Генри Моргентау

Трагедия армянского народа. История посла Моргентау

Посвящается Вудро Вильсону, представлявшему в Америке мировое просвещенное общественное мнение, которое объявило, что права малых народов должны уважаться и что преступления, подобные описанным в этой книге, больше никогда не должны, омрачить страницы истории

ПРЕДИСЛОВИЕ

К этому времени американцы уже, наверное, убедились, что немцы целенаправленно планировали покорение всего мира и установление мирового господства. Тем не менее они не спешат открыто выдвигать обвинения, основываясь только на косвенных свидетельствах, и по этой причине все очевидцы этого величайшего преступления в современной истории не должны молчать.

Поэтому я отбросил прочь сомнения и решил рассказать своим соотечественникам о фактах, ставших мне известными, когда я представлял американский народ в Турции. Я приобрел эти знания, находясь на службе у американского народа, и они являются его собственностью в той же степени, что и моей.

Я очень сожалею, что был вынужден умолчать о деятельности американских миссий и образовательных учреждений в Турции, но чтобы отдать им должное, мне пришлось бы написать еще одну книгу. По этой же причине я ничего не рассказал о положении евреев в Турции.

Я бесконечно признателен моему другу Бертону Дж. Хендрику за бесценную помощь в подготовке этой книги.

Генри Моргентау

Октябрь, 1918 г.

Глава 1

Сверхчеловек из Германии в Константинополе

Когда я начал писать эти мемуары о времени моего посольства, немецким планам в отношении Турецкой империи и Ближнего Востока временно сопутствовал успех. Центральные державы раздробили Россию, превратив Балтийское и Черное моря в немецкие озера, и получили новый путь на восток – через Кавказ. На данный момент Германия господствовала над Сербией, Болгарией, Румынией и Турцией и считала практически осуществленным свое стремление к новой тевтонской империи. Сейчас мир знает, хотя в 1914 году не все еще осознавали тот факт, что Германия ускорила войну, чтобы уничтожить Сербию, захватить контроль над балканскими народами, превратив Турцию в вассальное государство и, таким образом, создать огромную восточную империю, которая была бы основой для неограниченного мирового господства. Означала ли немецкая агрессия на востоке, что эта обширная программа была успешно проведена?

Когда я представляю себе карту, демонстрирующую все военные и дипломатические успехи Германии, моя работа в Константинополе обретает иной смысл. Теперь события этих двадцати шести месяцев я вижу как часть связной истории. Несколько личностей, появившихся тогда на сцене, оказались актерами великолепно поставленной драмы. Сейчас я достаточно ясно понимаю, что Германия планировала мировое государство и что страна, в которую я был направлен, как американский посол, была одним из краеугольных камней всей политической и военной структуры кайзера. Если бы Германия не получила полный контроль над Константинополем в первые дни войны, то вполне вероятно, что военные действия закончились бы через несколько месяцев после битвы на Марне. И именно перипетии судьбы привели меня в штаб-квартиру интриги в тот самый момент, когда цель кайзера – контроль над Турцией, которую он преследовал в течение четверти века, – была близка к окончательному успеху.

Для подчинения Турции и превращения ее армии и территории в инструмент Германии, император отправил в Константинополь посла, который идеально подходил для этой работы. Тот факт, что кайзер лично выбрал барона фон Вангенхайма на этот пост, показывает, что он безошибочно определил человеческие качества, необходимые в этой значительной дипломатической операции.

Кайзер давно понял, что Вангенхайм является человеком идеально подходящим на роль главного исполнителя в его восточной интриге. Он не раз вызывал его к себе в Корфу для проведения там отпуска. Мы можем быть уверены, что они, два конгениальных ума, не один день провели в обсуждении немецких притязаний на Ближнем Востоке. Когда я впервые его встретил, Вангенхайму было 54 года, он провел четверть века в дипломатическом корпусе, служил в очень разных местах, таких как Петроград, Копенгаген, Мадрид, Афины и Мексика. Он был поверенным в Константинополе, а спустя несколько лет вернулся туда послом. Он изучил и понимал все страны, в которых работал, включая Соединенные Штаты; его первая жена была американкой, и Вангенхайм, будучи послом в Мексике, близко изучал нашу страну и восхищался нашей энергией и прогрессом. Он обладал всеми необходимыми знаниями для дипломата; одинаково легко говорил на немецком, английском и французском языках, прекрасно знал Восток и имел обширные знакомства с известными людьми. В физическом плане он был одним из самых импозантных людей, которых я когда-либо знал. Когда я мальчиком был в Германии, аллегорией Отчизны для немцев была красивая и сильная женщина – нечто подобное великолепной Валькирии. Но когда я думаю о современной Германии, то перед моим внутренним взором предстает огромная, дородная фигура Вангенхайма. Он был ростом метр восемьдесят восемь; имел массивную, коренастую фигуру, прямую и несгибаемую, плечи шириной с Гибралтар, лобастую и упрямо поднятую голову, проницательные глаза. Все его тело постоянно пульсировало жизнью и энергией – я бы сказал, в этом была не та Германия, которую я знал, а Германия, чьи неограниченные амбиции превратили мир в место полное ужасов. Каждый поступок Вангенхайма, каждое его слово, как мне кажется, являли собой новое ужасное предзнаменование для народов. Каждый час его жизни был заполнен идеями пангерманизма, что и управляло всеми его действиями. Единственным религиозным инстинктом, который двигал им, было обожествление его императора. По мнению Вангенхайма, перед этим аристократическим и автократическим институтом немецкого общества, прусским по происхождению, нужно благоговеть и восхищаться. Лишь имея такую основу, Германия, как он верил, могла бы править миром. Крупный юнкер-землевладелец считал себя лучшим представителем человечества. «Я бы презирал себя, – сказал его ближайший коллега, и эта фраза в полной мере могла принадлежать Вангенхайму, – если бы родился в городе». Вангенхайм подразделял человечество на два класса: правящие и те, кем правят. Он осмеивал мысль, что представители первого класса могут выйти из второго. Я вспоминаю, с каким пылом и энтузиазмом он описывал кастовую систему в Германии, то, как император сделал имения непродаваемыми, а также то, как он сумел добиться того, чтобы собственник, или будущий собственник, не мог жениться без императорского согласия. «Таким образом, – говорил Вангенхайм, – мы будем сохранять правящие классы чистыми, без какого-либо кровосмешения». Как и все представители его социального слоя, Вангенхайм почитал прусскую военную систему. Его поведение показывало, что он сам служил в армии и, согласно истинно немецкой моде, рассматривал практически любую ситуацию в жизни с военной точки зрения. У меня есть любопытный пример, иллюстрирующий это. Однажды я спросил Вангенхайма, почему кайзер не посетил США. «Он очень хотел бы, – ответил мне тот, – но это было бы слишком опасно. Война может начаться, когда он будет в море, и враг схватит его». Я предположил, что это вряд ли произойдет, так как американское правительство прикажет сопровождать своего гостя военными кораблями и что ни одна страна не рискнет втягивать в войну Соединенные Штаты, как друга Германии, но Вангенхайм продолжал думать, что военная опасность делает подобный визит невозможным.

От него гораздо больше, чем от других представителей Германии, зависел успех тайного стремления кайзера к мировому господству. Этот немецкий дипломат приехал в Константинополь с единственной целью. В течение двадцати лет немецкое правительство старалось сблизиться с Турецкой империей. Все это время кайзер готовился к мировой войне, и в этой войне Турции была предначертана чуть ли не решающая роль. Если Турецкая империя не станет союзником Германии, то маловероятно, что Германии удастся добиться успеха в общеевропейском конфликте. Вступив в союз с Россией, Франция в случае войны с Германией получала на свою сторону 170 миллионов человек. В течение более чем двадцати лет Германия старалась разорвать этот союз, но без успеха. Был только один путь, с помощью которого Германия могла сделать бесполезным русско-французский союз: добиться дружбы с Турцией. Имея Турцию на своей стороне, Германия могла закрыть Дарданеллы – единственный путь, связующий Россию и ее западных союзников. Это простое действие должно было лишить царскую армию военного снаряжения; остановив экспорт зерна, самый крупный источник российского благосостояния, оно разрушало экономику России и, таким образом, отключало ее от партнерства в мировой войне. То есть миссия Вангенхайма заключалась в том, чтобы убедиться: в приближающемся большом противостоянии Турция присоединится к Германии.

