнить с ужасными и гротескными тет-а-тет, описываемыми тибетскими оккультистами.

Существует несколько видов роланга; их не нужно путать с ритуалом тронг джуг: с его помощью «дух» другого человека вселяется в труп и явно оживляет его, хотя оживление осуществляется не его первоначальным обитателем.

Один нгаспа – он сам осуществлял один из этих страшных, мрачных ролангов – так описал мне его. Тот, кто выполняет ритуал, запирается с телом в темной комнате; чтобы оживить его, ложится на него рот ко рту и, держа в объятиях, мысленно повторяет одну и ту же магическую формулу[65], исключая все другие мысли. Через некоторое время тело начинает двигаться – встает и пытается убежать. Колдун крепко держит его, мешая освободиться. Оно прыгает и скачет на неимоверную высоту, увлекая за собой человека, который обязан его удержать; тот не выпускает губами рта монстра и повторяет без остановки магические слова. Наконец язык тела пробирается в его рот; наступает критический момент: колдун хватает язык зубами и кусает – тело сразу падает. Если колдун не справляется с телом, после того как оно пробуждается, то неминуемо умирает. Язык, тщательно высушенный, становится мощным магическим оружием, которое хранится как сокровище нгаспа-победителем.

Тибетец, который сообщил мне эти подробности, самым тщательным образом описал процесс постепенного пробуждения трупа. Сначала появляется осмысленный взгляд, загораются остекленевшие глаза, их слабое движение медленно ускоряется до тех пор, пока колдун не теряет способность помешать монстру прыгнуть – ему нужна вся сила, чтобы его удержать. Он описывал свои ощущения: когда почувствовал, что язык просовывается к нему в рот, дотрагивается до его губ, понял, что ужасный момент настал и, если он не победит, ужасное существо погубит его.

Была ли эта фантастическая борьба чистым вымыслом; не происходила ли во время одного из этих трансов, в которые часто впадают тибетские налджорпы, специально их культивируя? Засомневавшись, я попросила показать «тот самый язык». Колдун показал мне высушенный, почерневший предмет – возможно, и «язык», но вид его не доказывал происхождения этой отвратительной реликвии.

Как бы там ни было, но большинство тибетцев верят, что ритуал роланг существует на самом деле. Кроме трупов, которые оживляют с помощью особых ритуалов, тибетцы верят также в то, что любой труп может неожиданно встать и нанести вред живому человеку. Именно по этой причине за умершими постоянно следит кто-то читающий молитвы, чтобы помешать несанкционированному воскрешению.

Трапа из Сепонгона в провинции Салвин рассказал мне следующую историю. Еще мальчиком-послушни– ком он сопровождал трех лам из своего монастыря в дом, где умер какой-то мужчина. Ламам предстояло отправлять над умершим ежедневные ритуалы, пока не наступит день нести его на кладбище. Ночью они ложились спать в углу большой комнаты, где находилось тело – в позе сидящего, завернутое и закутанное в куски ткани.

– Честь читать магические формулы доверили мне. Посреди ночи я устал от бесконечного, утомительного повторения и, вероятно, на несколько минут заснул. Меня разбудил какой-то шум: черный кот прошел мимо трупа и покинул комнату. Затем я услышал треск раздираемой материи и, к своему ужасу, увидел, что мертвец задвигался – освобождается из своих пут. Обезумев от страха, я выбежал из дому, но, прежде чем выскочил из комнаты, заметил: привидение, широко расставив руки, подкрадывается к спящим. Утром всех троих нашли мертвыми. Тело вернулось на свое место, но саван, разорванный, лежал на полу вокруг него. Тибетцы верят в такие истории.

Прикосновение роланга смертельно, а проказливый призрак не упускает возможности дотронуться до любого, кто попадется под руку; только ламы, отправляющие ритуалы над мертвыми, как говорят, знают магические слова и жесты, которые отводят опасность, управляя трупом и заставляя его сидеть на месте, если он попытается двигаться. Нам рассказывали и о ролангах, которые исчезали из домов, – там они оживали и отправлялись бродить по стране. Но есть и другие рассказы – что они исчезали бесследно. Истории, рассказанные о ролангах добрыми людьми Тибета, составили бы не одну книгу.

Заколдованный кинжал

Нет необходимости говорить, что «языки прыгающих трупов», если они и существуют, применяются исключительно для колдовства. Ритуальное оружие, называемое пхурба, которое обычно используется ламаистскими магами, делают из бронзы, дерева или даже слоновой кости; оно имеет форму кинжала и часто богато украшено чеканкой или резьбой.

Посвященные в тибетское тайное учение тем не менее свысока относятся к колдунам и их мерзким ритуалам. Мощь волшебного оружия не зависит, по их мнению, от вещества, из которого оно сделано, а возникает под воздействием самого мага. Но со временем некоторая порция энергии накапливается и в пхурба, чья сила возрастает с каждым магическим ритуалом, в котором он принимает участие. Инертный предмет становится «одержимым», точно так же, как и одушевленное существо. (Об этом процессе, используемом нгаспа, который во все это верит, мы прочтем в следующей главе.)

С другой стороны, говорят, что ритуальные орудия, участвующие в сдерживающих ритуалах, не должны храниться в домах мирян или непосвященных монахов, так как страх, который подавляется этими опасными сущностями, может воспользоваться ими, чтобы отомстить их владельцу, если он не знает, как защититься.

Благодаря этому поверью ко мне попали нескольких интересных предметов, – их владельцы просили меня унести их подальше. Однажды на меня посыпался просто град таких предметов, причем таким странным образом, что стоит об этом рассказать. Во время путешествия в Северный Тибет я встретила караван лам и, расспрашивая их по обычаю, сложившемуся на этих тропах, где редко встречаются путники, узнала, что они перевозят пхурба, оружие, ставшее источником бед.

Это ритуальное оружие принадлежало ламе, их хозяину, недавно умершему. Кинжал, оставшись один, принялся творить в монастыре злые дела. Двое из троих монахов, прикасавшихся к нему, умерли, а третий сломал ногу, упав с лошади. Затем рухнул столб, стоявший во дворе монастыря, на котором висело знамя благословения. Это восприняли как дурной знак. Испугавшись, но все равно не смея уничтожить пхурба из-за боязни еще больших несчастий, монахи заперли его в ящик. Вскоре из ящика стал доноситься странный шум. В конце концов решили поместить несущий гибель предмет в изолированную пещеру, посвященную какому-то божеству, но пастухи, жившие в том районе, воспротивились этому с оружием в руках: они помнили историю о пхурба, который летал по воздуху, раня и убивая людей и животных. Никто не знал, где и когда случилось такое чудо, но суеверные умы такими мелочами интересовались мало, – пастухи не захотели соседствовать с пхурба.

Незадачливые трапа везли заколдованный кинжал завернутым в множество листов бумаги с напечатанными на них заклинаниями, в опломбированной корзине и не знали, как избавиться от него. Их удрученные лица помешали мне рассмеяться над их доверчивостью, и мне захотелось взглянуть на чудесное оружие.

– Позвольте мне посмотреть на пхурба, – попросила я, – может быть, мне удастся найти способ помочь вам.

Они не посмели вытащить его из коробки, но после долгих обсуждений разрешили мне сделать это самой. Пхурба оказался превосходным экземпляром древнего тибетского искусства, и меня охватило желание обладать им, но я знала, что трапа не продадут его мне ни за какие деньги.

– Оставайтесь с нами на ночь, – предложила я им, – и оставьте пхурба у меня. Я подумаю, что можно сделать.

Мои слова не более чем пустое обещание, но хороший ужин и разговоры с моими людьми убедили путешественников принять мое предложение. Ночью я отошла подальше от лагеря, якобы унося кинжал, который, освободись он из ящика, напугал бы доверчивых тибетцев, если бы я оставила его у них.

Решив наконец, что ушла достаточно далеко, я воткнула зачарованное оружие в землю и села на одеяло рядом, раздумывая, как убедить монахов отдать его мне.

Так я провела несколько часов, и вот мне привиделось: рядом с тем местом, где я воткнула пхурба, появился лама; он двинулся вперед и учтиво поклонился; из-под тоги, в которую было завернуто совершенно неразличимое тело, показалась рука и медленно потянулась к магическому оружию. Вскочив, я схватила его, прежде чем вор до него дотронулся.

Итак, не одну меня соблазнил кинжал; человек менее суеверный, чем его товарищи, знал цену этому пхурба и, весьма вероятно, надеялся тайно продать его с большой выгодой. Он думал, что я сплю и ничего не замечу. На следующий день исчезновение волшебного кинжала приписали бы какому-нибудь магическому вторжению – еще одна история о колдовстве стала бы ходить среди верующих. Обидно, что такой умный план не завершился успешно: волшебное оружие я сохранила. Схватила его так крепко, что даже ощутила – то ли нервы были возбуждены этим происшествием, то ли так подействовало давление на кожу бронзовой резной ручки – слабое движение кинжала в моей руке.

А теперь о воре: бесплодная равнина вокруг меня пуста – наверное, он дал деру, когда я наклонилась, чтобы вытащить кинжал из земли. Побежала в лагерь; кто только что вернулся или придет после меня, тот и преступник. Но все сидели и читали религиозные тексты – они защитят от злых сил. Отозвав Йонгдена в свою палатку, я спросила:

– Кто из монахов отсутствует?

– Никто, – ответил он. – Они полумертвые от страха, не смеют даже отойти подальше от палаток, чтобы справить нужду. Мне пришлось отругать их.

Отлично, у меня уже появились галлюцинации, но, может быть, мне это даже на руку.

– Послушайте, – обратилась я к трапа, – что со мной произошло. – И рассказала им довольно откровенно о моем видении и сомнениях относительно их честности.

– Это точно наш великий лама! – воскликнули они. – Хотел отобрать свой пхурба и, возможно, даже убил бы вас, если бы удалось. О! Джетсунма, вы настоящая гомченма, хотя некоторые называют вас пхилинг[66]. Наш цавай[67] сильный маг, и все же ему не удалось забрать у вас пхурба! Пусть он останется у вас, храните его – теперь он никому не причинит зла.

И заговорили все вместе, взволнованные и испуганные тем, что их лама-маг (еще более страшный, потому что принадлежит теперь потустороннему миру) так близко от них, и радуясь, что избавились от заколдованного оружия.

Разделяла их радость и я, но по другой причине: пхурба мой! Однако нечестно воспользоваться их смятением.

– Обдумайте все, – предложила я им, – тень могла обмануть меня. Что, если я там заснула и мне приснился дурной сон.

Они и слышать ничего не хотели: лама приходил, я его видела, и не сумел схватить свой пхурба; теперь я с помощью своей невероятной силы стала его законной владелицей. Признаюсь, я позволила себя уговорить.

Практики приобретения бесстрашия – вызов демоническим существам

Едва ли какая-нибудь страна может сравниться с Тибетом в богатстве, разнообразии и красочности народных сказаний о привидениях и демонах. Если принимать народные поверья, придешь к выводу, что злых духов великое множество и они превосходят по количеству население Страны снегов.

Принимая тысячи разных форм, эти злобные существа обитают, как говорят, на деревьях, скалах, в долинах, озерах, родниках и во многих других местах. Всегда готовые навредить, они охотятся на людей и животных, чтобы украсть их жизненное дыхание и насытиться им. Бродят просто так по лесам и высоким голым горам, и каждый путешественник рискует встретиться с ними за любым поворотом дороги.

Официальные ламаисты-маги призваны превратить или подавить этих ужасных соседей, чтобы остановить их нежелательную активность и трансформировать их в полезных, послушных слуг. В этом искусстве с ними конкурируют колдуны, почти всегда практикующие его с точки зрения использования силы злобных существ, которых они приручают для своих не менее злобных целей.

Что касается тибетских мистиков, они заключают с демонами своего рода сделки, связанные с психофизическими тренировками. Состоят эти тренировки из встреч, тщательно подготовляемых учениками: демоническим существам бросают вызов или дают милостыню. Эти обряды сильно отличаются от описанных в начале этой главы; они тоже могут показаться смешными или даже, с нашей точки зрения, неприятными, но всегда ставят перед собой полезные или возвышенные цели, например освободить от страха, пробудить чувства от бесконечных практических страстей, что помогает полностью от них отрешиться и в конце концов приводит к духовному просветлению.

Случается нередко, что доверчивые люди, твердо убежденные в объективном существовании тысяч демонов, отправляются к ламе-мистику и, желая вести религиозную жизнь, просят принять их в ученики. Никто этих простаков не прогоняет и не отсылает обратно в деревню с хорошим советом творить добрые дела и поступать по правде. Те из них, кто оказывается наиболее способным на пути к просветлению, могут рассчитывать на более продолжительное обучение. Если лама – настоящий адепт «Краткого Пути», он в первую очередь захочет дать своему новому ученику возможность освободиться от ужаса перед различными демонами. Пространные объяснения, демонстрации правильных и ошибочных примеров не принадлежат к педагогическим приемам, применяемым мистиками при обучении. Мастера просто помещают своих учеников в условия, когда под воздействием событий и ощущений пробуждаются рефлексы, позволяя приобретать знания. А степень усвоения этих знаний в процессе такого эмпирического накопления опыта зависит от интеллекта ученика.

Одного знакомого мне молодого человека учитель (лама из Амдо) отправил в пустынный, мрачный овраг, полный, как предполагалось, злобных, нечеловеческих существ. Там ему предстояло – так было велено – привязать себя к дереву или скале и ночью, призвав свирепых товоеов, которых тибетские художники изображают в виде чудовищ, поедающих мозг человека, противостоять им. Какой бы ужас он ни испытывал, ему приказали противостоять соблазну отвязаться и убежать: он должен остаться на своем месте, привязанным до восхода солнца.

Это едва ли не классическая практика, описанное испытание проходят многие тибетские послушники на первой ступени «Мистического Пути». Иногда ученики должны оставаться привязанными в течение трех дней и ночей или даже более длительный период времени, голодая и бодрствуя, – в состоянии истощения и голода легко увидеть галлюцинации.

Такого рода упражнения, естественно, время от времени приводят к трагическим последствиям. Во время моего путешествия инкогнито в Лхасу один старый лама из Царонга рассказал Йонгдену историю, иллюстрирующую это утверждение. Сидя в углу комнаты, «мама, на которую не обращали внимания» (это я), ловила каждое слово.

В юности этот лама и его младший брат, по имени Лодо, покинули монастырь и вместе с бродячим аскетом из другого района, который устроил для себя на время отшельническое жилье на горе Пхагри, последовали в хорошо известное место паломничества, расположенное недалеко от Дайула. Отшельник велел брату привязать себя за шею к дереву в горном лесочке, где якобы обитал Тхагз йанг, демон, обычно принимавший вид тигра, – ему приписывались все свирепые инстинкты этого хищника. Будучи привязанным как жертва к жертвенному столбу, молодой человек должен представлять себя коровой, которую привели сюда в качестве дара для умиротворения Тхагз йанга. Сконцентрировавшись на этой мысли и время от времени мыча, что поможет ему отождествить себя с этим несчастным животным, он сможет, если концентрация окажется достаточно сильной, достичь состояния транса и в этом состоянии, полностью утратив самосознание, испытать то, что ощущает корова, перед тем как ее съедят. Длительность упражнения – три дня и три ночи без перерыва. Прошло четыре дня, а новичок не вернулся к учителю. Утром пятого дня последний объявил старшему ученику:

– Я видел сегодня странный сон. Иди и приведи своего брата.

Монах повиновался. В лесу его ждало жуткое зрелище: тело Лодо, разодранное и наполовину съеденное, наполовину привязанное к дереву, кровавые куски разбросаны по соседним кустам. В ужасе собрал он страшные останки в свою монастырскую тогу и поспешил назад к своему гуру. Когда добрался до хижины, где тот жил с двумя учениками, в ней никого не оказалось. Лама ушел, взяв с собой все вещи, две религиозные книги, несколько ритуальных принадлежностей и дорожный посох с трезубцем наверху.

– Я почувствовал, что схожу с ума, – рассказывал тибетец. – Это внезапное бегство напугало меня больше, чем когда я нашел изуродованное тело брата.

– А что ваш учитель видел во сне? Знал ли о злосчастной судьбе ученика? Почему ушел?

Зная, конечно, не лучше, чем удрученный горем монах, почему лама сбежал, я подумала тем не менее: увидел он, что ученик его не вернулся, и испугался – ведь в лесу, полном диких зверей, с молодым человеком могло случиться несчастье. А возможно, и впрямь получил во сне мистическое сообщение о трагическом событии и решил, что благоразумнее исчезнуть, не дожидаясь гнева и мести семьи. Ну а смерть послушника можно объяснить совершенно естественными причинами: в этих местах много леопардов, бродят они по лесу – сама дважды встречалась с ними за два дня до того, как услышала эту историю[68]. Один из этих зверей, которого монах сам привлек своим мычанием, мог и стать виновником его гибели, прежде чем тот попытался развязать веревки и освободиться.

Но тот, кто рассказывал эту историю, и сидящие вокруг него слушатели дали совершенно иное толкование происшедшему: по их словам, демон-тигр схватил дар, опрометчиво ему предложенный. Неопытный ученик, сказали они, забыл произнести магические слова и совершить магические жесты, они защитили бы его. И за это большая вина ложится на учителя: не посылать бы ему ученика с задачей бросить вызов демону-тигру, не вооружив его ритуальными формулами – только они спасают в таких случаях.

В глубине души тот монах, испытывая боль за брата, хранил, однако, еще более ужасную догадку о причине трагедии; тихим, дрожащим голосом он произнес:

– Кто знает, не был ли тот странный лама и сам демоном-тигром, который принял человеческий облик, чтобы найти себе жертву? Не мог убить моего несчастного брата, пока пребывал в человеческом виде, а ночью, когда я спал, обернулся тигром, побежал в лес и удовлетворил свою отвратительную жажду крови.

Последние слова старика были встречены гробовой тишиной; вероятно, уже много раз рассказывал он этот страшный эпизод из своей давней юности – и вновь оказал на аудиторию глубокое воздействие. Не случается ли то же что ни день? Тхагс йанг и множество других родственных ему существ бродят и бродят вокруг деревень и преследуют путешественников, выискивая добычу среди тех, у кого нет достаточно сильной защиты. Таково всеобщее мнение.

В большой кухне, едва освещенной мерцающим в очаге пламенем, висели на стенах защитные амулеты; какая-то женщина инстинктивно подняла глаза, словно желая удостовериться – они на месте. Старик пошел в соседнюю комнату, где на семейном алтаре горела вечерняя лампада, и сладкий запах ароматных палочек, которые он там зажег, разнесся по дому, успокаивая нервы.

И все же такие несчастья, явно оккультного характера, хотя во время отправления ритуалов их случается довольно много, все-таки, скорее, исключения. Поэтому логично предположить, что ученики, проведя некоторое время в местах, где водятся демоны, и бросая вызов злобным духам, начинают сомневаться в их существовании – ведь они так никогда и не появляются. И об этом спрашивала я у нескольких лам.

– Неверие иногда встречается, – отвечал мне гешес из Дерге[69]. – Действительно, это одна из первоначальных забот мастера магии; но ученик, если он достигает этого состояния ума до положенного времени, упускает нечто, что предназначено развить такими упражнениями, а именно бесстрашие.

Более того, учителя не одобряют простого неверия – считают его противником истины, – продолжил он. – Ученик должен понять, что боги и демоны существуют на самом деле – для тех, кто верит в их существование и в то, что они обладают силами награждать или наказывать тех, кто им поклоняется или боится их. Однако очень немногие приходят к неверию на ранней стадии своей подготовки. Большинство новичков в самом деле видят страшных призраков.

С этим мнением я не посмела спорить, так как имела множество доказательств, что оно вполне обоснованно. Темнота; пустынное место, специально выбранное для встречи с ужасными, злобными существами; сила визуализации, которой в значительной степени обладают азиаты, – всего этого достаточно, чтобы вызвать галлюцинации. Но следует ли нам все явления, свидетелями которых становятся участники таких любопытных ритуалов, классифицировать как галлюцинации? Тибетцы утверждают, что нет.

У меня была возможность побеседовать с гомченом из Га (Восточный Тибет), которого звали кушог Ванчен, о внезапной смерти, происшедшей, когда вызывали демонов. Этот лама не казался склонным к суеверию, и я, решив, что он согласится с моим мнением, немало удивилась, когда отшельник начал каким-то особенным голосом:

– Если так думать, из этого следует, что человек, который не верит в существование тигров, убежден: ни одно из этих животных никогда не причинит ему никакого вреда, даже если он столкнется с ним.

Дальше он развивал такие мысли:

– Визуализация ментальных образований, вольная или невольная, – процесс мистический. Что получается из таких образований? Как ребенок рождается из нашей плоти, так и эти дети, рожденные нашим сознанием, отделяют свою жизнь от нашей, избавляются от нашего контроля и живут своей жизнью.

Не мешает нам также помнить, что мы не единственные, кто способен создавать такие образования. А если такие сущности есть в мире, как избежать нам столкновений с ними, как намеренных, так и вызванных другими причинами? Одна из таких причин, быть может, что мы сами, своими мыслями или практическими действиями, создаем условия, в которых эти сущности себя так или иначе проявляют.

Приведу вам пример. Положим, живете вы на сухом участке земли, на некотором расстоянии от берега реки, – рыба никогда не доберется до вас. Но проройте канал между рекой и вашим жилищем, выройте пруд в том же сухом месте – и вода пойдет туда, рыба приплывет из реки и станет резвиться у вас на глазах.

Так вот: остерегайтесь прорывать каналы без должного размышления. Кто знает, что на самом деле хранится в тайниках мироздания, – не следует бездумно открывать запертые засовы.

И с уже более легким сердцем заключил:

– Каждый да сумеет защитить себя от тигров, которых сам породил, как и от тех, кого произвели на свет другие.

Ужасный мистический пир

Именно эти и схожие с ними теории определили и выбор мест, подходящих как полигоны для ментальных соревнований с противниками оккультных наук, и особую форму ритуалов, отправляемых по этому случаю.

Самые фантастические из них называются чод (обрезание). Это своеобразные мистерии, разыгрываемые одним-единственным актером – служителем культа. Спектакль, призванный напугать послушников, ловко продуман: рассказывают, что люди сходили с ума или даже умирали от страха, участвуя в таких церемониях.

Вполне подходящими для проведения ритуала считаются кладбище или какой-нибудь дикий участок, весь вид которого возбуждает страх; еще более пригодно место, связанное с леденящей душу легендой или послужившее ареной недавней трагедии. Дело тут не только в том, что воздействие от чода или сходных с ним ритуалов зависит от чувств, которые возникают в сознании священнослужителя, произносящего суровые слова литургии, и от наводящей ужас обстановки. Обряд предназначен призвать оккультные силы или материализовать из сознания существ, которые, по мнению тибетцев, обитают в таких местах или их можно создать под воздействием проводимой церемонии либо с помощью концентрации мыслей множества собравшихся людей о воображаемом событии.

Скажем иначе: во время проведения ритуала чод – я сравнила его с драмой, разыгрываемой одним актером, – этот самый актер воображает себя в окружении актеров из оккультных миров, которые начинают импровизировать вместе с ним. Какую бы роль авторская интерпретация и визуализация ни играли в производстве этих явлений, они считаются превосходной тренировкой; однако такое испытание оказывается иной раз слишком сильной нагрузкой на нервы некоторых учеников налджорп, тогда и происходят несчастные случаи, о которых уже упоминалось, – сумасшествие, смерть.

Как и любой актер, тот, кто хочет сыграть чод, должен выучить свою роль наизусть. Затем – научиться танцевать ритуальный танец, состоящий из шагов, образующих строгие геометрические фигуры, повороты на одной ноге, притопывания и подскоки, сопровождаемые литургическим речитативом. И в завершение всего – освоить правильное обращение с дордже (колокольчиком), пхурба (магическим кинжалом), ритмично бить в дамару (небольшой барабан) и дуть в канглинг (трубу, сделанную из человеческого бедра). (Задача не из легких – я не раз теряла дыхание во время своего ученичества.)

Лама-учитель, осуществляющий обучение, – своего рода хореограф. Но вокруг него не улыбающиеся танцовщицы в розовых трико, а молодые аскеты, истощенные суровыми условиями жизни, одетые в лохмотья, с немытыми лицами – лишь исступленные, тяжелые взгляды полных решимости глаз их освещают. Эти суровые танцоры убеждены, что готовят себя к опасному действу, и все их мысли сосредоточены на ужасном пире – свои тела они предложат как основное блюдо голодным демонам, населяющим их мысли.

Итак, репетиция, если и могла показаться комичной, на самом деле исполнена мрачной силы.

Из соображений экономии места не представляю здесь перевод текста чод in extenso (полностью, целиком). Он состоит из длинного мистического вступления – отправляющий ритуал налджорпа подавляет все страсти и распинает свой эгоизм – и составляющего значительную часть пиршества; опишем его кратко.

Исполнитель дует в трубу из кости, призывая голодных демонов, – он намерен устроить для них пир. При этом представляет божество женского пола, эзотерически персонифицирует его собственную волю, возникает из его собственной макушки и становится перед ним с мечом в руке. Одним взмахом отсекает налджорпе голову; затем, пока остальные вампиры собираются на пир, отсекает ему конечности, сдирает с него кожу и распарывает живот. Кишки вываливаются наружу, кровь течет рекой, а отвратительные гости кусают то тут, то там, громко чавкая. Исполнитель возбуждает и подгоняет их, произнося ритуальные заклинания: «Веками в ходе круговорота рождений я брал взаймы у бесконечного количества живых существ, ценой их благополучия и жизни, еду, одежду, всевозможные услуги для поддержания своего тела в комфортном состоянии и защите его от смерти. Сегодня я отдаю долг, предлагая разрушить мое тело, которое я так лелеял и любил.

Отдаю свою плоть голодным, кровь – жаждущим, кожу – голым, кости – на костер для тех, кому надо согреться. Отдаю свое счастье – несчастным; свое дыхание – чтобы вернуть к жизни умирающего.

Да падет позор на мою голову, если пожалею себя; да падет позор на вас, жалкие демоны[70], если не посмеете взять свою добычу…»

Это действие мистерии называется «красная еда». За ним следует «черная еда»; мистическое значение этого действия раскрывается только ученикам, прошедшим посвящение в высшие степени.

Зрелище пиршества демонов исчезает, смех и крики вампиров затихают. Полная тишина среди мрачного пейзажа сменяет странную оргию; возбуждение налджорпы, вызванное этой драматической жертвой, постепенно спадает. Теперь он должен представить себе, что превратился в небольшую горку человеческих костей, плавающих в озере черной грязи: грязи горя, морального разложения и губительных деяний, которым потворствовал в течение бесконечных жизней – начало их потеряно в ночи времен. Ему надо понять, что сама идея жертвы не более чем иллюзия, сродни слепоте и беспочвенной гордости. На самом деле ему нечего предъявить, потому что и сам он – ничто. Эти бесполезные кости, символизирующие разрушение его фантомного «я», утонут в грязном озере, и это не имеет никакого значения.

Так, молчаливым отречением аскета, понявшего – у него нет ничего, ему нечего отдать, он полностью потерял надежду воскреснуть с помощью идеи принесения себя в жертву, завершается этот ритуал.

Иные ламы совершают чод, пройдя сто восемь озер и сто восемь кладбищ. Тратят на это упражнение годы, бродя по всему Тибету, а еще по Индии, Непалу и Китаю. Кто-то удаляется в пустынные места, чтобы там ежедневно исполнять чод в течение долгого или короткого периода времени.

В чоде есть завораживающий момент – его не передашь, сухо читая описание ритуала в обстановке, совершенно отличающейся от той, в которой он отправляется. Как и многих других, меня привлек особый, суровый его символизм и фантастический природный фон, образуемый дикими местами Тибета.

Впервые начав свои странные паломничества в одиночку, я остановилась у чистого озера с каменистым берегом; окружающий пейзаж, голый и бесстрастный, лишенный и радости и печали, исключает и чувство страха, и ощущение безопасности. Здесь испытываешь только одно – погруженность в бездонную пропасть безразличия.

Вечер затенил яркое зеркало озера, пока я раздумывала над странностями мышления народа, придумавшего чод и множество других мрачных практик. Фантастическая процессия облаков, освещенных луной, прошагала вдоль соседних горных вершин и исчезла в долине, окружавшей меня войском едва различимых фантомов. Один из них выступил вперед по тропе из света – и внезапно растворился в темной, как ковер под его ногами, воде. Прозрачный великан, глаза его – звезды, сделал мне какой-то жест длинной рукой, высунувшейся из разлетающихся на ветру одежд. Что он, зовет меня или велит уходить?.. Не разберу.

Вот он подходит еще ближе – такой настоящий, живой… Закрываю глаза, прогоняя галлюцинацию.

Чувствую, как меня заворачивают в мягкий, холодный плащ, тонкая субстанция проникает в меня, вызывая дрожь…

Какие странные видения, должно быть, видели сыновья этих призрачных, диких мест, эти послушники, воспитанные в суевериях, посланные своими духовными отцами в ночь, – они одноки, воображение воспалено сводящими с ума ритуалами. Сколько раз во время бури, налетевшей с высокогорий, слышали они, наверное, отклики на свои заклинания и содрогались от ужаса в крошечных палатках, на расстоянии многих миль от людей.

Очень хорошо понимаю, какой страх испытывают исполнители чода. И все же думала, что во всех историях о трагических последствиях ритуала немало преувеличений, и относилась к ним со значительной долей скептицизма. Однако с годами собрала немало фактов, которые убедили меня, – стоит с большей верой относиться к этим рассказам. Вот один из них.

В то время я жила в палатке в пустынной степи Северного Тибета. Свой лагерь устроила рядом с тремя черными шалашами, где жили пастухи, проводившие лето со своим скотом на большом пастбище танг[71]. Случай, хотя это слишком приблизительное слово для определения неизвестных причин, привел меня сюда в поисках сливочного масла, оно у меня кончилось. Пастухи оказались хорошими людьми; мое присутствие рядом как женщины-ламы и покупательницы – можно разжиться серебром – восприняли не без удовольствия. Предложили присмотреть за моими лошадьми и мулами, что спасло моих слуг от большей части забот, и я решила дать людям и животным неделю отдыха.

Через два часа по приезде уже знала обо всем, что происходит в округе. По правде говоря, мало о чем там можно рассказать. Необъятные просторы безлюдных лугов простирались на все четыре стороны; их пересекали только потоки и одиночные горные кряжи, и надо всем раскинулось голубое небо, ясное и пустое. Но и здесь, в этой пустыне, есть кое-что интересное. Мне стало известно, что один лама, который жил где-то на севере среди монгольских племен, выбрал пещеру рядом с моим лагерем, чтобы практиковаться в медитации в течение летних месяцев. С ним, как сказали пастухи, двое трапа, его ученики; размещались они в небольшой палатке, установленной ниже по склону горы от жилища отшельника. Они часто бродили по ночам, выполняя религиозные упражнения. Иногда я слышала звуки их дамару, канглингов и дордже, сопровождавших ночные службы, проводимые на горе то в одном месте, то в другом.

Что касается ламы, звали его Рабджомс Гьяцо, он не покидал своей пещеры со дня приезда, три месяца назад. Из рассказов я поняла, что лама участвовал в проведении дубтхаба или каких-то других магических практик. На следующий день, на рассвете, я отправилась в его пещеру. Добраться туда мне хотелось, пока трапа в своих палатках, за утренними обязанностями, в надежде, что они меня не увидят, подойду к их учителю неожиданно и увижу, чем он занимается. Не слишком «по этикету», но, уже знакомая с обычаями тибетских лам, я боялась, что Рабджомс Гьяцо откажется принять меня, если я попрошу разрешения его посетить.

Следуя направлением, указанным пастухами, я легко нашла пещеру на склоне, нависавшем над долиной, – с него стекал журчащий ручей. Низкая стена из камней, глины и дерна, с занавеской из шкуры яка, пристроенная к доисторическому жилищу, обеспечивала ламе относительный комфорт и скрывала его от прохожих.

Но стратегия моя провалилась; как только я взобралась к пещере, мне навстречу вышел болезненного вида, лохматый парень в грубой одежде отшельника и остановил меня. С трудом убедила его пойти к учителю и попросить – не сделает ли мне одолжение поговорить со мной. Ответ он принес вежливый, но отрицательный. Лама не может повидаться со мной, но, если приду снова через две недели, примет меня.

Поскольку я уже планировала остаться еще на неделю и вообще не спешила продолжить путешествие, то не имела особых причин сетовать на небольшую отсрочку; но, с другой стороны, не знала, стоит ли ждать свидания с этим ламой. И потому просто сказала его трапа, что, возможно, приду, но необязательно.

Дважды в день один или другой ученик ламы проходил мимо моей палатки, чтобы взять молока у пастухов. Худой молодой человек, который остановил меня у пещеры ламы, привлек мое внимание своей жалкой наружностью, и я решила поговорить с ним – не помочь ли ему какими-нибудь лекарствами. На мои первые слова о медицинской помощи он ответил, что не страдает никакой болезнью; когда я стала расспрашивать о причине его столь неприглядной наружности, в его диких глазах появилось выражение сильного страха; никаких объяснений добиться от него не удалось. Попросила слуг попытаться узнать что-нибудь о нем у его товарища, но и тот избегал любых вопросов. В отличие от других тибетцев, которые не прочь поговорить, эти люди непривычно молчаливы. После моих расспросов они стали ходить к шалашам докпа[72]кружным путем, чтобы не проходить мимо моего лагеря, – ясно: не хотят, чтобы я вмешивалась, даже чтобы помочь; ну, оставила я их в покое.

Провела там еще семь дней и услышала, что в группе пастухов, устроившихся в миле от нас, посредине танг, умер человек; пожалуй, отложу отъезд, чтобы посмотреть на сельские похороны.

Торопясь изо всех сил, два всадника устремились к жилищу ламы (или, как его называли, докпа) – банагу гомпа, то есть монастырю, состоящему из нескольких черных палаток, в двух днях пути от их дома, чтобы попросить двух монахов отслужить службу над умершим. Только священнослужители, принадлежащие монастырю, с которым был связан умерший мирянин как духовный сын или покровитель, имеют право удовлетворить его нужды после смерти. А тем временем ученики чужого ламы, жившего по соседству, пошли поочередно читать религиозные книги над мертвым.

Друзья ушедшего в мир иной, узнав печальную новость, стали собираться со всех сторон, принося подарки, чтобы утешить семью в тяжелой утрате. Всадники вернулись с двумя монахами и несколькими светскими знакомыми. Затем перед разлагающимся телом, завернутым в саван и усаженным в большой котел, раздались причитания, звон колокольчиков, удары барабанов и цимбал в исполнении трапа; подали обильную еду и питье для всех присутствующих, как принято в подобных обстоятельствах. Наконец, когда все кончилось, мертвое тело понесли на небольшое горное плато, разрезали на куски и оставили там как последний дар хищникам.

Чтобы убедить докпа подчиниться освященному веками обычаю, соблюдаемому их налджорпой, чей костюм я надела, вечером я облачилась в зен[73] и пришла на место, куда отнесли труп, чтобы провести там ночь в медитации.

Луна, почти полная, красиво освещала простирающуюся у подножия гор громадную долину; по ней я прогуливалась, доходя до самых дальних скал. Ночные прогулки в этих уединенных местах имеют особое очарование – с радостью бродила бы целыми ночами; но кладбище – моя цель – всего в часе пути от лагеря.

Как только я приблизилась к кладбищу, вдруг послышался странный звук, хриплый и пронзительный, нарушивший совершенную тишину пустыни. Он повторился несколько раз, раздирая, казалось, покой спящей степи. Затем последовали ритмичные удары дамару. Этот язык понятен мне: кто-то (несомненно, один из учеников ламы) пошел туда и исполняет около трупа чод.

Рельеф позволил мне незаметно подобраться к небольшому холму и спрятаться за расщелину от лунного света: оттуда прекрасно видно исполнителя чода. Это тот самый тощий, болезненного вида трапа, которому я предлагала лекарства, в обычном потрепанном платье налджорпы: темно-красная юбка в складку, желтая рубашка с широкими рукавами и красный жилет китайского покроя. Но теперь он набросил на себя еще и монастырскую тогу, такую же оборванную, как и остальная одежда, только складки ее придавали высокому, истощенному монаху более достойный и внушительный вид. Когда я пришла, молодой аскет читал хвалебную мантру Праджняпарамита:

О мудрость, которая уходит, уходит.

Уходит в другой мир и далее – сваха!..

Монотонные бум-бум зычного барабана стали медленнее и наконец совсем затихли, молодой аскет, казалось, погрузился в медитацию. Через некоторое время он потуже завернулся в свою зен. Канглинг в его правой руке и дамару в правой издали агрессивное стаккато, он встал в вызывающую позу, словно обороняясь от невидимых врагов. «Я, бесстрашный налджорпа, – воскликнул он, – подавляю свое «я», богов и демонов! – Голос его зазвучал еще громче. – Эй, вы, ламы, духовные учителя, герои, кадома! Придите и присоединитесь ко мне в моем танце тысячами! – И начал ритуальный танец, поворачиваясь на все четыре стороны света и повторяя: – Я подавляю демона гордости, демона гнева, демона похоти, демона глупости!»

Каждое восклицание «Я подавляю…» сопровождалось топотом и ритуальными криками «цем шес цем!», они становились все громче, пока не загремели истинно угрожающими нотами. Трапа снял тогу и бросил на землю; отставил дамару и костяную трубу, расстелил палатку, схватив в одну руку колышек, а в другую – камень, и стал забивать колышки, читая слова литургии.