Вангенхайм верил, что в случае успеха в выполнении этой задачи он получит награду, которая была его конечной целью в течение долгих лет: канцлерство в империи. Его мастерство в установлении дружеских отношений с турками дало ему большое преимущество перед его соперниками. Вангенхайм обладал той смесью силы, убедительности, гениальности и грубости, которые были необходимы для общения с представителями Турецкой империи. Я придаю особое значение его прусским качествам, но все же Вангенхайм был пруссаком не по рождению, а по воспитанию. Он родился в Тюрингии и, обладая энергией, честолюбием и властолюбием истинного уроженца Пруссии, был мягче характером, что присуще выходцам с юга Германии. Кроме того, он обладал одним замечательным качеством, не свойственным пруссакам, – тактом. Как правило, он умело скрывал свои менее приятные качества и демонстрировал лишь умение обвораживать. Он властвовал не только благодаря грубой силе, но и благодаря смеси силы и дружелюбия. Он не был хвастуном; его поведение было скорее располагающим, чем довлеющим; он добивался цели убеждением, а не «бронированным кулаком», но мы, хорошо с ним знакомые, понимали, что за всей его добротой скрывалось чудовищное, всепоглощающее тщеславие. Подчеркну еще раз: он производил впечатление не грубого человека, а, наоборот, человека жизнерадостного и с добрым нравом. И действительно, Вангенхайм обладал смесью различных качеств: веселым энтузиазмом студента, жадностью прусского чиновника и беззаботностью светского человека. Я все еще вспоминаю этого огромного человека, сидящего за фортепиано и импровизирующего на тему какого-нибудь классического произведения и вдруг без всякого перехода начинающего колотить по клавишам рояля, исполняя бравурные немецкие застольные песни или популярные мелодии. Я все еще вижу, как он садится на лошадь на поле для поло, как он пришпоривает великолепное животное, заставляя его развивать, казалось, невозможно бешеную скорость, с целью удовлетворить свои амбиции спортсмена. И действительно, какими бы ни были его занятия, серьезными или веселыми, Вангенхайм демонстрировал один и тот же неугомонный дух погони. Флиртовал ли он с гречанками в Пера, проводил ли время за карточным столом в Серкль д'Ориент или склонял турецких чиновников к выполнению действий в интересах Германии, для него жизнь всегда была игрой, которую нужно было провести более или менее безрассудно и в которой удача благоволила к тому, кто был смел, умел рисковать и мог поставить на карту все: пан или пропал. И эту величайшую из всех игр, ради которой стоит рисковать, как сказал Бернарди в «Мировой империи или провале», Вангенхайм играл не медленно и размеренно, не так, будто то был его долг, нет. Он, используя немецкое выражение, был «огнем и пламенем», он сознавал, что являлся сильным человеком, избранным для выполнения большой задачи. Когда я пишу о Вангенхайме, то все еще чувствую, что нахожусь под впечатлением от силы этой личности, хотя прекрасно сознаю, что он, как и правительство, которому он столь преданно служил, был безжалостным, бесстыдным и жестоким. Он был согласен со всеми последствиями политики своего правительства, какими бы отвратительными они ни были. Он видел перед собой единственную цель и с характерными для немцев реализмом и логикой отмахивался от гуманности и благопристойности, которые могли помешать успеху. Он был полностью согласен с высказыванием Бисмарка, что ради кайзера и родины немец должен был готов пожертвовать не только своей жизнью, но также своей честью. Если Вангенхайм олицетворял Германию, то его коллега, Паллавичини, олицетворял Австрию. Одним из главных качеств Вангенхайма было грубое самомнение, а Паллавичини был тихим, добросердечным, прекрасно воспитанным джентльменом. Вангенхайм всегда смотрел в будущее, Паллавичини – в прошлое. Вангенхайм представлял собой смесь торгашеского духа и средневековой жажды соревнований, которые и составляют суть прусской внешней политики; Паллавичини же был дипломатом, словно пришедшим к нам из времен Меттерниха. «Германия хочет этого!» – говорил Вангенхайм, если нужно было решать какой-то важный вопрос; «Я проконсультируюсь с министерством иностранных дел», – говорил в таком случае осторожный Паллавичини. У австрийца были маленькие вздернутые усики, его походка была жесткой и довольно неестественной, он походил на старомодного маркиза, некогда ковылявшего по сцене. Я могу сравнить Вангенхайма с представителем большой коммерческой компании, щедрой в тратах и беспринципной в методах, в то время как его австрийский коллега представлял организацию, гордящуюся своими прошлыми достижениями и довольную занимаемой позицией. Тот восторг, который Вангенхайм испытывал от пангерманских планов, Паллавичини находил в тонкостях и туманностях дипломатии. Австриец представлял свою страну в Турции в течение многих лет и был старшиной дипломатического корпуса. Этим званием он очень гордился. Он получал удовольствие в тщательном соблюдении всех тонкостей этикета и был настоящим экспертом в определении порядка рассаживания гостей на церемониальных обедах. Не было ни одной детали этикета, которую он бы не знал как свои пять пальцев. Однако, когда речь заходила о делах государства, он был всего лишь инструментом в руках Вангенхайма. И действительно, кажется, он с самого начала смирился с позицией дипломата, более или менее зависимого от воли более влиятельного друга. Таким образом, Паллавичини играл для своего немецкого коллеги точно такую же роль, как его император – для кайзера. В первые месяцы войны поведение этих мужчин полностью отражало успехи и поражения их стран. Когда немцы похвалялись следующими друг за другом победами, крупная и прямая фигура Вангенхайма, казалось, становилась еще больше и прямее, в то время как Паллавичини, когда австрийцы терпели от русских поражение за поражением, казалось, съеживался. Ситуация в Турции в эти критические месяцы выглядела так, будто бы была специально создана, чтобы дать возможность проявить себя человеку, обладающему гением Вангенхайма. В течение десяти лет Турецкая империя переживала процесс распада и теперь достигла состояния глубокой ветхости, что сделало ее легкой добычей для немецкой дипломатии. Чтобы понять ситуацию, нужно помнить, что в Турции не было организованного правительства. Младотурки не были правительством, они были всего лишь безответственной партией, чем-то вроде секретного общества, которое путем интриг, устрашений и убийств захватило большую часть государственных учреждений. Описывая младотурок таким образом, я, возможно, рассеиваю определенные иллюзии. До приезда в Турцию, у меня были некоторые предположения по поводу ее государственного устройства. Помню, в 1908 году новости, касающиеся Турции, вызвали у меня, дипломата до мозга костей, очень сильную симпатию. Сообщалось, что группа молодых революционеров спустилась с гор Македонии, пришла в Константинополь, свергла кровавого султана Абдул-Хамида и установила конституционную систему правления. Турция, сообщали газеты, стала демократической, в ней появился парламент, ответственные министерства, избирательное право, равенство всех граждан перед законом, свобода слова и другие черты свободного государства. Я очень хорошо знал, что турки долгое время боролись за эти реформы, и то, что их цели стали реальностью, подтверждает, что, в конце концов, существует такая вещь, как человеческий прогресс. Длительный сумбур с бойнями и беспорядками в Турецкой империи, очевидно, закончился; «великий убийца» Абдул– Хамид был помещен в тюрьму в Салониках, а его брат, добрый Мехмед V, взошел на трон с прогрессивной демократической программой. Таковы были его обещания к 1913 году, но к тому времени, когда я приехал в Константинополь, многое изменилось. Австрия присоединила к себе две турецкие провинции – Боснию и Герцеговину; Италия вырвала Триполи; Турция пережила жуткую войну с Балканскими государствами и, за исключением Константинополя и небольшого района недалеко от прибрежной полосы, потеряла все свои европейские территории. Стремления к восстановлению Турции, которые вдохновляли революционеров, очевидно, потерпели неудачу, и я обнаружил, что четыре года так называемого демократического правления закончились гораздо большим, чем прежде, унижением нации, истощенной и расчлененной. И действительно, задолго до моего приезда попытки установить демократию в Турции провалились. Ни разу за всю историю демократических институтов неудача не была столь сокрушительной и столь сильно приводящей в уныние. Едва ли мне нужно детально объяснять причины этого провала. Давайте не будем резко критиковать младотурок, поскольку нет сомнений, что вначале они были искренни. В июле 1908 года во время речи на площади Свободы в Салониках Энвер-паша, которого всенародно считали молодым лидером мятежа против вековой тирании, красноречиво заявил: «Деспотия исчезла. Мы все братья. В Турции больше нет болгар, греков, сербов, румын, мусульман, евреев. Мы все находимся под одним и тем же голубым небом и гордимся тем, что являемся турками». Это утверждение являло собой идеальную модель государства для младотурок. Но это был идеал, не имеющий способов воплощения в жизнь. Народы, с которыми турки в течение долгих веков плохо обращались и представители которых часто становились жертвами кровавой резни, не могли за ночь превратиться в братьев. Ненависть, ревность и религиозные предрассудки прошлого все еще делали Турцию смесью воинствующих кланов. Кроме того, разрушительные войны и потеря больших территорий Турецкой империи разрушили престиж новой демократии. Было множество других причин для неудачи, но едва ли есть необходимость обсуждать их сейчас.

Хотя младотурки и исчезли как политическая регенеративная сила, но они все еще существовали как политическая машина Их лидеры, Талаат, Энвер и Джемаль, давно перестали надеяться реформировать свое государство, зато у них появилась ненасытная жажда личной власти. Вместо живущей счастливо в демократическом государстве, наслаждающейся избирательным правом, строящей индустрию и сельское хозяйство, закладывающей основы образования, санитарии и общего прогресса почти 20-миллионной нации, я увидел Турцию состоящей из огромного количества немых, необразованных и нищих рабов, во главе которых стоит небольшая слабая олигархия, готовая в любой момент использовать их во имя собственных интересов. И это были практически те же самые люди, которые несколько лет назад сделали Турцию конституционным государством. Трудно себе представить более озадачивающее падение от высшего идеализма к полному материализму. Талаат, Энвер и Джемаль были мнимыми лидерами, за их спиной существовал комитет, состоящий примерно из сорока человек. Этот комитет собирался тайно, манипулировал выборами и заполнял государственные учреждения собственными представителями. Комитет заседал в Константинополе и имел председателя, который и занимался целиком и полностью его делами. Этот чиновник правил партией и страной, как американский босс в самые трудные дни, так что вся организация являла собой типичный образец того, что мы называем «фактическим правительством». Подобный тип правления временами активно процветал в американских городах, по большей части по причине того, что горожане посвящали все свое время личным делам и поэтому пренебрегали делами общественными. Но в Турции народные массы были просто безграмотными и не могли понять значение демократии, а банкротство и распад империи оставили народ практически без правительства и сделали его легкой добычей шаек решительных авантюристов. «Единение и прогресс», во главе с Талаат-пашой, и была такой шайкой. Помимо сорока человек в Константинополе, во всех важных городах империи были организованы подкомитеты. Люди, которых комитет наделил властью, «подчинялись» и производили переданные им назначения. Никто не мог занимать какой бы то ни было пост, высокий или нет, без одобрения комитета.

Однако должен признаться, не совсем корректно сравнивать коррупцию в наших американских партиях с ситуацией, присущей турецкой партии Талаата, Энвера и Джемаля – «Единение и прогресс». Здесь мы встречаемся с отсутствующей в американской политике практикой убийства политических и общественных деятелей, а также с практикой судебных убийств. От других фракций они получали власть путем актов насилия. Этот соир d'etat[1] имел место 26 января 1913 года, чуть меньше чем за год до моего прибытия. В это время политическая группа, возглавляемая Камиль-пашой, великим визирем, и Назим-пашой, военным министром, контролировала правительство. Они представляли фракцию, известную как «либеральная партия», которую отличала, главным образом, враждебность по отношению к младотуркам. Эти люди воевали во время страшной Балканской войны, а в январе почувствовали, как их принуждают принять совет европейских держав и отдать Адрианополь Болгарии. В течение примерно шести месяцев младотурки ожидали возможности вернуть себе власть. Предложенная сдача Адрианополя, очевидно, дала им такую возможность. Адрианополь был важным для турок городом, так что вполне естественно, что турецкий народ рассматривал предполагаемую его сдачу как еще одну ступень на пути к национальной гибели. Талаат и Энвер на скорую руку собрали около двух сотен последователей и отправились в Порту (принятое в истории дипломатии и международных отношений наименование правительства канцелярии великого визиря и дивана), где заседало министерство. Назим, услышав шум, вышел в коридор. Он мужественно встретил толпу, во рту у него была сигарета, руки же он заложил в карманы.

– Мальчики, – с юмором сказал он, – что за шум? Разве вы не знаете, что это мешает нам обсуждать?

Едва он успел договорить, как упал замертво. Пуля прервала его жизнь.

Толпа, ведомая Талаатом и Энвером, направилась в зал заседания. Они вынудили Камиля, великого визиря, оставить пост, угрожая ему постигшей Назима судьбой. Так как убийства были средством, при помощи которого лидеры добивались верховной власти, то они и остались тем самым инструментом, на который вожаки опирались, чтобы поддержать свою власть. Джемаль в дополнение к своим прямым обязанностям стал также военным губернатором Константинополя. В этой должности он контролировал полицию, проявив все таланты Фуше, и так успешно исполнял свою работу, что любой человек, пожелавший устроить заговор против младотурок, обычно отправлялся для этого в Париж или Афины. В течение нескольких месяцев, предшествовавших моему приезду, в Турции господствовал террор. Младотурки разрушили режим Абдул-Хамида только для того, чтобы перенять любимые методы султана, заставлявшие молчать оппонентов. Турки внезапно обнаружили, что вместо одного Абдул– Хамида их у них несколько. Людей арестовывали и высылали в огромном количестве, обычным делом для политических преступников, то есть противников правящей партии, была виселица.