И вот палатка, непрочное сооружение из тонкого хлопкового материала, когда-то белого, а теперь посеревшего в лунном свете, установлена. Ее украшали надписи «Аум, А, Хум», вырезанные из синей и красной ткани и пришитые с трех соприкасающихся сторон. Несколько оборок из ткани пяти мистических цветов – красного, синего, зеленого, желтого и белого – свисали с маленькой крыши. Вся палатка какая– то поблекшая и потрепанная.

Явно взвинченный беспокойными мыслями, худой аскет смотрел на куски тела, разбросанные по земле, затем повернулся, будто оглядывая окрестности; казалось, засомневался и с тяжелым вздохом два-три раза провел по лбу. Затем, стряхнув с себя страх, схватил канглинг, громко дунул в него, сначала медленно, потом ускоряя ритм, словно созывал собрание, и вошел в палатку. Ночной пейзаж, оживленный этим спектаклем, снова обрел умиротворение.

Что мне делать? Налджорпа, как я знала, не выйдет из палатки до рассвета: смотреть больше не на что; медитировать не хочется – можно уходить. Но я не торопилась и продолжала прислушиваться. Временами до меня доносились какие-то ритуальные слова, затем тихое, неразборчивое бормотание и стоны. Оставаться дольше нет никакого смысла. Осторожно выйдя из своего убежища, я сделала несколько шагов вперед – и услышала тихое рычание. Передо мной быстро прошло какое-то животное. Волк… шум, производимый налджорпой, держал его на расстоянии, а теперь, когда все стихло, он решился подобраться к еде, оставленной для ему подобных.

Начав уже огибать скалу и спускаться вниз, я остановилась, услышав неожиданные восклицания налджорпы:

«Я плачу по счетам! Я питался тобой – съешь меня!

Эй, голодные, приходите и вы, терзаемые неудовлетворенными желаниями!

На этом пире, который дает моя страсть, моя плоть перейдет во все, что пожелаете.

Здесь я даю вам плодородные поля, зеленые леса, цветущие сады, белую и красную пищу, одежду и целебные снадобья!.. Ешьте! Ешьте!..»

Возбужденный аскет исступленно дунул в канглинг, издал ужасный крик и так стремительно вскочил на ноги, что ударился головой в низкий потолок палатки, и она упала на него. Некоторое время он выбирался из-под нее, потом появился с кривой усмешкой на перекошенном лице сумасшедшего, судорожно завывая и дергаясь, будто от сильной физической боли.

Теперь я поняла, что чод значит для тех, кто доводит себя упражнениями до такой степени, что впадает в гипнотическую зависимость от ритуала. Нет никаких сомнений – этот человек чувствует на себе укусы невидимых вампиров. Он озирался и обращался к невидимым зрителям, словно его окружала толпа потусторонних существ. Вполне вероятно, видит какое-то страшное видение.

Зрелище очень любопытное, но невозможно смотреть на это равнодушно – бедняга, пожалуй, убьет себя ужасным ритуалом. Так вот секрет его болезненной наружности, – я поняла, почему он считал, что мои лекарства не помогут ему. Мне не терпелось разбудить его, вырвать из лап ночного кошмара, но я все медлила: мое вмешательство против установленных правил. Кто начинает заниматься такой подготовкой, должен пройти ее без посторонней помощи.

Пока я раздумывала, снова послышался вой волка – он остановился на вершине холма. Оттуда, замерев от страха, животное, не отрывая глаз, следило за упавшей палаткой внизу, будто тоже видело ужасное видение. Налджорпа продолжал стонать в агонии. Нет, не могу больше этого выносить! И я поспешила к бедному сумасшедшему парню. Но, заметив это, он стал безумными жестами звать меня и кричать:

– Придите, голодные, ешьте мою плоть! Пейте мою кровь!

Это уж слишком – он принял меня за призрак! Несмотря на жалость, я чуть не рассмеялась.

– Успокойтесь! – обратилась я к нему. – Здесь нет никаких демонов! Я та почтенная женщина-лама, которую вы знаете!

Но он даже не слышал моего голоса и беспрерывно обращался ко мне словами ритуала.

Подумав, что тога, которая на мне, придает мне, вероятно, сходство с привидением, я сбросила ее на землю и заговорила снова:

– Ну же, посмотрите на меня! Узнаете?

Все бесполезно – несчастный послушник совсем сошел с ума: простирает руки к моей ни в чем не повинной зен и обращается к ней как к вновь прибывшему фантому. Почему я не оставила его одного и не ушла, не вмешиваясь в этот спектакль?! Только еще больше его запутала. Пока я раздумывала, что делать дальше, молодой человек, бродивший вокруг палатки, споткнулся о колышек и упал на землю: лежит и не двигается, будто потерял сознание, а я наблюдаю и жду, сможет ли встать, но не смею подойти ближе – боюсь напугать его еще сильнее. Спустя некоторое время он пошевелился, и я решила, что мне лучше уйти, пока он не заметил меня снова.

Надо сообщить ламе, что случилось с его учеником. Видно, он часто впадает в подобное состояние во время чода; быть может, учитель обратит на это внимание, тем более что сегодня ночью парень был совершенно не в себе. Рабджомс послал бы других трапа – принести его оттуда и избавить тем самым бедного послушника от нескольких часов страданий. Другого способа помочь ему я просто не представляла.

Я спустилась к тангу; по дороге время от времени до меня доносились звуки канглинга, иногда им отвечало завывание волка. Затем шум постепенно стих, и вскоре ничего не стало слышно совсем; с радостью погрузилась я в величественное, мирное молчание этих пустынных мест.

Слабый свет небольшой алтарной лампы крошечной звездочкой светил на горном склоне, указывая на жилище отшельника. Обойдя палатку его помощников – спят уже, наверное, – я быстро поднялась к пещере. Рабджомс Гьяцо сидел скрестив ноги и медитировал. Не двигаясь он только поднял глаза, когда я открыла занавеску и обратилась к нему: в нескольких словах рассказала о состоянии, в котором оставила его ученика. Он слабо улыбнулся:

– Вы, кажется, знаете чод, джетеунма[74]. И вы действительно…

– Да, я тоже практиковала его.

Он не отвечал. Через некоторое время, так как лама ничего не говорил и, казалось, забыл о моем присутствии, я снова попыталась воззвать к его состраданию:

– Римпош[75], серьезно предупреждаю вас – я немного разбираюсь в медицине, – ваш ученик может сильно подорвать здоровье и сойти с ума от испытанного ужаса. Ему показалось, что его на самом деле едят заживо.

– Так и должно быть, – откликнулся лама с тем же спокойствием, – но он не понимает, что сам пожирает себя. Возможно, поймет позднее…

Чуть не сказала ему, что парень прежде даст возможность другим кандидатам на изучение тайных знаний справить чод над собственным трупом. Вероятно, лама догадался, что я собираюсь сказать, – не давая мне произнести ни слова, добавил, слегка повысив голос:

– Кажется, вы говорили, что имели некую подготовку в «Кратком Пути». Разве ваш духовный учитель не говорил вам о риске и разве вы не согласились рисковать, имея в виду три опасности: болезнь, безумие и смерть?..

Нелегко освободиться от заблуждений, – продолжал он, – чтобы стереть мираж воображаемого мира и очистить мозг от фантастических реалий. Просветление – это драгоценный камень, и покупают его по высокой цене. Есть много способов достигнуть тарпа[76]. Вы можете следовать другому способу, менее грубому, чем тот, что избрал человек, которого вы так жалеете, но, уверен, будете так же упорны, как мой ученик. Легкий путь не доведет до цели. А теперь, умоляю, возвращайтесь в свой лагерь. Приходите ко мне завтра днем, если хотите.

Бесполезно что-либо добавлять: идеи, высказанные ламой, широко распространены среди тибетских мистиков. Поклонившись и пожелав спокойной ночи, я вернулась в свою палатку. На следующий день воспользовалась разрешением Рабджомса Гьяцо и в последующие несколько дней, которые провела в той местности, заходила к нему несколько раз. Не будучи великим ученым, он обладал довольно глубокими познаниями по многим предметам, и я радовалась знакомству с ним.

Врожденная склонность во всем сомневаться и не брать ничего на веру не позволила мне воспринимать как истину многие ужасные истории о практике чода, рассказываемые в Тибете. Оставаясь при мнении, что драматические события, свидетельницей которых я стала, – исключения, я все же чувствовала: ощущение, что тебя пожирают во время этого ритуала, и истощение послушников не редкие случаи. Кроме уже рассказанного, я лично знала о двух-трех случаях такого рода; учителя этих несчастных кандидатов в налджорпы, как и Рабджомс Гьяцо, отказывались вселить в своих учеников мужество, раскрыв перед ними субъективную природу подобных ощущений. Более того, как я уже упоминала, большинство учителей-мистиков придерживаются той точки зрения, что эти ощущения не всегда субъективны.

Канонический текст чода и его сценическая часть, как говорят, работа некого ламы, Падмы Ригдзина, главы секты Дзогчен[77], жил он примерно двести лет назад.

В 1922 году я посетила его преемника или, скорее (в соответствии с тибетскими верованиями), его самого: после нескольких смертей и новых рождений он все еще занимает место настоятеля гомпа Дзогчен. Дикий вид места, где расположен монастырь (на берегу обширных северных степей, поросших ковылем), так подходит, чтобы настроить сознание на фантастические, мрачные размышления, хотя Падма Ригдзин, принимавший меня, ничуть не казался погруженным в меланхолические раздумья. Коммерческие планы совместно с детскими капризами – вот что занимало его: он подробно расспросил меня о Французском Индокитае и Бирме, интересуясь их импортом и экспортом; особенно желал знать, можно ли выписать оттуда павлинов, так как страстно желал включить этих птиц в свою зоологическую коллекцию живых животных.

Вдали от роскошных апартаментов ламы тулку изолированно стояли скромные жилища монахов, – их мрачный вид и окружающая мистическая атмосфера куда больше отвечали общему настроению.

Некоторые из этих цам хангов[78] занимали полные отшельники, не поддерживающие ни с кем никаких связей. Среди них одни намеревались приобрести сверхнормальные психические свойства и магические силы, другие погрузились в мистическое созерцание, – по мнению, распространенному в этой секте, оно приведет их к духовному просветлению.

Долгое время монастырь Дзогчен был известен как центр, где преподаются и практикуются тайные методы психофизических тренировок.

Те, кто обрел плоды чода, могут обойтись без его театральной стороны. Разные фазы представления всплывают в сознании в процессе молчаливой медитации, а вскоре даже эти упражнения становятся ненужными.

Тем не менее некоторые из гомченов иногда встречаются, чтобы исполнить чод вместе, – либо потому, что им приятно вспоминать старания, приложенные в годы ученичества, либо по каким-то другим причинам, известным только им самим. В таких случаях мрачный ритуал меняет свой характер и превращается в мистический пир – торжествующие налджорпа наслаждаются полной свободой.

У меня была редкая возможность видеть этих аскетических, высоких мужчин из Кхама, облаченных в живописные костюмы отшельников, с заплетенными в косы волосами, доходящими до ступней. Под звездным небом, под странную музыку ручных барабанов и костяных труб они танцевали на высочайших вершинах планеты, среди величественных диких красот. На их восторженных лицах сияла гордая радость: им удалось отбросить чувства, лихорадящие их сознание надеждами и страхами, с помощью «пламенной жажды» и «утомительной гонки за миражами». А затем они погружались в бесконечную медитацию до самого рассвета; наступая, он освещал их скрещенные ноги, прямые спины и устремленные вниз взгляды – все их неподвижные, словно каменные фигуры. Это было незабываемое зрелище.

Глава 5

Ученики прошлого и их современные соперники

Случаи, связанные с признанием учеников мистического учителя мастерами, испытания, которым они подвергаются после пяти лет обучения, а также особые условия, когда на них нисходит духовное прозрение, могут во многих случаях стать материалом для самого увлекательного романа. Сотни подобных чудесных историй, как древних, так и недавних – они хранятся в устных преданиях, записаны в биографиях известных лам или даже рассказываются живыми свидетелями, – распространены по всему Тибету.

Очарование этих странных «золотых легенд» теряется в переводах на иностранные языки, особенно если их читают в странах, где обычаи, образ мыслей и психологические особенности сильно отличаются от тибетских. Но когда их рассказывают с особой интонацией те, кто верит в них, – в монастырских кельях или под каменными потолками пещер отшельников, – сама душа Тибета раскрывается во всей ее мистической первозданности, с ее жаждой оккультных знаний и духовной жизни.

Расскажу сначала кратко фантастическую и символичную историю о посвящении в сан Тилопы. Хотя сам он уроженец Бенгала и никогда не пересекал границ Тибета, его считают духовным прародителем секты «Красные шапки», то есть Кагьюдпа. (Добавлю, между прочим, что в монастыре именно этой секты лама Йонгден начинал свое послушничество – в возрасте восьми лет.) Однажды Тилопа сидел и читал философский трактат. К нему подошла старая женщина – побирушка и прочитала или сделала вид, что прочитала, несколько строк через его плечо; затем резко спросила:

– Ты понимаешь, что читаешь?

Тилопа обиделся: что эта ведьма имеет в виду, задавая такой неуместный вопрос? Но женщина не дала ему времени выразить свои чувства, а просто плюнула на книгу. На этот раз читатель вскочил: да как это дьявольское отродье смеет плевать на Священный текст?!

В ответ на его ругань женщина еще раз плюнула на книгу, произнесла слово, которое Тилопа не понял, и исчезла. Как ни странно, но это слово, для него простое сочетание бессмысленных звуков, внезапно успокоило гнев Тилопы. Зато его охватило чувство неловкости: а вдруг он правда не понимает учения, содержащегося в трактате, или вообще не разбирается ни в каких ученых теориях, – может, он самый настоящий невежда?!

Что же сказала эта странная женщина? Какое произнесла слово, смысл которого он не уловил? Узнать бы, – он почувствовал, что ему это необходимо, и начал искать ту старую женщину. После долгих скитаний и лишений он нашел ее – в уединенном лесу, ночью (или, как рассказывают по-другому, на кладбище). Она сидела одна, ее «красные[79] глаза сияли, как два угля, в темноте».

В завязавшемся разговоре Тилопа получил наставления – пойти в земли, где живут даки, и встретиться с их королевой. По дороге его поджидали всевозможные опасности: пропасти, бурные потоки, хищные животные, коварные миражи, призраки и голодные демоны. Позволь он страху охватить себя полностью или потеряй узкую, как нитка, тропинку, ведущую его по жутким местам, – стать бы ему добычей чудовищ. Попытайся от голода и жажды испить чистой воды или съесть висящие на деревьях у дороги фрукты; поддайся чарам девушек, манящих его своими прелестями, – заблудился бы и не нашел потом свой путь.

Чтобы защитить его, старая женщина сказала ему магическое заклинание: он должен повторять его всю дорогу, сосредоточив мысли только на нем, не произнося больше ни слова и не слушая ничего.

Одни верят, что Тилопа на самом деле совершил это фантасмагорическое путешествие. Другие, более сведущие в том, какие ощущения испытываешь, впав в подобный транс, считают его поход явлением чисто психическим.

Как бы там ни было, Тилопа видел неисчислимое количество устрашающих или возбуждающих сцен, пробирался по отвесным скалам, переправлялся через бурные реки, замерзал среди снегов, его палило солнце среди песчаных степей, но никогда не переставал он повторять свои волшебные слова, сосредоточившись на них.

Наконец дошел он до замка, бронзовые его стены пылали жаром. Чудовищные женщины – великаны открывали рот, чтобы проглотить его. Деревья, державшие в своих ветвях оружие, преграждали ему путь. Но он все же сумел войти в заколдованный замок. Бесконечная вереница роскошных комнат образовала лабиринт. Тилопа нашел из него выход и достиг покоев королевы. На троне, украшенном драгоценными камнями, восседала красавица фея; она улыбнулась отважному пилигриму, едва он переступил порог.

Но он, не соблазненный ее прелестями, поднялся к трону и, продолжая повторять мантру, сорвал с нее драгоценности, растоптал цветочные гирлянды, разорвал дорогие одежды из шелка и золота. А когда осталась она нагой на сломанном троне, овладел ею.

Такое завоевание дакини, с помощью простого насилия либо магических приемов, – распространенная тема в тибетской мистической литературе. Это аллегория, связанная с пониманием истины и некоторыми психологическими процессами духовного саморазвития.

Тилопа передал свое учение Наропе, ученому кашмирцу; духовный ученик его, тибетский лама Марпа, привез его в свою страну. Самый знаменитый из учеников Марпы, известный поэт-отшельник Миларепа, передал его своему ученику Дагпо Лхаджи. Их последователи по прямой линии сейчас известны как последователи секты Кагьюдпа.

Мы находим в биографии Наропы удивительное описание (не такое уж и фантастическое, как кажется на первый взгляд) текстов, созданных мастером «Краткого пути» для подготовки и наставлений своего ученика. Изложим краткое содержание текстов – это даст о них некоторое представление.

Нарота (или Наропа, как его называют тибетцы), брамин из Кашмира, жил в Х веке нашей эры. Глубоко изучив философию, он, как считается, овладел еще и магией. Служил он священником у раджи, и этот раджа сильно оскорбил его. И решил он убить принца с помощью оккультных сил. Для этого заперся в стоящем на отлете доме и стал выполнять обряд драгпой дубтхаб[80]. Во время отправления ритуала в углу магической диаграммы появилась мать-фея и спросила Наропу, желает ли он отправить дух раджи в счастливое место в другом мире или вернуть назад в тело, которое он покинул, и воскресить. Магу ничего не оставалось, как только признать, что и его наука не всесильна.

Затем лицо матери-волшебницы стало строгим и она отругала его за недостойное поведение: ни у кого нет права разрушать то, что нельзя восстановить заново или устроить в лучших условиях. Последствием его преступных мыслей, добавила она, станет его собственное новое рождение – в одном из чистилищ.

Наропа в ужасе спросил, как спастись от столь ужасной судьбы. Кхадома посоветовала ему искать мудреца по имени Тилопа и просить, чтобы он посвятил его в тайное учение ци чиг лус чиг санъгайс. Это мистическое учение «Краткого Пути» освобождает человека от последствий его действий, каковы бы они ни были, с помощью раскрытия его подлинной сути и позволяет обрести свойства Будды «за одну жизнь»[81]. Если он успешно усвоит то, чему его станут учить, и поймет суть учения, сможет не рождаться вновь и, следовательно, избежит мучительной жизни в чистилище. Тогда Наропа прервал отправление ритуала и поспешил в Бенгал, где жил мудрец.

Тилопа, о фантастическом посвящении которого с помощью дакини я только что рассказала, снискал большую славу к тому времени, когда Наропа познакомился с ним. Он принадлежал к тантрической секте и был одним из авадута, о которых говорят, что «они ничего не любят, ничего не ненавидят, ничего не стыдятся, никого не превозносят и совершенно удаляются от всех и вся, включая семью, обрывая все социальные и религиозные связи».

Что касается Наропы, история говорит, что он стал совершенно чистым человеком, абсолютно уверенным в своем превосходстве, так как был членом касты браминов и ученым доктором. Встреча двух таких разных характеров привела к серии инцидентов, которые могут вполне показаться нам дурными шутками, но они нанесли Наропе душевные раны.

Первая встреча Наропы и Тилопы произошла во дворе буддийского монастыря. Циник аскет, нагой или почти нагой, сидел на земле, ел рыбу и складывал рядом с собой рыбьи кости. Чтобы не потерять свою кастовую чистоту, Наропа собирался обойти утолявшего голод монаха подальше, но тут какой-то другой монах принялся ругать Тилопу за то, что он выставляет напоказ отсутствие сострадания к животным[82]прямо в буддийском монастыре. И, сказав так, велел Тилопе немедленно убираться вон.

Тилопа даже не удостоил его ответом: произнес несколько магических слов[83], щелкнул пальцами – и рыбьи кости вновь обросли плотью, рыбы стали шевелиться, как живые, поднялись в воздух и улетели – на земле не осталось и следа жестокого пира.

Наропа замер, но вдруг его осенило: этот странный чудодей, без сомнений, и есть тот самый Тилопа, которого он ищет. Он поспешил навести справки о нем, и сообщенное монахами совпало с тем, что подсказывала ему собственная интуиция; тогда он побежал за йогином, но последнего нигде не могли найти.

Наропа, стремившийся познать учение, которое спасет его от чистилища, стал странствовать по городам, но каждый раз его поиски заканчивались так: Тилопа был здесь, но перед самым его приездом покинул город.

Биографы Наропы, вполне вероятно, удлинили его странствования и преувеличили их трудности, но сами рассказы основаны на подлинных фактах.

Иногда, продолжает история, Наропа случайно встречал на своем пути существ – фантомов, созданных Тилопой. Однажды, когда он постучал в дверь какого-то дома, навстречу ему вышел мужчина и предложил вина. Наропа почувствовал себя глубоко оскорбленным и с негодованием отверг нечистое питье[84]. Дом и его хозяин немедленно исчезли; гордый брамин остался один на пустынной дороге, а насмешливый голос произнес:

– Этим человеком был я – Тилопа.

На следующий день какой-то селянин попросил Наропу помочь ему освежевать мертвое животное. Такая работа в Индии выполняется только людьми из касты неприкасаемых; даже приближение к человеку из этой касты делает индуса из чистых каст нечистым. Наропа с отвращением убежал от него без оглядки, а невидимый Тилопа снова посмеялся над ним:

– Этот человек и был я.

И вот путешественник видит жестокого мужа, который таскает жену за волосы. Но когда он вмешался, жестокосердный сказал ему: «Ты лучше помоги мне, я хочу убить ее. По крайней мере, иди своей дорогой и позволь мне закончить дело». Наропа больше не стал слушать таких слов – ударил мужчину, свалил его на землю и начал освобождать женщину, – и тут снова фантасмагория исчезла, а тот же голос презрительно повторил:

– Это я был там, я, Тилопа.

Злоключения продолжались в том же духе.

Каким бы искушенным магом ни был Наропа, он даже не заподозрил, что такие сцены – демонстрация сверхъестественных сил, чуть с ума не сошел, но желание стать учеником Тилопы крепло день ото дня. Бродил он по стране наугад, звал Тилопу и, по опыту зная, что гуру может принять любой вид, кланялся в ноги любому встречному на дороге и даже животному[85].

Однажды вечером после долгого перехода Наропа дошел до кладбища. В углу теплился погребальный костер; иногда темно-красное пламя вспыхивало в нем – углеродные остатки. В отсветах пламени Наропа заметил мужчину, лежащего рядом с костром; посмотрел на него – в ответ язвительный смех. Он все понял, распростерся на земле, притрагиваясь к ступням Тилопы и ставя их себе на голову. На этот раз йогин не исчез.

Несколько лет Наропа повсюду следовал за Тилопой, а тот почти не обращал на него внимания, не учил его ничему, но в качестве компенсации проверял его веру посредством двенадцати больших и двенадцати малых испытаний.

Описание каждого из двадцати четырех испытаний заняло бы слишком много места, тем более что они часто повторяются в деталях; я ограничусь описанием нескольких.

В соответствии с обычаями индийских аскетов Наропа должен был собирать милостыню, а возвратясь вечером, отдавать хозяину рис и карри, полученные как подаяние. Правило таково: ученик ест, только когда насытится его гуру; но Тилопа не только ничего не оставлял спутнику, а даже, съев все до крошки, говорил:

– Вкусная еда, съел бы еще чашку с удовольствием!

Однажды Наропа, не дожидаясь приказа, взял чашку и снова пошел в тот дом, где ему дали столь вкусную еду. К несчастью, придя туда, он нашел дверь запертой. Но в своем рвении доказать преданность учителю ученик не стал останавливаться перед таким пустяком, – выбил ногой дверь, нашел рис и разные соусы, еще теплые, стояли они на плите в кухне: стало быть, принесет еще от того блюда, что так понравилось Тилопе. Хозяева дома вернулись в тот момент, когда он ложкой накладывал в горшок еду, и задали ему хорошую взбучку. Весь в синяках с головы до ног, Наропа вернулся к своему гуру; тот нисколько ему не посочувствовал.

– Какие злоключения выпали на твою голову из– за меня! – произнес он с насмешливым спокойствием. – Не пожалел еще, что стал моим учеником?

Со всей силой, какая осталась в нем после несчастливых происшествий, Наропа запротестовал: далек он от всяческих сожалений, что последовал за таким гуру, и уверен – за право быть его учеником нельзя заплатить слишком много; пусть хоть жизнью – и это не непомерная плата.

На следующий день Тилопа проходил мимо сточной канавы и спросил учеников, шедших с ним:

– Кто из вас выпьет этой грязной воды, если я прикажу?

Не следует думать, что этот вопрос касается лишь естественной брезгливости к грязной жидкости, – он имеет отношение к индуистскому закону о том, что может сделать человека нечистым[86]. Пока товарищи брамина Наропы стояли в замешательстве, он побежал и выпил вонючий напиток.

Другой тест оказался еще более жестоким. Учитель и ученики жили в то время в хижине рядом с лесом. Однажды, вернувшись из деревни с едой для Тилопы, Наропа увидел: за время его отсутствия учитель приготовил много длинных деревянных иголок и обжег их на огне. Очень удивился он и спросил Тилопу, что значат эти приспособления. Йогин загадочно улыбнулся.

– Готов ли ты сносить боль, чтобы доставить мне удовольствие?

Наропа ответил, что полностью принадлежит ему – пусть делает с ним все, что угодно.

– Хорошо, – отвечал Тилопа, – вытяни руку.

Наропа повиновался; учитель вонзил ему под каждый ноготь на одной руке по иголке, проделал то же с другой рукой и ногтями на ногах. Затем втолкнул Наропу, терпящего неимоверную боль, в хижину, велел ждать своего возвращения, закрыл дверь и ушел.

Вернулся он через несколько дней: Наропа сидел на земле, с иголками в руках и ногах.

– О чем ты думал тут один? – спросил Тилопа. – Не счел ли, что я жестокий учитель и лучше тебе покинуть меня?

– Размышлял я об ужасной жизни, полной мучений, в чистилище, – ведь она мне предстоит, если не добьюсь я с помощью вашей милости успеха, не приобрету просветления, познав мистическое учение, и не избегну тем самым нового рождения.

Прошли годы; Наропа прыгал с крыш, проходил сквозь огонь – множество таких подвигов совершал, часто подвергая жизнь свою немалому риску.

В заключение расскажу еще одну довольно любопытную историю об этих удивительных испытаниях. Учитель и ученик брели как-то по улице и повстречали свадебную процессию – невесту сопровождали в дом жениха.

– Я желаю эту женщину, – заявил Тилопа Наропе, – иди и приведи ее ко мне!

Не успел он договорить, как Наропа присоединился к свадебному кортежу. Видя, что он брамин, люди в процессии позволили ему приблизиться к невесте, – видно, хочет благословить. Но что это: берет он ее на руки и собирается унести прочь… Тогда схватили они что попало под руки – палки от паланкина, факелы, освещавшие путь, другие подручные орудия – с намерением поколотить бедного Наропу. Избили его так, что потерял он сознание и остался лежать на месте полумертвым. Тилопа не стал ждать конца спектакля и тихо пошел себе своей дорогой.

Наропа, когда пришел в себя, с трудом дотащился до своего непредсказуемого гуру, а тот вместо приветствия снова задал ему тот же вопрос:

– Тебе не жаль, что…

И, как всегда, запротестовал Наропа: и тысячи смертей кажутся ему недостаточной ценой за то, чтобы быть его учеником.

Если верить легенде, Тилопа, вероятно, использовал в данном случае методы китайских учителей секты Цан. Нет никаких сомнений, что, хотя Наропу совсем ничему не обучали, он уловил немало принципов «Краткого Пути» за время своего испытательного срока. А вот о полном его просветлении рассказывают следующее.

Сидел Наропа у костра вместе с учителем. Совершенно неожиданно тот снял туфлю и сильно ударил ею ученика в лицо. У Наропы искры из глаз посыпались – и в тот же миг огнем мелькнуло в голове внутреннее значение «Краткого Пути».

Впоследствии сам Наропа имел немало учеников и, гласит легенда, был самым добрым учителем на свете: щадил он подопечных, не назначал им болезненных, жестоких испытаний, каким сам подвергался. В преклонном уже возрасте оставил монастырь, где снискал славу целителя, и уединился в ските; двенадцать последующих лет посвятил непрерывному созерцанию. Говорят, в конце концов достиг «удивительного успеха»[87] – стал Буддой.

Наропа особенно известен в Тибете как духовный учитель ламы Марпы, который сам был учителем знаменитого поэта Миларепы, чьи религиозные гимны в высшей степени популярны по всему Тибету.

Если Наропа показал себя мягким духовным отцом, то с Марпой дело обстояло по-другому. Мучил он бедного Миларепу много лет, заставляя строить дом. А когда работа приближалась к концу, несколько раз приказывал разрушить построенное и строить здание заново. Приходилось Миларепе выкапывать камни и приносить их на спине к стройке. Терлась о спину тяжелая ноша, и образовались на спине раны, и стали нарывать, потому что в них попадала земля и грязь. Марпа притворялся, что не замечает мучений ученика. А когда наконец, поддавшись на уговоры жены своей Дагмедмы[88], лама снизошел до того, чтобы взглянуть на кровоточащую спину Миларепы, то холодно посоветовал ему покрывать спину куском войлока с отверстиями, дабы изолировать раны. Этот способ широко использовался в Тибете, чтобы излечить стертые спины вьючных животных. Дом, построенный Миларепой, все еще стоит в Лхобраге (Южный Тибет).

Тибетцы нисколько не сомневаются в полной достоверности подобных историй. Не стоит нам соперничать с ними в доверчивости, но лучше остерегаться рассматривать все это как простую выдумку. Ошибка и считать, что такие факты относятся к отдаленному прошлому и не встречаются в наши дни. Тибетский менталитет не изменился со времен Марпы; в домах многих лам я видела ту же обстановку, обычаи – точно как описываются они в тибетской литературе, а Марпа для меня воплощение хозяина дома.

Молодой монах в поисках духовного наставника тоже напоминает образ своего предшественника. Пусть не равный по усердию Наропе или Миларепе, во все времена являющим собой характеры исключительные, он все же готов переносить необычайные трудности, приносить множество жертв и видеть много чудес. И потому фантастические приключения прошлого вновь живут каждый день во всех уголках Страны снегов.

Однако, какими бы варварскими ни показались физические страдания, которым отшельники считают нужным подвергать своих учеников, это лишь самая легкая часть обучения. По-настоящему мучительными становятся чисто умственные испытания. Начинаются они с того момента, как у кандидата в послушники возникает мысль попросить наставлений у отшельника-мистика. Обо всех этих гомченах ходит столько слухов, жизнь их настолько таинственна, а внешний облик и слова, лишь изредка произносимые, так странны, что тибетцы при виде их сразу впадают в суеверный страх, в тысячу раз более сильный, чем тот, какой испытывают они перед демонами и богами. Но быть может, отшельники и должны представать такими, потому что люди верят – обладают они силой порабощать богов и демонов. Сбившиеся с пути путешественники или охотники не раз рассказывали: бродя по пустынным горам, видели неясные силуэты нечеловеческих существ, входящих в отшельнические скиты.

Вручить себя такому учителю, всецело доверить ему свою настоящую жизнь и судьбу – рискованный шаг.

Легко представить себе, какие сомнения, противоречивые чувства и муку испытывают в душе кандидаты на познание тайного учения.

Долгий путь обычно проделывает будущий послушник по пустынным краям, чтобы добраться до жилища отшельника, которого выбрал себе в учители; дикое величие свойственно местам, где располагается такое жилище, – все это оказывает на молодого монаха очень сильное впечатление.

Психологическая подготовка в этих условиях и окружении, под руководством такого учителя не может не быть фантастической. Вокруг ученика, оставленного на длительную медитацию в одиночестве, небеса и земля дрожат и кружатся так, что человеку не под силу обрести твердую поступь. Боги и демоны смеются над послушниками, посылая видения поначалу ужасные, затем ироничные и смущающие, – это даже если удается победить страх. Сводящая с ума последовательность невозможных явлений продолжается и десять, и двадцать лет. Это мучает ученика до смерти, пока наконец однажды утром не очнется он от кошмара и не поймет: вот именно это ему и следовало узнать; тогда, кланяясь в ноги бесстрастному учителю, покидает он его – не просит учить дальше.

Вот одна из нескольких историй, слышанных мной от отшельников и налджорпа, об их послушничестве – самая обычная. Йишес Гьяцо, уже не новичок послушник в мистическом обучении, отправился к ламе-гомчену. Провел несколько лет в строгом уединении, стараясь найти ответ на сильно мучивший его вопрос – он все задавал его себе: что такое мозг (сознание)? Ответ пытался он уловить, анализируя и изучая собственное сознание. Но никак ему не удавалось поймать этот ответ, как «ребенку – удержать воду в ладонях».

Гуру его, лама из монастыря, к которому принадлежал Йишес, видя мучения ученика и понимая, что усилия ни к чему не приводят, направил его к знакомому отшельнику. Путешествие оказалось недолгим – всего три недели (по тибетским меркам короткое время), – но дорога шла через пустынный район и поднималась на высоту 18 тысяч футов. Йишес отправился в путь, неся на спине несколько книг, одеяло и обычную провизию: жареную ячменную муку, сливочное масло и чай. Стоял второй месяц тибетского года[89]; земля покрыта глубоким снегом, и всю дорогу видел он только вызывающие благоговение высокогорные зимние пейзажи, принадлежащие, казалось, потустороннему миру.

Однажды вечером, на закате он добрался до скита гомчена – обширной пещеры; перед ней простиралась небольшая естественная терраса, закрытая стеной. В некотором отдалении, внизу, приютилось несколько хижин – там жили ученики отшельника, им на короткое время позволили оставаться с ламой. Жилище его самого стояло на вершине горы, в том месте, где сходились черные скалы, возвышавшиеся над изумрудно-зелеными водами небольшого, спокойного озера.

Однажды мне пришлось быть там в сумерки – точно так же пришел туда когда-то Йишес; созерцая безлюдный пейзаж, освещенный сумрачным светом, понимаешь, сколь сильное воздействие оказывает этот вид.

Итак, Йишес достиг цели путешествия и обратился к одному из учеников ламы: не попросит ли разрешения посетить его, с тем чтобы он принял пришедшего в ученики. Гомчен не позволил ему подняться в его пещеру. Это не было неожиданностью и не удивило Йишеса: он и не надеялся, что его примут немедленно; поселился в келье послушника и стал ждать.

Через неделю осмелился напомнить о своей просьбе – и сразу ему дали ответ: приказано немедленно уйти и вернуться в монастырь. От отчаяния он заплакал у жилища учителя и распластался у подножия горного склона. Но гробовую тишину пустыни не нарушило ни одно слово сочувствия – Йишесу пришлось уйти.

В тот же вечер над пустынном плато, которое ему предстояло пересечь, пронеслась буря с градом. Ясно видел он гигантских устрашающих фантомов, потерявшихся в темноте, бредущих сквозь ночь. Следующий день не принес ничего, кроме неприятностей: погода не улучшалась; путник съел все припасы и чуть не утонул, пересекая горный поток, но все же дошел до своего гомпа, став в конце пути жертвой болезни и отчаяния.

Однако вера, которой он инстинктивно наделил сурового гомчена, осталась непоколебимой. Через три месяца он предпринял новую попытку. Как и в предыдущий раз, застигла его по дороге, на высокогорном перевале, ужасная буря. Легковерный Йишес не преминул приписать ее сверхъестественным причинам. Подумал еще, что лама послал ветер, дабы проверить его целеустремленность, или враждебные духи наслали бурю, вознамерившись помешать ему добраться до скита гомчена и овладеть мистическим учением.

Второе путешествие оказалось не более успешным, чем первое: Йишесу даже не удалось поклониться у подножия пещеры – его тут же отправили назад. На следующий год он проделал еще два путешествия к отшельнику, и во второй раз его наконец-то допустили к нему.

– Ты сошел с ума, сын мой! – заявил ему гомчен. – Почему ты так упрям? Я не принимаю новых учеников. К тому же у меня есть о тебе некоторые сведения: ты уже занимался изучением философии и провел много времени в медитациях. Что же надеешься ты узнать у меня, невежественного старика?

Если в самом деле желаешь познать тайное мистическое учение – иди к ламе Н., в Лхасу. Он знаком со всеми трудами более ученых авторов и полностью посвящен в эзотерические традиции. Такой мастер – именно то, что нужно начитанному молодому человеку.

Йишес знал – так говорят все гуру: это способ проверить степень доверия и уважения, которые кандидат в ученики испытывает к будущему учителю. Надо ли говорить, что он исполнился веры. Итак, он продолжал настаивать. Его испытали различными способами, получили доказательства искренней преданности и целеустремленности и в конце концов приняли в ученики к ламе.

Другой монах, которого я знала, искал учителя-отшельника для целей весьма далеких от философских или мистических занятий. Рассказываю эту историю только потому, что она резко контрастирует с рассказом о Йишесе и раскрывает другую грань тибетского менталитета.

Карма Дордже происходил из низкого рода. С самого детства в монастыре, где он служил гейогом, стал мишенью для насмешек, его презирали молодые послушники – ровесники, принадлежавшие к более высоким социальным слоям. Бесконечные глумления отравили молодой ум; Карма поведал мне: с возраста чуть более десяти лет поклялся он – поднимется над теми, кто унижал его.

И вот он вырос; товарищи теперь воздерживались открыто демонстрировать ему свое презрение, но и не слишком скрывали – молчали с ним и вели себя надменно. Карма Дордже, гордый и обладавший сильной волей, не переставал мечтать о выполнении своей клятвы, данной в ранние годы. Низкое происхождение и монастырские условия оставили ему лишь один способ достигнуть своей цели: сделаться известным налджорп, магом – одним из тех, кто подчиняет и заставляет служить себе демонов. Только так отомстит он за свои мучения и заставит виновных трепетать перед собой.

В таком не слишком набожном настроении Карма Дордже ушел – будучи одержимым, как он сказал, – в лес медитировать. В подобных просьбах, он знал, не отказывают никому. Поднялся высоко в горы, нашел подходящее место у источника и построил хижину из веток, обмазанных глиной. Сразу же сбросил с себя одежду в подражание рескъянгпа[90] и отрастил длинные волосы. Те, кто через длительные промежутки времени приносил ему еду, видели, как он сидит обнаженный, скрестив ноги – даже в разгар зимы, – глубоко погрузившись в транс.

О нем заговорили, но он чувствовал, что далек от желаемого. Скит в лесу, обнаженность – это еще не все, чтобы обрести то, о чем мечтал. Поэтому он спустился вниз и вернулся в монастырь, где на этот раз получил разрешение покинуть страну в поисках духовного учителя. Никто не удерживал его.

Странствия Кармы оказались намного более плодовитыми на события, чем путешествия Йишеса: тот все-таки знал, куда идет и у какого ламы хочет практиковаться в мистике; Карма не имел представления ни о том, ни о другом и бродил наугад.

Через определенное время, не добившись успеха в поисках мага, который, как он надеялся, приведет его к вершинам тайного знания, решил заняться поисками с помощью оккультных наук. Карма не терял веры ни в богов, ни в демонов; знал наизусть историю Миларепы – ведь он с их помощью сделал так, что на его врагов обрушился дом, – помнил и много других сказаний об ужасных божествах, приносящих кровавые головы, необходимые, чтобы положить их в центр къилхоры (магической диаграммы), которую составляет колдун; приобрел и сам некоторые знания о кьил– хоре. В узком ущелье он построил из камней диаграмму и начал читать заклинания в надежде, что могущественный и грозный Господин товосов направит его к одному из мастеров, которому служат товоеы.

На седьмую ночь горный поток, протекавший в ущелье, неожиданно переполнился и стал подниматься с невероятной быстротой. Массы воды (вероятно, она прорвала естественную дамбу или накопилась в результате ливня) устремились вверх по течению, внезапно пронеслись по ущелью и смыли молодого монаха вместе с его кьилхорой и нехитрым скарбом. Плывя вниз по расщелине, Карма не утонул, довольно успешно добрался до конца ущелья и оказался в огромной долине. На рассвете увидел в отдалении ритод (жилище отшельника), расположенное под укрытием скалы, на самом краю горной гряды.

Взошло яркое солнце, какое бывает на плато Центральной Азии, и маленький побеленный домик под первыми лучами предстал розовым. Карма ясно различал потоки света, – отражаясь от домика, они падали прямо ему на голову. Нет никаких сомнений: его учитель, тот, кого он так долго искал, живет здесь. И он убежден, что все не обошлось без помощи божеств – они откликнулись на его призыв. Он поднимется в ущелье и пересечет горный кряж, но божества сами перенесли его вниз, к ритоду. Карма признавал, что доставка довольно груба, но приписывал это причинам ему льстящим. Товосы, как он думал, не устояли перед силой его заклинаний, но, предвидя, каким могущественным колдуном он сделается, когда пройдет должное обучение, разгневались при мысли, что станут в конце концов со слугами.

Радуясь славному будущему, Карма не подумал о потере провианта и одежды, унесенных бурным потоком. Всю одежду он с себя сорвал, чтобы походить на Херуку[91], еще когда читал заклинания перед своей кьилхорой, и теперь уверенно направился к жилищу отшельника в естественном виде.

Когда он уже подходил, вниз, за водой из потока спустился один из учеников отшельника. Трапа чуть не выронил ведро, которое нес, – что за дивное привидение… Тибетский климат сильно отличается от индийского; множество раздетых аскетов (или псевдоаскетов) встречается в Индии, но в Стране снегов, в горах, они довольно редки. Лишь несколько налджорп восприняли эту простую моду, да и живут они довольно далеко от горных перевалов, в тайных пещерах диких гор, – мало кто их видит хоть краем глаза.

– Кто живет в этом ритоде? – спросил Карма.

– Мой учитель, гешес[92] Тобсгийас, – ответил трапа.

Кандидат в маги не задавал больше вопросов – он узнал все, что ему нужно. Божества привели его к тому самому цавай ламе[93], которого он искал.

– Скажите ламе, что ческьонги[94] прислали ему ученика, – произнес обнаженный путешественник.

Совсем сбитый с толку, водонос передал его слова отшельнику; тот велел привести странного посетителя. Лама Тобсгийас – человек начитанный, внук китайского чиновника и тибетки. По отзывам Кармы я решила, что он агностик; выбрал, вероятно, жизнь отшельника, чтобы удовлетворить свое желание учиться и не позволять никому себя беспокоить, а также из аристократической склонности к уединению. Такое часто встречается в Тибете. Но дело в том, что Карма-то немногое ведал о своем гуру. Как мы узнаем из его собственного рассказа, виделись они мало, и подробности, что он рассказал мне – о его родителях и характере, – достались ему от двух других учеников ламы, живших в ритоде.

Располагая свое жилище, кушог Тобсгийас следовал правилу, записанному в буддийских текстах: «Не слишком близко к деревне; не слишком далеко от деревни»; из небольшого окна отшельник видел огромную безлюдную долину, а если пересечь горы, где он устроил себе жилище, окажешься в деревушке, расположенной на расстоянии примерно шести часов пути.

Скит был обставлен с аскетичной простотой, но в нем большая библиотека и несколько прекрасных живописных свитков на стенах, говорящих, что жилище не бедное и не чуждо искусству.

И вот Карма Дордже, высокий атлетически сложенный, одетый только в свои длинные волосы, заплетенные в косы, предстал перед худым, утонченным ученым – любопытная, должно быть, картина. Он приветствовал ламу самым усердным образом и не замедлил еще раз сообщить ему, что к ногам учителя его привели божества. Лама позволил ему рассказать о кьилхоре, о «чудесном потоке» и другие подробности – выслушал не перебивая. Затем, когда Карма еще раз повторил, что божества привели его к «самым ногам», кушог Тобсгийас спокойно заметил: место, куда вода доставила его, довольно далеко от этого жилища. Потом справился, почему он без одежды.

Карма, переполненный сознанием собственной значимости, упомянул о Херуке и о том, что два года провел обнаженным в лесу. Отшельник некоторое время смотрел на него ничего не говоря; потом позвал одного из своих помощников и спокойно проговорил:

– Отведите этого бедного человека на кухню, пусть он сядет к огню и выпьет горячего чая. Найдите также старую меховую накидку и отдайте ему – он два года мерз, – и с этими словами позволил ему уйти.

Карма надел потрепанную пагцу[95] с радостью. Пылающий огонь и щедро сдобренный маслом горячий чай приятно освежили и восстановили силы после ночного купания. Правда, удовольствие от физических удобств сильно уменьшилось ударом по его гордости. Лама, думал он, не принял его с распростертыми объятиями, как должно принять ученика, столь чудесным образом к нему приведенного. Что ж, он утолит голод и отдохнет, а после объяснит гомчену, кто он такой и чего ждет от него как от учителя.

Но кушог Тобсгийас не предоставил ему возможности заняться объяснениями; казалось, вообще забыл о присутствии новичка в ритоде, хотя, несомненно, дал на его счет указания помощникам, так как оба ученика хорошо его кормили, а место у огня оставалось в его распоряжении.

Шли дни и недели, и Карма стал терять терпение. Кухня, как она ни удобна, показалась ему тюрьмой. Хотел он работать – приносить воду или топливо, – но ученики ламы не позволяли ему покидать дом. Лама решительно приказал: есть и греться у огня – вот все его обязанности. Карма все больше чувствовал неловкость – с ним обращаются как с домашним животным и не желают от него ничего в обмен на еду и тепло. В начале своего пребывания затворник настойчиво просил товарищей напомнить ламе – он ждет с ним встречи. Но тот ничего не хотел слушать, – пусть не смеют беспокоить своего ламу; когда римпош[96] захочет видеть Карму – сам пошлет за ним.

Через некоторое время вновь прибывший перестал задавать бесполезные вопросы. Единственное его развлечение – наблюдать за появлением ламы на небольшом балконе, где он иногда сидел, или слушать, когда (через долгие промежутки времени) он объяснял философские трактаты своим ученикам или случайным посетителям. Но то лишь редкие проблески – тянулись долгие, ничем не заполненные часы, а он все обдумывал различные обстоятельства, что привели его сюда.

Так прошло чуть больше года. Карма стал впадать в отчаяние: с радостью снес бы самые жестокие испытания, назначенные ему ламой, но это полное забвение поражало его.

Во время первого, и единственного, разговора с отшельником он старательно избегал рассказывать о своем низком происхождении; теперь же стал подозревать, что лама, со своими сверхъестественными способностями, раскрыл его секрет. Именно этим он объяснял, что с ним так обращаются. Может быть, учитель презирает его, считает, что его не стоит учить, и кормит только из жалости. Это каждый день приходило ему в голову и сильно мучило гордого Карму. Все еще убежденный, что его привело к ламе Тобсгийасу чудо и другого гуру не существует для него в целом мире, он и не мыслил предпринимать еще одно путешествие, чтобы разыскать другого мастера; вместо этого ему часто приходило в голову покончить с собой.

Тибетцы верят, что для того, чтобы сделать успехи на мистическом пути, необходимо встретить настоящего цавай-ламу, то есть духовного учителя, у которого уже учился в прошлой жизни, или если это не удается, ламу или кого-то из любимых родственников, покровителей или преданных слуг. Связь, сформированная таким образом, относится к так называемым прошлым деяниям, так говорят сами тибетцы.

Карма совсем упал духом; и тут в ритод приехал племянник отшельника. Гость, лама тулку, глава монастыря, путешествовал с большой свитой; на нем сверкающая мантия из желтой парчи, высокая шапка сияет, как пагода на солнце. Лама и его помощники остановились в долине у подножия горы, где располагался отшельнический скит, и установили прекрасные палатки; освежившись чаем, который отшельник прислал им в огромном серебряном чайнике, тулку поднялся в жилище дяди.

На следующий день тулку заметил странную фигуру Кармы – оборванная накидка из овечьей шкуры, волосы до пола – и спросил его, почему он всегда сидит у огня и ничего не делает. Кандидат в колдуны потянул время, поправляя волосы; наконец-то божества сжалились над ним, – несомненно, именно они пробудили интерес к нему в мозгу тулку.

Карма представился, не забыв ни одного своего звания, рассказал о долгой жизни нагим в лесу, о заклинаниях и кьилхоре в ущелье, о «чудесном потоке» и о лучах света, что тянулись от жилища отшельника к его голове. Закончил жалобой, что кушог Тобсгийас совершенно забыл о нем, и стал умолять тулку замолвить за него словечко.

Из рассказа, который я слышала, явствовало: вероятно, лама, которому Карма рассказал свою историю, из того же теста, что и его дядя. Его, казалось, совсем не тронул рассказ, он не пожалел скитальца, а просто спросил, какое обучение жаждет он получить у отшельника.

Вопрос обрадовал Карму: хоть теперь встретил он кого-то, кто поговорит с ним о деле, которое так давно носит в своем сердце. Самоуверенно заявил он, что желает приобрести магические способности, – например, летать по воздуху, вызывать землетрясения. Но благоразумно умолчал, зачем ему надо совершать чудеса.

Тулку, как позже понял Карма, удивило такое детское желание, но он пообещал передать просьбу ку– шогу Тобсгийасу. Прошло еще две недели его пребывания у дяди, а он ни разу даже не взглянул в сторону молодого человека.

Настало время тулку уезжать из скита. Карма грустно смотрел на помощников, трап у подножия горы: они держали под уздцы лошадей в богатых попонах, готовясь к отъезду. Человек, которого он посчитал своим защитником, посланным ему небесами, собирался уезжать, так и не дав никакого ответа на его просьбу. Скорее всего, кушог Тобсгиайс ничего не скажет ему. Отчаяние овладело им. Тут он увидел, что тулку вышел из дома отшельника, и собирался уже приветствовать его, когда тот лаконично приказал:

– Следуй за мной!

Карма Дордже очень удивился: никогда его не просили сделать хоть что-то. Чего же хочет от него лама? Когда спустились к подножию горы, тулку повернулся к нему:

– Я передал кушогу римпош твое желание приобрести различные магические способности, о чем ты говорил. Римпош ответил: нет у него в ритоде книг, которые следует тебе изучить. Полное собрание таких книг есть в моем монастыре, вот римпош и пожелал, чтобы я взял тебя с собой – там ты начнешь работу. Для тебя есть лошадь, поедешь с моими трапа. – И, оставив Карму, он присоединился к небольшой группе высших должностных лиц из гомпа, сопровождавших его в поездке.

Все повернулись в сторону скита, уважительным поклоном попрощались с невидимым отшельником, вскочили в седла и во весь опор поскакали прочь.

Карма стоял не двигаясь – растерялся от неожиданности. Какой-то трапа дал ему в руки повод. Не помня себя сел он на лошадь и поскакал вместе с другими помощниками ламы.

На четвертый день приезда в гомпа явился к нему один из трапа и сказал: по приказу тулку в цам кханг принесли коллекцию книг, упоминавшихся кушогом Тобсгийасом. Пусть начинает изучать их незамедлительно. Еду ему будут регулярно приносить из монастыря.

Карма последовал за своим проводником, и его отвели на гору в крошечный побеленный домик, откуда открывался прекрасный вид. Из окна он любовался золочеными крышами монастыря и открывавшейся за постройками долиной, окруженной горными склонами, поросшими лесом. В келье, рядом с маленьким алтарем, лежали на нескольких полках тридцать больших поти[97], заботливо обернутых в «платья»[98]и помещенных между резными дощечками. Карму обдало волной радостной гордости – вот и обошлись с ним с надлежащим уважением.

Трапа сообщил ему также: тулку вовсе не желает, чтобы он оставался в полном уединении; он свободен выбирать, где и как жить; черпать воду из ручья, протекающего рядом, гулять где и когда желает. Оставшись один, Карма погрузился в книги: учил наизусть множество магических формул, строил десятки кьил– хор, используя тут больше цампа и сливочного масла при изготовлении торма, чем для еды. Практиковался и в различных видах медитации, о которых говорилось в изучаемых текстах.

Примерно восемнадцать месяцев не ослабевало его рвение. Выходил он только набрать воды, не обменялся ни единым словом с трапа, приносившим ему два раза в месяц еду и топливо, и почти не смотрел в окно на мир вокруг. Затем постепенно во время медитаций у него стали появляться мысли, которых никогда раньше не возникало. Некоторые слова из книг, обрывки магических диаграмм проносились перед ним со значениями, о которых он и не подозревал. Подолгу стоял он у окна, наблюдая за монахами, ходившими туда– сюда по монастырю. Наконец, стал бродить по горам, изучая растения и камни, внимательно разглядывая облака, плывущие по небу, наблюдая за стремительно несущейся в потоке водой, за игрой света и тени. Часами рассматривал деревни, рассыпанные внизу в долине; следил за работой крестьян на полях; за животными, что брели с поклажей по дорогам или свободно паслись на пастбищах.

Прошло еще несколько месяцев, и однажды – днем или ночью, он не помнил, когда именно, – Карма Дордже почувствовал, что тело его поднимается с подушки, на которой он сидел. Не меняя своей излюбленной позы, со скрещенными ногами, он пролетел в дверь и долго путешествовал по воздуху. Наконец прилетел на родину, в свой монастырь: утро, монахи выходят из зала для собраний. Он узнал многих – должностных лиц, тулку, нескольких своих старых приятелей: уставшие, полные забот, скучные лица, тяжелая походка. Карма с любопытством их разглядывал. Какими мелкими и незначительными кажутся они с той высоты, на которой он сейчас. Как удивятся, как поразятся в момент, когда появится он перед ними, восседая на воздушном троне! Кто с презрением относился к монаху с низким происхождением – распластаются, трепеща от страха, перед тем, кто с триумфом исполнил дубтоб, перед колдуном, поправшим законы природы!..

Но вот насладился он этими мыслями, минуло упоение победой – и пробудилось в нем презрение, ликование пошло на убыль. Улыбнулся он своему желанию отомстить мелким людишкам – они больше не интересовали его. Мысли сконцентрировались на блаженном созерцании странного, немерцающего белого сияния, разлившегося подобно океану. Нет, не станет он показываться этим монахам. Тот Карма Дордже, который страдал в монастыре, так же полон презрения, как те, кто издевался над ним, – он отверг их всех. И с этими мыслями стал он удаляться.

Вдруг здание монастыря стало трясти и оно пошло трещинами. Соседние горы наклонились и начали беспорядочно сотрясаться, вершины их навалились друг на друга, образуя новые. Солнце молнией пронеслось по небу и упало на землю; выскочило новое солнце, пронзая небо, – все это с нарастающей скоростью билось в едином ритме. Наконец Карма разглядел в этом хаосе яростно клокочущий поток – волны его состояли из всего сущего в мире.

Видения такого рода не редкость среди тибетских мистиков. Их не следует смешивать со снами: такое видение – это не сон. Зачастую, несмотря на воображаемые путешествия, на чувства, что испытывают, и пейзажи, которые видят, мистики не забывают о настоящем своем окружении и сохраняют ощущения, связанные с собственной личностью. Входя в транс там, где уверены, что им не помешают, совершенно сознательно надеются, что никто не пройдет мимо, не заговорит с ними, не побеспокоит каким-либо образом. Сами они не могут в это время разговаривать и двигаться, но слышат и понимают, что происходит вокруг; они не чувствуют связи с материальным предметом, – все их интересы сосредоточены на событиях и ощущениях, связанных с трансом. Если состояние транса внезапно прервано внешним раздражителем или тот, кто находится в таком состоянии, прервет его усилием воли, шок, а он неминуемо последует, особенно болезненный и оставляет длительное ощущение дискомфорта.

Чтобы избежать подобных неприятных последствий, влияющих на общее здоровье тех, кто их ощутит на себе, выработаны правила проведения экстатической или даже обычной медитации, если она длится некоторое время. Советуют, например, медленно поворачивать голову в разные стороны, массировать лоб и кожу под волосами, вытягивать руки и хлопать в ладоши за спиной, делать наклоны назад. Существует великое множество таких упражнений, и каждый может выбрать те, что ему подходят.

Последователи дзэн-буддизма в Японии, медитирующие все вместе, в общем зале, выбирают своего рода надзирателя, который обладает способностью определять момент, когда монах устает, освежает того, кто потерял сознание, и возвращает ему энергию, ударив по плечу тяжелым посохом. Испытавшие это на себе заверяют, что ощущения самые приятные: происходит полное расслабление нервной системы.

Вернувшись из своего удивительного путешествия, Карма Дордже ощутил себя сидящим в своей келье, на обычном месте, с интересом осмотрел все вокруг: его комнатка с книжными полками, алтарь, очаг те же, что за день до этого, ничего не изменилось за те годы, что прожил он тут, в цам кханге. Он встал и выглянул в окно: монастырь, долина и лес такие, как обычно. Да, ничего не изменилось – и все же стало другим.

Карма спокойно разжег огонь и, когда дрова ярко разгорелись, обрезал свои длинные волосы и бросил их в пламя. Потом приготовил чай, выпил, поел не спеша, собрал немного провизии в мешок и вышел на улицу, тщательно закрыв за собой дверь В монастыре пошел прямо к дому тулку; во дворе встретил слугу и попросил передать хозяину, что уезжает и благодарит за любезное гостеприимство. И ушел из гомпа.

По дороге услышал – кто-то его зовет. Молодой монах, один из прислуживающих в доме тулку, бежал за ним.

– Кушог римпош желает вас видеть, – сказал он.

Карма Дордже вернулся вместе с ним.

– Вы нас покидаете? – вежливо осведомился лама. – Куда вы отправляетесь?

– Поклониться в ноги моему гуру и поблагодарить его, – ответил Карма.

Тулку немного помолчал, а потом грустно сообщил:

– Мой досточтимый дядя ушел за пределы печали[99] шесть месяцев назад.

Карма Дордже не проронил ни слова.

– Если вы хотите пойти в его ритод, – продолжал лама, – я дам вам лошадь, это мой прощальный подарок. Вы найдете там одного из учеников кушог Тобсгийаса, который остался жить в ските.

Карма поблагодарил хозяина, но подарка не принял.

Несколько дней спустя ему снова предстал белый дом, – свет, что лился от него, когда-то привел его к скиту. Вошел в небольшую личную комнату ламы, куда был допущен лишь однажды, и долго лежал распростертым перед тем местом, где сиживал покойный отшельник; ночь он провел в медитации, а утром ушел от того, кто наследовал учителю. Он вручил Карме монастырскую тогу, принадлежавшую умершему отшельнику: перед смертью кушог Тобсгийас изъявил желание, чтобы ее отдали Карме Дордже, когда он выйдет из цам кханга.

С того времени Карма Дордже стал вести жизнь странствующего монаха – почти как знаменитый Миларепа, которого он глубоко почитал. Когда я случайно познакомилась с ним, он был уже стар, но все равно не задумывался о том, чтобы где-то осесть.

Не часто отшельники или другие налджорпа встречают таких странных послушников, как Карма Дордже, – именно поэтому я отважилась так подробно рассказать о нем. А вообще в духовном обучении послушника бывает немало любопытных случаев. Мне приходилось слышать множество странных историй, да и собственный «ученический» опыт в горах Страны снегов склоняет меня к выводу, что большинство их правдивы.

Глава 6

Психические виды спорта

Бегуны Лунг-гом-па

Под общим термином «лунг-гом» тибетцы подразумевают большое количество практик, соединяющих концентрацию ума и различные дыхательные гимнастики, цель которых – достижение разных результатов, как духовных, так и физических.

Если мы примем на веру распространенное среди ламаистов убеждение, нам потребуется найти ключ к волшебству, заключенному в этих любопытных тренировках. Тщательные исследования не вызывают, однако, большого энтузиазма, – ощутимых результатов добивается только тот, кто, занимаясь этими тренировками, стремится приобрести оккультные способности. Но ошибочно и отрицать, что последователи лунг-гом на самом деле производят некоторые необычные явления.

Результаты, приписываемые тренировкам лунг-гом, сильно варьируются, но сам термин особенно часто используют для обозначения такого вида тренировок, которые, как утверждают, развивают необычайную быстроту и выносливость, что позволяет адептам этого учения совершать длительные переходы с удивительной скоростью.

В биографии Миларепы читаем, что у дома ламы, учившего его черной магии, жил некий трапа, который бегал быстрее лошади. Миларепа похвастался, что обладает теми же способностями, и заявил, что однажды за несколько дней прошел расстояние, какое до тренировок преодолевал за месяц. Приписывал он это ловкому контролю за «внутренним дыханием».

Правда, от лунг-гом ожидают не мгновенного проявления необычайной скорости, а чудесной выносливости. И демонстрация результатов состоит не в беге на короткую дистанцию, как в наших спортивных состязаниях, а в преодолении больших расстояний быстрым шагом, без остановок за несколько дней и ночей.

Кроме сбора информации о методах, используемых в подготовке лунг-гом-па, мне посчастливилось увидеть своими глазами троих последователей этого учения. Это большая удача: теми или иными упражнениями лунг-гом занимаются многие монахи, но лишь немногие добиваются серьезных результатов, и потому настоящие лунг-гом-па встречаются очень редко. Первого из них я встретила в чанг танг[100] в Северном Тибете.

Как-то в конце дня, когда Йонгден, наши слуги, и я лениво ехали через широкое плато, я заметила впереди, далеко от нас, движущуюся черную точку; рассмотрела ее в бинокль – человек… Поразительно: встречи по пути в этом районе редкость, за последние десять дней мы не видели ни души. Да и не ходят обычно в этих краях пешком и в одиночку. Кто же этот странный путешественник?

Один из моих слуг предположил: может, кто-то из торгового каравана, на который напали грабители; убежал ночью, спасаясь, или еще как-нибудь освободился, а теперь вот потерялся в этих пустынных местах. Что ж, не исключено, тогда пусть едет с нами – довезем до ближайшей стоянки пастухов или куда он пожелает, если нам по дороге.

Продолжая наблюдать в бинокль, замечаю: идет этот человек необычной походкой и, что меня особенно поразило, с невероятной быстротой. Мои люди видели его невооруженным глазом только как движущееся пятно на поросшей травой земле, но тоже обратили внимание на быстроту, с которой он приближался. Отдаю им бинокль, и один из них, понаблюдав некоторое время, говорит:

– Лама лунг-гом-па чиг да[101].

Эти слова, «лама лунг-гом-па», сразу заинтересовали меня: так много слышала о чудесах, что творят эти люди; знакома с теорией их подготовки; пробовала даже практиковаться в таких упражнениях. Но вот приверженцев лунг-гом, выполняющих один из своих невероятных переходов, о которых так много говорят в Тибете, видеть не приходилось. Неужели мне повезло стать свидетельницей этого зрелища?

Человек приближался к нам, и скорость его передвижения стала еще заметнее. Что делать, если это настоящий лунг-гом-па? Мне хотелось рассмотреть его поближе, поговорить с ним, задать несколько вопросов, сфотографировать – да мало ли что… Но при первых же моих словах об этом тот, кто узнал в путешественнике лунг-гом-па, воскликнул:

– Почтенная, не останавливайте и не заговаривайте с ним! Это наверняка убьет его. Эти ламы во время перехода не должны прерывать медитации. Бог, который в них, исчезнет, если они прекратят повторять нгагс. А когда он покидает их раньше установленного времени, это для них такое сильное потрясение, что они могут умереть.

Пусть предупреждение, высказанное таким образом, не более чем простое суеверие, я не пренебрегла им. Из того, что я знала о «технике» этого явления, ясно: человек движется в некоем трансе; внезапное «пробуждение», даже если не вызовет его смерти, болезненно ударит по нервной системе. До какой степени шок окажется опасным для ламы, я не знала, – зачем подвергать его опасному эксперименту. И еще одна причина: тибетцы воспринимали меня как женщину-ламу, знали, что я исповедую буддизм, но не подозревали о разнице, существующей между моей концепцией учения Будды и ламаистским буддизмом. Простые тибетцы полностью игнорировали тот факт, что термин «буддизм» предполагает существование множества различных сект и точек зрения. Не потерять доверия, сохранить уважение и возможность близкого общения (все, что предоставлялось мне моим религиозным одеянием) – такая задача вынуждала вести себя в точном соответствии с тибетскими обычаями, особенно в вопросах религии. Это серьезно вредило моим научным интересам и порождало множество препятствий – неизбежная плата за то, что меня приняли в той области тибетской культуры, которую охраняли с большим рвением, чем саму территорию страны. Снова придется подавить стремление к исследованиям и ограничиться наблюдением за необычным путешественником.

К этому времени он уже почти догнал нас: я отчетливо видела совершенно спокойное, бесстрастное выражение его лица, широко открытые глаза – взгляд устремлен на невидимый далекий объект где-то в космосе… Он не бежал, а казалось, поднимался над землей, предварительно подпрыгнув. Выглядело это так, словно он обладал прыгучестью мяча и подскакивал, отталкиваясь от земли, каждый раз, когда его ступня касалась земли. Шаги ровные, будто отмерялись ударами маятника. Одежда – привычный монастырский балахон и тога, довольно поношенные. Левой рукой он придерживал складки тоги, наполовину скрывавшей его фигуру. В правой держал пхурбу (магический кинжал); рука слегка двигалась в такт шагам, словно опиралась на посох, словно кинжал, острие которого держалось над землей, прикасался к ней и поддерживал бегуна.

Слуги спешились и поклонились до земли ламе, прошествовавшему перед нами, а он продолжал свой путь, явно не заметив нашего присутствия. Не довольно ли сделано уступок местным обычаям; подавив желание остановить путешественника, я пожалела об этом – все же, так или иначе, я должна увидеть больше. Приказываю слугам снова сесть на лошадей и следовать за ламой. Он ушел довольно далеко, но, не пытаясь догнать его, мы не давали расстоянию между нами сократиться; мы с сыном наблюдали за лунг-гом-па и в бинокль, и невооруженным глазом.

Лица его уже не видно, но все еще поражает регулярность пружинящих шагов. Мы следовали за ним более двух миль, а затем он свернул с дороги, взобрался на горный склон и исчез в горах на краю степи. Всадники не в силах следовать за ним – нашим наблюдениям конец; пришлось повернуть и продолжить наше путешествие.

Интересно, заметил ли лама, что мы едем за ним. Держались мы на довольно большом расстоянии, но любой человек заметил бы, конечно, шестерых всадников. Как я уже сказала, бегун выглядел так, словно он был в трансе, трудно определить, притворялся ли он, что не видит нас, и поднялся в гору, чтобы избежать любопытных взглядов, или в самом деле не знал, что за ним кто-то едет, а просто двигался в намеченном направлении.

Утром четвертого дня после того, как мы встретили лунг-гом-па, мы добрались до территории под названием Тебгиай, где располагалось множество стоянок док– па[102]. Я не преминула рассказать пастухам, что мы встретили ламу лунг-гом-па, когда съехали на дорогу, ведущую к их пастбищу. Несколько человек из них тоже его видели, когда на закате того дня, чуть раньше нашей встречи, собирали свои стада. Это сообщение помогло мне сделать некоторые расчеты. В день, при обычной скорости наших животных, мы проезжали столько-то часов – за вычетом времени на установку лагеря и отдых; чтобы добраться до того места, где мы встретили лунг-гом-па, он, миновав докпа, двигался всю ночь и следующий день без остановок – при той скорости, с какой шел на наших глазах.

Идти двадцать четыре часа без перерыва не рекорд для горцев Тибета – они прекрасные ходоки. Лама Йонгден и я во время путешествия из Китая в Лхасу шли иногда девятнадцать часов подряд, не останавливаясь и не отдыхая. В один из таких переходов совершили переправу, по колено в снегу, через высокогорный перевал Део. Однако наш медленный шаг не идет ни в какое сравнение с прыгучим лунг-гом-па – он-то летел как на крыльях, и путь его начался в Тебгиае. Откуда он шел и сколько еще ему нужно пройти с того момента, как мы потеряли его из виду? Для меня это тайна. Докпа считали, что он, возможно, шел из Цанга, – иные монастыри этой провинции пользовались репутацией учебных заведений, где преподавали лунг-гом и как тренинг в быстроте ходьбы. Но пастухи не разговаривали с путником, а на территорию Тебгиая вело несколько дорог.

Методичные исследования недоступны на этих огромных просторах или требуют многомесячных поисков без надежды достичь хоть каких-то результатов. Просто я заметила, что монастыри в провинции Цанг известны своими тренировками в быстрой ходьбе. Есть легенда, которая рассказывает об обстоятельствах, заставивших самый известный из них (Шалу гомпа) заняться такого рода обучением и практиковать в своих стенах тренировки для лунг-гом-па.

Герои этой легенды – двое знаменитых лам: Йюнгтён Дордже Пал и историк Бустён. Первый известен как могущественный колдун, специализировавшийся на подчинении ужасных божеств. Родился в 1284 году нашей эры; считался седьмым воплощением Субхути (ученика исторического Будды); линия его реинкарнаций продолжалась позднее таши-ламами; последний из них – его шестнадцатое воплощение. Йюнг– тён Дордже Пал некоторое время жил при дворе монгольского императора, который затем стал править в Китае. Его гуру, как рассказывают, – лама– мистик, по имени Зурванг Сендж[103]; о нем, кажется, не известно ничего, кроме легенд и довольно фантастических историй. Умер он в возрасте 92 лет.

Бустён родился в селении Тхо пхуг, рядом с городом Шигадзе, в 1288 году нашей эры. Написал несколько книг по истории и собрал буддийские тексты, переведенные с санскрита, – это собрание называется Кахджьюр.

И вот однажды колдун Йюнгтён решил совершить торжественный дубтхаб, чтобы обуздать Шинджеда – повелителя смерти. Этот ритуал необходимо отправлять каждые двенадцать лет, в противном случае божество, чтобы утолить голод, съедает по одному существу каждый день. В результате дубтхаба Шинджед попал в зависимость от ламы-колдуна, и ему пришлось дать обещание не поражать людей в течение двенадцати лет. Во время ритуала ему принесли дары, а вместо жизней, которые он поклялся пощадить, обязались поклоняться ежедневно.

Бустён услышал о намерении Йюнгтёна, пожелал убедиться, правда ли его друг обладает силой обуздать ужасное божество, и пошел в храм его вместе с тремя другими учеными ламами. Там он нашел Шинджеда, уже дающего клятву Йюнгтёну. Его наводящая ужас фигура была «большой как небо». Так рассказывается в легенде.

Колдун сказал ламе: «Ты пришел вовремя, чтобы доказать степень своей любви и сострадания к людям». Далее сообщил, что покорил бога ради человечности; теперь нужно накормить его, чтобы успокоился; маг предложил одному из лам принести себя в жертву. Трое спутников Бустёна под разными предлогами отказались и поспешили уйти. Бустён остался один с Йюнгтёном и заявил: если для успеха ритуала нужно принести в жертву человеческую жизнь и это предотвратит ежедневные жертвы людей на двенадцать лет, он готов войти в открытый рот Шинджеда.

На это благородное предложение колдун ответил, что он успешно исполнит ритуал и без принесения в жертву своего друга, но поручает ему и его преемникам проводить такой ритуал каждые двенадцать лет. Бустён принял на себя это обязательство, а Йюнгтён с помощью своей магической силы создал бесконечное количество фантомов голубей и бросил их в рот Шинджеду.

С тех пор последующие реинкарнации ламы Бустёна, который управлял Шалу гомпа, проводили все церемонии по умиротворению злого божества. Казалось, со временем Шинджед приобрел себе товарищей, так как ламы из Шалу разговаривали теперь с многими демонами, привлекавшимися к этой церемонии.

Чтобы собрать всех этих демонов из разных частей света, требовался хороший бегун. Такого бегуна звали Махекетанг (имя Махе взято у буйвола, на котором ездил Шинджед). Это животное, рассказывает легенда, бесстрашно и, стало быть, не боялось вызывать злых духов. По крайней мере, именно такое объяснение дают в Шалу. Бегуна выбирают попеременно из монахов Ньанг тод кьид пхаг или из Самдинга. Те, кому выпадает честь исполнять роль Махекетанга, проходят предварительную подготовку в одном из вышеназванных монастырей. Подготовка состоит из дыхательных упражнений, выполняемых в строгой изоляции и в полной темноте в течение трех лет и трех месяцев.

Одно из таких упражнений особенно популярно среди тех тибетских аскетов, которые не отличаются особыми интеллектуальными способностями. Ученик сидит со скрещенными ногами на большой, толстой подушке; медленно и долго вдыхает, словно хочет надуть свое тело. Затем, задержав дыхание, подпрыгивает со скрещенными ногами, не пользуясь поддержкой рук, и падает обратно на подушку, оставаясь в том же положении. В ходе тренировки он повторяет это упражнение много раз. Иным ламам удается подпрыгнуть очень высоко; есть и женщины, которые тренируются в той же манере.

Нетрудно догадаться, что цель таких упражнений не тренировка в акробатических прыжках. По мнению тибетцев, кто проделывает это упражнение в течение нескольких лет, у тех тело становится очень легким, почти не имеет веса. Эти люди, говорят они, способны сидеть на колоске ячменя, и он не согнется, или стоять на горке зерна и не рассыпать ее. Подлинная цель – левитация.

Для проверки умения изобретен любопытный тест: ученик, проходящий его, проделывает действия, о которых уже упоминалось, или, по крайней мере, стремится приблизиться к подобным результатам. В земле выкапывают яму, глубина ее равна росту кандидата; над ямой строят своеобразный купол, размер которого также равен росту кандидата; в куполе делают небольшое отверстие. Затем между сидящим со скрещенными ногами на дне ямы и этим отверстием отмеряют расстояние в два его роста: например, рост человека 5 футов и 5 дюймов – отверстие в куполе на высоте 10 футов и 10 дюймов от дна ямы. Тест состоит из прыжков со скрещенными ногами, таких же, как во время тренировок (уже описанных), и входа через небольшое отверстие на верху купола.

Мне приходилось слышать, что говорили жители провинции Кхампа, – в их местах совершались такие подвиги; но свидетельницей успешного проведения такого теста никогда не была.

Судя по информации, собранной на месте, финальный тест, который используется для назначения кандидата Зовущим Буйволом (Махекетангом), проводится по-другому. После трехлетнего уединения в полной темноте монахи, которые доказали свои способности и успешно прошли все испытания, отправляются в Шалу, где их помещают в одну из мрачных хижин (уже описанных). Но в Шалу отверстие находится в стене кельи; кандидату не надо подпрыгивать до крыши; чтобы выбраться из ямы, где он должен оставаться семь дней, ему оставляют скамейку, чтобы он выполз из квадратного отверстия в стене кельи. Размер отверстия рассчитывается пропорционально расстоянию между вторым и большим пальцами его руки. Те, кто успешно справляется с заданием, назначаются махекетангами.

Трудно сказать, как тренировка, состоящая из того, что человека держат неподвижным в течение нескольких лет, приводит в результате к тому, что он приобретает необычайную скорость передвижения. Однако это особая тренировка, которой славится монастырь Шалу; в других местах мы встречали отличающиеся от этого и явно более рациональные методы, включая тренировки по ходьбе. Более того, нужно понять, что метод лунг-гом не ставит цель тренировать мышцы учеников – он призван развивать их психическое состояние; оно и позволяет им совершать невероятные по длительности пешие переходы.