Слабость султана сильно облегчила комитету его работу. Мы должны помнить, что Мехмед V был не только султаном, но и халифом – не только временным правителем, но также и главой мусульманской церкви. Как религиозный лидер, он был объектом поклонения для миллионов преданных мусульман – этот факт, который мог бы дать сильному человеку на его месте возможность освободить Турцию от угнетателей. Я полагаю, что даже те, кто испытывает по отношению к султану самые теплые чувства, не смог бы описать его как энергичного и властного человека. Это чудо, что обстоятельства, в которых волею судьбы оказался Мехмед, полностью не уничтожили его. Он был братом Абдул-Хамида – «великого убийцы», по мнение Гладстона, – человека, который правил с помощью шпионажа и кровопролития и заботился о своих родственниках так же, как и об убитых армянах. Первым делом, взойдя на трон, Абдул-Хамид запер своего преемника во дворце и, окружив шпионами, ограничил его общение гаремом и несколькими лицами, постоянно запугивая угрозами убийства. Естественно, образование Мехмеда было ограниченно; он говорил только по-турецки, а об окружающем мире узнавал лишь из случайно попадавших во дворец газет. Оставаясь молчаливым и незаметным, преемник чувствовал себя достаточно удобно и находился в относительной безопасности, однако он знал, что при первых признаках мятежа ему будет грозить смерть. Каким бы суровым испытание это ни было, оно не уничтожило благожелательный и добрый нрав Мехмеда. У султана не было никаких характерных особенностей, которые позволяли предположить, что он является «ужасным турком». Он был просто тихим, добродушным, воспитанным пожилым человеком. Все любили его, и я не думаю, что где-то в глубине его души таилась неприязнь по отношению к людям. Он не мог управлять своей империей; лишь титул и сознание того, что он является прямым потомком великого Османа, добавляли ему чувство гордости. Однако абсолютно точно то, что он не мог противостоять планам людей, которые боролись за контроль над Турцией. После замены Абдул-Хамида, его хозяина, Талаатом, Энвером и Джемалем личная позиция султана не слишком улучшилась. «Единение и прогресс» управляла им так же, как и остальной Турцией, – путем устрашения. И действительно, партия преподала ему урок силы, когда султан однажды попытался заявить о своей независимости. Результат этой попытки не оставил сомнений в том, кто здесь хозяин. Группа «заговорщиков» и других преступников, тринадцать человек, были приговорены к повешению, среди них был и зять султана. Казнь могла состояться лишь в том случае, если султан подпишет смертный приговор. Он умолял, чтобы ему разрешили пощадить зятя, хотя и не возражал против казни других двенадцати человек. Номинальный правитель 20 миллионов человек, образно говоря, опустился на колени перед Талаатом, но никакие жалобы не подействовали на этого решительного человека. Для Талаата это был шанс доказать, кто здесь является правителем, они или султан. Спустя несколько дней жуткая фигура зятя султана, болтающаяся на виселице на виду у всего турецкого населения, ясно напомнила империи, что Талаат и комитет являются истинными хозяевами Турции. После столь драматичной проверки силы султан больше не пытался вмешиваться в дела государства. Он знал, что случилось с Абдул-Хамидом, и боялся, что его ждет гораздо более страшная судьба.

Таким образом, к тому моменту, когда я приехал в Константинополь, младотурки уже полностью контролировали султана. Часто о нем говорили как о «машине по изготовлению указов», то есть, в нашем понимании, как о человеке, не способном на самостоятельные решения. Его государственные обязанности состояли лишь из выполнения определенных церемоний, таких как встреча послов и подписание бумаг, которые Талаат и его товарищи клали перед ним. Это была кардинальная перемена в турецкой системе, так как в течение долгих веков в этой стране султан был бесспорным главой, воля которого была законом и который держал в своих руках всю суверенную власть. Но не только султан, но и парламент теперь подчинялся комитету, который выбирал практически всех его членов, голосовавших так, как им приказывали их начальники. Комитет уже поставил своих людей на посты в особо важных учреждениях и теперь пытался захватить власть в некоторых других важных местах, по каким-то причинам все еще находившихся в чужих руках.

Глава 2

Партийная система в Оттоманской империи и то, каким образом она оказалась полезной немцам

Талаат, лидер этой шайки узурпаторов, в действительности обладал замечательными личностными качествами. Естественно, жизнь Талаата и его характер мне интересны, потому что за много лет я хорошо познакомился с политическим боссизмом в своей стране. Я видел в Талаате большое сходство с не вполне зрелыми, но все же способными горожанами, которые так часто в прошлом захватывали власть как на местах, так и в центре. Происхождение Талаата было темным, и в народе на этот счет ходило много слухов. Один источник утверждал, что Талаат был болгарским цыганом, в то время как другой заявлял, что он помак – то есть человек, в жилах которого течет болгарская кровь, но чьи предки приняли ислам. Если исходить из последней гипотезы, которую я лично считаю верной, то истинный правитель Турецкой империи вообще не был турком. Я могу лично засвидетельствовать, что его совершенно не волновал ислам; как и большинство лидеров партии «Единение и прогресс», он презирал все религии. Однажды он сказал мне: «Мне глубоко ненавистны все священнослужители, раввины и хаджи». Хаджи для магометан – это ближайший эквивалент служителя культа. В американских городах политики – это часто люди, занимавшие более чем скромное общественное положение и, что неудивительно, развившие в себе прекрасные политические способности. Так и Талаат начал свой карьерный путь с должности почтальона, затем он стал телеграфистом в Адрианополе. Талаат очень гордился началом своей карьеры. Один или два раза я бывал у него в гостях. Несмотря на то что Талаат был одним из самых могущественных людей в Турецкой империи, его дом был скромным домом человека из народа. Он был дешево обставлен, вся обстановка напоминала мне недорогую квартиру в Нью-Йорке. Самой дорогой вещью в нем был телеграфный аппарат, при помощи которого он когда-то зарабатывал себе на жизнь. Однажды вечером Талаат сказал мне, что он, министр внутренних дел, получив в тот день зарплату и погасив все свои долги, остался всего лишь с сотней долларов в кармане. Он любил проводить часть своего свободного времени с членами комитета партии «Единение и прогресс». Не найдя в кабинете, его следовало искать в штабе партии, где он дни напролет просиживал за письменным столом, занимаясь партийными вопросами. Вопреки скромному началу карьеры, Талаат сумел развить в себе качества светского человека. Хотя его воспитание исключало умение пользоваться ножом и вилкой – подобный инвентарь был абсолютно неизвестен в беднейших районах Турции, – Талаат мог присутствовать на дипломатических ужинах и представлять свою страну с достоинством и непринужденностью. Я всегда рассматривал это как признак врожденного ума. Ведь, фактически не имея образования, он быстро выучил французский на уровне, позволяющем непринужденно вести беседу. В физическом плане он был более чем выдающейся фигурой. Его могучее телосложение, широкая спина и твердые мускулы как бы подчеркивали силу ума, сделавшую возможным его карьеру. Обсуждая дела, Талаат любил сидеть за своим письменным столом с расправленными плечами и высоко поднятой головой. Его руки, обхват которых в запястьях был раза в два больше, чем у обычного мужчины, спокойно лежали на столе. Мне всегда казалось, что оторвать эти руки от столешницы можно будет лишь при помощи лома, раз уж они там находились благодаря силе воли и непокорному характеру Талаата. Когда я думал о Талаате, в памяти не возникали ни громкий его смех, ни то, как он наслаждался хорошим рассказом, ни то, как он мерил комнату могучими шагами, ни его свирепость, решительность или беспощадность. Мне всегда казалось, что его жизнь и характер были сосредоточены в его гигантских руках.

В облике Талаата, как и большинства сильных мужчин, иногда проскальзывало что-то дикое, можно сказать, даже жестокое. Однажды я обнаружил его сидящим на обычном месте, широкие плечи были расправлены, глаза сверкали, руки покоились на столе. Видя его в таком настроении, я всегда ожидал неприятностей. Я обращался к нему с просьбами, а Талаат отвечал между затяжками одним только «Нет!».

Я подошел к его столу.

– Я полагаю, что вся проблема заключается в этих руках, ваше превосходительство, – сказал я. – Не снимите ли вы их со стола?

Лицо Талаата сначала сморщилось, но потом он всплеснул руками, откинулся назад и расхохотался. Ему так понравилось мое обращение к нему, что он удовлетворил все мои просьбы.

В другой раз я зашел к нему, когда у него были два арабских принца. Талаат был серьезным, величественным и отказывал мне во всех просьбах. «Нет, я не стану этого делать» или «Нет, у меня нет ни малейшего намерения этого делать», – отвечал он. Я видел, что он старается произвести впечатление на своих гостей, показать им, что он стал таким «большим» человеком, что, не колеблясь, отказывает послу. Поэтому я подошел ближе и тихо сказал ему:

– Я вижу, что вы стараетесь произвести впечатление на этих принцев. Если вам так необходимо становиться в позу, то делайте это с австралийским послом – он ждет за дверью. Мои дела слишком важны, чтобы к ним несерьезно относиться.

Талаат рассмеялся.

– Приходите через час, – сказал он.

Когда я вернулся, оба арабских принца уже ушли, и у нас не возникло проблем с тем, чтобы решить дела удовлетворительным для меня образом.

– Кто-то должен управлять Турцией, почему не мы? – однажды сказал мне Талаат. Ситуация как раз была близка к этому. – Я был очень разочарован, – продолжил он, – тем, что турки не приняли демократические принципы. Я очень надеялся на обратное и много работал для этого – но они не были к этому готовы.

Он понимал, что правительством может овладеть первый же инициативный и умеющий работать человек, и был решительно настроен стать таким человеком. Из всех турецких политиков, которых я когда-либо встречал, Талаат, на мой взгляд, был единственным, имевшим замечательные врожденные способности. Он был очень силен и имел огромное влияние на людей, соображал он быстро и имел почти сверхъестественную проницательность, вследствие чего легко понимал человеческие мотивы. Гениальность и чувство юмора сделали его прекрасным управленцем. После убийства Назима он показал всю свою жесткость, принимая меры, имеющие целью получение власти в раздробленной стране. Он распространил свое влияние на правительство не за один прием, нет, он действовал исподволь, осторожно выясняя обстановку. Талаат понимал все слабые места своего положения. Ему нужно было принимать во внимание несколько факторов: зависть товарищей по революционному комитету, следовавшую за ним буквально по пятам, армию, иностранные правительства, влияние нескольких фракций, которые выдумали то, что впоследствии выдавалось за общественное мнение. Любой из этих факторов мог уничтожить его как политически, так и физически. Он понимал всю опасность той тропы, на которую ступил, и всегда предвидел свою насильственную смерть. «Не суждено мне умереть в постели», – сказал он мне. Став министром внутренних дел, Талаат получил власть над полицией и администрацией провинций, или вилайетов. Это дало ему огромную власть, которую он использовал для усиления позиции комитета. Он пытался получить поддержку всех влиятельных фракций исподволь, ставя их представителей на посты в кабинете. И хотя позже он оказался виновным в убийстве сотен тысяч армян, в данное время Талаат утверждал, что комитет стремится к объединению всех этносов империи. И именно по этой причине членами кабинета были араб-христианин, перешедший в ислам еврей, черкес, армянин и египтянин.

Позже он сделал так, что пост великого визиря, самый высокий пост в правительстве, стал в общих чертах соответствовать посту канцлера в Германии. Человек, которого он выбрал на эту должность, Саид Халим, был египетским принцем, родственником хедива Египта, человеком богатым и образованным. Он говорил по-английски и по-французски свободно, как на родном языке, и был бы украшением любого общества. Но в то же время он был человеком безгранично тщеславным и амбициозным. Самым большим его желанием было стать хедивом Египта. И именно это заставило его связать свою политическую карьеру с той шайкой, что правила в Турции. С самого начала он финансировал младотурок, и его вклад в это дело был наибольшим. В награду они дали ему самый высокий пост в империи, правда при молчаливом согласии на то, что он не станет пытаться действовать в соответствии со своими полномочиями, а будет лишь наслаждаться своим высоким положением.