Махекетанг отправляется в путь на одиннадцатый день десятого месяца тибетского года (соответствует нашему ноябрю). Посетив Лхасу, Самье и некоторые другие места, он возвращается в Шалу 25-го числа того же месяца – и немедленно отправляется в путь снова – идет в Шигадзе. Совершает продолжительный поход в горы Цанга (Цанг тод) и возвращается в Шалу через месяц. Затем прямые наследники Бустёна отправляют соответствующий ритуал, так как приглашенные Махекетангом демоны принимают приглашение без возражений.

Еще одного лунг-гом-па я случайно встретила в районе, населенном некоторыми независимыми племенами тибетского происхождения, – на шицуанском Дальнем Западе. Но на этот раз у меня не было возможности проследить за его передвижениями. Ехали через лес; мы с Йонгденом шли впереди слуг и животных, когда за поворотом дороги наткнулись на обнаженного человека с железной цепью на теле. Он сидел на скале, так глубоко погруженный в свои мысли, что не слышал, как мы подошли. Удивленные, мы остановились, но он вдруг заметил наше присутствие, – бросив на нас взгляд, вскочил и быстрее оленя бросился в чащу. Некоторое время мы слышали звяканье цепей, обвивавших его тело, но вскоре оно стало слабее и наступила тишина.

– Этот человек – лунг-гом-па, – сказал мне Йонгден. – Я уже видел одного такого. Цепи они носят, чтобы сделать себя тяжелее: пока тренируются в лунг-гом, тела их становятся такими легкими, что они опасаются взлететь на воздух.

Моя третья встреча с лунг-гом-па произошла в Га, районе Кхама, в Восточном Тибете. Снова я путешествовала со своим небольшим караваном. И вот появился этот человек: знакомый, обычный облик арджопа, то есть бедного паломника, несущего свой багаж на спине. Таких людей тысячами встречаешь на дорогах Тибета, и мы не обратили на него особого внимания, посчитав одним из многих представителей этого племени.

Эти нищие, одинокие пешеходы, имеют привычку присоединяться к любому каравану или к богатому путешественнику, которого им случится встретить на своем пути, и следовать за ним. Они идут за гружеными животными или, если их немного и груз не тяжелый, бегут рядом с всадниками до вечернего привала. Обычно это не вызывает никаких трудностей: во время длительных путешествий тибетцы отправляются в путь на рассвете и останавливаются на привал примерно в полдень, чтобы животные отдохнули и попаслись.

Трудности, которые сами арджопа берут на себя, спеша за всадниками, или любая помощь, которую они готовы оказать слугам, вознаграждаются ужином, а иногда и чаем с маслом и цампа, которыми их одаривают путешественники. В соответствии с этим обычаем человек, которого мы встретили, пристроился к нашему каравану. От него мы узнали, что он из монастыря Пабонг в Кхаме и направляется в провинцию Цанг, – довольно долгое путешествие, занявшее три или четыре месяца. Однако ничего удивительного – такие паломничества предпринимаются тысячами тибетских пилигримов.

Наш спутник провел с нами уже несколько дней, когда после небольшого привала мы снова около полудня отправились в путь. Думая, что навьюченные мулы не справятся сегодня с переправой через горный хребет, который был перед нами, я, мой сын и один из слуг поехали на поиски воды и пастбища, чтобы разбить лагерь до наступления темноты.

Когда хозяин едет вперед, человек, который его сопровождает, всегда несет котелок для чая и немного провизии, чтобы господин или лама приготовил еду, поджидая багаж и палатки. Мой слуга не преминул соблюсти этот обычай, но это само по себе тривиальное обстоятельство помогло раскрыть способности нашего лунг-гом-па.

Путь к перевалу оказался длиннее, чем я ожидала, и вскоре стало ясно, что навьюченные мулы не доберутся до вершины хребта до наступления ночи. Нечего и думать, что они спустятся на ту сторону перевала в темноте, – достигнув поросшей травой площадки у ручья, мы остановились там. Уже пили чай и собирали сухой коровий помет, чтобы разжечь огонь[104], когда я увидела, что арджопа карабкается по склону на некотором расстоянии от нас, передвигаясь с невероятной скоростью. По мере его приближения становилось видно, что он идет той же особой, прыгающей походкой, какую я заметила у ламы лунг-гом-па в Тебгиае.

Когда этот человек дошел до нас, некоторое время он стоял неподвижно, глядя прямо перед собой. Он совсем не запыхался, но, видимо, не совсем еще вышел из состояния транса и не мог ни говорить, ни двигаться. Однако постепенно возвращался к действительности. На мои вопросы отвечал, что занимался лунг-гом для приобретения быстроты с гомченом, живущим около монастыря в Пабонге. Его наставник покинул страну, и потому он идет в Шалу гомпа в Цанге.

Больше он ничего мне не сказал и глядел весь вечер очень грустно. Утром признался Йонгдену, что нечаянно впал в транс и у него появились самые что ни на есть обычные мысли.

Шел он рядом со слугами, державшими моих мулов, и почувствовал нетерпение: как медленно они идут, а в это время мы, уж конечно, жарим на огне мясо, – он заметил, что его нес сопровождавший меня слуга. Когда трое других слуг и он сам догонят нас, им придется поставить палатку, следить за животными и время останется только выпить чаю и съесть немного цампа перед сном.

Представил он себе нашу компанию; увидел огонь, мясо на тлеющих углях – и поддался соблазну: постепенно стал терять разум и перестал осознавать, где находится. Затем, охваченный желанием разделить с нами еду, ускорил шаг и механически пошел той особой походкой, которую изучал. Привычные ассоциации – походка, мистические слова, которым его научил его наставник, – привели к тому, что он стал мысленно повторять соответствующие словесные формулы. А это, в свою очередь, – к тому, что дыхание обрело соответствующий ритм и наступило состояние транса. И все же мысли о жареном мясе доминировали над всеми остальными. Послушник почувствовал себя виноватым: соединение прожорливости, мистических слов и упражнений лунг – гом это кощунственно.

Мой сын – лама не стал скрывать обретенных откровений. Заинтересовавшись, я задала несколько вопросов послушнику. Он не хотел ничего отвечать, но мне удалось выудить у него некоторые сведения, и они подтвердили уже известные мне факты. Рассказал он нам, что закат и ясная ночь – самое благоприятное время для пеших переходов. Советовали ему также тренироваться, глядя на звездное небо.

Видимо, он, как все тибетские мистики, дал своему гуру обет не разглашать тайну учения, и мои вопросы его встревожили.

На третий день после этой демонстрации бега, на рассвете, когда мы проснулись, его в палатке уже не было. Он ушел ночью, вероятно используя свои знания лунг-гом, и на этот раз по более важной причине, чем желание разделить с нами добрый ужин.

Кратко суммирую сведения, полученные из разных источников, об особой практике лунг-гом. Первая ступень, до начала обучения, как обычно, приобретение силы с помощью ритуала ангкур. Затем необходимо несколько лет под руководством опытного учителя заниматься дыхательной гимнастикой. Только после этого ученик приобретает достаточную степень натренированности, которая позволяет ему предпринять попытку скоростной ходьбы.

Новый ангкур проводится на этой стадии, и учитель передает ученику знания мистических формул[105]. Советует ему сконцентрировать мысли на ритмичном повторении про себя этих формул в течение всего пути; вдох и выдох также делаются ритмично; шаги подчиняются ритму дыхания и слогоритму формул. Идущий не должен ни говорить, ни смотреть по сторонам; сфокусировать взгляд на каком-нибудь отдаленном предмете и не позволять вниманию отвлекаться ни на что другое.

Несмотря на то что в состоянии транса нормальное сознание в основном подавлено, человек остается в достаточной степени живым, чтобы не забывать о препятствиях на пути и помнить о направлении и цели своего движения. Дикие пустынные просторы, плоская поверхность и особенно вечерние сумерки считаются самыми благоприятными условиями для переходов с помощью этой практики. Даже если путешественник уже сделал большой переход в течение дня и чувствует усталость, на закате он легко впадает в транс, перестает чувствовать усталость и продолжает двигаться еще несколько миль. Первые дневные часы тоже благоприятны, но менее. Полдень и день, узкие долины, леса, неровная почва считаются неблагоприятными условиями, и только мастера лунг-гом отваживаются преодолевать эти вредные влияния.

Эти объяснения, по-видимому, предполагают, что ровность пейзажа и отсутствие по соседству крупных предметов помогают впадать в транс. Ясно, что широкие, пустынные долины дают меньше поводов рассеивать внимание и отвлекаться от формул и ритмичного дыхания, чем скалистые горы, изобилующие камнями и кустарником, шумными горными потоками и т. п. Что касается регулярности шагов, то ее нелегко поддерживать на неровной, каменистой тропе.

Исходя из своего собственного, довольно поверхностного опыта изучения этой практики, я пришла к убеждению, что, хотя для переходов выбирают пустынные плато, лес, с высокими, прямыми деревьями, без подлеска, пересеченный прямыми тропинками, также довольно благоприятен для ходьбы в трансе, вероятно опять-таки из-за однородности окружающего ландшафта. Но это всего лишь выводы, основанные на чисто личных наблюдениях, сделанных в девственных лесах Пойула.

Любая ясная ночь представляется подходящей для тренировок начинающих, но особенно благоприятны ночи, когда на небе видны звезды. Всем и всегда советуют сфокусировать взгляд на какой-то одной звезде. Наверное, это связано с гипнотическим эффектом; мне рассказывали еще, что новички, которые занимаются такими тренировками, останавливают движение, если «их» звезда скрывается за облаками или поднимается выше их головы. Другие, наоборот, не замечают ее отсутствия, потому что к тому времени, когда звезда исчезает из вида, они уже создают ее субъективный образ и фокусируют на нем взгляд.

Некоторые посвященные в тайное знание признают, что в результате многолетних тренировок, после того как пройдено сколько-то миль, ступни лунг-гом– па перестают касаться земли и он просто скользит по воздуху с необычайной быстротой[106].

Отбросив преувеличения, можно сказать (в этом я убедилась из собственного, хотя и ограниченного опыта и из рассказов лам, которым можно доверять), что мастера этой практики добиваются состояния, когда не чувствуют собственного веса. Своеобразная анестезия «замораживает» боль от ударов о камни или другие предметы на дороге, и человек может идти часами с необычайной скоростью, наслаждаясь легкой эйфорией, – это состояние хорошо известно автомобилистам, едущим с большой скоростью.

Тибетцы различают длительные, регулярные переходы, совершаемые лунг-гом-па, и путешествия павос, или медиумов, впадающих в транс помимо своей воли и не имеющих перед собой четкой цели. Интеллектуальные ламы не отрицают реальности существования этого феномена, но не придают ему большого значения. Их взгляды напоминает нам отношение Будды, описанное в старой истории. Говорят, что Будда однажды путешествовал со своими учениками и встретил истощенного йогина, жившего в одиночестве в хижине посреди леса. Учитель остановился и спросил, как давно тот живет там в такой простоте и строгости.

– Двадцать пять лет, – отвечал йогин.

– И чего ты достиг этими долгими и упорными занятиями? – спросил Будда.

– Я могу перейти реку, ступая по воде! – с гордостью ответил отшельник.

– Бедняга! – сочувственно сказал Будда. – Ты правда потратил столько лет, чтобы научиться такой мелочи? Зачем? Любой паромщик переправит тебя на другой берег за мелкую монету.

Искусство согреваться без огня в снегах

Провести зиму в пещере среди снегов, на высоте от 11 до 18 тысяч футов, в легкой одежде или совершенно без нее и избежать простуды – дело труднодостижимое. Но все же многие тибетские отшельники справляются с ним каждый год. Их выносливость объясняют способностью вырабатывать туммо.

Слово «туммо» означает «тепло», но не обычное тепло, для которого в тибетском языке есть другое слово, а особый вид мистического тепла. Термин взят из мистической терминологии для обозначения мистического тепла, согревающего отшельника, который способен его вызвать.

Тибетские адепты тайного знания различают несколько видов туммо: экзотерическое туммо, которое возникает спонтанно в ходе особого восторженного состояния и постепенно обертывает мистика «мягкой, теплой мантией богов»; эзотерическое туммо, согревающее отшельника в снежных горах; мистическое туммо лишь отдаленно и фигурально связанное с термином «тепло», так как его основное значение – ощущение «райского блаженства» в этом мире. В тайном учении туммо это также тонкий огонь, согревающий генеративную жидкость и переносящий с ее помощью энергию по всему телу через крошечные каналы, которые называются ца[107].

Суеверия и необычное понимание физиологических процессов породили множество невероятных историй на эту тему; одну из них рискну коротко рассказать. Знаменитый аскет Речунгпа, стремившийся стать эрудитом, оставил своего наставника Миларепу вопреки его совету и начал изучать философскую литературу в Лхасе. Из-за отсутствия благословения духовного наставника учеба не пошла ему на пользу, по крайней мере с религиозной точки зрения. Один богач с восторгом воспринял рвение молодого человека к знаниям и освоению оккультного учения и, чтобы привлечь его в свой дом, отдал ему в жены единственную дочь. Все это случилось до реформ Кхапы, когда всем ламам разрешалось жениться. Девушка вовсе не разделяла восторга отца в отношении Речунгпы, но, обязанная подчиняться ему, в отместку решила сделать жизнь мужа невыносимой – пусть пожалеет, что поддался соблазну обрести богатство посредством женитьбы. Кротость, с какой он воспринимал все выходки жены, нисколько не смягчала ее сердца; она дошла даже до того, что ударила его ножом. И – о чудо – из раны вместо крови полилась генеративная жидкость. С помощью туммо, как сказал лама, поведавший мне эту историю (он верил в нее безоговорочно), тело Речунгпы наполнилось семенами жизни.

Отдавая должное тибетцам, добавлю, что другой лама смеялся над этой сказкой и так объяснил ее смысл. Действительно, с помощью практики туммо можно наполнить тело генеративной силой, которая позволяет осуществлять психические деяния, но эта тонкая, невидимая энергия (шагс) не увеличивает материальной субстанции.

Однако только немногим даже в мистических кругах известны до мельчайших подробностей все виды туммо, тогда как чудесная сила туммо, согревающая и поддерживающая жизнь отшельников в заснеженных скитах, известна каждому тибетцу. Из этого не следует, что процесс, с помощью которого создается это мистическое тепло, в равной степени знаком всем. Наоборот, ламы, обучающие ему, хранят секрет и не перестают заявлять, что сведения, полученные из рассказов или путем чтения, без практики, не принесут никаких результатов; их можно получить только с помощью индивидуального обучения и тренировок под руководством учителя, ставшего адептом.

Более того, только те, кто приобрел достаточные знания и навыки, чтобы самим передавать их ученикам, могут насладиться плодами своего труда. Самые главные требования, которые позволяют этого добиться, – достаточная практика в дыхательных упражнениях, способность сконцентрироваться, доходя до состояния транса, в котором происходит визуализация мыслей, и получение настоящего ангкура от владеющего им ламы вместе с силой, заключенной в нем. Посвящению в туммо предшествует длительный период испытаний.

Кроме всего прочего, испытания, как мне кажется, проводятся, чтобы проверить крепость кандидатов. Как ни верю я в метод туммо, но все еще сомневаюсь, что практиковать его безопасно для людей слабого сложения. Вероятно, тем не менее, что учителя туммо мудро стремятся избегать провалов, вредных для их самонадеянных учеников и отрицательно влияющих на их собственную репутацию.

Не знаю, хотел ли многоуважаемый лама, который «наставлял» меня, просто избавиться от лишней ученицы или поддался на мои уговоры и желал сократить мой испытательный срок. Велел он мне просто идти в уединенное место, искупаться в ледяном горном потоке, а затем, не вытираясь и не одеваясь, провести ночь без движения, в медитации. Зима еще не началась, но на высоте 10 тысяч футов ночь довольно прохладна, и я очень гордилась, что не подхватила простуду.

Позднее я таким же образом искупалась, но на этот раз не по собственной воле: переправляясь через реку Меконг, у города Ракши, в Северном Тибете, оступилась на скользком камне. Когда мы добрались до берега, одежда на мне заледенела, а переодеться было не во что. Легко понять, почему тибетцы, а они часто попадают в подобные переделки из-за тяжелого климата, высоко ценят этот метод защиты от холода. Посвященный отказывается от меховой и шерстяной одежды и никогда не подходит к огню, чтобы согреться. По окончании короткого периода, когда ученик полностью отдает себя под тесное руководство учителя, послушник уходит в очень далекое, совершенно изолированное место высоко в горах. В Тибете «высоко» означает высоту примерно 10 тысяч футов. По мнению учителей и адептов туммо, никогда нельзя выполнять тренировочные упражнения внутри дома или рядом с обитаемым местом: испорченный дымом и различными запахами воздух вместе с другими причинами оккультного характера помешает добиться успеха и даже может навредить. Удобно устроившись, ученик никого не видит, кроме ламы, – тот время от времени его посещает или ученик через довольно значительные промежутки времени приходит в жилище отшельника-учителя.

Послушник начинает занятия каждый день до восхода солнца и заканчивает все упражнения, относящиеся к туммо, до захода, потому что, как правило, проводит ту или иную медитацию на закате. Упражнения проводятся на открытом воздухе, ученик или обнажен, или в одном хлопчатобумажном халате.

Начинающие сидят на соломенной циновке, если она у них есть, на куске мешковины или на деревянной скамейке. Более «продвинутые» ученики сидят на голой земле, а те, кто добился значительных успехов в освоении учения, – на снегу или на льду замерзшего пруда или ручья. Не завтракают и не пьют, особенно горячие напитки, до начала тренировок.

Разрешается сидеть в двух позах: либо в позе обычной для проведения медитаций – со скрещенными ногами, – либо на западный манер, положив руки на колени, мизинец, большой и указательные пальцы вытянуты, а средний и безымянный спрятаны под ладонь.

Сначала выполняются различные дыхательные упражнения, чтобы прочистить ноздри для правильного прохода воздуха.

Затем, ритмично выдыхая, нужно мысленно освободиться от гордыни, гнева, ненависти, зависти, лени и глупости. При вдохах привлекаются и ассимилируются все возможные благословения святых, дух Будды, пять мудростей и все хорошее и возвышенное в мире.

Теперь, сосредоточившись, нужно распрощаться со всеми заботами и размышлениями. Совершенно успокоившись, нужно представить внутри своего тела, на уровне пупка, золотой лотос. В этом лотосе, сверкая, как солнце, стоит слог «рам»; над «рам» возвышается слог «ма»; из «ма» выходит Дордже Нальорма (женское божество).

Эти мистические слоги, которые называют «семенами», не рассматриваются как чисто письменные знаки или как символическое представление о вещах, – они воспринимаются как живые существа, стоящие прямо и способные двигаться. Например, слог «рам» – это не мистическое название огня, а семя огня. Индусы придают огромное значение правильному произношению этих «формул-семян» (биджа мантр). Они считают, что вся сила мантр заключается в звуке, – он сам по себе является, по их мнению, созидательным. Некоторые тибетские мистики согласны, что правильно произнесенный слог «рам» способен зажечь огонь, хотя эти мистические слоги обычно не используются в Тибете как звуки, а скорее как представители элементов, божеств и так далее. Тибетцы идентифицируют «рам» с огнем, полагая, что тот, кто знает, как использовать субъективный образ этого слога ментально, может что-нибудь поджечь или даже вызвать пламя, не имея никакого топлива.

Как только практикующийся в туммо представил себе Дордже Нальорму, появившуюся из ма, он идентифицирует себя с ней. Став таким образом божеством, он представляет себе букву «А» на месте своего пупка, а букву «Ха»[108] – у себя на макушке.

Медленные и глубокие вдохи действуют, как описано ниже, и появляется тлеющий огонь размером и формой с небольшой мяч[109]. Огонь и содержится в этой букве. С каждым вдохом появляется ощущение ветра, проникающего в живот на уровне пупка и усиливающего пламя[110].

Затем с каждым глубоким вдохом следует задержать дыхание. Постепенно время такого задерживания увеличивается. Мысли продолжают концентрироваться на разжигании огня, который поднимается вдоль вены умо, проходящей по середине тела.

Тибетцы заимствовали в Индии три мистические нади (артерии, вены), которые играют важную роль в различных психических тренировках йогов. В Тибете эти нади называют ца и делят соответственно на рома кьангма и ума.

Эти так называемые артерии не имеют ничего общего с настоящими артериями, несущими кровь по организму, – они представляют собой тончайшие нервы, переносящие психическую энергию. Три только что упомянутых ца самые важные, но существует бесконечное множество других.

Однако просвещенные мистики считают, что система ца совершенно лишена реальной основы; по их мнению, это всего лишь символический образ.

Упражнения проходят десять стадий, но следует понимать, что между ними нет никаких пауз. Разные субъективные видения и ощущения, их сопровождающие, сменяют друг друга серией постепенных модификаций. Вдохи, задержка дыхания и выдохи сменяются ритмично, все время продолжается построение мистических формул. Мозг постоянно концентрируется только на «одной точке» – на видении огня и ощущении тепла, которое он производит.

Кратко перечислю все десять стадий:

1. В воображении и субъективном видении появляется центральная артерия ума; она предстает в виде тончайшей нити или волоса; наполнена спускающимся огнем и пересекается с потоком воздуха, поступающего при вдохе.

2. Артерия увеличивается в размерах и становится толщиной с мизинец.

3. Продолжает увеличиваться и становится размером с руку.

4. Заполняет все тело, или скорее даже само тело становится ца, то есть превращается в своего рода трубу, наполненную сверкающим огнем и воздухом.

5. Теряются ощущения очертаний тела. Увеличившаяся сверх всякой меры артерия поглощает весь мир, и налджорпа чувствует себя бушующим пламенем, плывущим среди волн в океане огня.

Начинающие, чей мозг еще не привык к длительным медитациям, проходит эти пять стадий быстрее, чем более опытные ученики, которые медленно идут от одной стадии к другой, погружаясь в глубокое созерцание. Но все равно даже самым быстрым требуется час, чтобы добраться до пятой стадии.

6. Сильный ветер стихает, бушующие волны становятся ниже и спокойнее, сверкающий океан уменьшается и ограничивается размерами тела.

7. Артерия уменьшается до размеров руки, в которой снова виден заключенный в ней огонь.

8. Уменьшается до размеров мизинца.

9. Становится размером с волос.

10. Почти исчезает: огонь почти перестает ощущаться, как и все другие составляющие видения. Вместе с тем исчезают все представления обо всех других предметах. Мозг погружается в Великую Пустоту, где двойственность знания и ощущаемый объект более не существуют.

Наступает состояние транса; глубина и длительность его зависят от духовного и физического развития налджорпа.

Упражнение, вместе с первыми пятью стадиями или без них, можно повторять в течение дня или в то время, когда вы страдаете от холода. Но тренировка, если говорить точно, на ранних стадиях освоения учения совершается только до рассвета.

Вероятно, Миларепа обратился к этому способу согреться, когда его пещеру в Лачи-Канг (у горы Эверест) неожиданно засыпало снегом и ему пришлось оставаться там до самой весны. Он описал свое приключение в стихотворении; часть его (в вольном переводе) привожу далее.

Презрев мирскую жизнь,

Искал я одиночества на склонах Лачи-Канг.

И небеса с землею, сговорившись,

Послали бурю мне,

Соединив воздушные и водные стихии

В огромных южных темных тучах.

Они затмили солнце и луну

И сдули звезды с небосклона.

Снег шел долгих девять дней и девять ночей.

И были его хлопья словно шкуры овнов

Иль птицы, что, слетая с небес,

Кружились в снежном вихре.

Не видели еще такого снегопада на земле.

Покрыл он снежных великанов по самую грудь,

Деревья в лесу завалил по самые макушки и

Побелил черневшие громады.

Мороз сковал бушующие воды озер,

И спрятал он под лед стремнины гор.

Сравнял он горы и долины,

И голодом он уморил животных, птиц и зверей;

Мышей и крыс закрыл он под землей,

Как закрывали сокровища во время бедствий.

Снег, зимний ветер и мой тонкий халат из хлопка

Бились друг с другом на горе на белой.

Снег таял на мне потоком горным,

Ревущий ураган же разбивался о мой халат,

Хранящий еще яростное свое тепло.

Жизнь и смерть сошлися в битве.

И, победив, оставил метку в ските я,

Что говорила о величье туммо.

Миларепа описал свои впечатления в стихотворении, но даже если принять во внимание, что непогода застала его неожиданно, лишенным еды и крова, в этом нет ничего исключительного. Многие тибетские отшельники проводят зиму в обстановке, напоминающей ту, что живописует поэт.

Не настолько я самонадеянна, чтобы сравнивать свою «зимовку» в тибетских горах с бедствиями, испытанными Миларепой, но и мне знакомы описанные им декорации. Тоже жила в пещерах и хижинах на большой высоте. Никогда не страдала от отсутствия провизии, всегда имела достаточно топлива, чтобы разжечь костер когда нужно, но мне известны все трудности подобной жизни в ските отшельника. Помню и абсолютную тишину, и восхитительное одиночество, и чудесный покой, в котором просто купалось мое жилище, – вряд ли те, кто проводит свои дни в такой мудрой обстановке, нуждаются в жалости; пожалуй, им даже можно позавидовать.

В шесть оккультных учений, преподаваемых Наропой[111], должно, говорят, входить туммо. Вот краткое описание метода Наропы. Нужно помнить, как уже говорилось, что такие упражнения придуманы для освоения теми учениками, которые уже несколько лет тщательно изучали подготовительные дыхательные упражнения и другие виды гимнастики.

Тело, по описанию, должно принять следующую позу: сесть на корточки, со скрещенными ногами, подсунуть руки под бедра, соединить ладони. В этой позе нужно: 1) три раза повернуть живот справа налево и три раза – в обратную сторону; 2) втянуть живот как можно глубже; 3) встряхнуться, как это делают «своенравные кони», подпрыгнуть, сохраняя ноги скрещенными. Эти три упражнения повторяются последовательно и завершаются как можно более высоким прыжком.

Неудивительно, что после такого упражнения, человек ощущает тепло. Упражнение заимствовано из индийской хатха йоги, но в трактатах по хатха йоге не связано с туммо, известным тибетцам.

Процесс продолжается сдерживанием дыхания, пока живот не примет «форму чайника»[112]. Затем наступает время визуализации Дордже Нальормы, в том порядке, как описано выше. Теперь нужно представить солнце в обеих ладонях, в ступнях и в пупке. От трения солнц, находящихся на ладонях и ступнях, друг о друга вспыхивает пламя; оно подхватывает солнце, находящееся на пупке, – то также вспыхивает и наполняет все тело огнем.

С каждым вдохом нужно представить, что весь мир наполняется огнем. Заключить упражнение необходимо двадцать одним большим прыжком[113].

Хотя в обоих методах есть похожие образы, возникающие во время визуализации, тем не менее между ними есть значительные различия; так, второй метод предполагает прыжки и жестикуляцию, а первый требует полной неподвижности.

Возможно, здесь, как и во многих других случаях, некоторые элементы тренировок заимствованы из автохтонных оккультистов Бонпо. Один из них сказал мне как-то, что визуализация огня, а не движение воздуха в процессе дыхания производит тепло во время транса. Так как я не согласилась с его доводами, он добавил: «Одним предположением можно убить человека; он сам может убить себя одним самопредположением[114]. Если так можно вызвать смерть, то еще легче получить таким образом огонь».

Вдох, задержка дыхания и выдох выполняются механически в предписанном порядке теми, кто уже хорошо натренирован в технике туммо. Они не нарушают концентрации ума на образе огня, не мешают повторять магические формулы, которые должны сопровождать это созерцание. Эти более опытные ученики без усилия вызывают в своем воображении нарастающий огонь. Процесс у них идет сам собой, как результат навыка, приобретенного за время тренировок, и приятное ощущение тепла распространяется по всему телу – цель этой практики.

Иногда тренировки в туммо завершаются своеобразным экзаменом. В морозную зимнюю ночь тех, кто считает себя способным победоносно пройти испытание, ведут на берег реки или озера; если все водные потоки в районе замерзли, во льду делают отверстие. Выбирают ветреную лунную ночь – такие ночи не редкость на Тибете в зимние месяцы. Неофиты сидят на земле, скрестив ноги и сняв одежду. В ледяную воду опускают куски ткани; каждый обертывается в такой кусок и должен высушить его своим телом. Как только ткань высыхает, ее снова погружают в воду и обертывают ею тело послушника, чтобы он снова ее высушил. Операцию проделывают до рассвета. Того, кто высушит больше всех кусков, признают победителем соревнования.

Говорят, что некоторым удается высушить до сорока кусков ткани за ночь. Конечно, нужно делать скидки на преувеличения; возможно, размер куска ткани в некоторых случаях символический. Но мне доводилось видеть респа, которые высушивали много кусков ткани размером с большую шаль.

В соответствии с древними правилами нужно высушить по крайней мере три куска ткани, чтобы стать настоящим респа и получить право носить белую хлопчатобумажную юбку – знак мастера туммо. Но сомневаюсь, что это правило строго исполняется и в наши дни.

Респа – тот, кто носит только хлопчатобумажное платье круглый год и на любой высоте. Хотя в Тибете можно встретить и таких респа, которые надевают под него теплую одежду. Это либо настоящие мошенники, либо монахи, которые действительно прошли курс туммо, но не доучились до конца, чтобы полностью овладеть им.

Тем не менее, пусть есть и обманщики, и нерадивые ученики, некоторые адепты туммо идут дальше респа и отказываются даже от хлопковой одежды – живут обнаженными, в удаленных местах высокогорья длительные периоды времени, иногда всю жизнь.

Тибетцы чувствуют гордость за таких героев и не скрывают насмешек по отношению к обнаженным индийским йогинам, которых встречают во время паломничества в Индию. Не понимают, что индийская нагота – символ абсолютной реинкарнации, а не демонстрация необыкновенных физических возможностей.

Один из таких суперреспа, который практиковался в туммо в Канг-Тизе[115], путешествовал по долинам Индии вместе с другим респа и слугой. На пути из Непала в Гайа они встретили претенциозно выглядевшего садху, – он лежал на коврике и загорал.

– Старик, ты должен пойти в таком виде и лечь позагорать на берегу Мофанга[116]; тогда лицо твое, несомненно, примет совершенно другое выражение, – насмешливо сказал тибетский отшельник индийцу.

Тот конечно же не понял ни языка, ни почему трое путешественников разразились хохотом, увидев его.

Эту историю рассказал мне тот самый отшельник, который в преклонном возрасте все еще помнил и гордился шуткой, которую придумал в молодости.

На самом деле субъективное ощущение тепла сохраняется только у начинающих, во время проведения тренировочных упражнений. Когда прекращается концентрация мыслей и дыхательная гимнастика, холод чувствуется с прежней силой. И наоборот, говорят, что у практикующихся многие годы производство тепла становится естественной функцией организма, – она включается сама, как только погода начинает холодать.

Кроме теста с высушиванием мокрой ткани на теле, существует много других испытаний, позволяющих оценить количество тепла, которое способен выделить неофит. Один из таких тестов заключается в сидении на снегу. Количество растаявшего под человеком снега и расстояние, на которое утекает от него талая вода, – мера его способностей.

Нам трудно совершенно правильно понять, до какой степени простираются возможности тех, кто прошел через тренировки туммо, но некоторые из этих достижений очевидны. Отшельники действительно живут обнаженными или в тонких одеждах всю зиму и на большой высоте, как уже упоминалось. Видела их не я одна – члены экспедиции на Эверест внезапно встретили одного из обнаженных отшельников.

В заключение упомяну, что и сама достигла примечательных результатов даже при небольшом знакомстве с туммо.

Сообщения, передаваемые «По воздуху»

Тибетские мистики не очень разговорчивы; те из них, кто берет себе учеников, обучают их методами, в которых разговорам уделяется минимальное место. Ученики отшельников-созерцателей редко видят своего наставника – только в периоды необходимые для духовного роста послушника и для того, чтобы удовлетворить его нужды. Несколько месяцев или лет иногда проходит между такими встречами. Но, несмотря на кажущееся равнодушие друг к другу, мастер и ученик, особенно продвинутый ученик, не страдают от отсутствия общения, когда оно необходимо.

Телепатия – область тибетского тайного учения, и, как представляется, в Стране снегов она играет роль беспроволочного телеграфа, не так давно изобретенного на Западе. Хотя беспроволочный телеграф доступен и в восточных странах, небольшая группа адептов этого учения предпочитает посылать свои сообщения «по воздуху».

Телепатия не есть что-то совершенно новое для людей на Западе, – психологические исследовательские общества уже не раз привлекали внимание к этому явлению, но исследования эти носят скорее случайный характер. Те, кто владеет телепатией, не всегда знают о своей роли. В особых случаях они могут посылать мистические волны, которые распространяются на более или менее далекое расстояние и воспринимаются другим человеком – восприемником, но не могут делать этого намеренно. С другой стороны, эксперименты по передаче волевых телепатических импульсов проводятся и с сомнительными результатами, так как их не удается повторить с тем же успехом так часто, как желают исследователи.

Среди тибетцев все обстоит иначе: здесь телепатию считают наукой, которую можно изучать, как все другие науки, если правильно ее преподавать и проверять теорию практикой. Описаны различные способы приобретения телепатической силы; единодушны тибетские адепты тайного знания в убеждении, что телепатия возникает при интенсивной концентрации мысли.

Заметим: в западных странах телепатия существует как понятие и предмет изучения, и потому причины ее возникновения, как представляется, те же, что открыты тибетцами. Учителя-мистики заявляют, что мастерство телепатии зависит от искусства в совершенстве владеть своим сознанием, – это позволяет производить намеренно сильные «однонаправленные мысли», от чего зависит все явление.

Восприемник частью сознания находится в постоянной готовности вибрировать на коротких телеграфных волнах – это считается почти таким же трудным делом, как и способность посылать эти волны. Для начала восприемнику необходимо «настроиться» на того, от кого он ожидает послания.

Затем усилием воли достигается концентрация сознания на одном-единственном предмете; она продолжается до того момента, когда все другие предметы исчезнут из поля его сознания. Это основа ламаистского духовного обучения; кроме того, оно включает психофизические тренировки с целью развить способности находить различные «потоки энергии», пересекающиеся друг с другом в разных направлениях.

Некоторые утверждают, что телепатия, как и туммо, и другие сходные достижения – естественное порождение духовных тренировок и, следовательно, не нуждается в отдельном изучении. Этим объясняется и способность всех великих гомченов и дубченов[117] общаться со своими учениками, на каком бы расстоянии от них они ни находились.

Однако кто-то видит это явление в другом свете: соглашается, что приобретение мастерства в процессе духовных тренировок дает умение в мелких техниках, таких, как телепатия; и если кто-то не сумеет достигнуть высот на мистическом пути, то, по крайней мере, он правильно культивирует телепатию или другие сопутствующие способности.

Мистики-наставники согласны с этим утверждением, и многие из них в той или иной степени учат своих послушников телепатии. С другой стороны, немало тибетских отшельников приобретают телепатические способности без специальных тренировок, чтобы улавливать телепатические сообщения своих гуру. Это считается наилучшим доказательством преданности учителю. Есть и такие, кто спонтанно приобретает способности передавать сообщения.

Что касается тех, кто специально развивает у себя телепатические способности, главную линию их тренировок можно коротко описать так.

Во-первых, необходимо пройти через изучение всех практик, связанных с переходом в транс «однонаправленности», то есть научиться концентрировать сознание на одном-единственном предмете и совершенно игнорировать существование всех других.

Затем освоить дополнительные практики, суть которых – «освободить» сознание от всех размышлений и установить в нем полнейшую тишину и черноту.

Теперь очередь анализа и уменьшения различных влияний, вызывающих внезапные, явно необъяснимые психические или физические ощущения или настроения, например внезапное чувство радости, грусти, страха или воспоминания о людях, вещах или событиях, явно не связанных с тем, что происходит вокруг.

Когда ученик посидит и позанимается какое-то время один, он может медитировать вместе с учителем в тихой, темной комнате, – оба концентрируют свои мысли на одном и том же предмете. В конце обусловленного периода ученик рассказывает учителю о фазах своей медитации; они сравниваются с фазами медитации учителя, отмечаются все соответствия и различия.

Вслед за этим, приостановив, насколько возможно, деятельность своего мозга, отбросив все размышления и ментальные представления, послушник наблюдает за мыслями, которые возникают в его сознании сами собой, неожиданно и не связаны ни с одним охватившим его чувством или какой-то заботой; он отмечает появившиеся образы, и снова, в конце медитации, мысли и образы сообщаются ламе-учителю, а тот проверяет, соответствуют ли они телепатически переданным ученику.

На этом этапе учитель передает ученику мысленные приказы, пока тот рядом с ним. Если они правильно принимаются и ученик отвечает соответствующим действием, упражнения продолжаются, а расстояние между учителем и учеником постепенно увеличивается.

В Тибете верят, что дубчены способны, если пожелают, читать мысли других. Если учитель владеет такой способностью, ему ни к чему учить своих учеников посылать ему телепатические сообщения, ведь даже само такое намерение он сразу уловит. А владеет ли он ею на самом деле или нет, все равно вынужден вести себя так, будто владеет. Следовательно, ученики практикуются в передаче сообщений друг другу. Двое или более послушников собираются для этого под руководством учителя, – тренировка их во многом напоминает описанную выше.

Послушники проверяют свои успехи, посылая друг другу неожиданные сообщения в то время, когда принимающий послание занят другими делами или не думает о получении такого сообщения.

Пытаются также пересылать телепатические сообщения людям, с которыми во время тренировок никогда таким образом не связывались и которые ничего не знают о телепатии. Некоторые экспериментируют с животными.