Подготовка Германии к войне в течение многих лет включала в себя изучение внутренней обстановки в других странах. Необходимой составляющей императорской программы было получение максимальных преимуществ из подобного рода смут для осуществления планов проникновения и завоевания. Всем известно, что эмиссары Германии пытались осуществить во Франции, Италии и даже в Соединенных Штатах, и их успех в России сильно изменил ход войны. Несомненно, что существовавшая в 1913–1914 годах в Турции обстановка давала прекрасные возможности для подобного рода манипуляций. Однако у Германии в Турции было одно преимущество, не столь очевидное в других странах. Талаат и его товарищи нуждались в Германии почти так же сильно, как Германия – в Талаате. Талаат и его товарищи были новичками в деле управления государством. Их финансы были исчерпаны, армия и морской флот разбиты в пух и прах, враги постоянно пытались уничтожить их, а великие державы рассматривали их как жалких авантюристов, чья карьера должна была быть скоро завершена. Без мощной поддержки извне было лишь вопросом времени, как долго сможет просуществовать новый режим. Талаату и его комитету была необходима чужая сила, чтобы создать армию и морской флот, выделить средства для народа, помочь восстановить промышленность и защитить все это от агрессии окружающих Турцию держав. Они были невежественны в искусстве управления государством и поэтому нуждались в мудром советнике, который мог бы провести их через все капканы международных интриг. Где можно было найти такого защитника? Очевидно, лишь одна великая европейская держава могла подойти на эту роль. Какая же? Десять лет назад Турция, естественно, обратилась бы к Англии. Но сейчас Турция рассматривала Англию как государство, лишившее ее Египта и не защитившее от распада после Балканской войны. Теперь Великобритания вместе с Россией контролировала Персию и поэтому являлась постоянной угрозой для азиатских владений – по крайней мере, так считала Турция. Англия мало-помалу отзывала свой капитал из Турции, английские государственные деятели полагали, что задача выталкивания Турции из Европы почти выполнена и что вся ближневосточная политика Великобритании зависит от сохранения политической ситуации на Балканах, что обеспечивалось Бухарестским мирным договором. Договором, который Турция отказывалась считать значимым и который собиралась расстроить. Кроме того, Турция боялась России в 1914 году так же, как во времена Петра I. Россия была историческим врагом, нацией, которая дала свободу Болгарии и Румынии, которая была самой активной в разделении Оттоманской империи и которая считала себя единственной силой, способной владеть Константинополем. Я полагаю, что этот страх перед Россией был одним из факторов, толкнувших Турцию в объятия Германии. В течение более сотни лет Турция рассматривала Англию как самую надежную защиту от российской агрессии, теперь же Англия стала мнимым другом России. Более того, тогда было широко распространено разделяемое главами Турции мнение, что Англия очень хотела бы, чтобы Россия «унаследовала» Константинополь и Дарданеллы.

Хотя Россия в 1914 году не выказывала подобных намерений, по крайней мере открыто, сам факт ее давления на Турцию делал невозможным обращение Талаата и Энвера к ней за поддержкой. Италия захватила последнее турецкое владение в Африке – Триполи и удерживала Родос и некоторые другие турецкие острова. Кроме того, было известно, что она вынашивает агрессивные планы по отношению к полуострову Малая Азия. Франция была союзником России и Великобритании и постоянно расширяла свое влияние в Сирии, с которой связывала грандиозные планы «проникновения» посредством железных дорог, концессий и т. п. Личное равенство играло важную роль в последовавшей драме. Послы Антанты почти не скрывали своего презрения как к правящим в Турции политикам, так и к их методам. Сэр Луи Маллет, британский посол, был благородным и образованным английским джентльменом; Бомпар, французский посол, был очаровательным и благородным человеком. Оба были непригодны для участия в убийственных интригах, которые являла тогда турецкая политика. Гирс, российский посол, был гордым и высокомерным дипломатом – представителем старого аристократического режима. Он был чрезвычайно хитер, но с младотурками обращался презрительно, не скрывая собственнического интереса к их стране. И мне казалось, что он как бы уже занес меч над презираемым им правительством. Было абсолютно очевидно, что все три посла Антанты считали недолговечным режим Талаата и Энвера и не думали способствовать его укреплению. На их глазах за последние шесть лет в Турции поднимались и падали правительства, и не было причин сомневаться, что этот последний захват власти продлится дольше нескольких месяцев.

Но был в Турции один активный человек, который не колеблясь использовал средства, казавшиеся ему подходящими для достижения собственной цели. Вангенхайм отчетливо видел то, что его коллеги осознавали очень слабо: эти люди постоянно укрепляли свое влияние в Турции и искали сильную державу, которая оценила бы их положение и помогла бы им удержаться. Чтобы уяснить ситуацию, давайте ненадолго обратимся к стране, находящейся к нам значительно ближе Турции. В 1913 году Викториано Уэрта и его друзья– заговорщики захватили власть над Мексикой при помощи средств, не слишком отличающихся от тех, что дали Талаату и комитету верховную власть над Турцией. Точно так же, как Уэрта убил Мадеро, так и младотурки убрали со своего пути Назима: в обеих странах убийство стало постоянным политическим оружием. Уэрта контролировал мексиканский конгресс и учреждения, так же как Талаат – турецкий парламент и основные должности в государстве. Мексика при Уэрте была бедной страной, финансовая ситуация была более чем плачевной, промышленность и сельское хозяйство – истощены, точно в таком же положении находилась Турция при Талаате. Как Уэрта собирался сохранить свое положение и реабилитировать свою обезумевшую страну? Конечно же был лишь один путь – необходимость заручиться поддержкой какой-нибудь сильной иностранной державы. По этой причине он неоднократно пытался получить одобрение Соединенных Штатов, а когда мы отказались иметь дело с убийцей, Уэрта обратился к Германии. Давайте представим, чем же мог ответить кайзер. Он мог преобразовать финансовую систему Мексики, восстановить ее железные дороги, заново построить промышленность, модернизировать армию и, таким образом, получить власть над страной, которая стала бы тогда его номинальным владением.

Только одна вещь помешала Германии сделать это – доктрина Монро. Но в Турции доктрина Монро не действовала, и то, что я лишь посчитал возможным в Мексике, является точным описанием того, что случилось в Оттоманской империи. Когда я оглядываюсь назад, то вся ситуация кажется ясной, простой и неизбежной. Германия до этого времени была практически единственной страной в Европе, которая не присвоила себе бывших турецких территорий. И этот факт дал ей вначале преимущество. Представительство Германии в Константинополе было гораздо более квалифицированным, чем послы какой-либо другой страны, так что могло разобраться в ситуации. И дело было не только в отсутствии сомнений, но и в лучшей осведомленности и мастерстве. Вангенхайм тогда был не единственным талантливым немцем в Турции. Особенно влиятельным представителем пангерманизма был Пауль Вайц, который в течение тридцати лет представлял газету «Франкфуртер цайтунг» в Турции. Вайц был ближе всех знаком с турками и турецкими делами; не было такого места, куда бы он не мог получить доступ. Подсказывая, советуя, информируя, он всегда был рядом с Вангенхаймом. Немецкий морской атташе, Хуман, сын известного немецкого археолога, родился в Смирне и провел здесь практически всю свою жизнь. Он не только говорил по-турецки, но мог также думать как турок, так что психология этого народа стала частью его менталитета. Более того, Энвер, один из двух турецких вождей, был с Хуманом в дружеских отношениях. Когда я думаю об этом опытном трио: Вангенхайм, Вайц и Хуман – и об очаровательных и честных джентльменах, которые ему противостояли, произошедшие события кажутся мне столь же неизбежными, как и естественные процессы в природе. К весне 1914 года Талаат и Энвер, представлявшие Центральный комитет партии «Единение и прогресс», практически доминировали в Турецкой империи. Вангенхайм, не забывая о приближающейся войне, имел перед собой одну-единствен– ную цель, достижение которой было необходимо: контроль над Талаатом и Энвером.

В начале января 1914 года Энвер стал военным министром, к тому времени ему было 32 года. Как и большинство турецких политиков, он происходил из скромной семьи. А его звание «героя революции» указывало на то, почему Талаат и комитет назначили его военным министром. У Энвера была репутация военного, хотя, насколько мне известно, он никогда не добивался больших военных успехов. Революция 1908 года, в которой он был одним из лидеров, унесла очень немного человеческих жизней; в 1912 году он командовал армией в Триполи против итальянцев – но в этой кампании конечно же не было ничего наполеоновского. Однажды сам Энвер рассказал мне, как во время 2-й Балканской войны, во время захвата Адрианополя, он во главе своих войск скакал всю ночь на коне, и, так как к моменту прибытия на место болгары оставили город, победа оказалась бескровной. Однако у Энвера была одна характерная особенность, способствующая успеху в столь бедствующей стране, как Турция, – это его смелость. Он быстро принимал решения, всегда был готов рисковать своим будущим и своей жизнью для успеха очередного дела. И действительно, с самого начала его карьера представляла ряд счастливо преодоленных кризисов. Его отличала жестокость, холодная решимость и практически полное отсутствие сострадания, но ни одно из этих качеств невозможно было заметить, глядя на его приятное лицо, маленькую, но крепкую фигуру и наблюдая за его приятными манерами. Также обычный наблюдатель не заметил бы страстных личных амбиций, которые управляли им. Все друзья обычно, обращаясь к нему, называли его Наполеончик – маленький Наполеон, – и это прозвище действительно соответствовало характеру Энвера. Помню, однажды вечером я был у него в гостях, с одной стороны висел портрет Наполеона, с другой – Фридриха Великого, а между ними восседал Энвер! Этот факт давал некоторое представление о его тщеславии. Эти два воина и государственных деятеля были великими героями, и, я полагаю, Энвер считал, что у судьбы есть про запас сходная карьера и для него. Тот факт, что в 26 лет он сыграл одну из главных ролей в революции, в ходе которой был свергнут Абдул-Хамид, дал ему повод сравнить себя с Бонапартом. Несколько раз он говорил мне, что считает себя «рукой провидения». Энвер верил, что он был избран Богом для восстановления славы Турции, и считал себя великим диктатором. И все же во внешности Энвера было нечто изящное и женственное. Он принадлежал к тому типу людей, которых в Америке иногда называют женским идолом, и женщины, описывая его, часто используют слово «модный». На лице его никогда не отражались эмоции, почему никогда нельзя было понять, что он чувствует или о чем думает. Он всегда был спокоен, тверд и хладнокровен. Путь, выбранный Энвером для получения верховной власти, показал, что ему не хватало проницательности Наполеона, слишком уж рано он связал свои личные успехи с Германией. В течение долгих лет его симпатии были на стороне кайзера. Германия, немецкая армия и морской флот, немецкий язык и немецкая автократическая система заворожили юного проповедника турецкой демократии. После падения Хамида Энвер отправился с военной миссией в Берлин. Кайзер тут же увидел в нем человека способного к претворению его планов на Востоке и всячески поощрял это. После этого Энвер, будучи военным атташе, провел долгое время в Берлине. Этот опыт значительно усилил его любовь к Германии. Человек, вернувшийся в Константинополь, был значительно больше немцем, чем турком. Он свободно говорил по-немецки и даже носил закрученные вверх усики. И действительно, он был целиком и полностью пленен пруссианизмом. Лишь только Энвер стал военным министром, Вангенхайм начал льстить и обхаживать молодого человека, играть на его тщеславии и, возможно, пообещал, что Германия полностью поддержит его в устремлениях. В личных разговорах Энвер не делал тайны из своего восхищения Германией.