На такие тренировки уходят годы. Невозможно представить себе, сколько занимавшихся ими добились результатов. Но какие бы полезные плоды ни извлекли они из учения, самые почитаемые среди учителей-мистиков не поощряют такого рода занятия. Усилия, требуемые для приобретения таких сверхнормальных способностей, потрачены, считают эти учителя, на неинтересный детский спорт.

Вероятно, следует считать доказанным, что великие отшельники-созерцатели способны общаться телепатически со своими учениками; некоторые утверждают даже, что любой святой рассматривает эту способность как побочный продукт глубокого проникновения в психические законы и духовного самосовершенствования.

Говорят еще, что, когда, поставив себе цель достичь просветления, человек совершает различные медитации, для него стирается четкая грань между «собой» и «другими» как совершенно разными сущностями и он лишается точки контакта, – вот тут ему легко удается овладеть телепатией.

Открытие – во время длительного самоанализа – «таких точек контакта» приводит к сфере, в которой ограниченное существо исчезает и воспринимаются только непрерывные обмены (мыслями). Такие психические и мистические опыты трудно описать словами. Каким бы ни было соотношение правды и вымысла в таких теориях, предпочитаю избегать подобных обсуждений. Скажу тем не менее одно: такие факты общения учителей-мистиков с учениками, как дождь писем с потолка или появление у адресата под подушкой, неизвестны в ламаистских мистических кругах. Когда вопросы относительно таких фактов задаются отшельникам-созерцателям, ламам-эрудитам или высшим ламаистским священникам, те с трудом верят в серьезность поставленных вопросов и воспринимают их как неуместные шутки.

Помню изумление ламы из Ташилхунпо[118], когда я рассказала ему, что некоторые филинги[119] верят в такие способы связи с умершими и даже с тибетскими учителями – мистиками.

– И это люди, которые завоевали Индию! – воскликнул он, совершенно изумленный такой ограниченностью этих грозных в других отношениях англичан.

Полагаясь на свои наблюдения, занявшие несколько лет, возьму на себя смелость сказать, что в Тибете созданы наиболее благоприятные условия для телепатии и для других психических явлений вообще. Каковы же эти условия? Самонадеянно пытаться дать им определения, поскольку сама природа этих психических явлений все еще неясна.

Может быть, играет роль высокогорное расположение страны; еще надо принять во внимание тишину, которой окутана страна, – невероятную тишину; позволю себе воспользоваться таким выражением: она слышится за голосами самых бурных горных потоков.

И снова упомяну о безлюдности, малонаселенности: здесь нет больших толп людей, чья умственная деятельность создает завихрения психической энергии, возмущающей эфир. Кроме прочего, важно здесь спокойствие тибетцев, чьи умы не заполнены, как наши, заботами и размышлениями.

По тем или иным причинам, но телепатия, как сознательная, так и бессознательная, встречается в Тибете, по моему мнению, довольно часто.

Судя по моему собственному опыту, я, не сомневаюсь в том, несколько раз принимала телепатические послания от лам, под руководством которых занималась умственными или психическими практиками. Может статься даже, количество таких посланий больше, чем я подозреваю. Однако вспоминаю лишь несколько случаев, когда лама, после того как посылал сообщение, справлялся у меня через некоторое время, поняла ли я его.

Кроме общения по вопросам духовного содержания, – тут важна не только телепатия, но и общность мыслительного процесса, протекающего сходным образом у учителя и у ученика, – происходили и процессы совершенно иного рода, – расскажу о двух случаях.

Один связан с долиной реки Дайншин – это во время моей поездки в Лхасу. Лама, который, как мне показалось, провел сеанс телепатической передачи, был из монастыря Чёсдзонг.

Йонгден и я провели ночь на открытом воздухе, заснули в канаве, проделанной водным потоком в сезон дождей, но в то время сухой и прихваченной морозцем. Из-за отсутствия топлива мы отправились в путь без обычного для нас чая со сливочным маслом. Итак, голодные и мучимые жаждой, шли мы пешком до самого полудня, когда увидели на обочине дороги благообразного ламу – он сидел на ковре для седла[120]и заканчивал полуденную трапезу. С ним – трое молодых трапа, с хорошими манерами, больше похожие на учеников, сопровождающих своего наставника, чем на простых слуг. Четыре спутанные лошади пытались пастись на высохшем лугу, рядом с этой группой. Путешественники – они везли с собой связку дров – разожгли огонь, на углях все еще кипел чайник.

В соответствии с нашим положением нищих паломников[121] мы уважительно приветствовали ламу. Вероятнее всего, желание, которое пробудил в нас вид кипящего чайника, отразилось на наших лицах. Лама пробормотал:

– Ньиндже![122] – и громко пригласил нас сесть и вынуть наши чаши[123] для чая и цампа.

Трапа разлил нам оставшийся чай, поместил сумку с цампа рядом с нами и пошел к своим товарищам, которые уже начали седлать животных, готовясь отправиться в путь. Внезапно одна из лошадей чего-то испугалась и ускакала; это часто случается, – кто-то побежал за лошадью с веревкой.

Лама был неразговорчив, посмотрел на лошадь, выбравшую направление к деревне, и ничего не сказал. Мы продолжали молча есть. Потом я заметила пустую деревянную чашу из-под простокваши и догадалась, что лама брал простоквашу на ферме, которую я видела на некотором расстоянии от дороги. Диета из одной цампа, без овощей, слишком тяжела для моего желудка, и я пользовалась любой возможностью достать молочную еду. Я прошептала Йонгде– ну на ухо: «Когда лама уедет, сходи на ферму и попроси простокваши».

Говорила я очень тихо, и мы сидели далеко от ламы, но мне показалось, что он слышал мои слова.

Он бросил на меня изучающий взгляд и снова проговорил:

– Ньиндже!

Затем повернул голову в сторону убежавшей лошади: она убежала недалеко, но явно желала поиграть, и трапа никак не удавалось поймать ее. Наконец он набросил ей на шею веревку, и она послушно пошла за ним.

Лама, оставаясь неподвижным, не отрываясь смотрел на человека, приближавшегося к нам. Вдруг тот остановился, оглянулся и зашагал к большому камню неподалеку, где привязал лошадь. Затем вернулся немного назад и, свернув с дороги, направился к ферме. Через некоторое время я увидела, что он возвращается к лошади и несет что-то в руках. Вот он рядом с нами: оказалось, что это чаша с простоквашей. Он не отдал ее ламе, а, держа в руке, вопросительно смотрел на своего учителя, будто спрашивал: «Это то, что вы просили? Что мне делать с этой простоквашей?» На его немой вопрос лама ответил кивком и велел отдать простоквашу мне.

Второй случай произошел не в Тибете, а на приграничной территории, аннексированной Китаем и присоединенной к провинциям Шецуань и Кансю.

На опушке огромного первозданного леса, простиравшегося от Тагана до перевала Кунка, к моей небольшой компании присоединились шесть путников. Этот район известен тем, что здесь промышляли дерзкие тибетские разбойники, и те, кому приходилось пересекать его, искали любую возможность образовать как можно более многочисленную и хорошо вооруженную компанию. Пятеро из моих новых компаньонов – китайские торговцы, а шестой – Бонпо нгаспа, высокий человек с длинными волосами, обернутыми куском красной ткани, образовавшим объемный тюрбан.

Стремясь собрать все возможные сведения о религии страны, я пригласила этого человека к нам на обед, чтобы, воспользовавшись случаем, поговорить с ним. Оказалось, идет он к своему учителю, колдуну Бонпо, который совершает большой дубтхаб в соседних горах. Цель ритуала – поймать злобного демона, время от времени вредившего одному небольшому племени, живущему в этом районе. После дипломатических преамбул выразила желание нанести визит колдуну, но ученик его заявил – это совершенно невозможно: учителя нельзя беспокоить в течение целого лунного месяца – ему предстоит отправлять этот ритуал.

Спорить бесполезно – запланировала за ним последовать, когда он отделится от нашей компании после перехода через перевал. Посчастливится мне неожиданно предстать перед колдуном, вероятно, взгляну на него и на его магический круг. И я приказала своим слугам присматривать за нгаспа, чтобы он не ушел незаметно.

Вероятно, они слишком громко обсуждали полученный приказ: нгаспа понял, какой трюк я собираюсь проделать с его гуру, и заявил: бесполезно и пробовать провести его. Ответив, что не имею никаких дурных намерений по отношению к его учителю и хочу только поговорить с ним, чтобы пополнить свои знания, я велела слугам не спускать глаз с нашего компаньона. Нгаспа не оставалось ничего другого, как ощутить себя пленником. Но он понял, что ему не причинят никакого вреда, будут хорошо кормить, а это очень ценится тибетцами, и он отнесся к своему приключению с юмором.

– Не бойтесь, не убегу, – успокоил он. – Можете даже связать меня, если хотите. Мне не нужно идти вперед, чтобы предупредить учителя: он уже и так обо всем знает. Нгас рлунг ги тенг ла лен бтанг цар[124].

Нгаспа имеют обыкновение так много хвастать разными своими чудесными способностями, что я обратила на его заявление не больше внимания, чем обычно на слова его коллег по черному искусству. На этот раз я ошиблась.

Перейдя перевал, мы оказались на равнине, поросшей травами. На этом обширном плато не надо больше бояться грабителей. Китайские торговцы, которые не отставали от нас ни на шаг день и ночь, когда мы были в лесу, приободрились и покинули нас. Я все еще собиралась следовать за нгаспа. Но тут из-за холма появилась группа из полудюжины всадников – они неслись во весь опор ко мне; вот они спешились, приветствовали меня, предложили кха-таг (подарочный пояс) и преподнесли сливочное масло в дар. После этой демонстрации вежливости самый старший из них сообщил мне, что их послал великий Бонпо нгаспа; он просит меня переменить свои намерения посетить его, ибо никто, кроме его ученика, не должен приближаться к тому месту, где он построил магический кьилкхор.

Итак, я отказалась от своего плана. Нгаспа на самом деле сообщил учителю о моих намерениях – «послал ему весточку по ветру».

Настаивать бесполезно: если бы я и сомневалась в оккультных способностях учителя, достаточно сильных, чтобы помешать моему передвижению (несмотря на доказательства, предоставленные учеником), меня окружили крепкие вооруженные горцы. Полные уважения, они держались как могли приветливо, но их отношение изменится, вздумай я упрямиться и подвергать риску успех ритуала, в котором заинтересовано все племя. Поэтому я также сделала подношения: подарочный пояс – нгаспа и что-то из серебра – его учителю. Пожелала тибетцам удачно обезопасить себя с помощью первоклассного колдуна, и мы дружески распрощались.

В Тибете известна и визуальная телепатия. Если полагаться на истории, которые тибетцы рассказывают о знаменитых ламах, в них немало примеров этого явления; но правда тут перемешана с вымыслом, и многие склонны сомневаться в правдивости необычного события, чем ему верить.

Однако сегодня есть люди, которые утверждают, что способны узреть переданные им посредством телепатии видения и они сильно отличаются от тех, что приходят во сне. Иногда видения появляются во время медитации, а иной раз – когда наблюдатели заняты обычными делами.

Лама ципа[125] рассказывал мне, что однажды во время обеда видел гьюд-ламу[126], своего друга, которого не встречал несколько лет. Тот стоял у дверей своего дома рядом с молодым трапа, державшим на спине какой-то груз, будто собрался в путь. Путешественник поклонился на прощание в ноги ламе, а он улыбнулся ему и показал рукой на север. Трапа повернул в ту сторону и снова три раза поклонился. Когда он выпрямился и затянул пояс тоги потуже, ципа заметил, что она сильно разорвана с одной стороны. После этого видение исчезло.

Через несколько недель тот же самый молодой трапа пришел от гьюд-ламы, который велел ему научиться астрологическим вычислениям. Когда он, поклонившись, уходил, учитель сказал ему: «Ты направляешься сейчас к новому учителю своему, тебе следует поклониться и ему» – и указал на север, в том направлении, где жилище ципа. Заметил лама и большую дыру в тоге ученика, как и ципа, когда созерцал видение.

Хотел ли гьюд-лама передать другу новость – посылает ему в ученики молодого трапа, вот о чем я спросила ламу ципу. На мой вопрос он дал отрицательный ответ: событие недавнее, и с тех пор, как оно произошло, ципа не имел возможности обменяться сообщениями с гьюд-ламой.

Стоит добавить, что средний тибетец намного меньше нас интересуется природой психических явлений, относится к ним, безусловно, как к необычным, но не как к сверхъестественным чудесам. У него нет устоявшихся понятий о законах природы или о том, что возможно, а что нет, чтобы его приводили в замешательство подобные феномены. Образованные или невежественные, тибетцы безоговорочно признают, что все возможно для того, кто знает, как действовать, – следовательно, сверхнормальные деяния, как правило, не пробуждают никаких особых эмоций, кроме восхищения знаниями чудотворца.

Глава 7

Мистические теории и духовные тренировки

Весь религиозный мир Тибета, вообще говоря, делится на две части. К первой относятся сторонники строгого соблюдения моральных принципов и монашеских правил как средства спасения; ко второй – те, кто предпочитает интеллектуальный метод, освобождающий его сторонников от всех законов вообще.

Тем не менее четкого деления на эти две категории не существует. Хотя теории соответствующих групп всегда становятся любимым предметом споров между сторонниками обеих школ, редко случается, что кто– то становится в позу непримиримого воинственного противника тех, кто в оппозиционном лагере.

Даже монахи, приверженные морали, признают, что добродетельная жизнь и монастырская дисциплина хотя и имеют высокую ценность и подходят многим, но это всего лишь подготовка к более высокому пути. Что касается адептов второй системы, все они верят в благоприятные результаты приверженности моральным законам и правилам, налагаемым на членов религиозного ордена.

Более того, все единодушно провозглашают второй метод более безопасным из двух. Чистая жизнь, добрые дела, праведность, сострадание, отвлечение от мирских забот, эгоизма и спокойствие ума действуют, говорят они, как очистительный процесс, постепенно уносящий «нечистую пыль, которая покрывает глаза ума» (внутренний взор)[127] и тем самым ведет к просветлению, что само по себе уже спасение.

Что касается метода, который мистики называют «Краткий Путь», «Прямой Путь»[128], он считается самым рискованным. По мнению тех учителей, которые преподают его, идти по этому пути – все равно что сойти с дороги, что ведет вокруг горы, вздымающей вверх свою вершину, и попытаться добраться до нее по прямой, взбираясь по отвесной стене, по скалам, и преодолевая расселины с помощью веревки. Только первоклассные альпинисты, исключительные атлеты, полностью лишенные страха высоты, рискуют надеяться на успех в таком деле. Даже самые тренированные могут неожиданно потерять силы или получить головокружение. И тогда неминуемо ужасное падение – самонадеянный альпинист в лучшем случае поломает все кости.

Приводя такой пример, тибетские мистики подразумевают духовный срыв, ведущий к самой низкой, худшей степени заблуждения и извращенности – к степени демона.

Один ученый лама утверждал, как я слышала, что голая теория относительно полной интеллектуальной свободы и освобождения от всех правил вообще, которую исповедует большая часть адептов «Краткого Пути», – слабый отголосок учения, существующего с незапамятных времен в Центральной и Северной Азии. Этот лама был убежден, что эти доктрины согласуются с высшим учением Будды, которое можно проследить во всех его речах. Тем не менее, сказал лама, Будда хорошо знал, что для большинства лучше подчиняться правилам, созданным, чтобы избежать губительных последствий невежества, и призванным вести по пути, где нет смертельных опасностей. Именно поэтому всезнающий Учитель установил правила для мирян и монахов среднего ума.

Тот же самый лама выразил сильные сомнения в арийском происхождении Будды: предположил, что его предок принадлежал к желтой расе, и выразил уверенность, что ожидаемый его преемник, будущий Будда Майтрейя, появится в Северной Азии.

Откуда он взял эти мысли, мне так и не удалось выяснить. На востоке дискуссии – вещь невозможная. Когда один отвечает: «Я увидел это во время медитации», мало надежды получить дальнейшую информацию на этот счет. То же самое я слышала от непальцев; аргументы их сводились к тому, что родина Будды – их собственная страна. «Великий мудрец Индии, – говорили они, – относится к тому же племени, что и мы сами. Что касается нас, мы той же расы, что и китайцы».

Конечно, такие теории развивают только ученые ламы и мистики, обсуждающие «Путь правил» и «Краткий Путь». Теперь в Тибете, как и повсюду, осталось мало ученых и мыслителей. Поэтому, хотя большинство защитников «правил» живут в монастырях, учение о «полной свободе» является raison d'etre[129]для бесчисленного множества людей, едва ли способных добраться до вершин, но чью оригинальность нельзя отрицать.

Большинство колдунов скрываются за флагом именно последней партии. Но не все они ищут быстрого духовного обновления; в «Кратком Пути» их прежде всего привлекает свобода от оков дисциплины и разрешение проводить какие угодно эксперименты, которые способствовали бы их собственному развитию. Формула слишком обтекаемая, чтобы позволить себе ее интерпретировать, поскольку подходит под любые характеристики.

Общая классификация тибетских магов и постигающих магическое искусство подразделяет их на две категории. Первая – все те, кто прямо не стремится к власти над природой, а только желает приобрести силу властвовать над некоторыми богами и демонами, заручившись их поддержкой. Практикующие этот метод верят, что существа из другого мира есть на самом деле и полностью отличаются от нас. Они считают также, что их собственные способности и сила намного слабее, чем у существ, которых они жаждут поработить, и без их помощи они (маги) не добьются желаемых результатов. И опять-таки они полностью осознают, что, какие бы средства ни использовали – заговоры, чары и т. п., – их действенная сила, хотя и приводится в активное состояние человеком, который ею пользуется, исходит не от него.

Ко второй категории можно отнести только малую часть адептов. Иногда они пользуются теми же средствами, что и менее просвещенные коллеги, но по другим причинам. Они придерживаются мнения, что различные явления, которые простые люди считают чудесами, совершаются с помощью энергии, образуемой самим магом и зависящей от его знаний относительно истинной сущности вещей. Большинство этих адептов – мужчины, привыкшие к одиночеству, даже отшельники; не стремятся выделиться ни внешностью, ни поступками; не пытаются продемонстрировать свои способности и часто остаются никому не известными. И наоборот, маги первой группы полны самолюбования и стремятся привлечь к себе внимание яркостью и эксцентричностью одежды и поведения; это колдуны, предсказатели, некроманты и оккультисты всех мастей, от посредственностей из нищих классов до лиц с высоким социальным статусом. Любители странных речей и дел получают удовольствие, послушав обычные в таком обществе теории «интегральной свободы» и ее практики. Но за абсурдной экстравагантностью скрываются элементы знания, связанного с древней традицией, забытой историей и обращением к психическим силам, которые нужно собирать по крупицам. В эти круги, как и повсюду в Тибете, очень трудно пробиться.

Чтобы ступить на «Краткий Путь освобождения», не обязательно быть посвященным монахом. По мнению адептов учения, цену имеет только посвященность; поэтому многих мирян, если они признаны способными к духовному развитию, принимают в ученики к учителю-мистику и в свое время посвящают. Те же правила относятся и к изучающим магию; тем не менее большинство мистиков и магов начинают свою карьеру как послушники в религиозных орденах.

Выбор учителя, ведущего его по мистическому пути, трудному и полному обманов и миражей, – важное решение для кандидата в посвящение. Как после этого пойдет его жизнь, зависит полностью от характера ламы, им выбранного.

Есть такие, кто встречается с фантастическими приключениями, попросив принять их у дверей, которые лучше бы не открывать. И все же, если молодой монах попросит духовного руководства у ламы, не являющегося ни отшельником, ни «экстремистом» «Краткого Пути», новичку, вероятно, не грозят никакие трагические события.

Пока идет подготовительный период – а он длится неопределенно долго, – учитель познаёт характер нового ученика. После этого он иногда просто объясняет ему несколько философских трактатов и значение нескольких символических диаграмм (кьилкхоров), обучает его регулярным медитациям, для которых они используются. Если лама сочтет, что ученик способен продолжать занятия, он развернет перед ним целую программу мистической подготовки, состоящую из трех стадий, а именно: тава – смотреть, изучать; гомпа – думать, медитировать; чьод па – практиковаться, понимать; это уже плоды прохождения через две первые стадии.

Еще одна, реже встречающаяся программа состоит из четырех терминов примерно такого содержания: первая ступень – тон («значение», «причина»): исследование природы вещей, их происхождения, их конца; причин, от которых они зависят; лоб – «изучение» различных учений; вторая ступень – гом: медитирование или обдумывание того, что понято или изучено; практика интроспективной медитации; третья ступень – тогз: понимание; чтобы послушник мог выполнять все требуемые программой упражнения в тишине, почти всегда лама велит ему закрыться в цам[130].

Слово «цам» значит «барьер», «препятствие», «граница территории»; на религиозном языке «оставаться в цам» – значит «жить в уединении», «удалиться за барьер, который нельзя переходить». «Барьер» бывает разным. У опытных мистиков это чисто психологическое ограничение: говорят, они не нуждаются в материальных препятствиях, чтобы изолировать себя во время медитации.

Существует несколько категорий цам; каждая подразделяется на множество подвидов. Начиная с менее строгих, они движутся в сторону более суровых.

Лама или верующий мирянин закрывается в своей комнате или частном доме; не выходит оттуда или выходит в установленное время, чтобы выполнить некоторые религиозные предписания, – например, обходит вокруг религиозных зданий, простираясь на земле у каждого священного предмета или что-то в этом роде.

Согласно правилам, которые принял цамспа[131], он или остается видимым, или не показывается никому на глаза. В первом случае обычно разрешается коротко говорить с домашними, родными или слугами и даже принимать гостей; во втором случае цамспа видят только те, кто его обслуживает. Если к нему приходит гость, он остается за пределами комнаты цамспа и общается с ним только голосом. Вход закрывают занавесками, и собеседники не видят друг друга, как монахини некоторых римско-католических орденов.

Многие тибетцы время от времени обращаются к той или иной из этих мягких форм уединения не по религиозным мотивам, а просто чтобы их не беспокоили, когда они заняты изучением обычных в Тибете дисциплин: грамматики, философии, астрологии, медицины и так далее.

Затем следует назвать затворников, которых видят только слуги. Такой затворник отказывается разговаривать и дает знать о своих потребностях письменно. Есть такие, кто закрывает окно, чтобы не видеть окружающего пейзажа, только небо. Некоторые отказываются видеть и небо, закрывая окно полностью или поселяясь в комнате без окон, но освещаемой непрямыми лучами солнца. А иные отшельники не видят вообще никого. В таком случае, если у цамспа несколько комнат, еду приносят в одну, а он удаляется в другую; если комната одна, еду ставят у входа и кто-то стучит у двери, сообщая: то, что нужно, уже готово; домочадцы уходят в смежные комнаты или коридор на время, нужное цамспа, чтобы выйти за едой и чтобы его никто не видел. Любой предмет возвращается таким же образом: цамспа стучит в дверь или звонит в колокольчик, привлекая внимание к своей просьбе.

Среди тех, кто практикует такого рода цам, некоторые просят необходимые им вещи письменно; другие отказываются от этого средства. Следовательно, каковы бы ни были нужды цамспа, они их не высказывают; даже если те, кто ухаживает за ними, забывают принести им еду, они молча голодают.

Обычно цам в чьем-то доме длится недолго, особенно если это строгое уединение. Самый большой период – год; затворник обычно уединяется на три месяца, месяц или даже на несколько дней; миряне редко закрываются в своих домах больше чем на месяц. Ясно, что длительные и строгие цамс не удается практиковать в обычных домах: сквозь такой тонкий барьер, как закрытая дверь, до цамспа неизбежно доносятся звуки – ведь люди заняты мирскими делами, они двигаются.

Тишина и покой, которыми наслаждаются в высококлассных монастырях, не всегда и не для всех достаточны, и многие гомпа строят особые небольшие домики для своих членов, желающих жить в строгой изоляции. Такие домики называют цам кханг[132]. Иногда они располагаются на отдаленном от дорог месте, внутри монастырской стены, но чаще всего одиноко стоят на соседнем холме, на небольшом расстоянии от монастырских стен. Нередко можно встретить группу таких домиков для медитаций, стоящих в одиночестве, на расстоянии нескольких дней пути от родного монастыря.

План цам кханг зависит от вышеописанных правил и требований. Из окон некоторых затворник любуется превосходными пейзажами; другие окружены стенами, скрывающими вид на окружающие горы; в таком случае заграждением образован небольшой внутренний дворик или терраса, где цамспа прогуливается или сидит, не видя никого и невидимый никем.

Большинство цам кханг состоят из двух комнат: в одной сидит и спит затворник, в другой, на кухне, живет его слуга. Если цамспа никого не видит и ни с кем не разговаривает, его слуга живет в отдельной хижине: в этом случае устраивают двойную калитку в стене или двойную дверь в комнате затворника и через нее подают еду.

Основательную еду обычно подают только один раз в день, но чай со сливочным маслом приносят несколько раз в день. Если лама принадлежит к одной из сект «Красных шапок», чай чередуется с пивом[133]. У тибетцев есть привычка держать под рукой небольшой мешочек с ячменной мукой, так что затворник может есть ее с чаем или пивом когда захочет.

Только члены религиозных орденов удаляются в коттеджи, специально построенные в качестве домов для проведения медитаций. Некоторые остаются в изоляции в течение нескольких лет; канонический период – три года, три месяца, три недели и три дня. Есть такие, кто повторяет это длительное затворничество два или три раза в жизни и даже закрывается в цам на всю жизнь.

Существуют и более суровые виды цам, например затворничество в полной темноте. Медитация в темноте – практика, которую нельзя назвать только ламаистской, она известна и в других буддийских странах. В Бирме мне приходилось видеть различные комнаты для таких медитаций, специально построенные для этой цели, – сама пользовалась одной из них, когда останавливалась в горах Сагайна. Но если бирманские и другие буддийские монахи проводят в них время от времени несколько часов, то некоторые тибетские отшельники закрывают себя в этих жилищах– могилах на несколько лет или даже до самой смерти.

Когда требуется полная темнота, как ночью, или пребывание в цам кханг долгое, отшельники часто устраиваются в гротах или частично заглубленных зданиях, куда воздух попадает через каминную трубу, сконструированную таким образом, чтобы солнечный свет через нее не проходил в келью затворника, – но так делают очень редко. Обычно темные жилища отшельников проветриваются естественным путем, то есть очень плохо – через щели и т. п. Через них проходит и свет, но чисто теоретически – в таких мрачных жилищах невозможно ничего разглядеть. Правда, через какое-то время глаза цамспа привыкают к темноте и он успешно ориентируется в обстановке.

Судя по тому, что мне приходилось слышать от людей, проводивших много лет в темноте, в одиночестве, эти отшельники временами видят чудесные картины: их келья становится ярко освещенной, или в темноте все предметы начинают светиться, или перед ними возникает фантасмагория – сияющие цвета, красочные пейзажи, яркие, необычные люди. Оптические явления такого рода хорошо известны, – мне рассказывал о них в Бирме бхиккхус, который практиковал медитации в темноте; полагаю, каждый когда– нибудь видел нечто подобное ночью.

Тибетцы считают, что так испытывается степень концентрации ума. Калейдоскопические миражи, по их мнению, совершенно субъективное явление, вызываемое неконтролируемым возбуждением мозга. Когда последний доводится до состояния почти полного покоя, фантасмагории исчезают; остается только пятно (тигл) – либо темно окрашенное, либо приглушенный шар света. Поначалу это пятно движется, и нужно научиться фиксировать его положение.

Стадия, когда пятно неподвижно и не меняет ни размера, ни цвета, ни каких-либо других характеристик, означает, что мистик способен сконцентрировать мысли на любом предмете по своему выбору, не нарушая «однонаправленности» ума другими идеями. Следующая стадия знаменуется исчезновением пятна – оно ныряет в темноту. Но эта стадия не всегда достигается, – многие продолжают с гордостью наслаждаться сказочными видениями, воспринимая их как отблески рая.

Кроме развлечений такого рода, еще множество разных волшебств подстерегают цамспа в их уединении. Все это, считают религиозные учителя, не что иное, как ловушки, – в них завлекаются умные ученики, посмевшие ступить на мистический путь.

Когда цамспа, проведший много лет в темноте, приближается к окончанию своего затворничества, он начинает постепенно приучать глаза к дневному свету: в глиняной стене делается отверстие с булавочную головку; оно каждый день увеличивается, пока не достигнет размеров небольшого окна. Эта операция занимает иногда несколько месяцев и производится либо самим затворником, либо кем-то еще – его гуру или другом. Чем дольше время, проведенное в темноте, тем медленнее процесс проникновения света в келью.

Послушники, которые впервые закрываются от мира – в светлую или в темную келью, – обычно получают указания от своего гуру во время уединения. Лама говорит с ними снаружи через двойную калитку, используемую для передачи затворнику пищи. Гуру того цамспа, который ни с кем не видится, часто запечатывает вход в келью ученика собственной печатью. По этому поводу проводится религиозная церемония; вторая такая же церемония проводится, когда учитель ломает печать и затворник выходит из кельи.

Если цам не строгий, у дверей затворника поднимается флаг, а на нем написаны имена тех, кто заходит к нему в комнату, – слуг или посетителей, чьи посещения одобрены учителем. У жилища отшельника, который заперся на всю жизнь, в землю или в горшок втыкают сухую ветвь дерева.

Термин «цам кханг» чаще всего применяют по отношению к домикам для медитаций, которые строятся по соседству с монастырями. Те же домики, но в более удаленных местах, называют ритодами[134].

Ритоды никогда не строят на краю долины – их всегда возносят на самое возвышенное место, которое выбирается по особым правилам. В строках из известного тибетского стихотворения описаны главные условия строительства:

Gyab rii tag

Dun rii tso[135].

Горная скала позади,

Горное озеро впереди.

Говорят также, что жилище отшельника следует строить на возвышенном месте, под защитой скал, или, еще лучше, прямо у скалы – с видом на озеро или, по крайней мере на горный поток.

Разные другие правила выполняются в зависимости от требований той или иной духовной или психической тренировки, которая при этом осваивается. Так, некоторые жилища предоставляют отшельнику широкий обзор, чтобы он видел и восход, и заход солнца; шум от падающей воды или ветра как можно более приглушен; желательна близость леса, а иногда – голых скал и т. д.

Ритодпа не сидят закрытыми в своих домах: кроме периодов строгого цам, большинство в перерывах между медитациями или другими занятиями выходят на улицу. По правилам, предписанным их гуру или ими самими, они разговаривают или нет с соседями, когда набирают воду, собирают топливо или гуляют вокруг своего жилища. Медитация ритодпа на открытом воздухе также иногда проводится по совету духовного наставника. Занимается ритодпа и другими практиками на улице – по своему выбору.

Термин «ритод» (если точно) значит «группа жилищ отшельников»; но в современном значении он применяется ко всем одиночным изолированным жилищам отшельников, будь то хижина или пещера.

Именно в эти примитивные жилища, подальше от густонаселенных районов, удаляются скрытные налджорпа. Те, кто пребывает на первой, начальной ступени отшельничества, через длительные промежутки времени ходят к своему гуру и рассказывают ему о своих психологических экспериментах, о мыслях, которые родились во время медитаций, просят совета и духовной поддержки (ангкур рите); между такими встречами иногда проходят годы.

Что касается отшельников-учителей, некоторые из них разрешают нескольким подающим надежды ученикам жить неподалеку. «Неподалеку» также очень расплывчатый термин: ученик селится и на той же горе, что и наставник, и на месте, расположенном ниже, чем его жилье, и на расстоянии одного-двух дней пути.

Нетрудно понять, что не все обитатели многочисленных цам кханг и ритодов – святые или мудрецы. Ложное тщеславие и поддельный мистицизм давно проникли в мир тибетских отшельников. Даже на сверкающих снежных горах встречаешь лицемеров. Под маской гомчена, который хвалится познаниями в тайном учении и сверхнормальными способностями, часто скрывается простодушный крестьянин или пастух. Западному человеку кажется, что он дорого платит за материальные преимущества или славу, которой пользуется, – трудна отшельническая жизнь. Но сделку нужно рассматривать не с западной, а с тибетской точки зрения.

Тибетцы – люди сильные и выносливые: холод, сон на земле под открытым небом, одиночество и многое другое, при одном упоминании о чем средний человек на Западе содрогнется, ни в малейшей степени не пугают жителей Тибета. Мало кто из них, даже среди представителей высшего класса, не испытал на себе чего-то подобного во время путешествий или в других обстоятельствах. Предприимчивые клерикальные шарлатаны, часто неграмотные и из бедных семей, не надеющиеся на какое-либо положение в своих монастырях, наслаждаются более благополучной, чем где-либо еще, жизнью в ритодах.

Самые амбициозные действительно налагают на себя невероятно суровые испытания, чтобы снискать репутацию, но через несколько лет, добившись известности, отбрасывают всю строгость. Теперь они поселяются в частном доме, живя на подношения мирян, что позволяет им проводить свои дни с комфортом.

Другие вообще не предпринимают никаких усилий, чтобы привлечь к себе внимание, – просто селятся в хижине или в пещере, удобно расположенной – в нескольких милях от процветающей деревни или пастушьего местообитания. Жизнь здесь поначалу очень трудная, еды не хватает, но тибетцы не спешат, когда речь идет о доверии и преданности по отношению к «пришлому» ламе. Умный и знающий «способы» постепенно добивается успеха. Конечно же он является предсказателем и умеет изгонять демонов, вызывающих болезни. Если случай ему благоприятствует и большая часть его предсказаний сбывается, человек или животное выздоравливает после того, как он изгонит из них злых духов, – больше ничего и не нужно, чтобы обрести блестящие перспективы.

Мне кажется, немногим западным людям понравилась бы жизнь псевдоотшельника на тибетских просторах, но тибетцам она по душе. Обманы такого рода всегда заканчиваются тем, что мошенники попадаются на свой же трюк. Конечно, они не достигают блаженства, как подлинные мистики, но живут свободно и праздно, в уважении, получают достаточно чая, масла и цампа для ежедневных нужд, а хижина или пещера, которую вряд ли назовешь жилищем человека, служит этим невежественным, простоватым жуликам непритязательным кровом. Многие из них обладают совсем не вредным характером и даже чем-то симпатичны. Меня они почти всегда поражали способностями к розыгрышам, и смех, вызываемый их наивными хитростями, смягчал суровость моего приговора.

На Западе часто слышишь: человеку не дано выдерживать одиночество или полную изоляцию длительное время. Считается, что это неизбежно приводит к расстройству мозга и в конце концов – к слабоумию и безумию.

Это, вероятно, истинно для тех индивидуумов, на которых изучались результаты воздействия изолированности: смотрителей маяков; путешественников, выброшенных на необитаемый остров после кораблекрушения; исследователей, потерявшихся в безлюдных районах; преступников в отдаленных тюрьмах и так далее. Но к тибетским отшельникам результаты таких исследований применять нельзя. Отшельники и после десяти, двадцати и более лет, проведенных в диких условиях или цам кханг, далеки от безумия. Можно спорить относительно теорий, изучавшихся ими во время медитаций, но нельзя подвергнуть сомнению их психическое здоровье.

И ничего удивительного – эти люди подготовлены к одиночеству. Прежде чем запереться в цам кханг или поселиться в ритодах, они заполняют свои умы идеями, которые составят им компанию. Более того, не пассивны в своем затворничестве, каким бы длительным оно ни было: их дни заняты методичными духовными тренировками, исследованиями оккультных знаний или медитациями на философские темы; часто они так страстно увлечены многочисленными изысканиями и интроспекциями, что не замечают своего одиночества.

Никогда не слышала, чтобы тибетский отшельник сказал, что даже в самом начале своего затворничества страдал из-за отсутствия общения с людьми. Вообще те, кто попробовал жизнь отшельника, с трудом возвращаются к людям или стремятся получить удовольствие от регулярных социальных контактов.

Кстати, для тех, кто незнаком с этим, уединение, полное одиночество вовсе не лишено очарования. Не передать словами почти весомую сладость чувств, которую испытываешь, открывая дверь цам кханг или глядя вниз с высоты на первый зимний снег, что завалил долину и образовал вокруг скита на многие месяцы непроходимый белый, холодный крепостной вал. Лучше всего можно понять непреодолимое притяжение отшельнической жизни, столь сильное у многих восточных людей, испытав ее самому.

Практики тибетских затворников, закрывшихся в своих цам кханг и ритодах, многочисленны и разнообразны. Не стоит и пытаться составить их полный перечень, – вероятно, никто в мире не знает их все. В тибетской мистической литературе найдешь более или менее подробное описание нескольких практик, но, как правило, очень сдержанное в вопросах, интересующих нас более всего, то есть в раскрытии целей этих практик. Надежные сведения можно получить только у людей, знакомых с традиционным устным преподаванием каждого отдельного упражнения. Особенно следует остерегаться упрощенных интерпретаций: полные версии доступны лишь посвященным, они различны в разных сектах и даже у тех или иных учителей.

Ошибка – представлять всех тибетцев, живущих в уединении – в цам кханг или удаленном от всех жилище, – необыкновенно умными и погруженными в трансцендентальные проблемы. Говорилось уже о поддельных гомченах, сделавших религиозную жизнь своей профессией. Существует и немало искренних простаков, и людей со средними умственными способностями, погружающихся в своем затворничестве в суеверия популярного ламаизма. Многие из них проводят время в уединении, повторяя тысячи и даже миллионы раз одну простую формулу – обычно мантру на санскрите, которую не понимают. Другие твердят тибетские тексты, часто понимая в них не больше, чем в незнакомом тексте на иностранном языке. Самая обычная формула – хорошо известная «Аум мани падме хум»! Под «хорошо известной» имеются в виду слова, которые иностранцы встречают в книгах, но отсюда следует, что они хорошо понимают смысл этих слов.

Миряне-путешественники и даже востоковеды иногда слишком торопятся провозгласить бессмысленным то, что не поняли сразу. Эрудированные авторы и сегодня переводят первое слово этой формулы, «Аум», как обычное «Ах!», а последнее, «хум», – «аминь». В Индии существует обширная литература, посвященная объяснению мистического слова «Аум»: оно имеет экзотерическое, эзотерическое и мистическое значения. Иногда означает индуистскую троицу, состоящую из трех персон, – Брахмы, Вишны и Шивы; иной раз – брахмана, «одного без второго» из адваитской философии. Символизирует Невыразимый Абсолют – последнее слово, которое говорится в мистицизме, после него только молчание. Оно, по мнению Шри Санкарачарья[136], – «поддержка медитации» или, как говорится в тексте «Мундакопанишад», лук, с помощью которого индивидуальное «я» присоединяется к вселенскому[137].

Снова «Аум» – созидательный звук, его вибрациями образуются миры. Когда мистик способен слышать все в одном – бесконечные голоса, крики, песни и шумы, производимые всеми существами и вещами, что существуют и двигаются, – именно в этом уникальном слове, «Аум», все это приходит к нему. То же самое «Аум» вибрирует в самых глубинах его внутреннего «я». Произнося «Аум» с правильной интонацией, мистик творит чудеса; тот, кто знает, как правильно произносить его про себя, приобретает высшую степень свободы.

Тибетцы – а они заимствовали слово «Аум» из Индии вместе с мантрами, и с ними оно ассоциируется, – кажется, не имеют представления о его многочисленных значениях, знакомых их южным соседям; не знают они и того, какое важное место занимает оно в их религиях и философии. Ламаисты повторяют «Аум» вместе с другими санскритскими формулами, не обращая внимания на него самого, считая слоги «хум!» и особенно «пхат!» более сильными и используя их в магических и мистических ритуалах.

Ну, довольно о первом слове формулы – идем далее. «Мани падме» – санскритские термины, имеющие значение «драгоценность в лотосе». Здесь мы встречаемся, как представляется, со значением, которое понимаем немедленно, но, несмотря на простоту, оно требует пояснения. Простой народ считает: достаточно произнести «Аум мани падме хум!», чтобы обеспечить себе счастливое перерождение в Нуб Дева Чен (Западном Рае Великого Блаженства). Более «образованные» знают, что эти шесть слогов формулы связываются с шестью классами чувствующих существ и соотносятся с одним из мистических цветов, например:

Аум – с белым и с богами (лха).

Ма – с синим и с небогами (лхамайин)[138].

Ни – с желтым и с человеком (ми).

Пад – с зеленым и с животными (тудо).

Ме – с красным и с нелюдьми (Йидагами[139] или другими ми-ма-йин[140]).

Хум – с черным и с жителями чистилищ.

Существуют разные мнения относительно произнесения этих шести слогов. Народная традиция провозглашает – необходимо часто повторять эти формулы, чтобы попасть в Западный Рай Великого Блаженства. Те, кто считает себя более просвещенным, надеются, что чтение «Аум мани падме хум!» освобождает от нового рождения в любом из шести царств.

Формула «Аум мани падме хум!» используется для поддержки специальных медитаций; их можно кратко описать следующим образом.

Шесть видов существ идентифицируются с шестью слогами, а они изображаются шестью вышеназванными цветами. Так образуется что-то вроде бесконечной цепи, опоясывающей тело, начиная с вдоха через ноздри и далее к другим органам.

С повышением концентрации ума медитирующий видит, как длина цепи увеличивается. После этого, когда звенья цепи выходят из тела с выдохом, мистические слоги улетают вдаль, пока их снова не поглотит тело вместе с вдохом. Но цепь не рвется, а скорее растягивается, словно резиновая, – она всегда связана с медитирующим.

Постепенно очертания тибетских букв исчезают, и те, кто «обрел плод» этой практики, начинают ощущать эти шесть слогов в виде шести царств; в этих царствах рождается, движется, радуется, страдает и умирает бесконечное количество существ, относящихся к шести видам.

Теперь наступает время, когда медитирующий понимает, что шесть царств (весь мир явлений) субъективны – просто творение вообразившего их ума; именно в его фантазию они и погружены.

Более опытные мистики достигают с помощью практики состояния транса; в нем буквы этой формулы, как и все существа и их деятельность, – все погружается в То, что за неимением более подходящего термина махаянисты назвали Пустотой. Затем, поняв Пустоту, они освобождаются от иллюзии мира и в результате от новых рождений – плодов этой креативной иллюзии.

Еще одна из многих интерпретаций «Аум мани падме хум!» игнорирует подразделение на шесть слогов и воспринимает формулу в соответствии с ее прямым значением – «драгоценность в лотосе». Но эти слова воспринимаются как символы. Самое простое объяснение: в лотосе (то есть в мире) существует драгоценный камень учения Будды. В другом объяснении лотос – это ум; в глубине его с помощью интроспективной медитации человек способен найти драгоценный камень знания, правды, реальности, свободы, нирваны – все эти термины суть различные названия одного и того же понятия.

Теперь мы подошли к значению, которое относится к некоторым доктринам махаянистских буддистов. По их мнению, нирвана, высшее спасение, неотделима от сансары, мира явлений, но мистики находят первую в сердце второй, как «драгоценность» – в «лотосе». Нирвана, «драгоценность», существует, если существует просветление. Самсара, «лотос», – существует, пока существует иллюзия, скрывающая нирвану, как множество лепестков «лотоса» скрывают в своей сердцевине «драгоценность».

«Хум!» – своего рода мистический военный клич; произнося его, человек словно бросает вызов врагам. Кто его враги? Каждый, кого он создает таковым в своем воображении в виде либо могущественного беса, либо триединства дурных сущностей, которые связывают нас, вовлекая в круговорот рождений, – похоти, ненависти и глупости. Мыслящие тоньше видят его в виде «я». «Хум!» также обозначение ума, лишенного объективного содержания, и так далее и тому подобное.

Еще один слог добавляется, чтобы завершить произнесение формулы «Аум мани падме хум!» сто восемь раз на капельках росы в розарии, – это слог «хри!». Некоторые понимают его как выражение внутренней реальности, скрывающейся за внешностью, главной сущности вещей.

Кроме «Аум мани падме хум хри!», есть еще одна формула, которую повторяют много раз, – «Аум ваджра саттва!», то есть «Аум – самый совершенный (бриллиант) из всех существ». Под «совершенным» понимается Будда. Последователи секты «Красных шапок» часто повторяют: «Аум ваджра гуру падма сиддхи хум!» – хвалу своему создателю Падмасамбхаве. Эти слова означают «Аум – самый совершенный из могущественных гуру Падма, чудотворец, хум!».

Среди самых длинных формул одна из самых популярных называется «Къябдо»[141]. Она чисто тибетская, без примеси санскрита, выразительность ее проста, но не груба; текст такой: «Я удаляюсь во все святые убежища. Отцы и матери (предки), бродящие в круговороте рождений под личиной одного из шести видов чувствующих существ, чтобы обрести святость Будды, лишиться страха и сожалений, – обратите ваши помыслы к просветлению».

Часто эту формулу дают начинающим в их первый период в цам. Слова эти хорошо известны, их может повторять каждый, не обязательно закрываться для этого в цам, – они считаются похвальными и действенными в любых условиях. Вот и я выбрала их для себя во время путешествия в Лхасу, чтобы не повторять монотонно «Аум мани падме хум!», когда считала возможным погрузиться в религиозные занятия, чтобы избежать надоедливых разговоров и неудобных вопросов и не подвергать свое инкогнито опасности.

Общеизвестный «кьябдо-цам» состоит из пребывания в изоляции в хижине или в комнате и повторения вышеупомянутых формул сто тысяч раз, простираясь ниц столько же раз. Таким образом можно повторять любую формулу, сопровождая ее ста тысячами поклонов или паданий ниц.

Тибетцы выполняют поклоны двумя способами. Один очень напоминает китайский коутоу; разница в том, что, перед тем как упасть на колени, поднимают руки над головой, соединяют ладони, а затем подносят сложенные руки ко лбу, рту и сердцу. Это почтительное движение повторяют три раза перед статуями в храме, перед высокопоставленными ламами, собственным гуру и перед святыми книгами или зданиями.

Второй вид поклонов называют къянг чаг; делают на индийский манер – тело распростерто на земле; совершают лишь несколько благочестивых движений, таких, как практика кьябдо.

Цамспа, стремящиеся к званию чагбум, повторяют сто тысяч раз формулу кьябдо, падая ниц так много раз, чтобы лоб кланяющегося касается земли или пола комнаты. Такой повторяющийся контакт плоти с твердой поверхностью приводит к образованию шишки или даже потертости, с помощью которой (по некоторым признакам, известным экспертам) определяют, достигнута ли цель ритуала.

Цамспа, которые считают выше своего достоинства выполнять практику кьябдо, делают дыхательные упражнения. Состоят они из разных, часто очень необычных поз, – принимая их, исполнитель производит вдохи и выдохи, всякими способами задерживает дыхание. Часто цамспа тренируются обнаженными, и форма живота во время выполнения упражнения – признак, насколько хорошо ученик его освоил.

Кроме физических результатов (некоторые описаны в следующей главе), тибетцы утверждают, что дыхательные упражнения позволяют смирить любую страсть и гнев, а также чувственные желания, обрести спокойствие, подготовить мозг к медитации и пробудить духовную энергию.

«Дыхание – конь, а ум – всадник», – говорят тибетские мистики; очень важно, чтобы конь был объезжен. Но дыхание, в свою очередь, влияет на активность тела и ума. Потому и разработано два метода: самый легкий (успокаивает ум, контролируя дыхание) и самый трудный (регулирует дыхание с помощью мозга).

К дыхательным тренировкам, повторяющимся несколько раз в день, затворник часто добавляет созерцательную медитативную практику с кьилкхорами[142], играющими значительную роль в самом важном и приметном магическом ритуале – дубтхабе (метод успеха).

Кьилкхоры – это диаграммы, рисуемые на бумаге, ткани или гравируемые на камне, металле либо дереве. Иногда их конструируют из небольших флажков, алтарных ламп, ароматных палочек и ваз, содержащих различные вещества, например зерно, воду и т. д. Личности, которые, как предполагается, обитают в кьилкхоре, представлены в описанных реквизитах в виде пирамидального пирога под названием торма. Кьилкхоры рисуют также цветными порошками на полу храмов или на дощатых щитах; некоторые (я их видела) имели диаметр 7 футов.

Само слово «кьилкхор» означает круг, хотя среди огромного многообразия кьилкхоров есть формы и квадратные, и прямоугольные, а те, что используются в черной магии или для захвата в плен или уничтожения злобных сущностей, треугольные.

Монахи, желающие стать мастерами в этом виде искусства, проводят годы за изучением его правил. Один из четырех высших колледжей, существующих во всех больших монастырях, обучает искусству рисовать кьилкхоры – часть официальных ламаистских магических ритуалов. Что касается тайных рисунков, связанных с мистическими тренировками или черной магией, каждый студент изучает их индивидуально, с помощью своего собственного учителя.

Малейшая ошибка в рисунке кьилкхора или в положении торма внутри конструкции приводит к ужасным последствиям, так как кьилкхор – это магический инструмент, и он ранит того, кто обращается с ним без должных знаний. Более того, никто не смеет конструировать или рисовать кьилкхор, не получив на то разрешения путем правильно проведенной инициации, – каждый вид кьилкхора требует соответствующей инициации. Работу, сделанную непосвященным, нельзя оживить, она останется бессильной. Что касается символического смысла кьилкхоров и теорий, поддерживающих их использование в психических тренировках, об этом мало что известно. Не стоит говорить, что кьилкхоры, тщательно сделанные, а также больших размеров не найдешь в цам кханг: форма тех, что там присутствуют, сильно упрощена.

В начале духовного обучения учитель, вероятнее всего, обучает послушника способам конструирования диаграмм, используемым для удержания (ртен) внимания во время медитации.

Вот одно из упражнений, чаще всего используемых на практике (либо с кьилкхором, либо без него) на этой ступени обучения. Нужно представить себе божество; сначала оно созерцается одно; затем из его тела появляются другие формы, иногда такие же, как оно, иногда отличные от него. Чаще всего их четыре, но в некоторых медитациях – сотни или даже бесконечное множество.

Когда все эти персонажи проявятся вокруг центральной фигуры наиболее ясно, они один за другим исчезают в ней. Теперь первоначальное божество остается одно и само начинает постепенно исчезать: сначала ступни, затем, медленно, тело и в конце – голова. Остается одна точка – темная, цветная или просто светящееся пятно. Мастера мистики объясняют это как знак, показывающий степень духовного прогресса, достигнутого учеником. Затем точка движется к человеку, который смотрит на нее, и исчезает в нем; он должен заметить, в какой части тела она исчезла. За этим упражнением следует период времени, посвящаемый медитации. Упражнение делается столько раз, сколько хочется.

Можно также представлять лотос: он открывается, и на каждом лепестке стоит Бодхисаттва, а один восседает на троне посреди цветка. Через некоторое время, когда лотос начинает закрывать лепестки, каждый лепесток испускает луч света, исчезающий в сердцевине цветка; когда цветок полностью закрывается, свет исходит из его сердцевины и проникает в медитирующего человека.

Существует много видов подобных практик. Многие послушники не продвигаются дальше этого. Такое сухое описание ярчайших видений не может не показаться абсурдным, но все же они образуют нечто напоминающее увлекательную головоломку, принимая во внимание неожиданные и разнообразные их аспекты после определенного времени тренировок.

Видения эти обеспечивают затворника зрелищами, способными поспорить с самыми прекрасными театральными спектаклями. Даже уверенные в их иллюзорной природе ими наслаждаются, а верящие в реальное существование божественных исполнителей совершенно очарованы.

Однако видения не развлекают отшельников, их придумавших; их подлинная цель – привести ученика к пониманию, что миры и все явления, нами ощущаемые, всего лишь миражи, порожденные нашим воображением.

«Они исходят из мозга

и в мозг погружаются».

Вот оно, фундаментальное учение тибетских мистиков.

Рассмотрим теперь такой вариант: монах не отдает себя под духовное руководство ламы, постоянно живущего в монастыре, а рискует просить обучения у созерцательного отшельника, налджорпы, – тут подготовка совсем иная: методы необычные, иногда даже жестокие (как мы видели в предыдущей главе).

Триада «изучение, медитации, понимание» занимает особенно важное место среди последователей «Краткого Пути», и интеллектуальная деятельность ученика направляется исключительно к достижению именно этих результатов. Иногда средства, которые используются, экстравагантны, но при более пристальном рассмотрении видно, что цель их всегда рациональна. Ясно и то, что создатели этих любопытных методов превосходно разбирались в менталитете своих собратьев по религии и учитывали его при их рождении.

Падмасамбхава, считают, так описывал этапы мистического пути:

1) читать большое количество книг по разным религиозным и философским темам; слушать много ученых людей – выразителей различных учений; пробовать самому разнообразные методы;

2) выбрать одно учение среди множества изучаемых и отказаться от других, подобно орлу, который уносит из стада только одну овцу;

3) довольствоваться низким положением, быть скромным в поведении, не искать видного или важного места в миру; но за явной незначительностью позволить своему разуму воспарить над мирской властью и славой;

4) быть равнодушным ко всему; вести себя как собака или свинья, которые едят что попадается; пользоваться вещами, что встречаются на пути, не выбирая; воздерживаться от любых усилий приобрести что-то или избежать чего-то; принимать с равной долей равнодушия все, через что проходишь: богатство или бедность, хвалу или презрение; отказаться различать благодетель и порок, похвальное и стыдное, доброе и злое; не огорчаться и не расстраиваться по поводу сделанного и, с другой стороны, никогда не радоваться и не гордиться достигнутым;

5) относиться с совершенной невозмутимостью и непредубежденностью к противоборствующим мнениям и различным проявлениям деятельности людей; понимать, что такова уж сущность вещей, неизбежный образ действий каждой сущности, и оставаться всегда спокойным; смотреть на мир как человек, стоящий на вершине самой высокой горы в стране, смотрит на простирающиеся внизу долины и более низкие вершины[143].

6) говорят, шестую стадию нельзя описать словами; она соотносится с пониманием Пустоты[144], которая по ламаистской терминологии означает Невыразимую реальность.

Несмотря на эти программы, невозможно установить сколько-нибудь стабильную градацию разнообразных тренировочных упражнений, разработанных тибетскими отшельниками – мистиками. На практике эти разнообразные упражнения часто комбинируются; более того, каждый лама использует свой, особый метод и редко два ученика одного мастера следуют одному и тому же пути.

Подготовим наше восприятие к явному хаосу – естественному результату различных индивидуальных тенденций и подходов, с которыми гуру – адепты «Краткого Пути» не согласны расстаться. «Свобода» – вот девиз, господствующий в горах Страны снегов; довольно странно, однако, что ученики начинают идти по этой дороге полной свободы со строгого подчинения своему духовному наставнику. Правда, требуемое подчинение сводится к духовным и физическим упражнениям и предписанному мастером образу жизни; никаких догм не навязывается: ученик волен верить, отказаться или сомневаться во всем – в согласии со своими собственными чувствами.

Мне пришлось слышать, как один лама сказал, что роль мастера – адепта «Краткого Пути» – руководить «чисткой»: вызывать у ученика желание избавиться от верований, идеалов, приобретенных привычек и внутренних тенденций, то есть части его настоящего состояния ума и того, что развилось в ходе последовательной смены его жизней, начало их затеряно в ночи времен. С другой стороны, мастер предупреждает своего ученика: будь настороже и не принимай никаких новых верований, идеалов и привычек беспочвенно и нерационально, как те, что он уже отбросил.

Ученик, вступивший на «Краткий Путь», избегает воображаемых вещей. Воображение необходимо, например, в созерцательных медитациях, чтобы продемонстрировать: сознание – творец ощущений и чувств; природа восприятий и чувств, воспринимаемых нами как реальные, иллюзорна, ибо они основаны на нашем воображении. Единственное исключение – когда создание образов происходит бессознательно.

Тибетский реформатор Цонг Кхапа определяет медитацию как «средство[145], позволяющее отказаться от всех мнимых мыслей вместе с их семенами». Именно в этом «вырывании» из настоящего «мнимых мыслей» и сжигании их «семян» – ни одной выдуманной мысли в будущем – и состоит «чистка», о которой уже упоминалось.

Адепты мистического пути особенно настаивают на двух упражнениях.

Первое – наблюдать с большим вниманием за работой мозга и не пытаться ее остановить. Сидя в тихом месте, ученик как может воздерживается от сознательного течения мыслей в каком-то определенном направлении. Отмечает спонтанно появляющиеся мысли, воспоминания, желания и т. д. и думает, а они погружаются в темные тайники сознания и вытесняются новыми мыслями. Еще он наблюдает за субъективными образами, которые появляются у него в мозгу, пока он сидит с закрытыми глазами, и явно не связаны ни с какими мыслями или ощущениями: это люди, животные, пейзажи, движения толпы и т. д.

Во время этого упражнения ученик избегает воспоминаний о том, что когда-то видел, пассивно следя за непрерывным, быстрым, даже стремительным потоком мыслей и образов, – они вьются, толпятся, борются и пропадают у него в мозгу.

Говорят, ученик тогда готов воспользоваться плодами этой практики, когда освободится от роли зрителя – ее он играл до сих пор – и тоже (ему надо понять это) станет актером на этой шумной сцене. Его настоящие интроспекции, все его действия и мысли (вся их совокупность), все его собственное «я» становятся не чем иным, как эфемерными пузырями в водовороте бесконечного потока пузырей, которые то соединяются, то разъединяются, взрываются и образуются снова, следуя некоему легкомысленному ритму.

Второе упражнение призвано остановить странствование сознания, – человек концентрируется на одном-единственном предмете. Тренировка, ставящая целью развитие абсолютной концентрации ума, обычно считается необходимой для всех учеников без исключения; что касается наблюдений за работой мозга, они рекомендуются только самым способным.

«Однонаправленность» ума – цель практических тренировок во всех буддийских сектах.

В южных буддийских странах (Цейлон, Сиам, Бирма) для этой цели используется аппарат под названием казинас, который состоит из глиняных дисков разных цветов или круглых поверхностей воды или огня, – на него смотрят через экран с круглым отверстием. На любой из этих кругов смотрят, пока они не станут так же хорошо видны с закрытыми глазами, как и с открытыми.

Суть процесса не произвести гипнотический эффект, как говорят западные ученые, а научиться концентрировать сознание. Субъективный образ становится таким же живым, как объективный, – это указывает, по мнению покровительствующих методу, что достигается «однонаправленность» сознания. Тибетцы считают, что выбранный для тренировки объект сам по себе не важен. Предпочтение отдается тому, который наилучшим образом привлекает и удерживает мысли ученика.

В тибетском религиозном мире хорошо известна история, иллюстрирующая успехи этой практики. Молодой человек попросил духовного руководства у отшельника-мистика; учитель пожелал, чтобы тот начал упражняться в концентрации ума.

– Какую работу ты обычно выполняешь? – спросил отшельник нового ученика.

– Я пасу яков в горах, – ответил молодой человек.

– Хорошо, – сказал гомчен, – медитируй на яках.

Послушник направился в пещеру, едва пригодную для жилья, – такие укрытия можно найти в районах, где проживают пастухи, – и поселился там. Через некоторое время мастер пришел к нему и попросил ученика выйти из пещеры.

Тот услышал голос гомчена, встал и хотел выйти через вход в свое примитивное жилище. Но его медитация достигла цели: он настолько идентифицировал себя с предметом, на который направил свои мысли, что забыл о собственной личности и почувствовал себя яком. Проход, достаточный для человека, узок для быка, – натыкаясь на воображаемое препятствие, молодой человек ответил своему гуру:

– Я не могу выйти, мне мешают рога.

Несмотря на глубокое уважение, которое тибетцы питают ко всему, что связано с религией, они никогда не теряют чувства юмора и не преминули заметить, какой комический результат получается, если такого рода практики осваиваются недалекими послушниками. Вот что за историю рассказали мне во время моего путешествия с налджорпой из Гартога.

Проведя некоторое время со своим гуру и получив наставления, ученик вернулся в свой отшельнический скит. Еще по дороге он начал медитировать и по установившемуся очень уважаемому обычаю стал представлять, что его учитель сидит у него на голове. Через некоторое время, достигнув состояния транса, полностью уверился, что действительно несет своего ламу у себя на голове. Споткнувшись о камень или какое-то другое препятствие, упал, но такую сильную концентрацию ума не нарушил даже шок от падения, – ученик встал и громко извинился:

– Прошу простить меня, Драгоценнейший. Мне очень жаль, что я уронил вас; надеюсь, вы не ушиблись… Где же вы?..

И добрый ученик поспешил обследовать овраг поблизости, боясь, что лама упал туда.

Еще одну историю о «ламе на голове» я услышала от Дугпа[146] ламы. Эта шутка грубее, чем рассказанная выше, и отражает ум крепкого, крупного горца из Дугпа.

Духовный учитель одной монахини, рассказывал он, посоветовал ей представлять его сидящим у нее на голове во время медитации. Она так и поступила и добилась таких хороших результатов, что ощутила на себе немалый вес почтенного ламы, высокого и толстого. (Женщины из любой страны, мы в этом убедимся, особенно умны, если дело доходит до способов уладить свои проблемы.) Во время следующего посещения гуру он спросил ее, правильно ли она выполнила его инструкции, представляя его сидящим у себя на голове.

– Да, Драгоценнейший, – ответила монахиня, – но ваш вес слишком велик для меня, мне пришлось поменяться с вами местами и самой сесть вам на голову.

Разновидность упражнения на концентрацию – выбор какого-то определенного вида пейзажа, например сада, в качестве предмета медитации. Сначала ученик осматривает сад, замечая все детали: цветы, их виды, способы посадки; деревья, их относительный размер, форму ветвей, листьев и т. д., со всеми особенностями, которые можно рассмотреть. Составив субъективный образ сада, то есть представляя его с закрытыми глазами, точно так же, как он видит его с открытыми, ученик одну за другой отбрасывает детали, составляющие образ.

Постепенно цветы теряют цвет и форму, распадаются на крошечные кусочки, которые падают в пыль и в конце концов исчезают. Деревья тоже теряют листья, ветки становятся короче и как бы втягиваются в стволы, которые сужаются до простой линии, а она становится все прозрачнее, пока совсем не потеряется из виду. Остается пустая земля, – из нее послушник вытаскивает все камни и почву. Сама земля, в свою очередь, тоже исчезает…

Говорят, что с помощью этого упражнения человек благополучно удаляет из ума все идеи о форме и веществе и тем самым постепенно достигает различных состояний сознания, таких, как «чистое, безграничное пространство» и «безграничное сознание». В результате он достигает «сферы пустоты», а затем и сферы, где нет ни «сознания, ни бессознательного»[147].

Эти четыре созерцательные медитации часто упоминаются в ранних буддийских текстах и признаны всеми сектами в качестве составной части духовного образования; называются они «бесформенными созерцаниями».

Разработано множество методов, ведущих к достижению таких особенных состояний ума. Иногда эти состояния достигаются с помощью созерцания, абсолютно лишенного размышлений, тогда как в других случаях возникают после серии небольших интроспекций или в результате длительных исследований и размышлений о внешнем мире. Стоит сказать в конце о том, что есть люди, которые внезапно достигали того или иного состояния ума из упомянутых четырех без всякой подготовки, в любом месте или во время другой деятельности.

Следующее упражнение уже кратко описывалось в истории о человеке, который почувствовал себя яком; тем не менее оно включает достижения, которые остались неизвестными герою этой истории. Например, ученик выбрал дерево как предмет медитации и идентифицировал себя с ним. То есть можно сказать, что он потерял свою личность и стал испытывать те особенные чувства, которые можно приписать дереву: что состоит из твердого ствола с ветвями, ветер шевелит его листья; отмечал деятельность корней, питавшихся под землей, движение соков по всему дереву и т. д. Затем, став в своем воображении деревом (оно теперь стало субъектом), он смотрит на человека (который стал объектом), сидящего перед ним, и изучает его во всех подробностях. Сделав это, снова перемещает свое сознание в человека и созерцает дерево, как и раньше. Затем, снова переместив сознание в дерево, созерцает человека. Такая смена субъекта и объекта происходит несколько раз.

Это упражнение часто выполняют вне дома, с помощью статуи-палки под названием гом шинг (дерево для медитации)[148]. Горящие ароматические палочки также используются в затемненной или совсем темной комнате, чтобы склонить ум к медитации. Но снова подчеркнем, что используются они не для того, чтобы добиться гипнотического эффекта.

Подготовка к медитации называется ньямпар джагпа; она заключается в том, чтобы привести ум в совершенно спокойное состояние с помощью созерцания крошечных точек в огне на вершине палки.

Люди, регулярно практикующие методические созерцания, часто ощущают, садясь в назначенное время медитировать, что с них сваливается тяжесть или они сбрасывают тяжелые одежды и входят в тихое, удивительно спокойное место. Это впечатление освобождения и покоя тибетские мистики и называют ньямпар джагпа – «сделать ровным», «выровнять», то есть успокоиться, убрать все причины тревоги, которые волнами «проносятся» в уме.

Еще одно упражнение (практикуется, кажется, редко) – «перемещение сознания в свое собственное тело». Объяснение такое: мы ощущаем наше сознание в «сердце». Наши руки представляются нам «приложением» к телу, а ноги – далекой частью нашей личности. На самом деле руки, ступни и другие части тела рассматриваются нами как объекты для субъекта, находящегося где-то еще.

Теперь ученик пытается заставить «сознание» покинуть свое обычное место пребывания и перенести его, например, в руку; затем он чувствует себя в форме пяти пальцев и ладони, находящихся на краю длинного ответвления (руки), которое присоединено к большой, движущейся структуре – телу. То есть ощущает: вместо того чтобы пользоваться глазами и мозгом, которые помещаются в голове, воспользоваться ими, будто они находятся в руке, и уже рука осматривает голову и тело, нарушив обычный процесс, когда мы смотрим сверху вниз на руки и тело.

Какова цель такого странного упражнения? Самое частое объяснение, которое давали мне в ответ на этот вопрос, вероятно, покажется многим неудовлетворительным, хотя, наверное, оно самое правильное. С помощью этих необычных тренировок достигается психическое состояние, полностью отличное от того, к которому мы привыкли. Они позволяют нам выйти за пределы воображаемых границ, приписываемых нами своему «я». В результате мы постигаем, что наше «я» сложно и непостоянно, и «я», как «я» не существует.

Один лама ухватился за мое замечание, сделанное в поддержку его теории, когда он говорил о сердце как о вместилище мысли и ума. Я сказала, что люди на Западе, скорее всего, поместят мысли и ум в мозг.

– Видите ли, – немедленно ответил мой собеседник, – можно почувствовать и узнать ум в разных местах. Эти филинги ощущают процесс мышления в голове, я – в сердце, кто-то другой может ощутить его в ступне. Но все это только обманчивые ощущения. Ум не находится ни в голове, ни в сердце, ни где-либо еще в теле – он вне его, отдельно, в отдалении от него. И понимание этого достигается именно такой практикой.

Здесь мы снова встречаемся с процессом «очистки». Все эти упражнения имеют целью разрушить обычные представления, навязанные повседневностью и не проверенные личными исследованиями. Цель занятий – заставить понять, что на место привычных идей можно поместить другие. Учитель надеется, что его ученик придет к выводу: в идеях, почерпнутых в ощущениях, нет абсолютной правды, их отвергаешь – и их место занимают другие, совершенно противоположные идеи.

Сходные теории проповедуются последователями китайской секты Цан[149]. Они выражают их в загадочных фразах, наподобие таких:

– Гляди – облако пыли поднимается над океаном и рокот волн слышится над землей.

– Я иду пешком – и все же еду на спине быка.

– Когда я прохожу по мосту – смотри: вода стоит на месте, а плывет мост.

– Я иду с пустыми руками – и вот в моих руках уже лопата.

Один последователь секты Цан так определил суть их учения: «Искусство ощущения Полярной звезды в астральной полусфере». Это парадоксальное заявление напоминает мне ламу, сказавшего мне: «Каждый должен искать белое в черном и черное в белом». Процитирую популярный в Тибете вопрос, который отшельники – мистики и философы – задают своим ученикам: «Флаг движется. Что движется – флаг или ветер?» Ответ: «Ни флаг, ни ветер. В движении находится ум».

Последователи секты Цан приписывают происхождение этого вопроса шестому патриарху своей секты. Однажды во дворе монастыря он увидел двух монахов, которые смотрели на шевелящийся на ветру флаг; один заявлял: «Движется флаг»; другой утверждал: «Движется ветер». Тогда учитель объяснил им, что ощущение движения, которое они испытывают, в действительности не относится ни к ветру, ни к флагу, а к тому, что существует у них внутри.

Привнесен этот способ мышления в Тибет из Индии или из Китая – сомнительно. Приведу, однако, мнение, высказанное одним ламой: «Бон пос учили таким вещам задолго до того, как Падмасамбхава пришел в Тибет»[150].

Приостанавливая дальнейшие исследования трансцендентальных результатов переноса сознания в различные части тела, добавлю, что во время этих упражнений появляется особое ощущение тепла в том месте, куда «перемещается сознание».

Довольно трудно определить, повышается ли температура на самом деле или это субъективное ощущение. Сама идея проведения таких исследований нарушит концентрацию сознания и тем самым уничтожит причину появления тепла. Что же касается возможности наблюдать за другими людьми, это совершенно невозможно. Тибетские отшельники и их ученики не имеют ничего общего с западными профессиональными медиумами, работающими за деньги и позволяющими изучать явления, которые продуцируют. Самые жалкие из учеников гомпа удивились бы, обратись к ним с таким предложением; будто слышу ответ: «Мне нет дела, верите вы или нет в это явление, и у меня нет никакого желания убеждать вас. Я не жонглер, дающий цирковое представление».

Дело в том, что восточные люди, кроме грубых шарлатанов, не демонстрируют свои мистические, философские или психические знания. Самое трудное – заслужить их доверие в этих вопросах. Путешественник в поисках сведений гостит, скажем, у ламы несколько месяцев, ежедневно пьет с ним чай, уезжает, думая, что его хозяин – невежда, тогда как, напротив, лама ответил бы на все его вопросы и рассказал многое, о чем тот и не подозревал.

Настоящее или мнимое, тепло, выделяемое при этом упражнении, много раз согревало мои ноги и давало возможность отдохнуть и выспаться ночью в палатке или даже под открытым небом, в снегу. Но если человек не приобрел достаточного навыка путем длительных тренировок, это упражнение требует больших усилий, что делает его очень утомительным.

В заключение хотелось бы привлечь внимание к тому факту, что термины, которые я перевожу как «сознание» и «ум», несколько различаются по смыслу в тибетском и английском языках.

Тибетцы различают ни мало ни много одиннадцать видов «сознания» и имеют в своем языке три слова, которые мы вынуждены переводить как «ум», хотя каждое обладает особым философским смыслом.

Часто, чтобы оценить степень концентрации ума ученика, на голову ему ставят небольшую горящую лампу, при этом послушник спокойно продолжает медитировать. Тибетские лампы состоят из чашеобразной емкости, сделанной из металла или глины; основание лампы расширяется внизу, образуя форму, напоминающую вторую чашу, перевернутую вверх дном. Эти лампы наполняют растопленным маслом; фитиль помещают в небольшую полость, просверленную для этой цели в дне чаши. Когда масло застывает, образуя твердый кусок, лампу можно зажигать.

Это сооружение легко устанавливается на макушке, если человек сохраняет абсолютную неподвижность, но при малейшем движении оно сваливается. Поскольку полная концентрация ума связана с полной неподвижностью, любая неудача заканчивается падением лампы.

Говорят, что лама, который однажды поместил лампу на голову своего ученика, нашел его на следующий день все еще сидящим в медитации, но лампа стояла рядом на полу и в ней не было масла. В ответ на вопрос учителя послушник, который не понял цели упражнения, ответил:

– Лампа не упала, я сам снял ее, когда кончилось масло и она потухла.

– Как ты узнал, что лампа потухла, если достиг нужной концентрации ума? – недовольно проговорил учитель.

Иногда вместо лампы используют небольшую чашу, наполненную водой. Некоторые наставники заставляют своих учеников либо во время медитации, либо сразу после нее носить с места на место чашу, наполненную водой до самых краев. Это упражнение служит для того, чтобы выяснить степень спокойствия ума. Небольшое волнение ума независимо от причины (радость или грусть, воспоминания, желания и т. д.) непременно вызывает какое-нибудь движение тела. Малейшего содрогания пальцев достаточно, чтобы тряхнуть чашу и пролить воду, – количество подобных происшествий говорит о более или менее сильном волнении ума. На этом, во всяком случае, и строится теория.

На Востоке эта теория и эти упражнения широко известны. Индийцы рассказывают о них прелестные истории; вот одна из них.

У одного риши[151] был ученик, который, по его мнению, уже далеко продвинулся в духовном развитии. Пожелав, чтобы он получил дополнительные наставления от Джанаки, известного царственного мудреца, он послал молодого человека к нему. Сначала Джанака оставил вновь прибывшего на несколько дней у ворот дворца, не позволяя ему войти даже во двор. Вышколенный ученик, несмотря на свое высокое происхождение, не показал ни малейшего признака горя, обиды или недовольства таким пренебрежительным отношением к себе. Когда ему наконец разрешили явиться на глаза царю, у дверей тронного зала ему дали в руки чашу, наполненную до краев водой, и приказали обойти зал, неся ее в руках.

Джанака, хотя ум его совершенно равнодушен ко всем мирским благам, окружен настоящим восточным великолепием. Золото и драгоценные камни сверкали на стенах огромного зала; придворные, окружавшие своего господина, все в драгоценностях; дворцовые танцовщицы, прекрасные как богини и полуодетые, улыбались молодому чужестранцу, когда он проходил мимо. Все же ученик прошел через это испытание, не пролив ни капли воды. Джанака отослал его назад к его гуру, сказав, что он не нуждается больше в уроках.

Тибетцы знакомы с теорией, связанной с кхорлос (колесами), – главной в индуистском тантризме. Вероятнее всего, ее импортировали в Тибет из Индии или Непала, но интерпретация, данная ламаистами, отличается в некоторых пунктах от той, что известна в индуистских кругах.

Считается, что кхорлос – это центры энергии, расположенные в разных частях тела; их часто называют «лотос». Практики, связанные с кхорлос, относятся к эзотерическому учению. Главная цель тренировки, в которой кхорлос играют важную роль, – направлять поток энергии к высшему лотосу дабтонгу (лотосу с тысячью лепестков), расположенному на макушке головы. Различные виды упражнений в этой тренировке ставят своей целью утилизацию энергии, естественно выделяемой в животных проявлениях, связанных с сексом, чтобы использовать ее для развития интеллекта и супернормальных способностей.

Ламы, принадлежащие к секте Дзогчен, – практически единственные мастера этого учения.

Некоторым ученикам советуют созерцать небо и иногда ограничить себя этой практикой. Одни ложатся на спину на открытом воздухе, чтобы смотреть в небо и не видеть никаких других предметов вокруг. Это созерцание и идеи, которые возникают, ведут, как считается, к особому виду транса и ощущению неописуемого единения с Вселенной.