Таким образом, то, что Энвер стал военным министром, в действительности было победой Германии. Он немедленно провел радикальную реорганизацию армии. Так, Энвер лично сказал мне, что согласился принять пост только при условии, что ему дадут полную свободу действий, и теперь развил бурную деятельность. В армии еще было большое число офицеров, которые в свое время находились в отрядах убитого Назима и больше благоволили старому режиму, чем младотуркам. Энвер быстро уволил 268 из них и поставил на их место турок – членов «Единения и прогресса», а также множество немцев. Группа Энвера и Талаата всегда боялась революции, которая могла бы их свергнуть так же, как они сместили своих предшественников. Много раз они говорили мне, что их революционный успех показал им, как легко несколько решительных человек могут захватить власть над страной. По их собственным словам, они не предполагали, что небольшая группа недовольных в армии организует государственный переворот. Смелость поступка Энвера встревожила даже Талаата, но Энвер продемонстрировал решимость и отказался отменять это решение, несмотря на то что одним из уволенных офицеров был Чукри-паша, который оборонял Адрианополь во время Балканской войны. Энвер издал указ, касающийся турецких офицеров, в котором, в сущности, говорилось, что желающие продвижения по службе должны обращаться к нему и что ничего хорошего их ждать не будет, если они обратятся к кому-нибудь другому.

Таким образом, первые действия Энвера были началом пруссификации турецкой армии, но Талаат был не столь воодушевлен Германией, как его товарищ. Он не собирался играть по немецким правилам и работал лишь для комитета и для себя. Однако он не мог добиться успеха, не контролируя армию. Поэтому он сделал Энвера, который в течение многих лет был его ближайшим соратником в «Единении и прогрессе», военным министром. Все возвращалось на круги своя: если у него должна была быть армия, то она должна быть сильной, и поэтому он обратился туда, откуда мог получить помощь, – к Германии. Во второй половине 1913 года Вангенхайм и Талаат договорились, что кайзер отправит военную миссию для реорганизации вооруженных сил Турции. Талаат сказал мне, что, приглашая эту миссию, он использовал Германию, в Германии же полагали, что таким образом они использовали его. Он прекрасно понимал, что подобный шаг содержал определенную опасность. Депутат, в январе 1914 года обсуждавший ситуацию с Талаатом, предоставил мне запись разговора, демонстрирующую то, что происходило тогда на уме у Талаата.

«– Почему вы передаете управление государством немцам? – спросил депутат, имея в виду немецкую военную миссию. – Неужели вы не видите, что это часть немецкого плана, согласно которому Турция должна стать немецкой колонией? Мы же можем стать вторым Египтом!

– Мы прекрасно понимаем, – ответил Талаат, – что это все немецкая программа. Мы также знаем, что не сможем поставить эту страну на ноги собственными силами. Поэтому мы должны использовать все преимущества технической и материальной поддержки, которые Германия может нам дать. Мы будем использовать Германию для восстановления и защиты страны до тех пор, пока не сможем править, используя лишь собственные силы. Когда этот день придет, мы распрощаемся с Германией в течение двадцати четырех часов».

Конечно же физическое состояние турецкой армии требовало помощи из какого-либо внешнего источника. Таково было состояние империи до прибытия немцев. Когда я отправил приглашения на первый прием, большое количество турецких чиновников попросили разрешения прийти в вечерних костюмах; они сказали, что униформы у них нет и нет денег, на которые ее можно было купить или взять напрокат. Они не получали заработную плату в течение трех с половиной месяцев. Так как великий визирь, отвечавший за этикет на торжественных приемах, все еще настаивал на полном обмундировании, многие из них вынуждены были пропустить этот вечер. Примерно в то же время делегат новой немецкой миссии попросил командира II армейского корпуса провести учения. Но командир ответил, что не может этого сделать, так как у его людей нет обуви!

Впоследствии Талаат казался отчаявшимся и слабым, но я все же думаю, что он, по крайней мере, тогда не был сознательным инструментом Германии. Эпизод, в котором принимал участие я сам, лишь подтверждает это. Описывая отношение великих держав к Турции, я ничего не сказал о Соединенных Штатах. И действительно, в то время у нас не было важных деловых связей. Турки считали нас страной идеалистов и альтруистов, а тот факт, что мы потратили миллионы на строительство учебных учреждений в их стране лишь из благотворительных мотивов, вызвал их удивление и, возможно, восхищение. Им нравились американцы. Они рассматривали нас как единственного незаинтересованного друга среди всех держав. Турция нас мало интересовала: бизнес компании «Стандард ойл» расширялся, компания «Зингер» продавала швейные машинки армянам и грекам, мы покупали их табак, фиги и пледы, собирали лакричный корень. В добавление к этому наши контакты с Турецкой империей осуществлялись миссионерами и экспертами по образованию. Турки знали, что мы не собираемся расчленять их страну или вмешиваться в балканскую политику. Отсутствие интереса у моей страны, возможно, и было той причиной, по которой Талаат столь свободно обсуждал турецкие дела со мной. В ходе этих разговоров я часто высказывал свое желание служить им. И у Талаата и других членов кабинета даже вошло в привычку обсуждать со мной государственные дела. Вскоре после моего приезда я держал речь в американской коммерческой палате в Константинополе; Талаат, Джемаль и другие лидеры были там. Я говорил об отсталой экономике Турции и советовал им сохранять мужество. Я описал им положение Соединенных Штатов после Гражданской войны и упомянул, что южные штаты представляли собой зрелище, не слишком отличающееся от современной Турции. Затем я рассказал, как мы работали, развивали наши природные запасы и строили нашу сейчас развивающуюся государственность. Мои высказывания произвели большое впечатление, в особенности мой рассказ о том, что после Гражданской войны США стали заемщиками на иностранных валютных рынках и склоняли людей со всех частей света к иммиграции.

Эта речь, видимо, дала Талаату новую идею. Ведь вполне вероятно, что США могут предоставить им материальную поддержку, которую они искали в Европе. Я уже предлагал отправить американского финансового эксперта для изучения турецкой финансовой системы. В связи с этим я упомянул мистера Генри Брюэ из Нью-Йорка – это предложение турки встретили благосклонно. В то время Турция больше всего нуждалась в деньгах. Франция в течение многих лет оказывала финансовую поддержку Турции, и весной 1914 года французские банкиры вели переговоры о еще одной большой ссуде. И хотя Германия и давала небольшие ссуды, состояние берлинского финансового рынка не позволяло Турции ожидать помощи из этого источника.

В конце декабря 1913 года Бустани-эфенди – араб-христианин, министр торговли и сельского хозяйства, свободно говорящий по-английски (он был турецким комиссаром на Чикагской мировой ярмарке в 1893 году), – обратился ко мне с вопросом о возможности получения американской ссуды. Бустани спрашивал, не найдутся ли в Америке финансисты, которые смогли бы полностью проконтролировать реорганизацию турецкой финансовой системы. Его просьба была криком отчаяния и глубоко меня тронула. Как я тогда написал в своем дневнике: «Они тщетно пытаются найти деньги». Но я провел в Турции всего лишь шесть месяцев и, очевидно, не обладал достаточной информацией, чтобы решиться что-либо посоветовать американским банкирам на этот счет. Я проинформировал Бустани, что мое мнение не будет иметь большого значения в Соединенных Штатах, если не будет основано на полном и точном знании экономической ситуации в Турции. Через несколько дней ко мне пришел Талаат и предложил совершить путешествие по империи и самостоятельно изучить ситуацию. Он спросил также, не смогу ли я устроить для них небольшой заем. Он сказал, что в турецкой казне денег нет и если бы я сумел найти для них 5 миллионов долларов, то это их вполне устроило бы. Я ответил, что попытаюсь достать для них эту сумму, а также принимаю его предложение и изучу состояние империи, чтобы, возможно, в дальнейшем заинтересовать американских инвесторов. Получив согласие Государственного департамента, я написал своему племяннику и деловому партнеру, мистеру Роберту Э. Саймону, прося разузнать, как отнесутся нью-йоркские банкиры к тому, чтобы дать небольшой временный заем Турции. Расследование мистера Саймона показало, что ссуда Турции не считается в Америке привлекательным вложением денег. Однако мистер Саймон написал, что мистер С.К.Г. Биллингс проявил большой интерес к этой идее и что, если я пожелаю, мистер Биллингс готов прибыть сюда на своей яхте, чтобы обсудить это дело с турецким кабинетом и со мной. Через несколько дней мистер Биллингс отправился в Константинополь.

Новость о скором приезде мистера Биллингса очень быстро распространилась по турецкой столице. А тот факт, что он прибывает на собственной яхте, кажется, многократно усиливал впечатление от этого события. То, что американский миллионер был готов помочь истощенной турецкой казне, и то, что эта поддержка была лишь первым шагом американских капиталистов в реорганизации турецкой финансовой системы, вызвало чрезвычайное волнение в зарубежных посольствах. И действительно, информация распространилась столь быстро, что я даже заподозрил, что турецкий кабинет не прилагает ни малейших усилий к тому, чтобы сохранить этот факт в секрете. Подозрения усилил визит главного раввина Нахума, который сообщил мне, что пришел по просьбе Талаата.

– Ходят слухи, – сказал главный раввин, – что американцы готовы дать заем Турции. Талаат будет вам очень признателен, если вы не станете их опровергать.

Вангенхайм был почти в истерике: идея касательно того, что Америка станет помогать Турции с финансированием, шла вразрез с его планами, поскольку нищета Турции могла помочь Германии захватить власть над ней. Однажды я показал Вангенхайму книгу с гравюрами, на которых были изображены дома мистера Биллингса, картины и лошади. Он выразил огромную заинтересованность, и не только в лошадях, – Вангенхайм был в некотором роде наездником, – а в очевидном доказательстве богатства этого человека. В течение нескольких следующих дней в моем офисе побывало несколько послов и министров, каждый из них хотел взглянуть на эту книгу! Время прибытия мистера Биллингса все приближалось, и Талаат стал тщательно продумывать, как развлечь гостя; он обратился ко мне с вопросом по поводу того, кого пригласить на намечающиеся ужины, обеды и приемы. Вангенхайм, как всегда, был впереди всех. Он не мог прийти на спланированный нами ужин и попросил меня пригласить его на ленч. Таким образом, он встретил мистера Биллингса на несколько часов раньше, чем остальные дипломаты. Мистер Биллингс откровенно сказал ему, что заинтересован в Турции и что, вполне вероятно, даст заем.

Вечером мы устроили званый обед в честь партии мистера Биллингса, присутствовали все важные члены турецкого кабинета. Перед приемом состоялась продолжительная беседа о займе между Талаатом, мистером Биллингсом и мной. Талаат проинформировал нас, что французские банкиры в этот самый день приняли турецкие условия и поэтому в данный конкретный момент нужды в американских деньгах нет. Он был чрезвычайно любезен, признателен мистеру Биллингсу и щедр в выражении благодарности. И действительно, иначе и быть не могло, поскольку приезд мистера Биллингса дал возможность Турции прекратить переговоры с французскими банкирами. В его попытке выразить свою благодарность была одна любопытная деталь. Энвер, второй человек в кабинете, во время приезда мистера Биллингса отмечал свою свадьбу. Об успехах, достигнутых Энвером в турецком мире, свидетельствует тот факт, что, хотя Энвер, как я уже говорил, происходил из простой семьи, его невеста принадлежала к турецкому правящему дому. Турецкие свадьбы являются тщательно продуманными действами, которые длятся по два– три дня. На следующий день после посольского званого приема Талаат устроил обед в Серкль д'Ориент для Биллингса и его сопровождающих, а также настоял на том, чтобы Энвер покинул свадебную церемонию и был на приеме. Таким образом, Энвер пришел на обед, присутствовал во время речей, а затем вернулся на праздник.