Все ламы признают пользу большинства этих изощренных тренировочных практик. И все же, когда читаешь трактаты о них или слушаешь устные объяснения мастеров-мистиков, нередко улавливаешь сдержанное нетерпение. Учитель, который инструктирует нас, говорит: «Да, все это необходимо, – возможно, даже очень необходимо большинству новичков, но только в качестве подготовительной тренировки, цель в другом». Позвольте нам поспешить и закончить с подготовительным процессом.

Следующий, более рациональный метод ближе к цели, – в любом случае его легче понять. Учитель приказывает ученику закрыться в цам и медитировать, сделав объектом созерцания своего Йидама (божество– хранителя). Послушник, живущий в полном одиночестве, концентрирует свои мысли на Йидаме – воображает его в том виде, в каком видел его в книгах и скульптурах. Повторение некоторых мистических формул и конструирование кьилкхора – части этого упражнения, цель которого – вызвать Йидама на глаза своего почитателя. По крайней мере, такую цель мастер называет начинающему. Ученик прерывает созерцание только на краткое время, совершенно необходимое ему, чтобы поесть[152], и на очень короткое время, отводимое на сон. Часто затворник даже не ложится, а только дремлет на одном из тех гомти, о которых говорилось в предыдущей главе[153].

Месяцы и даже годы могут пройти таким образом. Время от времени мастер интересуется успехами ученика. Наконец приходит день, когда послушник сообщает ему, что его усилия вознаграждены: Йидам появился. Как правило, видение смутно и длится недолго. Мастер объявляет, что это обнадеживающий успех, но не окончательный результат; желательно, чтобы затворник и далее наслаждался возвышенным общением со своим хранителем. Ученику налджорпы не остается ничего другого, как согласиться и продолжать свои усилия. Проходит еще много времени. Вслед за тем Йидам «фиксируется» – воспользуемся этим термином. Он поселяется в цам кханг, и затворник видит его все время в середине кьилкхора.

– Лучше не бывает, – говорит мастер, когда ему сообщают об этом событии, – но ищи большего. Продолжай медитации до тех пор, пока не дотронешься головой до ступни Йидама, пока он не благословит тебя и не заговорит с тобой.

Хотя предыдущая стадия заняла много времени, признаем ее самой легкой частью процесса. На следующую ступень подняться намного труднее – тут лишь немногие послушники добьются успеха. Успешные ученики видят, как Йидам обретает жизнь; ясно чувствуют прикосновение к его ступне, когда падают перед ним ниц и кладут ему на ногу голову; ощущают вес его рук, когда он благословляет их; видят движение глаз, губ, когда он говорит… И вот он выходит из кьилкхора и расхаживает по цам кханг.

Опасный момент: рассерженные полубоги или демоны, вызванные таким образом, никогда не позволят вызвавшему его выйти из кьилкхора, – эти магические стены станут ему темницей. Освободившись в нужное время, они отомстят человеку, посмевшему заключить их в этот тюремный замкнутый круг. Тем не менее Йидам, хотя пугает своей внешностью и силой, не опасен – затворник уже завоевал его расположение; следовательно, волен двигаться как ему вздумается по всему скиту или, еще лучше, пересечь порог и встать на улице. Следуя совету учителя, послушник выясняет, желает ли божество сопровождать его при выходе из дома.

Тут задача более трудная, чем все предыдущие. Как Йидаму, видимому и осязаемому в темном ските, наполненном запахом ароматных палочек, где действуют психические влияния, порожденные длительной концентрацией мысли, существовать в совершенно другом окружении: под лучами яркого солнца, подвергаясь не поддерживающим, а разрушающим воздействиям?

Снова среди учеников происходит естественный отбор. Йидамы большинства отказываются следовать за своими почитателями на улицу – упрямо остаются в каком-нибудь темном углу и иногда даже сердятся и мстят за неуважительные эксперименты над собой. С некоторыми отшельниками происходят странные случаи; другие добиваются успеха в своих начинаниях и, куда бы ни пошли, наслаждаются присутствием своего божественного защитника.

– Ты достиг желаемой цели, – говорит гуру своему ликующему ученику. – Мне больше нечему тебя учить. Ты снискал расположение хранителя более могущественного, чем я.

Некоторые ученики благодарят ламу и, гордые достигнутым, возвращаются к себе в монастырь или устраивают скит и проводят остаток жизни, играя со своим фантомом. Другие, наоборот, трепеща от душевной боли, падают в ноги гуру и признаются в своем ужасном грехе. Их разум полон сомнений; несмотря на большие усилия, они не в состоянии от них избавиться. Глядя на Йидама, даже разговаривая с ним или прикасаясь к нему, они ловят себя на мысли, что видят фантасмагорию, созданную ими самими.

Мастер притворяется, что огорчен этим признанием. Неверящий возвращается в цам кхан и снова начинает тренировку, чтобы победить свое неверие, столь неблагодарное по отношению к Йидаму, давшему ему свое покровительство.

Вера, однажды подорванная сомнениями, никогда не обретет былой твердости. Если бы не величайшее уважение, которое восточные люди испытывают к своим религиозным наставникам, недоверчивые ученики, вероятно, поддались бы соблазну бросить религиозную жизнь и все их длительные тренировки кончились бы в конце концов материализмом. Но почти все они стойко переносят это испытание и, даже сомневаясь в реальности своего Йидама, никогда не подвергают сомнению мудрость учителя.

Через некоторое время ученик повторяет то же признание, и оно становится еще более твердым, чем в первый раз. Дело теперь не в сомнениях, – он вполне убежден, что Йидам есть плод его ума и не имеет никакого другого существования, кроме того, что он дал ему сам.

– Именно это и нужно тебе понять, – говорит ему мастер. – Боги, демоны, вся Вселенная не что иное, как мираж, но мираж, который существует в нашем разуме, возникает из него и исчезает в нем[154].

Глава 8

Психические явления в Тибете и как сами тибетцы объясняют их

В предыдущей главе уже упоминалось о случаях, классифицируемых как психические явления. Полезно снова вернуться к этой теме, ведь Тибет снискал свою славу в зарубежных странах главным образом благодаря мнению, что чудеса встречаются здесь так же часто, как цветы на лугах.

Но как в этом ни уверены люди, странные события далеко не обыденность в Тибете; не стоит забывать, что наблюдения, о которых рассказано на предыдущих страницах, – результат исследований, длившихся более десяти лет.

Слава Тибета как страны мудрецов и волшебников корнями уходит в глубокое прошлое. Еще до появления Будды индийцы с глубоким благоговением относились к Гималаям, – существовало множество интереснейших историй о мистической, заоблачной северной стране, простирающейся среди могучих заснеженных вершин.

Китайцы, вероятно, тоже неравнодушны к необыкновенным тибетским просторам. Среди множества других историй есть легенда о великом китайском философе-мистике Лаоцзы: в конце своей долгой жизни и службы у императора мастер, сев на быка, отправился в мистическую землю, пересек границу и больше не вернулся. То же иногда рассказывают и о Боддхидхарме и о некоторых его китайских учениках – последователях буддийской секты медитации (секты Цан).

Даже сегодня на дорогах к перевалам, по которым можно попасть в Тибет, встречаешь множество индийских паломников. Они идут словно во сне, как будто загипнотизированные подавляющим величием тибетских вершин. Когда спрашиваешь о мотивах, побудивших их совершить такое путешествие, большинство отвечают, что просто хотели бы умереть на тибетской земле. Холодный климат, высота над уровнем моря, усталость и голод очень часто помогают им реализовать эту мечту.

Как объяснить притягательную силу Тибета? Нет никаких сомнений, что репутация страны волшебников и магов, земли, где ежедневно творятся чудеса, приобретенная Страной снегов, – главная причина большого внимания, оказываемого большинством почитателей. Но возникает и вопрос, почему Тибет считается также избранной страной оккультного знания и действия сверхъестественных сил.

Возможно, самая очевидная причина уже названа – это чрезвычайная удаленность страны, скрытой за высочайшими горными хребтами и обширными пустынями. Люди вынуждены отказываться от тех идеалов, что вынашивают, если они несовместимы с суровой, прозаичной действительностью; вот и стремятся отправиться в какие-нибудь волшебные земли, где условия жизни более благоприятны. Как последнее утешение, строят сады на небесах и внеземные райские кущи, чтобы скрываться там от дневных забот, но с еще большей готовностью хватаются за возможность создать рай в земных странах.

Тибет дает такую возможность – он обладает всеми психическими признаками истинной земли чудес. Думаю, не преувеличение сказать, что пейзажи здесь превосходят в любых отношениях все, что представляют себе архитекторы воображаемых миров, населяя их богами и демонами. Трудно передать словами и сотую долю торжественной величавости, спокойной красоты и очарования прекраснейших видов Тибета, этих просторов, неизменно вызывающих благоговение. Бродишь по пустынным горам и чувствуешь себя незваным гостем; подсознательно замедляешь шаг, понижаешь голос, а с губ готово сорваться слово «простите!» при первом же появлении законного хозяина этих земель, в чьи владения приходишь без спроса – неоправданная дерзость.

Простые жители тибетских деревень и пастухи, пусть и родились в этих краях, тоже испытывают на себе их сильное влияние. Впечатления от этих величавых мест их примитивными умами превращаются в образы сотен фантастических полубогов и духов, которыми они густо населили пустынные просторы Тибета. Удивительные похождения этих созданий – неиссякаемый источник богатого тибетского фольклора.

С другой стороны, как халдейские пастухи древности, наблюдавшие за звездным небом на берегах Евфрата, положили начало астрономии, тибетские отшельники и странствующие шаманы издавна размышляют над тайнами своей зачарованной страны и отмечают явления, которые нашли тут благоприятную почву для развития. Необычное искусство уходит корнями в созерцание, и много веков назад колдуны из северных трансгималайских земель уже были известны и почитаемы в Индии.

В наше время Тибет, несмотря на удаленность, нельзя считать совершенно недосягаемым – сама проверила. Несколько раз мне удавалось дойти до его южных плато через разные гималайские перевалы; много лет путешествовала я по восточным провинциям и северному Чангтангу[155], а во время своего последнего путешествия пересекла всю страну от северо-восточной границы до Лхасы. Любой крепкий мужчина или женщина, если не боится трудностей, может сделать то же самое, если не помешает политика правительства, закрывающего границы Тибета.

Нет сомнений, что множество индийских, непальских, китайских и других путешественников посетили Тибет, особенно после внедрения буддизма, видели эти изумительные просторы и слышали о сверхъестественных силах, которыми наделены тибетские дубтхабы. Из этих путешественников не так уж многие, вероятно, встречались с ламами или колдунами Бон– по и слышали о мистических учениях созерцательных отшельников. Разного рода путевые истории – а число их неизбежно множилось, они обрастали новыми подробностями по мере распространения, – весьма способствовали (вместе с уже упоминавшимися другими причинами) созданию вокруг Тибета притягательной дымки, существующей и поныне.

Однако закономерен ли вывод, что слава Тибета, как страны, где процветают чудеса, целиком основана на иллюзиях? Нет, это такая же ошибка, как некритичное восприятие наивных народных сказаний или историй, рожденных цветистым воображением западных путешественников.

Лучше всего полагаться на совершенно удивительные для нас убеждения самих тибетцев относительно всяческих чудесных событий. Никто в Тибете не отрицает, что такие события происходили, но и не относится к ним как к чудесам, – если употреблять это понятие в значении, присвоенном ему на Западе, – то есть как к сверхъестественным явлениям. Тибетцы относятся ко всему такому иначе: так называемые чудеса, считают они, так же естественны, как все случающееся в повседневной жизни, только происходят они благодаря искусному обращению с малоизвестными законами и силами.

Все факты, которые в других странах рассматривались бы как чудесные или, другими словами, приписывались бы произвольному вмешательству существ, относящихся к другим мирам, тибетские адепты тайного учения[156] считают психическими явлениями.

Вообще тибетцы различают две категории психических явлений: 1) те, что подсознательно продуцируются одним или несколькими индивидуумами; в этом случае автор (или авторы) явления действуют неосознанно, то есть их действия не рассчитаны на фиксированный результат; 2) продуцируемые сознательно, с заранее предполагаемым результатом; таковые обычно, но не всегда, производятся одним существом – либо человеком, либо представителем одного из шести классов чувствующих существ, выделяемых ламаистами в нашем мире. Кем бы ни был автор явления, оно производится в одном и том же процессе, в соответствии с естественными законами, – тут нет никакого чуда.

Не вдаюсь в подробности (это не входит в тему нашего разговора), тем не менее пусть читатель помнит: по мнению тибетцев, каждое явление, производимое сознательно или бессознательно, как и действия нашего тела или ума, – плод различных, многосложных причин. Среди них первые или наиболее легкие для восприятия – те, что возникают в мозгу производителя действия, сознательно его вершащего. К таким причинам тибетцы относят и те, которые даже независимо от деятеля приводят в движение силы, заставляющие его производить это действие. Оба вида причин называют гъю – «непосредственная, или главная, причина». Далее следуют внешние причины, не порождаемые деятелем, – они помогают завершить действие; эти причины называются къен[157].

Причины, действующие на расстоянии, часто представлены их «потомками»[158]. Эти «потомки» – нынешние условия, существующие сейчас как последствия телесных или умственных действий, произведенных в прошлом, но не обязательно совершенных самим деятелем, производящим действие в настоящем.

Поэтому, если причиной возникновения явления считать концентрацию мыслей, которую уже упоминали, нужно помнить: во-первых, по мнению тибетских мистиков, эта концентрация не спонтанна, а детерминирована; второе, что, кроме прямых, явных причин, существует в качестве фоновых множество второстепенных, равным образом необходимых для возникновения явления.

Тайна психических тренировок, как признают сами тибетцы, – развитие концентрации ума с целью намного превзойти ту, что есть у наиболее одаренных от природы людей.

Мастера-мистики признают, что с помощью такой концентрации ума создаются энергетические волны, которые используются различными способами. Термин «волны» принадлежит мне. Я использовала его для большей ясности, а также потому, что (как далее увидят читатели) тибетские мистики на самом деле имеют в виду «токи», или «волны», силы. Однако они просто говорят шуге или цал[159], то есть «энергия». Эта энергия, считают они, производится каждый раз, когда происходит физическое или умственное действие (ума, речи или тела, по буддийской классификации). Образование психического явления зависит от силы энергии (волн) и направления ее действия. Тут важно учитывать три фактора; опишем их.

1. Волны направлены на предмет; тогда он становится чем-то похожим на наши электрические аккумуляторы и тем или иным путем отдает хранящуюся в нем энергию. Например, повышает жизненные силы того, кто к нему прикасается, придает ему больше мужества и т. д.

Практики, основанные на этой теории и имеющие своей целью получение благих результатов, нередки в Тибете. Многие ламы готовят пилюли, святую воду, вяжут священные шарфы, печатают на бумаге или ткани заклинания, призванные дать силы и здоровье или предохранить от несчастного случая, от злых духов, от грабителей, пули и т. д.

Сначала лама очищается с помощью диеты, а затем концентрирует мысли на предмете, который желает наделить силой, с тем чтобы он оказывал нужное влияние. Подготовка занимает несколько недель или даже месяцев; но если речь идет о заговоренных шарфах, их часто вяжут и освящают за считаные минуты.

2. Энергия, передаваемая предмету, вливает в него что-то похожее на жизнь. Такой одушевленный предмет приобретает способность двигаться и выполняет некоторые действия, подчиняясь командам производителя.

Нгаспа, говорят, прибегают к помощи этих практик, чтобы нанести увечье или убить, не вызывая подозрений, что это они повинны в содеянном. Вот пример действий колдуна. Взяв с собой предмет, одушевленный им самим, например нож, предназначенный для убийства, нгаспа закрывается в одиночестве на некий период времени, длящийся иногда несколько месяцев. Все это время он сидит, сконцентрировав мысли на ноже, лежащем перед ним, – передает этому неодушевленному предмету свою волю убить определенного индивидуума, чью смерть запланировал.

Чтобы сконцентрировать ум, нгаспа часто отправляет различные ритуалы с целью добавить себе энергии, которую он способен генерировать и передать в нож. Существа, считающиеся более сильными, чем колдун, либо охотно сотрудничают с ним, либо упираются и мешают ему передать энергию в оружие.

Эти существа нередко демонического толка; в случае если убийство представляется справедливым действием[160], полезным для благополучия многих, помощниками приглашают высших существ. Им молятся со всем уважением и никогда не пытаются противоречить. Некоторые нгаспа считают, что оружие необходимо отдать тому, кого собираются убить, либо взять для этого предмет, которым тот обычно пользуется. Другие адепты черного искусства смеются над таким детским подходом и заявляют, что подобная практика демонстрирует невежество относительно причин, вызывающих смерть или увечье, которые являются как непреднамеренные.

Когда колдун решит, что нож готов выполнить свое дело, его кладут рядом с человеком, кому предназначено стать его жертвой, причем кладут так, чтобы тот неминуемо им воспользовался. Взяв нож в руки, он невольно совершает движение и дает внезапный импульс руке, где зажат нож, – тот, против кого направлено оружие, поражает сам себя.

Рассказывают, что нож, как только получает жизненную силу, становится одушевленным, делается опасным и для самого нгаспа, и тот (если у него не хватит знаний и умения защититься) тоже рискует стать его жертвой.

Самовнушение, скорее всего, результат затянутой медитации и усиливается с помощью ритуала, отправляемого колдуном в уединении, так что неудивительно, если с ним что-то случается. Тем не менее, кроме историй о демонах и духах, существуют рассказы о явлениях, сходных с теми, что встречаются, когда созданный магом фантом выходит из-под контроля создателя.

Некоторые ламы и многие колдуны Бонпо говорили мне: верить в истории об оживающем ноже, который убивает человека, не стоит: не нож оживает, а человек действует по внушению, которое передается ему концентрированной мыслью колдуна. Нгаспа только намеревается оживить нож, а тот, против кого направлен ритуал, связывает свой мозг с идеей оружия, – он «получатель» оккультных «волн», образуемых колдуном (а не ножом), и неосознанно попадает под их влияние; когда он прикасается к подготовленному ножу, вид его и ощущение приводят в действие внушение, неосознанно уже существующее в нем, в его мозгу, и он поражает себя.

Все единодушны в том, что любая подобная попытка оказать влияние на человека, получившего хорошую психическую подготовку, проваливается, потому что он улавливает «волны» направленных на него сил, способен изменить их природу и направить назад вредные для него.

3. Энергия, генерируемая концентрацией мысли, передается в более или менее отдаленные точки (материальные предметы при этом не используются) и проявляет себя там различными способами, например вызывает психические явления. Мастера мистики, как считается, используют эти процессы во время ритуалов ангкуров.

Об этих ритуалах и духе, сопровождающем их, можно много рассказывать, – здесь нет места для исчерпывающего описания всех теорий и практик мистического ламаизма; придется опустить много интересных тем, ограничившись несколькими словами.

Ламаистский ангкур (буквально «полномочия») – это не «инициация» («посвящение»), хотя из-за отсутствия другого подходящего слова я иногда пользуюсь этим термином. Разные ангкуры не ставят перед собой задачи раскрыть эзотерические учения, как обряды посвящения у греков или других народов, а имеют подчеркнуто психический характер. Теоретически они являются «энергией», которая передается от учителя (или от какого-то другого источника сил) к ученику, способному «улавливать» психические волны во время передачи.

По мнению ламаистских мистиков, во время отправления ангкура сила помещается в доступных для ученика пределах; улавливание и ассимилирование этой силы зависит от его способностей.

В ходе разговоров на эту тему с посвященными мистиками они определяли ангкур как «особую возможность», предоставляемую ученику, чтобы он сам получил «полномочия». С помощью того же метода мастера-мистики способны распространять волны энергии, с помощью которой в случае нужды поощряют, освежают и подбадривают своих учеников, находящихся вдали от них.

Сам процесс не всегда используется, чтобы достигнуть определенной цели, к которой направлены волны; наоборот, иногда, достигнув ее, волны сами поглощают порцию энергии; а затем, возвращаясь с украденной энергией, «сливают» ее в тот «источник», откуда посланы и где она усваивается. Некоторые маги, как говорят, приобретают огромную силу или продлевают свою жизнь за счет подпитывания этой украденной энергией.

4. Тибетские мистики признают также, что адепты, хорошо натренированные в концентрации, способны визуализировать воображаемые ими формы и создавать тем самым любые виды фантомов: мужчин, женщин, животных, неодушевленные предметы, пейзажи и т. д. (Читатель помнит, что говорилось по этой теме в связи с тулку[161] и многочисленными фантомами, которых, по мнению далай-ламы, могут создавать чангчуб семспа.) Эти фантомы не всегда выглядят как неосязаемые миражи, а бывают реальными и наделены всеми способностями и качествами, присущими существам или предметам от природы. Например, фантом лошади скачет и ржет; фантом всадника на ней спешивается, разговаривает с прохожим на дороге и ведет себя как истинный человек; фантом дома дает приют реальным путешественникам и т. д.

Такие происшествия часто встречаются в тибетских историях, особенно в знаменитых эпических сказаниях о короле Гезаре из Линга. Великий герой создавал свои фантомы, а также фантомы караванов – с палатками, сотнями лошадей, лам, торговцев и слуг, из них каждый играл свою роль. В битвах он образовывал фантомы армий, убивавшие врагов так же успешно, как если бы состояли из настоящих воинов.

Все это на первый взгляд принадлежит царству сказок, и можно смело предположить, что девяносто девять историй из ста – чистый вымысел. Но нельзя отрицать, что подобные случаи все же встречаются, а явления имеют свидетелей. Объяснения им пусть находит сам наблюдатель, коли отказывается принимать предлагаемые тибетцами. Но часто эти тибетские объяснения своей смутно научной формой привлекают любопытных и сами становятся объектами исследований.

Западные путешественники, приближающиеся к тибетской границе и составившие поверхностное представление о народных суевериях, сильно удивляются, услышав необычно рациональные и скептические отзывы о чудесах, что скрывают в умах эти кажущиеся простаки.

Две истории, хорошо известные и знаменитые на весь Тибет, для иллюстрации. Достоверны ли факты в повествовании, нам не важно; нас привлекают в нем объяснения, даваемые чудесам, и дух самой истории.

Однажды ненастным днем торговец путешествовал со своим караваном и ветер унес его шапку. Тибетцы считают, что подобрать в таких обстоятельствах шапку – значит потерпеть неудачу в своем предприятии. Вот купец под воздействием этого суеверия и бросил свой головной убор – шапку из мягкого фетра, с меховым отворотом, который поднимается или опускается на уши в зависимости от погоды. В колючий кустарник занес шапку сильный порыв ветра, ее не разглядеть.

Через несколько недель торговец проезжал мимо этого места и в сумерки заметил едва различимую фигуру, как ему показалось, притаившуюся в зарослях. Не очень-то смелый, он поспешил проехать мимо, а наутро рассказал селянам: мол, видел недалеко от тропы «что-то странное». И другой путешественник отметил на том же месте необычный предмет, – что это такое, не понял, – и тоже рассказал о нем. После этого многие замечали ни в чем не повинную шапку и рассказывали о ней местным жителям. Ну а потом солнце и пыль превратили шапку в еще более причудливый предмет: фетр стал грязного желтовато-коричневого цвета, а мех приобрел сходство с ушами какого-то животного.

Купцов и паломников, останавливавшихся на постой в деревне, предупреждали: на опушке леса «нечто» – ни животное, ни человек – сидит в засаде, надо быть настороже. Кто-то предположил, а не демон ли это нечто, и вскоре предмет, так и не опознанный, возвели в ранг беса.

Прошло несколько месяцев; еще больше людей со страхом бросали взоры на старую шапку, шептались о ней, и вся округа заговорила о «демоне», спрятавшемся в чаще леса. Но однажды случилось так, что несколько прохожих увидели – предмет движется. На следующий день он попытался освободиться из колючек, разросшихся вокруг него, и в конце концов целая компания путников в панике разбежалась, спасая свою жизнь. Шапка стала одушевленной с помощью множества мыслей, сконцентрировавшихся на ней.

Эта история (аутентичность ее подтвердили тибетцы) приводится для примера – вот как сильна концентрация ума, даже если применяется неосознанно и не преследует четкой цели.

Вторую историю можно с полным основанием считать выдуманной каким-нибудь негодным шутником, чтобы рассмешить тех, кто его еще слушает. Но это совсем не так, – никто в Тибете не считает ее смешной или непочтительной. Изложенные факты, как считается, раскрывают самую суть всех культов. Так или иначе, предмет, которому поклонялись, обладал силой, и она возрастала, питаясь коллективной концентрацией мыслей и верой молящихся.

Престарелая мать купца, который каждый год ездил в Индию, просила его привезти ей реликвию из Святой земли[162]. Купец пообещал, но, занятый деловыми заботами, забыл о своем обещании. Старая женщина, очень этим опечаленная, на следующий год, когда караван сына снова отправился в путь, еще раз попросила его привезти реликвию. И опять купец пообещал выполнить ее просьбу и забыл. Так продолжалось три следующих года. Однако купец все же вспомнил о своем обещании, прежде чем добрался до дому, и сильно забеспокоился – вновь ведь не оправдает ожиданий старой матери. Раздумывая, как помочь делу и исправить свою нерадивость, заметил он на дороге кусок собачьей челюсти, и внезапно его озарила догадка. Выломал зуб из отбеленной ветрами и дождями челюсти, очистил его от земли и завернул в кусок шелка, а вернувшись домой, подарил старую кость матери, заявив, что это самая настоящая реликвия – зуб великого Сарипутры[163].

Обрадованная женщина с благоговением в сердце положила зуб в шкатулку и поставила ее на алтарь в семейном храме. Каждый день молилась она около него, зажигала лампады и ароматные свечи. Другие верующие тоже молились вместе с ней, и через некоторое время из зуба собаки стал светить луч света – доказательство подлинности реликвии.

Из этой истории родилась известная тибетская народная поговорка:

«Mos gus yöd na

Khyi so od tung»[164].

Что означает: «Если благоговеешь, то и зуб собаки будет светиться».

Снова мы видим, что все тибетские теории сходны по своей сути, о каких бы явлениях ни шла речь. Все они основаны на убеждении в силе ума – единственное логическое объяснение для людей, считающих мир субъективным видением.

Способность становиться невидимым по желанию, которой обладают волшебники в сказаниях всех народов, тибетские оккультисты объясняют способностью прекращать свою умственную деятельность.

В некоторых тибетских легендах рассказывается о материальных средствах, вызывающих невидимость. Среди них дип шинг, встречаемый во многих историях, – мифический лес, где живет странная ворона: прячется в своем гнезде, и человек не видит ни малейшего фрагмента гнезда, ни самой птицы, ни предметов, скрытых в нем или находящихся рядом. Но великие налджорпы и дубчены не нуждаются ни в каких магических средствах, чтобы сделать себя невидимыми.

Из того, что мне удалось понять, следует: знатоки психических тренировок не видят никакого чуда в том, что обывателям кажется волшебным. По их мнению, это не фокусы, а способность не вызывать у окружающих никаких чувств и ощущений. Именно благодаря этой способности чье-либо присутствие не определяется или, по крайней мере, едва заметно глазам того, перед кем оказывается этот человек, не вызывая в наблюдателе никаких ассоциаций и не отпечатываясь в его памяти.

Объяснения, данные мне по этому вопросу, можно описать так. Когда кто-то идет и при этом шумит, жестикулирует, наталкиваясь на людей и на предметы, это вызывает у других множество ощущений, то есть привлекает внимание тех, кто эти ощущения испытывает, и внимание это направляется на вызвавшего их. Если, наоборот, кто-то крадется – двигается незаметно, никого не касаясь, – то вызывает очень немного ощущений; не сильных, почти не привлекающих внимания у тех, кто их испытывает, – следовательно, того, кто их вызвал, не замечают.

И все же, как бы тихо и осторожно ни вел себя человек, работа его ума производит энергию, которая распространяется вокруг и улавливается посредством различных способов теми, кто соприкасается с ней. Ну а кто прекращает всю активность ума, тот не вызывает в других никаких ощущений и его не видно.

Решив, что эта теория слишком уж фантастична, я возразила: материальное тело в любом случае видимо. Ответили мне так: в каждый момент перед нашим взором проходит множество объектов, но мы замечаем только малую их долю; другие не производят на нас никакого впечатления. Если процесс «знание – осознание» (нампар шеепа[165]) не следует за визуальным контактом (миг ги регпа), мы не помним, что этот контакт имел место – практически эти предметы остаются для нас невидимыми.

Какой бы глубокий интерес мы ни испытывали к другим необычным достижениям тибетских адептов тайного знания, сотворение мыслеформ покажется нам наиболее загадочным. В предыдущих главах мы уже познакомились с тем, как послушники учатся создавать образы своих божеств – хранителей, но в этих случаях целью было своего рода просвещение. В других цель совершенно иная.

Чтобы избежать путаницы, обратимся сначала к явлениям другого рода, которые часто вызывают споры не только в Тибете, но и в других восточных странах и даже на Западе. Некоторые стремятся найти аналогию между ними и созданием мыслеформ, но на самом деле это совершенно разные процессы.

Почти во всех странах есть люди, верящие в существование тонкой души или духа. Эта субстанция, пока человек спит или находится в каталептическом трансе, бродит по разным местам[166] и выполняет различные действия, входя для этой цели в другие материальные тела и покидая то, с которым обычно связана.

Истории о ведьмах, отправляющихся на шабаш, распространились в Средние века. Исследования подтвердили, что ведьма все это время обычно лежала без сознания в трансе. Но, когда приходила в себя, в деталях описывала все чудеса инфернальной оргии, на которой, как ей представлялось, была гостьей. Множество истеричных женщин сожжены из-за того, что имели такие видения.

В Индии рассказывают бесконечное количество историй о необычных странствиях людей, полубогов или демонов: они вселялись в мертвое тело, надевали на себя личину умершего человека, а затем возвращались в свое собственное тело, пребывавшее все это время без сознания.

Самая известная из таких – история о Шри Санкарачарья, знаменитом ведийском философе, которому индийские брамины обязаны возвращением своих привилегий, сильно урезанных рационалистическим буддийским учением. Как представляется нам из полулегендарных биографий, то была замечательнейшая личность. К несчастью, политическими кастовыми интересами заслонились другие, не менее яркие стороны его ума. Он стал просто чемпионом по созданию гибельных социальных теорий, прямо противоположных возвышенному пантеизму, который проповедовал.

Санкарачарья, как повествует история, вызвал на соревнование своего противника, философа по имени Мандана, который поддерживал ритуалистское учение Карма-миманса[167]. Договорились они, что тот, кто проиграет в споре, станет учеником своего противника и примет те же условия жизни, что и учитель.

Мандана – домовладелец, а Санкарачарья – сан– нъясин[168]; аргументы Манданы победят – Санкаре придется оставить свои религиозные одежды и жениться; если Мандана окажется побежден – отвергнет он жену и дом и наденет оранжевую рясу – знак полного отречения от мира.

Случилось так, что Мандана проиграл спор; Санкара уже собирался назвать его своим учеником, как вмешалась жена Манданы – Бхарати, очень образованная женщина. «Священные тексты, – сказала она, – провозглашают единство мужа и жены. Поэтому, победив моего мужа, ты победил только половину нашего существа. Твоя победа неполная, пока ты не одержишь верх и надо мной».

Санкара ничего не ответил – возражение имело под собой основание, покоящееся на ортодоксальной вере, – и начал новый поединок. Дама, понимая, что в знаниях и полемических способностях уступает противнику, спасла себя ловкой стратегией.

Индийские священные тексты выделяют среди ортодоксальных наук искусство чувственной любви. Бхарати задала Санкаре несколько вопросов по этому особому предмету – и поставила аскета в тупик. Извинился он за свое невежество: с юных лет поглощен изучением философской медитации; как все санньясины, убежденный холостяк, и потому женщины и все с ними связанное ему совершенно неизвестно. Тем не менее показалось ему, что он способен восполнить этот пробел в своих знаниях. Не позволит ли ему очаровательный противник взять месячный перерыв в состязании, чтобы он просветил себя? В конце установленного срока он готов продолжить спор.

Бхарати неблагоразумно позволила себе недооценить способности оппонента или решила, что за столь короткое время не освоит он все требуемые премудрости. Согласилась она, и Санкара отправился искать учителей.

Случилось тут, что как раз в это время умер раджа по имени Амарука. Санкара не мог приступить к занятиям в образе уже известного аскета и увидел в этом событии удобную для себя возможность. Приказал он ученикам охранять тело свое в укромном месте, пока переселит свое «тонкое я» в тело принца, которого понесли на погребальный костер. Воскресшего Амаруку отнесли обратно во дворец, к великой радости нескольких законных жен и многих-многих очаровательных наложниц.

Санкара показал себя усердным учеником, приятно удивив своих жен, – ведь престарелый раджа перестал их замечать. Министры и советники не преминули убедиться, что после воскресения господин их удивительно поумнел. Этот новый, умный правитель совсем не походил на скучного старого раджу, знакомого им многие годы.

Женщины дворца и члены государственного совета стали подозревать, что в тело покойного Амаруки вселился дух какого-то могущественного сиддха[169]. Испугавшись, что колдун покинет его тело и возвратится в свое собственное, приказали они тайно найти брошенное в каком-нибудь укромном месте тело и немедленно сжечь его.

Что касается Санкары, то он полностью погрузился в учебу, так что даже забыл о своей подлинной личности и не имел желания возвращаться в тело аскета философа, которое поручил охранять ученикам.

Когда гуру не вернулся в установленное время, ученики почувствовали неладное, а услышав о поисках тела, сильно перепугались. Прибежали они к палатам раджи, добились, чтобы их провели к нему, и запели философские гимны, сочиненные самим Санкарой. Это пробудило память их гуру; дух выскочил из тела раджи и столь же быстро переселился в собственное, а его как раз только что нашли и уже положили на погребальный костер.

Изучив, таким образом, свой предмет полностью, он снова встретился в поединке с Бхарати и удивил ее исчерпывающими знаниями. Даме пришлось признать – проиграла.

Эта история вполне заслуживает, чтобы поместить ее рядом с новеллами Боккаччо. И все же сотни лет она пользовалась популярностью среди последователей Санкары, не видевших в ней ничего предосудительного или глупого. Позднее они все-таки начали понимать – история не делает чести памяти их учителя; вот некоторые из них и заявили, что она придумана не слишком умными фанатиками.

Для нас же она ценный источник, свидетельствующий: вера, что «тонкое я» переходит из одного тела в другое и даже, освободившись от телесной оболочки, бродит где вздумается, имела широкое распространение в Индии.

Поверье это нередко встречается и в Тибете, где «перевод» «я» из одного тела в другое называют тронг джуг[170]. Вероятно, теории о тронг джуг импортированы из Индии. Миларепа в автобиографии рассказывает, что его гуру Марпа, не сумев получить знания о тронг джуг, уже старым, предпринял путешествие в Индию, чтобы изучить его.

Необходимо заметить, что те, кто верит в «перевод» эфирного «я» или «двойника», обычно описывают тело, из которого оно выходит, бездыханным, неживым. Здесь существенная разница между предполагаемым явлением и привидением – так вольно или невольно создается тулпа[171], похожее или не похожее на своего создателя.

Если «перевод», как его описывают в индийских или тибетских историях, всецело можно отнести к вымыслу, то создание тулпа, кажется, стоит исследовать. Фантомы, как их описывают тибетцы и по моим собственным наблюдениям, не напоминают призраков, которые, как говорят, появляются во время спиритических сеансов. В Тибете свидетелей этого явления не призывают специально при попытках создать тулпа; не нужно и встречаться с медиумами, знающими, как их вызывать. Следовательно, умы их не подготовлены и не направлены на то, чтобы обязательно увидеть призрака. Нет столов, за которыми сидят, взявшись за руки, компании людей; нет ни медиумов в трансе, ни черных одежд, в которые они заворачиваются. Темноты тоже не требуется – солнце и свежий воздух не мешают появлению фантомов.

Уже говорилось, что некоторые призраки либо создаются в ходе длительного процесса, напоминающего описанный в предыдущей главе процесс визуализации Йидама, либо, если за дело берутся профессионалы, мгновенно или почти мгновенно. В других случаях автор феномена создает его неосознанно, ненамеренно и даже не знает, что его призрака видят другие.

В связи с этим видом визуализации или создания мыслеформы расскажу о нескольких феноменах, которые видела сама.

1. Молодой тибетец, служивший у меня, отправился проведать свою семью. Дала я ему трехнедельный отпуск, а он купил себе продуктов, нанял носильщиков, чтобы перенесли его грузы через горы, и вернулся домой с караваном. Вероятнее всего, парень хорошо провел время с родными. Прошло два месяца, а он не возвращался. Ну я и подумала: решил от меня уйти. Однажды ночью увидела я его во сне: приехал будто ко мне в какой-то необычной одежде и в заморского покроя шляпе от солнца, – никогда не носил таких шляп. На следующее утро ко мне вбежал один из моих слуг.

– Вангду вернулся! – объявил он мне. – Только что его видел!

Странное совпадение… Выхожу из своей комнаты взглянуть на путешественника. С места, где стояла, а оно возвышалось над долиной, четко вижу Вангду: одет точно как в моем сне; один, медленно идет по тропе вверх по склону горы. Отмечаю – у него нет никакого багажа; слуга, стоящий рядом со мной, говорит:

– Вангду идет вперед; носильщики, должно быть, прибудут позже.

Продолжаем оба наблюдать за его приближением. Юноша дошел до небольшого чёртена, обошел вокруг него и больше не показался. Основание чёртена в форме куба из камня, менее трех футов высотой, а сам иглообразный монумент высотой не более семи футов, в нем никаких углублений. Более того, стоит он совершенно изолированно: там нет ни домов, ни деревьев, ни возвышенностей – вообще ничего, что скрыло бы Вангду от наших глаз. Мы со слугой подумали, что он сел отдохнуть в тени чёртена. Но прошло время, а он не появился. Осматриваю землю вокруг монумента с помощью лупы, но ничего не нахожу. Сильно заинтригованная, посылаю слуг найти Вангду; слежу за их передвижениями в бинокль. Не нашли они никаких следов ни его, ни кого-либо еще.