Я убежден, что Талаат не считал эпизод с визитом Биллингса закрытым. Когда я оглядываюсь назад, то отчетливо вижу, что он искал способ вызволить из трудностей собственную страну и никогда не забывал о возможности того, что Соединенные Штаты могут оказать помощь в осуществлении этого спасения. Он часто говорил со мной о мистере Биллингсе, и даже после того, как Турция порвала с Францией и Англией и в финансовом вопросе зависела от Германии, он все еще мысленно возвращался к визиту мистера Биллингса. Возможно, он думал о нашей стране как о мирной финансовой гавани, после того как он выполнит свой план вытеснения немцев. Я уверен, что возможность американской помощи заставляла его в дни войны совершать поступки, которые в ином случае он никогда бы не совершил. «Напомните обо мне мистеру Биллингсу», – сказал он незадолго до того, как я покинул Константинополь. Я уверен, что этот визит на яхте, вопреки большому количеству забавных эпизодов, сопровождавших его, спас множество людей от голода и массовых убийств.

Глава 3

Личный представитель кайзера Вангенхайм не поддерживает продажу американских военных кораблей Греции

Уже в марте 1914 года немцы имели большое влияние в Турции. Лиман фон Зандерс, прибывший в декабре, стал самым влиятельным лицом в турецкой армии. Вначале назначение фон Зандерса не вызвало особой настороженности, ведь немцев приглашали и раньше, правда один-единственный раз, когда дело касалось фон дер Гольца, занимавшегося обучением турецкой армии. В то же время английская военно-морская миссия, возглавляемая адмиралом Лимпусом, уже тогда пыталась выполнить сложную задачу – перестроить турецкий военно-морской флот. Однако мы вскоре узнали, что случай фон Зандерса отличался от названных мной случаев. Еще до приезда фон Зандерса было объявлено, что он должен взять командование I турецким армейским корпусом и что генерал Бронссарт фон Шеллендорф должен был стать начальником штаба. Эти назначения были лишь подтверждением того, что планы кайзера по присоединению турецкой армии к его собственной почти завершены. Чтобы показать, сколько власти давало фон Зандерсу его назначение, достаточно упомянуть, что I армейский корпус практически полностью контролировал Константинополь. Эти перемены продемонстрировали, сколь мелкой сошкой стал Энвер-паша в прусской системе. Вполне понятно, что представители Антанты не могли терпеть этой узурпации власти немцами. Британский, французский и российский послы немедленно обратились к великому визирю и заявили протест по поводу возвышения фон Зандерса, скорее горячо, чем вежливо. Турецкий кабинет, как обычно, запинаясь и заикаясь, говорил, что эта перемена не столь важна, но в конце концов отказался от назначения фон Зандерса главой I армейского корпуса и назначил его генерал-инспектором. Однако это не помогло, поскольку на этом посту у фон Зандерса было гораздо больше власти, чем на предыдущем. Таким образом, к январю 1914 года, за семь месяцев до начала войны, Германия имела прочные позиции в турецкой армии: один немецкий генерал был начальником штаба, другой – генерал-инспектором, множество немецких офицеров занимали высокие посты, а турецкий политик, открытый защитник Германии, Энвер-паша, был военным министром.

Добившись значительного дипломатического успеха, Вангенхайм получил отпуск, который явно заслужил, в то же самое время отправился в отпуск и российский посол Гирс. Баронесса Вангенхайм объяснила мне, тогда несведущему во всех этих тонкостях дипломатии, что означают все эти отпуска. Разрешение на отпуск, полученное Вангенхаймом, по ее словам, означало, что министерство иностранных дел Германии считало, что эпизод с фон Зандерсом завершился – и завершился победой Германии. Также она объяснила, что отпуск Гирса означает, что Россия не желает признавать эту точку зрения, то есть в России считали, что дело фон Зандерса еще не завершено. Помню, как я сообщал домой, что в этой загадочной ближневосточной дипломатии нации общаются между собой с помощью действий, а вовсе не слов, и сказанное баронессой Вангенхайм доказывало это.

Инцидент, произошедший в моем доме, открыл всем нам глаза на то, насколько серьезно рассматривал свою миссию фон Зандерс. 18 февраля я давал свой первый дипломатический ужин, на котором присутствовали генерал фон Зандерс и две его дочери. Генерал сидел рядом с моей дочерью Рут. Однако моя дочь не получила особого удовольствия. Одетый в свою великолепную униформу, этот немецкий генерал, чью грудь покрывали сверкающие медали, практически весь ужин молчал. Генерал угрюмо поглощал пищу, и все попытки моей дочери завести с ним разговор провалились: она получала лишь односложные ответы. Поведение этого военного лидера напоминало поведение избалованного ребенка.

В конце ужина фон Мутиус, выполняющий функции временного поверенного в делах, подошел ко мне. Он очень волновался.

Потребовалось некоторое время, чтобы он успокоился.

– Вы совершили ужасную ошибку, господин посол, – сказал он мне.

– Что случилось? – спросил я, застигнутый врасплох.

– Вы оскорбили генерала фон Зандерса. Во время ужина вы посадили его рядом с людьми, которые ниже его рангом. Он личный представитель кайзера, а значит, приравнивается по рангу к послам. Он должен сидеть рядом с членами кабинета министров и министрами иностранных дел.

Так я публично оскорбил самого императора! И это было причиной неучтивого поведения фон Зандерса. К счастью, мое положение было неуязвимо. На этом ужине я не организовывал посадку гостей по рангу, а отправил список гостей маркизу Паллавичини, австрийскому послу, старшине дипломатического корпуса и самому авторитетному человеку в Константинополе по столь деликатному вопросу. Маркиз вернул список, поставив напротив каждого имени красными чернилами порядок посадки по рангу – 1, 2, 3, 4, 5 и так далее. Так как этот документ пришел из австрийского посольства, я его до сих пор храню, и имя генерала фон Зандерса стоит там под номером 13. Однако я должен признать, что на 13-м стуле он оказался на другом конце стола.

Я объяснил ситуация фон Матиусу и попросил гостя этого ужина мистера Панфили, советника австрийского посольства, подойти и объяснить ситуацию оскорбленному немецкому дипломату. Так как австрийцы и немцы были союзниками, то совершенно очевидно, что пренебрежение, если это можно так назвать, было непреднамеренным. Панфили ответил, что он уже ломал голову над вопросом о месте фон Зандерса и представил вопрос на рассмотрение маркизу. Закончилось дело тем, что австрийский посол лично поставил фон Зандерса на 13-е место. Но немецкое посольство не позволило делу на этом завершиться, поскольку позже Вангенхайм подошел к Паллавичини, чтобы обсудить с ним это дело.

– Если Лиман фон Зандерс представляет кайзера, то кого вы представляете? – спросил Паллавичини Вангенхайма.

Аргумент был очень хорошим, так как посол всегда рассматривается замещающим своего суверена.

– Два представителя императора при одном дворе, – продолжил маркиз, – это весьма непривычно.

Так как маркиз не уступил, Вангенхайм обратился с этим вопросом к великому визирю. Но Саид Халим отказался брать на себя ответственность за столь важное решение и передал это дело в Совет министров. Там со всей серьезностью подошли к рассмотрению этого происшествия и вынесли следующий вердикт: фон Зандерс должен располагаться по рангу выше, чем министры других стран, но ниже представителей турецкого кабинета. Тут уже запротестовали министры иностранных дел. Подняв этот вопрос, фон Зандерс стал чрезвычайно непопулярным, а грубая деспотичная форма, в которой он это сделал, вызвала отвращение. Министры объявили, что если когда-либо на приеме фон Зандерсу будет дано преимущество перед ними, то они просто в полном составе покинут ужин. Результатом всего этого стало то, что фон Зандерса больше никогда не приглашали на дипломатические ужины. Сэр Луи Маллет, британский посол, сардонически пошутил по этому поводу. «Хорошо, – говорил он, – что это произошло не в моем посольстве. Случись это там, газеты тут же стали бы писать о натянутых отношениях между Англией и Германией!» В итоге это действо имело большую международную огласку. Личное тщеславие фон Зандерса заставило его выдать дипломатический секрет: он был не только профессионалом, призванным обучать турецкую армию, но действительно тем, за кого себя выдавал, – личным представителем кайзера. Кайзер выбрал его, как до этого Вангенхайма, для исполнения своей воли в Турции. Спустя некоторое время фон Зандерс с той самой гордостью, с которой немецкие аристократы говорят о своем императоре, рассказывал мне о том, что в день назначения в Константинополь, давая ему последние инструкции, Вильгельм говорил с ним в течение целого часа. О произошедшем во время ужина инциденте я доложил своему правительству в качестве доказательства растущей власти Германии в Турции. Я предположил, что остальные послы также доложили об этом своим правительствам. Американский военный атташе, майор Джон Р.М. Тэйлор, присутствующий при этом, придавал огромное значение этому случаю. Спустя месяц после происшествия он вместе с капитаном Маккоули, командиром «Скорпиона», американского стационера в Константинополе, обедали в Каире с лордом Китченером. За столом было немного людей: лишь американцы, лорд Китченер, его сестра и помощник. Майор Тэйлор рассказал об инциденте, к чему Китченер проявил большой интерес.

– Как вы думаете, что это значит? – спросил Китченер.

– Я полагаю, – ответил майор Тэйлор, – это значит, что, когда дело дойдет до большой войны, Турция, скорее всего, окажется союзником Германии. Если даже она не будет прямым союзником, то эффект ее присутствия на Кавказе отвлечет три российских армейских корпуса от Европейского театра военных действий.

Китченер подумал несколько мгновений и сказал:

– Я согласен с вами.

Уже несколько месяцев мы были свидетелями того, как Германия берет под контроль турецкую армию. Каждый день немецкие офицеры муштровали турецкие войска – и это, по моему глубокому убеждению, было подготовкой к приближающейся войне. Какие результаты были достигнуты, стало ясно, когда в июле был проведен большой военный смотр. Поводом явилось очень торжественное событие. В городе присутствовал султан; он сидел в красиво отделанном шатре в окружении своей маленькой свиты: там был и хедив Египта, и наследный принц Турции, и принцы королевской крови, и весь кабинет. Мы увидели, что за прошедшие шесть месяцев турецкая армия стала практически полностью прусской. Еще в январе это была недисциплинированная, оборванная толпа, а сейчас она бодро шагала гусиным шагом. Людей одели в серую немецкую полевую форму, их головные уборы по форме напоминали немецкие каски. Немецкие офицеры чрезвычайно гордились этим смотром. Превращение бедных турецких солдат в опрятно одетое, уверенное, прекрасно марширующее войско было поистине большим военным достижением. Когда султан пригласил меня к себе в шатер, я, естественно, поздравил его с прекрасным военным смотром. Он не выразил особого энтузиазма, сказав, что его очень расстраивает возможность войны; в душе он был пацифистом. Я заметил, что многих не было на этом большом немецком празднике, в частности французского, британского, российского и итальянского послов. Бомпар сказал, что он получил десять билетов, но не посчитал это за приглашение. С некоторым удовольствием Вангенхайм заметил, что другие послы из зависти не пожелали воочию убедиться в прогрессе, сделанном турецкой армией под немецким началом. У меня не было ни малейшего сомнения в том, почему у этих послов не возникло никакого желания посетить этот немецкий праздник; я их за это не винил.

В то же время у меня появились новые доказательства того, что Германия принимала активное участие в турецкой политике. В июне отношения между Грецией и Турцией достигли критической отметки. Согласно лондонскому мирному договору (30 мая 1913 года) острова Хиос и Митилена перешли во владения Греции[2]. Если посмотреть на карту, то можно понять стратегическую важность этих островов. Они стоят в Эгейском море, как хранители, контролирующие залив и порт Смирны. Очевидно, что любая сильная в военном отношении нация, обладающая этими главными точками, станет контролировать Смирну и все Эгейское побережье Малой Азии. По причинам этнического характера длительное пребывание этих островов во владении Греции представляло собой постоянную военную опасность для Турции. Население было греческим, и являлось таковым со времен Гомера; жители побережья Малой Азии также были греками; более половины населения Смирны, самого крупного средиземноморского порта Турции, было греческим, поэтому турки часто называли его Гяур-Измир, что в переводе означало Неверная Смирна. Хотя это греческое поселение номинально было оттоманским, никто там не скрывал своей привязанности к греческой отчизне. Эти азиатские греки даже старались вносить свой вклад в достижение национальных целей Греции. Кстати, острова и материк в Эгейском море являлись невоссоединенной Грецией, и то, что Греция была решительно настроена отвоевать их точно так же, как до этого захватила Крит, не составляло дипломатического секрета. Если когда-либо греки высадят свою армию на этом побережье Малой Азии, то не вызывает сомнений, что греческое население станет на их сторону.

Однако так как у Германии были собственные планы в отношении Малой Азии, то греки неизбежно являлись препятствием на пути пангерманских стремлений. Оставаясь греческим, этот регион являлся естественным препятствием на немецком пути к Персидскому заливу точно так же, как и Сербия. Любой, кто хоть бегло знаком с пангерманской литературой, знаком с тем специфическим методом, который прилагали немецкие публицисты для обращения с нациями, стоявшими на пути Германии. Это ссылка. Насильственное переселение народа из одной части Европы в другую так, как будто этот самый народ был стадом скота, являлось в течение многих лет непосредственной частью планов кайзера. После начала войны так поступили с населением Бельгии, Польши и Сербии, но хуже всего, о чем я позже расскажу, пришлось Армении. Действуя по указу Германии, Турция начала применять этот принцип в отношении своих греческих субъектов в Малой Азии. Три года спустя немецкий адмирал Узедом, во время бомбардировки находившийся в Дарданеллах, сказал мне, что именно немцы «предложили, чтобы греков переселили с морского берега». Мотивы Германии, по его словам, были чисто военными. Я не уверен, понимали ли Талаат и его товарищи, что они играли свою роль в немецком спектакле, но нет сомнений, что немцы постоянно провоцировали их на это.

Последовавшие события были предвестниками политики, примененной во время массовых убийств армян. Турецкие чиновники обрушились на греков, собрали их в группы и посадили на корабли. Они не дали им времени, чтобы уладить личные дела, и не прикладывали ни малейших усилий, чтобы не разбить семьи. Их план был следующим: они хотели перевезти греков на целиком греческие острова в Эгейском море. Естественно, греки восстали против такого решения, результатом чего стали периодически возникавшие серии убийств, в особенности много народа пострадало в Фоке, где было убито более 50 человек. Турки требовали, чтобы все иностранные компании в Смирне уволили греческих работников и заменили их мусульманами. Среди прочих американских фирм подобные инструкции получила и производственная компания «Зингер». Несмотря на мое ходатайство и полученную отсрочку в шестьдесят дней, в конце концов американской фирме пришлось подчиниться этому указу. Был объявлен официальный бойкот всем христианам, не только в Малой Азии, но и в Константинополе. Но этот бойкот не дискриминировал евреев, которые всегда были более приемлемы для турок, чем христиане. Чиновники очень рекомендовали еврейским торговцам прикреплять на свои двери таблички, на которых были бы написаны национальность и род занятий, например «Авраам, еврей, портной», «Исаак, еврей, башмачник» и т. д. Я рассматривал этот бойкот как очередное проявление хаоса в национальных отношениях в Турции, потому что перед нами была нация, объявившая торговый бойкот собственным субъектам.

Вполне понятно, что подобные мероприятия против греков вызвали мое негодование. В то же время я совершенно не подозревал, что провоцировали эти ссылки именно немцы, тогда я считал их вспышками турецкой жестокости и шовинизма. К тому времени я уже очень хорошо знал Талаата, видел его почти каждый день, и каждый поворот в международных отношениях он обычно обсуждал со мной. Я решительно протестовал против подобного обращения с греками. Я говорил, что это произведет самое худшее впечатление за границей и нанесет вред американским интересам. Талаат объяснил свою национальную политику: различные этнические группы в Турецкой империи всегда устраивали заговоры против Турции. По причине враждебности этих жителей Турция лишилась одной провинции за другой – Греции, Сербии, Румынии, Болгарии, Боснии, Герцеговины, Египта и Триполи. Таким образом, территория Турции уменьшилась почти до предела. Если оставшаяся часть Турции хочет выжить, добавил Талаат, то необходимо избавиться от всех этих чужеземцев. «Турция – для турок» – такова была главная мысль Талаата, поэтому он и предложил «тюрки– зировать» Смирну и прилегающие острова. Почти 40 тысяч греков были высланы, и снова он просил меня побудить американские фирмы нанимать только турок. Он сказал, что количество случаев насилия и убийств значительно увеличилось, и предположил, что необходимо послать комиссию для расследования. «Они хотят, чтобы комиссия реабилитировала Турцию», – сказал мне Луи Маллет, британский посол. И действительно, согласно рапорту этой комиссии Турция была оправдана.

У греков в Турции было одно большое преимущество перед армянами – это греческое правительство, которое было, естественно, заинтересовано в защите своего народа. Турки знали, что эти высылки ускорят войну с Грецией; более того, они приветствовали такую войну и готовились к ней. Турецкий народ был исполнен такого энтузиазма, что правительству удалось собрать деньги посредством общественных взносов и приобрести бразильский дредноут, позже броненосцы подобного типа стали строиться в Англии. Кроме того, правительство заказало второй дредноут в Англии и несколько подводных лодок и эскадренных миноносцев во Франции. Цель этих морских приготовлений в Константинополе не скрывалась. Получив эти корабли или даже всего один дредноут, строительство которого близилось к завершению, Турция намеревалась напасть на Грецию и вернуть острова. Один-единственный военный корабль, вроде «Султана Османа», название данное турками бразильскому кораблю, легко бы подавил весь греческий военно-морской флот и позволил бы взять под контроль все Эгейское море. Когда через несколько месяцев это судно будет закончено и готово к плаванию, нам всем нужно будет ожидать начала греко-турецкой войны. Что мог противопоставить греческий военно-морской флот надвигающейся угрозе?

Именно такой была ситуация, когда в начале июня ко мне заглянул самый активный мой посетитель. Это был Джемаль– паша, турецкий министр военно-морского флота и один из трех правящих лидеров Турецкой империи. Едва ли мне когда-либо доводилось видеть столь взволнованного человека, чем представший передо мной тогда Джемаль. Рядом со мной был переводчик. Когда Джемаль стал возбужденно говорить по-французски, его бакенбарды подрагивали, выдавая чувства, он яростно жестикулировал. Казалось, Джемаль был вне себя. Я достаточно хорошо знал французский, чтобы понять, что он говорил. Принесенные им новости, тогда я впервые услышал об этом, объясняли причины его волнения. Американское правительство, по его словам, вело переговоры с Грецией о продаже двух военных кораблей: «Айдахо» и «Миссисипи». Он утверждал, что я должен немедленно начать действовать и помешать этой продаже. Он умолял меня вмешаться. «С самого начала, – говорил он, – турки считали Соединенные Штаты своим лучшим другом; я очень часто выражал желание помочь им, что ж, вот появился шанс показать свое хорошее отношение. Тот факт, что Греция и Турция были на грани войны, – продолжал Джемаль, – делал продажу кораблей вовсе не нейтральным действием. И даже если сделка была чисто коммерческой, Турция все же просила бы не делать этого. Мы заплатим больше, чем греки», – добавил он. Все закончилось мольбой немедленно телеграфировать моему правительству по этому поводу, что я пообещал сделать.

Очевидно, умные греки решили бить противника его же оружием. Турция после получения дредноутов слишком нагло заявляла о своем намерении атаковать Грецию. Оба корабля, о которых сейчас вели переговоры греки, были вполне готовы к военным действиям! «Айдахо» и «Миссисипи» были не нужны американскому военно-морскому флоту. Они уже не могли находиться на передовой, однако были еще достаточно сильны, чтобы увести турецкий флот из Эгейского моря. Видимо, Греция не собиралась вежливо откладывать надвигающуюся войну до той поры, когда будут готовы турецкие дредноуты. Нет, она собиралась атаковать в тот самый момент, как только получит американские корабли. Конечно же точка зрения Джемаля не была обоснованна. Какой бы большой ни была угроза надвигающейся войны, Турция и Греция все еще находились в мире друг с другом. И понятно, что у Греции есть столько же прав покупать военные корабли в Соединенных Штатах, сколько у Турции – приобретать их у Бразилии или Англии. Но Джемаль был не единственным государственным деятелем, который пытался предотвратить продажу. Немецкий посол проявил схожие намерения. Спустя несколько дней после визита Джемаля Вангенхайм и я ехали верхом по холмам к северу от Константинополя. Вангенхайм заговорил о греках, к которым он испытывал сильную антипатию, об их шансах на войне и о предполагаемой продаже американских военных кораблей. Он долго говорил о возможной сделке, его рассуждения были точно такими же, как у Джемаля, и этот факт вызвал у меня подозрение, что это он дал указания Джемалю поговорить со мной.

– Только посмотрите, какой опасный прецедент вы создаете, – говорил Вангенхайм. – Вполне вероятно, что когда-нибудь США окажутся в такой же ситуации, как сегодняшняя Турция. Предположим, что вы находитесь на грани войны с Японией, а Англия может продать Японии флот дредноутов. Понравится ли такое Соединенным Штатам?

Затем он произнес фразу, продемонстрировавшую истинную причину его протеста. За последние три года я много раз думал об этом. И эта сцена навсегда запечатлелась в моей памяти. Вот мы сидим на лошадях; тихий древний Белградский лес раскинулся вокруг, а вдалеке на вечернем солнце поблескивает Черное море. Внезапно Вангенхайм замолчал и стал чрезвычайно серьезным. Он взглянул мне в глаза и сказал:

– Я полагаю, что Соединенные Штаты не понимают всей серьезности происходящего. Продажа этих кораблей может стать причиной, по которой начнется европейская война.

Этот разговор произошел 13 июня, примерно за шесть недель до того, как начались военные действия. Вангенхайм прекрасно знал, что Германия энергично готовится к войне, и, кроме того, знал также, что эти приготовления еще не были полностью завершены. Как и все немецкие послы, Вангенхайм получил инструкции не позволить разгореться кризису, который ускорит войну, пока не будут полностью завершены все приготовления. Он не возражал против высылки греков, поскольку в этом заключалась часть всех этих приготовлений. Однако его тревожила перспектива того, что греки могут вооружиться и изменить ситуацию на Балканах. В тот момент Балканы походили на дремлющий вулкан; Европа прошла через две Балканские войны, не принимая в них участия, но Вангенхайм понимал, что еще одна война может охватить весь континент. Он знал, что война приближается, но не желал, чтобы она началась сейчас. Он всего лишь пытался повлиять на меня, чтобы я выиграл немного времени для Германии.