В тот же день, на закате, появился этот молодой человек в долине – с караваном; в той же одежде и заморской шляпе от солнца, в которой явился во сне и во время утреннего видения.

Не дав ни ему, ни носильщикам поговорить со слугами и услышать о видении, немедленно стала их расспрашивать. Из их ответов узнала, что они провели прошлую ночь очень далеко от моего жилища и утром никто не мог добраться сюда. Сказали ясно: Вангду постоянно шел со всеми вместе.

В течение последующих нескольких недель проверила точность сказанного, расспрашивая о времени отправления каравана, о последних стадиях пути, когда менялись носильщики. Подтвердилось, что все они говорили правду – делали последний переход вместе с Вангду.

2. Однажды ко мне с визитом пришел один тибетский художник, пылкий поклонник свирепых божеств, находивший особое наслаждение в изображении их ужасных фигур.

Замечаю позади него какое-то смутное очертание – одно из фантастических существ, часто появлявшееся на его рисунках. Всплеснула я руками, а удивленный художник, сделав несколько шагов ко мне, спрашивает: в чем дело?

Вижу, что фантом не последовал за ним, и, быстро обойдя гостя, иду к призраку, вытянув вперед руку. Рука моя наталкивается на туманную фигуру, чувствую прикосновение чего-то мягкого – вещество это подается под моим легким толчком, и видение исчезает.

Художник, отвечая на мои вопросы, подтвердил, что последние несколько недель отправлял ритуал дубтхаб, призывая божество, чью фигуру я едва разглядела, а в этот самый день все утро работал над картиной, где изображалось это божество.

И верно: мысли тибетца сконцентрировались на этом божестве, с его помощью он думал обеспечить успех одного довольно безнадежного предприятия. Сам он своего фантома не видел.

В этих двух случаях феномен произведен без сознательного вмешательства автора, то есть, как заметил один лама-мистик, Вангду и художник едва ли могут считаться авторами описанных явлений; они лишь причины, возможно главные среди других, благодаря которым фантомы появились.

3. Третье странное явление, о котором расскажу, принадлежит к категории тех, что производятся сознательно. Призрак появился в виде создавшего его ламы – этот факт приводит нас к мысли, что лама способствовал появлению своего «тонкого» двойника. Однако адепты тайного тибетского учения придерживаются другого мнения: считают, что такие фантомы – тулпа, магические образования, генерируемые мощной силой концентрации мысли. Как уже не раз говорилось в предыдущих главах, любые формы можно визуализировать посредством этого процесса.

В то время я расположилась на отдых у ритода Пунаг, в Кхаме. Однажды днем я находилась с моим поваром в хижине, которую мы использовали как кухню. Мальчик попросил дать ему продукты. Я ответила:

– Пойдем в мою палатку – там выберешь все, что тебе нужно, из коробок.

Вышли мы на улицу и уже были у моей палатки, как оба увидели ламу-отшельника, сидящего на складном стульчике рядом с моим походным столом. Меня это не удивило – этот лама часто приходил ко мне поговорить. Повар сказал только:

– Пришел римпош, пойду поскорее приготовлю ему чай, а продукты позже возьму.

– Хорошо, – отвечаю, – сделай чай и принеси нам.

Повар вернулся назад, а я продолжала идти прямо к ламе, причем смотрела на него все время, пока он не двигаясь сидел за столом. Когда я была всего в нескольких шагах от палатки, перед ней появилась тонкая дымка тумана, потом она, как занавеска, медленно уплыла в сторону – и вдруг ламу не стало больше видно, исчез.

Вскоре пришел повар и принес чай; увидев меня одну, удивился. Не хотелось мне пугать его, и я объяснила:

– Римпош только передал мне послание, у него не было времени пить чай.

Рассказала о видении ламе, но он только посмеялся надо мной и не ответил на мои вопросы. Но феномен повторился еще раз и просто исчез, когда я разговаривала с ним посреди широкой дороги, – рядом ни домов, ни деревьев, где он мог укрыться.

Создание фантома Йидама, как мы уже видели из описанных в предыдущей главе событий, имеет две разные цели. Высшая – научить послушника: нет других богов и демонов, кроме тех, которых мы создаем в своем собственном воображении. Вторая, не столь приглядная цель – обеспечить себе сильную защиту. Но как фантом божества защитит своего создателя? Тем, что появляется вместо него.

В Тибете есть обычай, что ламы, посвященные в какую-то практику, каждое утро «надевают» на себя личину своего Йидама. Как только совершается этот обряд, злые духи, которые могли встретиться у него на пути, теряют способность узреть его в облике человека, а воспринимают как устрашающее ужасное божество, один вид которого предотвращает попытки причинить ему какой-либо вред. Маги – эксперты в этом искусстве, как они сами говорят, скрывают свою собственную внешность под любой иллюзорной формой.

Среди многих лам, с серьезным видом «надевающих» на себя личину своих Йидамов по утрам, вероятно, немногие действительно способны к подобным чудесам. Не знаю, на самом ли деле они могут провести демонов, но совершенно точно не могут обмануть человеческий взгляд. Правда, слышала, что некоторых лам видели в облике божеств из ламаистского пантеона.

Подстрекаемые чудесными легендами, повествующими о способности древних тубтобс создавать тулпа, некоторые нгаспа и ламы (их немного) желают, хотя и скрывают это, добиться успеха в освоении особых разделов эзотерического учения.

Однако такая практика считается очень опасной для всех, кто не достиг высших умственных и духовных степеней просветления и не полностью знаком с природой психических сил, задействованных в этом процессе.

Как только тулпа получит жизненные силы в количестве достаточном для своего пребывания в виде реального существа, он старается освободиться от контроля своего создателя. Это, как говорят тибетские оккультисты, происходит почти механически, точно так же, как ребенок высвобождается из чрева матери, когда его тело закончило свое формирование и он может жить самостоятельно. Иногда фантом превращается в сына-бунтаря, и борьба между магами и их созданиями становится слышной для многих, причем часто маги бывают сильно ранены или даже убиты ими.

Тибетские маги рассказывают и о случаях, когда тулпа, отправленный с каким-либо заданием, не возвращается назад и отправляется в странствия в виде полуразумной, опасной и злобной куклы. То же самое, говорят они, может случиться, когда создатель тулпа умирает до того, как уничтожит свое создание; хотя, как правило, фантом после смерти хозяина исчезает либо сразу, либо постепенно, как тело, оставленное без пищи. С другой стороны, некоторые тулпа изо всех сил стараются выжить после смерти создателя или их специально создают таким образом, чтобы они остались существовать после смерти создавшего их ламы. Их можно принять за настоящих тулку[172], и действительно, очень трудно провести четкую демаркационную линию между тулпа и тулку: существование и тех и других основано на одной и той же теории.

Верить ли этим странным рассказам о взбунтовавшихся «материализациях», о фантомах, ставших реальными существами, или отрицать их бытие, считая все это фантастическими сказками, проявлениями дикой фантазии? Вероятно, так и есть, хотя я ни на чем не настаиваю, я только передаю слышанное от людей, которым в других обстоятельствах поверила бы, – впрочем, они могут искренне заблуждаться.

Допуская большую степень преувеличения и делая скидку на сенсационные добавления, лишь с трудом берусь отрицать возможность визуализации и оживления тулпа. Кроме того, у меня была возможность видеть подобные мыслеформы, да и моя природная недоверчивость заставила меня провести опыты на самой себе, и мои усилия увенчались успехом. Чтобы избежать влияния всех видов ламаистских божеств, которых я ежедневно видела вокруг себя, выбрала для своих экспериментов более мелкий персонаж – монаха, низкого и толстого, совершенно безобидного и смешного на вид.

Закрывшись в цам, я занялась выполнением предписанных ритуалов и концентрацией мысли. Через несколько месяцев фантом монаха был образован; фигура его постепенно фиксировалась и приобретала живые черты; он стал добрым гостем, живущим в моем жилище. Затем я нарушила уединение и отправилась путешествовать со своими слугами и палатками.

Монаха мы включили в свою компанию. Хотя я жила открыто, каждый день скакала многие мили на лошади, иллюзия не разрушалась: толстого трапа видела то тут, то там, и мне не требовалось думать о нем, чтобы он появился. Фантом действовал естественным образом, как и все путешественники, и я не давала ему никаких указаний на этот счет. Например, он ходил, останавливался, осматривался вокруг. Иллюзия была главным образом визуальная, но иногда я чувствовала, словно его ряса слегка задевала меня, а однажды мне показалось, что он дотронулся до моего плеча рукой.

Черты, которые я придумала, выстраивая свой фантом, постепенно менялись. Толстое с румяными щеками лицо похудело, затем приобрело слегка насмешливое, хитрое и неприятное выражение; он стал более беспокойным и лысым – короче, вышел из-под моего контроля. Однажды пастух, привезший мне в подарок масло, увидел тулпа в моей палатке и принял его за живого ламу.

Пришлось позволить явлению развиваться своим чередом; однако присутствие нежелательного компаньона начинало действовать мне на нервы, он превратился в мой «дневной кошмар». Более того, я начала планировать поездку в Лхасу и нуждалась в ясном уме, не загруженном никакими посторонними делами; вот почему я решила уничтожить фантом. Мне это удалось, но только через шесть месяцев тяжелой борьбы: порождение моего ума упорно цеплялось за жизнь.

Нет ничего необычного, что я создала свою собственную галлюцинацию. Интересен сам факт материализации, – другие тоже видели мыслеформы, созданные мной искусственно.

Тибетцы расходятся в мнениях относительно этих явлений. Некоторые считают, что материальная форма впрямь начинает существовать. Другие полагают, что призрак является только в воображении, – мысль создателя влияет на других и заставляет их видеть то, что видит он.

Несмотря на все усилия, потраченные тибетцами на то, чтобы найти рациональное истолкование всех этих чудес, большая часть их так и осталась без объяснений – то ли потому, что они чистый вымысел, то ли по каким-то другим причинам.

Тибетцы обычно соглашаются, что высшие мистики не умирают обычным способом, – многие из них растворяют свои тела когда и где хотят и не оставляют никаких следов. Рассказывают, что Речунгпа исчез именно так; еще – что во время особой созерцательной медитации Дагмедма, жена ламы Марпы, окончила жизнь, вселившись в тело мужа.

Но все это персонажи из далекого прошлого, – намного интереснее слушать о событиях недавних дней. А интерес к чудесам растет, и, вместо того чтобы поселиться в каком-нибудь одиноком ските, чудо происходит среди сотен очевидцев. Замечу, что не находилась среди них и черпаю информацию из сообщений людей, которые утверждают, что видели то или иное чудо. Моя единственная связь с чудесами заключается в том, что мне довелось быть лично знакомой с ламой, исчезнувшим чудесным образом. Этот лама, по имени Кьонгбу римпош, – один из духовных учителей и религиозных советников таши-ламы. Когда я была в Шигадзе в 1916 году, он, уже довольно пожилой человек, жил в ските в нескольких милях от города, на берегу реки Йесру-Цан-гпо (Брахмапутры). Мать таши-ламы оказывала ему большое уважение и, когда я гостила у нее, рассказывала мне невероятные истории об этом досточтимом ламе.

Говорили, что с годами рост этого ученого отшельника постепенно уменьшился, – по мнению тибетцев, явный признак духовного развития. Легенды повествуют, что тела иных дубтобов, в молодости высоких людей, сжимались до минимальных размеров и в конце концов исчезали.

В то время в новом храме хранилась огромная статуя будущего Будды Майтрейи; ее почти закончили и уже начали поговаривать о церемонии освящения. Таши-лама желал, чтобы его старый духовный советник отправил обряд освящения статуи, но тот отказался, – он умрет раньше, чем будет закончен новый храм. В ответ таши-лама стал умолять отшельника отсрочить свою смерть до тех пор, пока он не благословит новое здание.

Быть может, такая просьба удивит читателя, но в соответствии с верой тибетцев в могущество высших мистиков считается, что они выбирают время своей смерти. Отшельник пообещал совершить обряд освящения.

Примерно через год после моего визита в Шигадзе храм достроили; в день его освящения (рабнее[173]) таши– лама послал к скиту прекрасный портшез и эскорт для сопровождения Кьонгбу римпоша в монастырь Ташилхунпо. Мужчины из эскорта видели, как лама сел в носилки, дверцы закрыли, и носильщики отправились в обратный путь.

В Ташилхунпо на религиозный праздник посвящения собрались тысячи людей. К крайнему своему изумлению, все они увидели: лама идет пешком и один. В тишине он перешагнул порог храма, прошел прямо к гигантской статуе Майтрейи, подошел так близко, что его тело уперлось в нее, а затем постепенно совсем слилось с нею.

Через некоторое время прибыл эскорт с портшезом; слуги открыли дверцы, но там никого не было… Многие верят, что больше никогда не увидят этого ламу.

Странность этого происшествия привлекла к нему мое внимание; еще более интересовало оно меня потому, что я знакома с его героем и с первоначальными обстоятельствами, которые привели к этому чуду; осведомлена о просьбе таши-ламы освятить храма, да и место, где все это случилось, хорошо мне известно.

Вот и загорелась я желанием поехать в Шигадзе – расспросить о последних днях ламы, найти его могилу, если он действительно умер. Но когда узнала о необыкновенном чуде, я была в Лхасе без разрешения властей, – ни я, ни Йонгден не сохранили бы наше инкогнито в Шигадзе, где нас обоих отлично знали. Снять маску означало немедленную высылку за границу, а я намеревалась после моего пребывания в Лхасе посетить монастыри Южного Тибета, в том числе монастырь Самье, а также проехать по историческим местам провинции Йарлунг. Из-за этих планов и сорвались полностью все мои попытки навести справки об этом деле. Все же до моего отъезда из Тибета Йон– гден сумел задать какие-то вопросы о чуде в Шигадзе нескольким людям, которые могли иметь на этот счет свое просвещенное мнение.

К несчастью, событие произошло несколькими годами раньше. С того времени многое изменилось в Цанге[174], а в связи с побегом таши-ламы в Китай[175] произошло еще несколько чудес. Более того, политическая атмосфера в Цанге была неблагоприятной. Высокопоставленные люди стали очень сдержанными, говоря о последних событиях, – опасались, что их слова расценят как поддержку изгнанному таши-ламе и тем, кто близок к нему. Не смели они и повышать престиж храма Майтрейи, возведение которого, по слухам, вызвало зависть у двора в Лхасе. Собрали мы только вот какие отзывы.

1. Лама создал свой фантом, который сделал вид, что сел в портшез, а сам появился у входа в храм, как рассказывали свидетели событий в храме Майтрейи. Потом он исчез (как того и желал его хозяин), прикоснувшись к статуе Майтрейи. А сам отшельник оставался все это время в ските.

2. Кьонгбу римпош вызвал издалека массовую галлюцинацию.

3. Некоторые предположили, что лама был уже мертв, когда произошло чудо, но послал на церемонию в Ташилхунпо заранее созданный фантом.

4. Помню также, ученик Кьонгбу римпоша рассказывал мне, что с помощью особой концентрации ума можно подготовить к особому случаю явление, которое произойдет в будущем. Как только вы успешно справляетесь с концентрацией, процесс продолжается механически, без дальнейшего участия человека, который выпустил энергию, необходимую для формирования этого явления. Говорили даже, что человек в большинстве случаев полностью теряет способность прекратить развитие явления, запланированного на назначенное время: выделенная им энергия, обретая некую форму, выходит из-под его контроля.

О психических явлениях в Тибете можно много еще рассказывать, и все же свидетельства одного исследователя не могут быть полными, особенно учитывая трудные условия, которые встречают каждого ученого в этой стране.

Мое искреннее желание – пусть изложенные сообщения пробудят энтузиазм более меня подготовленных для такой работы ученых, и они предпримут серьезные изыскания тех явлений, о которых упомянуто в этой книге.

Психические исследования могут проводиться в том же духе, что и другие научные работы. Возможные в этой области открытия не содержат ничего сверхъестественного, ничего, что оправдало бы суеверные взгляды и бессмысленности, которыми многие тут прикрываются. Наоборот, такие исследования помогут выявить механизм так называемых чудес, а объясненное чудо уже не чудо.

Примечания

1

Всеведущий.

2

«Гиачер ролпа»; перевод профессора Коллеж де Франс Эд. Фуко.

3

Пишется рнал хбьорпа; буквально значит «тот, кто обрел совершенное спокойствие», но обычно переводится как «монах– аскет», обладающий магическими знаниями.

4

Падмасамбхава; проповедовал в Тибете в VIII в. н. э.

5

Лама высокого ранга; иностранцы называют его «живым Буддой» (см. гл. 3).

6

В тибетском языке титулы и другие отличия ставятся после имени.

7

Пишется blama; означает «превосходный», «высший».

8

«Бардо тод тол».

9

Женские божества; так они называются на санскрите, но имя используется и в мистической литературе Тибета. По-тибетски называются мках хгрома (произносится Кандома); их часто изображают в виде «матерей»; говорят, что они передают своим почитателям глубокие эзотерические знания.

10

На санскрите – духовный отец и наставник. Это слово используется тибетскими мистиками, особенно в книжном языке.

11

Падмасамбхава принадлежит к упадочнической секте тантрического буддизма. Однако нет никаких доказательств, что он был невоздержан в питии, как утверждают те из его последователей, которые хотят оправдать свое пьянство.

12

Около Шигадзе, столицы провинции Цанг.

13

Тибетский эквивалент английского «сэр».

14

Существование такого района отрицают ортодоксальные буддисты.

15

Це хдас Кьи рнамшес тог гранг.

16

Полубоги; питаются запахами; одни любят сладкие ароматы, другие отдают предпочтение запахам отвратительным, как запах горелой плоти.

17

Мудрец и маг.

18

Местное название шаманов.

19

Позже я узнала, что такой костюм носят отшельники, изучившие туммо (см. главу 6) и другие области тайного знания. Такое ожерелье делают из ста восьми небольших круглых костяных бусин, – каждая вырезана из человеческого черепа.

20

Корула и Сепола, оба около 15 тысяч футов.

21

Новый год в Тибете начинается в феврале.

22

См. гл. 7.

23

Такую умственную деятельность тибетцы называют тогпа (рационализация) в противовес тогспе (пониманию).

24

Тайное учение касается методов духовной тренировки и не относится к эзотерическому знанию, а некоторые иностранцы, незнакомые с буддийской духовной литературой, считают именно так. Понятия «эзотерический буддизм» вообще не существует. Все теории, нашедшие толкование в мистических кругах, дошли до нас из текстов. Те, которые тайно изучаются посвященными, – это способ подготовить мозг для просвещения или, на более низкой ступени, развить паранормальные способности.

25

Как уже говорилось, этот гомчен – уроженец Восточного Тибета.

26

Высота 28 150 футов над уровнем моря; высота Эвереста, самой высокой горы в мире, 29 тысяч футов.

27

См. гл. 1 (о смерти и о том, что после нее).

28

Колдун.

29

Ритуальные фигурки, выпекаемые из теста.

30

Поэт XI в.; эти стихи он написал в пещере отшельника. В Тибете они очень популярны и имеют следующее значение: «Если я сумею прожить в этом уединении до самой смерти и не поддамся соблазну вернуться в мир, достигну своей духовной цели».

31

«Поехать на юг» – значит отправиться в Гангток или Калимпонг, где жило немало иностранцев; но даже избегая этих мест, все равно нужно следовать дорогой, которой часто ездят западные туристы, пребывающие в горы из Индии.

32

О туммо см. гл. 6.

33

См. конец гл. 8.

34

Полубоги в облике змей; живут в озерах и в океане; как говорят, владеют огромными богатствами.

35

Особняки великого ламы.

36

Дома простых монахов.

37

Музыкальный инструмент, напоминающий гобой.

38

Вид большой тибетской трубы.

39

Монах, официально назначенный следить за дисциплиной в гомпа, особенно во время религиозных церемоний.

40

Уроженец Кхама (Восточный Тибет).

41

Мука из жареного ячменя – основной пищи всех тибетцев.

42

Вся территория Монголии, часть Сибири, Маньчжурия и даже европейская часть России.

43

Пишется дгон па (dgon pa).

44

Слуги добродетели (добродетельные слуги).

45

В книге «Мое путешествие в Лхасу» я уже приводила большое количество деталей относительно организации ламаистских монастырей, источников их дохода, информацию об их обитателях и т. д.

46

Секта «Желтых шапок»; буквально гелугпа означает «те, кто обладает добродетельными обычаями».

47

Чаще употребляется имя Джампейон; на санскрите это имя звучит как Манджушри.

Вернее, перестроен после пожара, полностью его разрушившего.

48

Ченрезигс и Одпагмед – тибетские имена мистических существ, которых на санскрите называют соответственно Авалокитешвара и Амитаба.

49

«Бхагавад Гита», II, 22.

50

Кьяй тренг (пишется скье хпхренг), или, более вежливо, кутренг (пишется ску хпхренг).

51

По-тибетски цал или шуге.

52

Согласно ламаистским воззрениям воля определяется в зависимости от различных причин.

53

Существо, достигшее высшей степени духовного совершенства, но еще не ставшее Буддой.

54

Пишется спрулпа.

55

Остров Путо-шанг из Чошанского архипелага, рядом с побережьем Чикианга.

56

См. отчет о бегстве таши-ламы в моей книге «Мое путешествие в Лхасу».

57

Из тулку возникает «йанг тулк»; из одного вида какого-нибудь тулку появляется «гсум» тулку.

58

Буддийская секта, разделяющая такой взгляд, называется Ветуллака.

59

О бардо см. гл. 1.

60

Однако нет строго установленных обычаев на этот счет, процедура меняется в зависимости от сложившихся обстоятельств.

61

Его называют «триспа» (счетчик). Именно триспы рисуют гороскопы, разыскивают потерянные вещи и тому подобное. Любой простой монах может исполнить роль триспы, но разыскивать тулку всегда поручают другому тулку.

62

Каждый тибетец имеет свою чайную чашу, из которой только он пьет чай. У бедных – деревянная, у богатых – из дорогого нефрита, с золотым блюдцем и крышкой; но, какой бы ни была, пить из нее не разрешается никому, кроме хозяина.

63

Не путать с Агхиа Цангом, великим тулку, о котором уже упоминалось.

64

Грудной карман на широком тибетском платье с поясом.

65

Свою у каждого мастера.

66

Иностранка.

67

Духовный отец.

68

См. книгу «Мое путешествие в Лхасу».

69

Выпускник университета, своего рода доктор философии или права; Дерге – город в провинции Кхам, в восточной части Тибета.

70

Буддисты распространяют свою жалость и братскую любовь на всех существ, включая демонов. Нужно заметить, что, по их мнению (это особенно касается ламаистов), демоны не обязательно обитают в чистилищах. Жители этих горестных миров – существа, которых привела туда их жестокость или другие злобные деяния. Они способны, попав в столь печальные условия, отказаться от дурных намерений и ожить, если им поможет добрая воля других или они пожелают обрести просветление и т. д. Что касается демонов, то это существа, которые привыкли ненавидеть и творить злые дела, погрязли в неправильных мыслях и жестоких деяниях. Но и они могут – результат прошлых деяний – родиться в образе людей, полубогов или других существ.

71

Высокогорье между грядами гор или очень широкая долина в горах.

72

Пастухи, животноводы.

73

Тога, которую носят буддийские монахи и монахини.

74

Досточтимая дама; очень вежливое обращение к монахине высокого сана; говорят также – «джетсун кушогс».

75

Драгоценный, дражайший; очень вежливое обращение к ламе.

76

Высшая степень освобождения.

77

Секта «Великое достижение», последнее из возникших ответвлений секты «Красные шапки». В наши дни практически разделена на две части: Южная, первоначальная, глава ее – настоятель Миндолингского монастыря, на берегу Брахмапутры, и Северная, во главе с тулку самого Падмы Ригдзина.

78

Дома отшельников (см. гл. 7).

79

Это нужно понимать так: странная женщина – дакини. Тибетцы называют их кхадома, но в мистической терминологии принято называть их санскритским именем дакини, сокращенно даки. Это своего рода феи, волшебницы; они играют огромную роль в мистическом ламаизме, эти носительницы тайных знаний; их часто изображают как «матерей». Могут явиться в виде пожилой женщины, особая их примета – красные или зеленые глаза. Существует два вида кхадома: духи, не принадлежащие нашему миру (их называют «кхадома мудрости»), и кхадома, которые принадлежат нашему миру и могут инкарни– ровать в женщин, но не обязательно.

80

Магический ритуал, который проводят, чтобы вызвать смерть или увечье.

81

То есть можно стать Буддой за короткое время – в той жизни, в которой начинается обучение, – вместо обычного процесса, занимающего несколько сотен лет: пока они текут, нужно испытать несколько смертей и рождений.

82

Потому что еда, которую он поглощал, приобретена посредством убийства рыбы.

83

Такое воскресение – излюбленная тема восточных историй. В биографии Миларепы читаем, что лама Чёсрдор из Гнога воскресил таким образом множество птиц и полевых мышей, которых убило градом. Еще более любопытную историю рассказывали мне корейцы: святой монах встретил на пути человека, который варил рядом с рекой рыбу, только что пойманную. Монах, не говоря ни слова, взял горшок и выпил содержимое. Человек удивился, как это он притронулся к кипящей жидкости, но все равно высмеял его греховную прожорливость. (Китайские и корейские монахи-буддисты никогда не едят животной пищи.) Монах все так же молча подошел к реке и помочился. И тогда из его мочи появились живые рыбы и уплыли в реку.

84

Ортодоксальным буддистам не разрешается пить крепкие напитки. Предложение выпить вина или спирта воспринимается ими как оскорбление, так как подразумевает отношение к ним как к людям из низшей касты.

85

В одном из явившихся миражей Тилопа принял вид зайца. Способность показываться в различных обличьях свидетельствует об обладании сверхнормальными способностями, которые тибетцы приписывают своим великим налджорпам. Говорят, что Миларепа представал в виде снежного барса и вороны перед людьми, приходившими к нему в заснеженный скит в Лачи-Канг, где он жил отшельником. Легенда о Гесаре из Линка полна такими чудесами. Предположения, несомненно, играют важную роль в таких видениях, которые не всегда отнесешь к простым сказкам, – мне и самой довелось видеть некоторые из них.

86

В то время, в Х в. н. э., буддизм сильно выродился, вернувшись к индуистским суевериям, которые всячески осуждал Будда.

87

«Мчог ги днос граб».

88

Марпа – он жил до реформы Цонг Кхапа – был женат.

89

Март; тибетский Новый год встречают в начале февраля.

90

Налджорпа, который обрел силу совершать туммо, то есть овладевший внутренним огнем; он не носит ничего, кроме простой хлопчатобумажной одежды (рескьянг) или вообще обходится без одежды (см. гл. 6).

91

Божество, которого изображают в виде обнаженного аскета.

92

Высокообразованный монах-ученый.

93

Духовный наставник.

94

По верованиям ламаистов божества, давшие обет защищать буддийское учение и его последователей.

95

Овечья шкура.

96

Драгоценный, дражайший; самый уважительный титул при обращении к ламе.

97

Тома, книги.

98

Тибетские книги представляют собой свитки бумаги, обычно обернутые в кусок ткани (хлопчатобумажной или шелковой), которую называют «рубашкой», «платьем» (намза; пишется набзах).

99

Почтительное выражение, означающее – лама умер.

100

Огромные территории на высокогорье, поросшие травой; населены только несколькими племенами кочевников-пастухов, живущих в шалашах. Буквально «чанг танг» означает «северная долина», но термин используется для определения любого большого участка дикой земли, а также отдаленных и малонаселенных районов Северного Тибета.

101

Пишется: блама рлунгсгом-па чиг дхра. (Похоже на ламу лунг-гом-па.)

102

Пастухи; буквально – «одинокие люди».

103

Пишется Зур дванч биампа сенджи.

104

За исключением лесных районов, помет скота – единственное топливо в Тибете. В тех частях страны, где живут док– па, путешественники собирают то, что остается от животных на пастбище, чтобы разжечь костер в своем лагере.

105

Формулы различаются в зависимости от мистической школы, к которой принадлежит лама: у каждой школы свои традиции.

106

Упоминания о такой способности постоянно встречаются в «Падма бках тханг» и других книгах. Эту способность называют «рканг мгьёгс нго сгрубс» (произносится канг гьог нго дуб) — «успех в достижении быстроты ступней».

107

Пишется рца – система вен, артерий и нервов.

108

Буква тибетского алфавита.

109

Тибетцы говорят: «По форме и по размеру козьего помета».

110

В других упражнениях туммо нужно представить капельку масла, выступившую из «Ха» и падающую в огонь, расположенный в «А», чтобы разжечь его.

111

О Наропе см. гл. 5.

112

Это выражение я тоже слышала от тибетских отшельников.

113

Взято из «Трактата о шести учениях» (Chёs drug bsdus pahi zin bris), («Чос друг бсдус пахи зин брис»), приписываемого Наропе.

114

Не нужно забывать, что слова «предположение» и «самопредположение» принадлежат мне. Тибетцы используют другие слова: «убить с помощью силы ума»; «убить себя с помощью собственного воображения».

115

Тибетское название горы Кайлас в Западном Тибете.

116

Священное озеро у горы Кайлас на высоте около 15 тысяч футов.

117

Буквально «самый успешный», это следует понимать как «владеющий высшими силами», – эквивалент привычного термина «маг».

118

Крупный монастырь рядом с Шигадзе.

119

Означает иностранца вообще, но тибетцы называют этим словом главным образом англичан и только белокожих иностранцев, кроме русских: последних они называют «уруссо».

120

Тибетцы ездят на обитых мягким материалом седлах, поверх стелют ковры. Когда путешественник спешивается, чтобы отдохнуть у дороги, ковер часто снимают, стелют на землю и на нем сидят.

121

См. книгу «Путешествие в Лхасу» (путешествие это предпринято инкогнито).

122

Повседневное слово, выражающее сострадание; его можно перевести «как грустно!», «бедняги!» и т. п.

123

Тибетские путешественники всегда носят с собой деревянные чаши в нагрудном кармане, который образуется складками одежды, подвязанной поясом. Богатые путешественники держат чаши в корзине, которую несут их помощники.

124

Я уже послал ему весточку по ветру; пишется: ngas rlung gi steng la len btang tsar.

125

Астролог.

126

Студент, изучающий в колледже магические ритуалы.

127

Любимая иллюстрация буддистов. Мы читаем в «Махавагге» (I, 10): «Бхагаван, смотрящий на мир глазами Будды, видит существ, чьи глаза ума почти не замутнены никакой пылью, и тех, чьи глаза покрыты толстым слоем пыли; чувствующих тонко и с притупленными чувствами; с хорошим характером и с плохим; тех, кого легко учить, и кого трудно учить».

128

Технически, если использовать манеру речи мистиков: тсе гчи, лус гчиг санг ргьяйс (tse gchig, tse gchig, lus gchig sang rgyais) – «чтобы обрести качества Будды за одну жизнь, в одном теле», то есть именно в той жизни, в которой человек начинает духовную подготовку. Тибетцы также говорят: лам чунг (lam chung) «короткая дорога».

129

Смысл существования (фр.).

130

Пишется mtshams, произносится цам (tsam).

131

Тот, кто практикует цам; не путать с цампа (растертый в порошок жареный ячмень (пишется ртсампа – rtsampa).

132

От слов mtshams и khang («дом»): «дом, где живут в уединении».

133

Употребление ферментированных алкогольных напитков строго запрещено в буддизме; однако тибетские «Красные шапки» заявляют, что их основатель Падмасамбхава разрешал их. А вот некоторые из них, вероятно лучше осведомленные, говорят, что Падмасамбхава позволил пить алкоголь во время отправления некоторых ритуалов – количество выпитого должно помещаться в пригоршню. Падмасамбхава, выходец из Западной Индии и адепт тантризма, учил тибетцев поклоняться своей секте, как многие тантрики; если несколько капель вина выпиваются в сакральных целях, как правило, это приводит затем к злоупотреблению вином. Индийцы говорят: «Кто пьет, чтобы совершить ритуал, а кто совершает ритуал, чтобы выпить». Но тибетцы, злоупотребляющие алкоголем, не больше, чем их западные собратья по пьянству, ищут религиозных оправданий своей привычке.

134

Пишется ri khrod.

135

Пишется rgyab rihi brag, mdun rihi mtsho.

136

В его комментариях к «Мундакопанишаде».

137

Пранава (т. е. имя священного слога «Аум») – это лук. Атман (индивидуальное «я») – стрела, а Брахман (вселенское «я» – Абсолют) произносится, чтобы быть знаком.

138

Род титанов, вечно воюющих с богами.

139

Тела Йидагов величиной с гору; шея – тоньше нитки. Эти несчастные создания постоянно мучаются от голода и жажды. Когда подходят к воде напиться, она превращается в пламя. Каждое утро ламы предлагают Йидагам освященную воду, чтобы облегчить их страдания: освященная вода не превращается при их приближении в пламя.

140

В класс ми-ма-йин входят полубоги, гении; духи различных видов независимо от их дружелюбия или злобности.

141

«Поход в убежище».

142

Пишется dkyilkhor.

143

Ср. со словами из «Дхаммапады» (труд, принадлежащий к буддийским каноническим текстам на языке пали): «Когда ученый муж прогоняет тщеславие, заменяя его честностью, он, если мудр, поднимается по ступеням лестницы мудрости, глядя вниз на глупцов. Свободный от печали, он смотрит на страдающую толпу как тот, кто стоит на горе и смотрит вниз на тех, кто стоит в долине.

144

Вообще это относится к пониманию несуществования постоянного эго в соответствии с тибетской формулой «Человек лишен своего «я»; «все вещи лишены своей сущности».

145

Автор использует слово «кхунгс» («источник», «начало»); цитата взята из работы под названием «Лампада, освещающая путь». Точно такое же определение дается в йоге, в сутрах Патанджали.

146

Уроженец Бутана.

147

То есть состояния, которые нельзя описать словами и к которым неприменимы обычные понятия сознания и бессознательного.

148

Правильнее сказать, что гом шинг – это и есть палка, на которую смотрят, чтобы зафиксировать внимание; одна из разновидностей гом шинг – горящая ароматическая палочка.

149

В Японии она называется Дзэн.

150

То есть до того, как буддизм распространился в Тибете.

151

Мудрец, часто обладающий сверхнормальными (паранормальными) способностями.

152

Обычно затворник ест один раз в день, но несколько раз пьет чай с маслом. Тем не менее некоторые отшельники ограничиваются на период затворничества водой и жареной ячменной мукой.

153

См. конец гл. 2.

154

Заявление, которое постоянно повторяют тибетские мистики.

155

Чанг – «север»; танг – большая дорога с более или менее ровной поверхностью; чангтанг – широкая степь, простирающаяся между Тибетом и Китайским Туркестаном.

156

Позвольте еще раз заметить, что слова «тайное учение» следует понимать не как эзотерическое буддийское учение, а как традиционную эрудицию и методы реализации целей не обязательно духовных.

157

Например, семечко – это гъю растения; почва и различные вещества, находящиеся в ней (вода, воздух, солнце – посеявший это семечко садовник и т. д. и т. п.), – это къен (rkyen); произносится соответственно: «гъю» и «къен».

158

По-тибетски риге (rigs); например, молоко присутствует в масле и сыре; семя содержится в дереве, которое выросло из него; тибетцы свободно пользуются подобными иллюстрациями.

159

Пишется ртеал (rtsal).

160

Таковым считались убийства зловредных существ королем Гезаром из Линга или убийство короля Дандхарма, который собирался восстановить добуддийский шаманизм в Тибете. Ламаисты расходятся в этом пункте с ортодоксальным буддизмом, который запрещает убивать.

161

См. гл. 3.

162

Индия, колыбель буддизма, – Святая земля для тибетцев.

163

Выдающийся ученик Будды.

164

Пишется: «Mos gus yod na, khui so hod hphrung».

165

Пишется rnam par shespa.

166

О делогах см. также в гл. 1.

167

Учение заключалось в следующем: спасение приходит только путем жертвоприношений богам, поклонения им, молитв и ритуальных церемоний. Санкара придерживался другого взгляда: спасение – это плод знания.

168

Аскет, который полностью отказался от мира.

169

Человек, обладающий паранормальными способностями.

170

Пишется grong hjug.

171

Пишется sprulpa; «магическое, иллюзорное создание».

172

См. гл. 3.

173

Сокращение от рабту неепа (пишется «rabtu gnaspa») – церемония освящения нового здания, статуи и т. п.

174

Обширная территория со столицей Шигадзе.

175

См. книгу «Мое путешествие в Лхасу».

Content

Александра Давид-Неэль
Магия и тайна Тибета

Об авторе

Предисловие автора

Глава 1 Тибет и ламы

Глава 2 В гостях у ламы

Глава 3 Знаменитые тибетские монастыри

Чудесное дерево Цонг Кхапа

Живой Будда

Глава 4 Общение с призраками и демонами

Мрачное общение

Танцующий труп

Заколдованный кинжал

Практики приобретения бесстрашия – вызов демоническим существам

Ужасный мистический пир

Глава 5 Ученики прошлого и их современные соперники

Глава 6 Психические виды спорта

Бегуны Лунг-гом-па

Искусство согреваться без огня в снегах

Сообщения, передаваемые «По воздуху»

Глава 7 Мистические теории и духовные тренировки

Глава 8 Психические явления в Тибете и как сами тибетцы объясняют их

Примечания