Он зашел так далеко, что попросил меня телеграфировать лично президенту, объяснить серьезность ситуации и обратить его внимание на телеграммы, отправленные в Государственный департамент, касающиеся предполагаемой продажи кораблей. Я посчитал его предложение наглым и отказался действовать таким образом.

Я предложил Джемалю и другим турецким чиновникам, которые продолжали давить на меня, чтобы их посол в Вашингтоне лично обсудил этот вопрос с президентом. Они последовали этому совету, но греки вновь оказались проворнее. В два часа 22 июня греческий поверенный в Вашингтоне и командир греческого корабля Тсоуклас обратились к президенту и осуществили сделку. После того как они покинули офис президента, вошел турецкий посол – опоздав всего лишь на пятнадцать минут!

Я предполагаю, что мистер Вильсон дал согласие на продажу, потому что знал, что Турция готовилась атаковать Грецию, и надеялся, что «Айдахо» и «Миссисипи» предотвратят нападения и таким образом сохранят мир на Балканах.

Действуя с согласия конгресса, 8 июля 1914 года администрация продала эти корабли Фреду Дж. Гаунтлетту за 12 535 276 098 долларов. Конгресс немедленно проголосовал вложить полученные деньги в создание нового современного дредноута «Калифорния». Мистер Гаунтлетт тут же передал корабли греческому правительству. Переименованные в «Килкис» и «Лемнос», эти корабли заняли свои места среди греческих военных кораблей. Энтузиазм греков, получивших эти корабли, был безмерен.

К этому времени мы переехали из посольства в летний домик на Босфоре. Все посольства в летнее время располагались там. Никогда я не видел более красивого места. Наш дом был трехэтажным и построен в венецианском стиле; за ним круто поднимался холм, на котором один над другим располагались несколько террасированных садов. Здание находилось в непосредственной близости от берега, и волны на Босфоре катились мимо так быстро, что, сидя на террасе, в особенности при свете луны, мы ощущали себя сидящими на палубе быстроходного корабля. Днем Босфор, в том месте шириной чуть более полутора километров, расцвечивался цветовым разнообразием проходящих суденышек. Перед моими глазами часто с особой яркостью всплывает эта красочная картина, потому что я прекрасно помню, чем стал Босфор спустя несколько месяцев, когда после вступления Турции в войну пролив был закрыт. Наличие огромных российских пароходов, день за днем следовавших из портов Черного моря в Смирну, Александрию и в другие порты, указывало на огромную важность этой узкой полоски воды. Становилось понятно, почему европейские державы вели кровавый, растянувшийся более чем на тысячу лет спор за владение ею. Однако начало этих летних месяцев было мирным. Все послы, министры и их семьи собрались вместе. В тот момент все они казались друзьями. Они сидели за одним и тем же столом и прогуливались под руку по террасе. Посол одной страны любезно сопровождал на ужин жену посла другой страны, возможно одной из самых враждебных по отношению к его родине. После ужина все разбивались на небольшие группы, великий визирь устраивал импровизированный прием в одном углу, министры шептались в другом, группа послов обсуждала греческую ситуацию на веранде. Турецкие чиновники насмешливо наблюдали за этой сценой и, возможно, обменивались замечаниями на собственном языке, российский посол скользил по комнате, выбирал кого-нибудь, с кем ему хотелось поговорить, и заталкивал в угол для разговора тет-а-тет. В то же время, танцуя и флиртуя, наши сыновья и дочери, младшие члены дипломатических корпусов и офицеры нескольких стационеров, кажется, думали, что все происходящее было устроено лишь для их развлечения. А понимание того, что, пока все это происходит, ни великий визирь, ни кто бы то ни было из турецких чиновников не могли покинуть дом без сопровождающих и телохранителей, которые могли защитить их, – какие бы другие эмоции подобная напряженная атмосфера ни вызывала, – поддерживало интерес. Также было в этом что-то электризующее; война всегда была любимой темой для разговора; кажется, все понимали, что эта мирная, легкомысленная жизнь была явлением временным и что в любой момент может появиться искра, которая станет причиной мирового пожара.

И все же, когда кризис наступил, мгновенной реакции не последовало. 29 июня мы услышали об убийстве австрийского эрцгерцога и его супруги. Все восприняли это известие спокойно, хотя и появилось ошеломляющее чувство, что случилось что-то важное. Спустя день или два после трагедии у меня состоялся длинный разговор с Талаатом по дипломатическим делам, и он даже не упомянул это событие. Сейчас я думаю, что у нас было что-то вроде эмоционального паралича – будучи ближе к центру событий, чем большинство людей, мы понимали опасность ситуации. Через день или два языки наши развязались, и мы стали говорить и говорить о войне. Когда я встретил фон Мутиуса, немецкого поверенного в делах, и Вайца, дипломата-корреспондента из «Франкфуртер цайтунг», они также обсуждали грядущий конфликт. И снова они придали своему прогнозу чисто немецкий штрих: когда наступит война, говорили они, Соединенные Штаты, естественно, постараются извлечь из нее максимум, чтобы получить всю мексиканскую и южноамериканскую торговлю!

Когда я пришел к Паллавичини, чтобы выразить свое сочувствие к смерти эрцгерцога, он был высокомерно серьезен. Он прекрасно осознавал, что представляет королевскую семью, и казалось, что это горе было его личным. Можно было подумать, что он потерял собственного сына. Я выразил свое возмущение и сказал о чувстве отвращения, которое испытывает народ моей страны к этому деянию, после чего выразил наше сочувствие пожилому императору.

– Да, да, это все ужасно, – почти шепотом ответил он. – Сербия будет осуждена за свое поведение, – добавил он. – Она заплатит.

Спустя несколько дней, когда Паллавичини навестил меня, он говорил о националистических обществах, которые запретило правительство Сербии, и о намерении аннексировать Боснию и Герцеговину. Он сказал, что его правительство будет настаивать на запрете этих обществ и отказе от этих претензий и что, возможно, понадобятся карательные экспедиции в Сербию, чтобы предотвратить в дальнейшем акты насилия, подобные убийству эрцгерцога. Эти слова были первым указанием на ультиматум 22 июля.

Весь дипломатический корпус посетил заупокойную мессу по эрцгерцогу и его супруге, проходящую в церкви Святой Марии 4 июля. Церковь расположена недалеко от австрийского посольства, и чтобы спуститься к ней, нам нужно было преодолеть сорок ступеней. На вершине этой лестницы нас ждали представители австрийского посольства при полном параде с траурными лентами на левой руке. Они сопровождали нас на наши места. Все послы сидели на первой церковной скамье. Я вспоминаю с довольно странными ощущениями, потому что это был последний раз, когда мы сидели вместе. Служба была величественной и красивой; мои воспоминания о ней особенно ярки из-за контраста с последующими событиями. Когда строгие священники в роскошных облачениях закончили богослужение, мы все пожали руку австрийскому послу, сели в автомобили и отправились вдоль Босфора в американское посольство, находившееся в тринадцати километрах от австрийского, поскольку это был не только день, когда мы отдавали последние почести убитому наследнику средневековой автократии, но и 4 июля. Эти два события символизировали две национальные идеи. Я часто думаю о послах, спускавшихся вниз по каменным ступеням к церкви, чтобы отдать дань уважения эрцгерцогу, а затем отправлявшихся в американское посольство, чтобы отдать дань уважения Декларации независимости. Все корабли иностранных государств, находившиеся на реке, были украшены в честь национального праздника, послы и министры были со всеми регалиями. Из верхних садов мы могли видеть место, где проплывал Дарий, один из тех древних правителей, путь которых еще не совсем забыт, со своим войском 2500 лет назад. Также оттуда мы могли видеть Роберт-колледж, институт, посредством которого американцы «проникали» в Турецкую империю. Ночью наши сады освещались китайскими фонариками. Старые добрые американские фейерверки, освещавшие окружающие холмы и Босфор, и американский флаг, развевающийся перед домом, казалось, бросали вызов многочисленным напоминаниям на автократию и гнет, преследовавшим нас в первой половине дня. Расположенные не дальше полутора километров от нас темные и угрюмые азиатские холмы, в течение многих лет остававшиеся местом господства деспотизма, ловили слабый и, как я полагаю, пророческий блеск от всей этой иллюминации.

Глядя на группы послов в церкви и, потом, на нашем приеме, я с удивлением заметил, что не хватает одной знакомой фигуры. Не было друга Австрии Вангенхайма. В то время это меня озадачило, но потом я узнал о причине лично из его уст. За несколько дней до этого он выехал в Берлин. Кайзер вызвал его на собравшееся 5 июля совещание, на котором было решено втянуть Европу в войну.

Глава 4

Германия мобилизует турецкую армию

Читая августовские газеты, в которых описывалась проходившая в Европе мобилизация, я был поражен тем, как быстро гражданское население этого континента превращалось в военное. В то время Турция еще не вступила в войну, и ее лидеры громко заявляли о своем намерении сохранять твердый нейтралитет. Вопреки этим заявлениям о мире, жизнь в Константинополе военизировалась в не меньшей степени, чем в европейских столицах. Несмотря на то что сама Турция была настроена мирно, шла мобилизация армии. Это, как нам говорили, была мера предосторожности. И все же действия, что я наблюдал днем в Константинополе, походили на те, что тревожили города Европы. Военный патриотизм мужчин и терпение и жертвы женщин, возможно, когда-нибудь и придадут войне налет героизма, но вид у Турции в те годы был вял и жалок. День за днем разношерстная толпа народа шла по улицам. Арабы, босые, одетые в самую яркую свою одежду, с льняными сумками, в которых хранился необходимый на пять дней запас еды, через плечо, волоча ноги и приводя в замешательство своим видом, шли плечом к плечу с унылыми бедуинами, по-видимому внезапно вырванными из родной пустыни. Пестрая масса турок, черкесов, греков, курдов, армян и евреев, при взгляде на которых возникало ощущение, что их просто забрали с принадлежавших им ферм и магазинов, постоянно толкали друг друга. Большинство было одето в лохмотья, многие выглядели полуголодными; все в них выдавало безнадежность и покорность судьбе, от которой, и они это знали, им не убежать. Не было радости от приближающейся битвы, не было чувства, что они жертвуют собой ради великого дела. День за днем шли они, дети разорванной империи, делавшей последнюю отчаянную попытку собраться с духом, чтобы начать действовать.

Эти несчастные люди плохо понимали, что за сила выталкивала их из страны. Даже мы, представители дипломатического корпуса, не могли тогда разобраться в ситуации. Мы узнали позже, что сигнал к мобилизации исходил не от Энвера, Талаата или турецкого кабинета, а от берлинского Генерального штаба и его представителей в Константинополе. В действительности этой сложной операцией руководили Лиман фон Зандерс и Бронссарт. Во всем этом ясно просматривалось участие немцев. Как только немецкие армии перешли Рейн, началась работа по строительству гигантской радиостанции, расположенной в нескольких километрах от Константинополя. Все материалы были привезены из Германии через Румынию, и умелые механики, старательно работавшие от рассвета до заката, также, без сомнения, были немцами. Естественно, законы нейтралитета запрещали строительство радиостанции для воюющей стороны в такой нейтральной стране, как Турция. Однако было объявлено, что немецкая компания строила здание с антенной для турецкого правительства и на средства султана. Тем не менее эта версия никого не обманула. Свободно, спокойно и довольно часто немецкий посол Вангенхайм говорил об этой станции как о немецком предприятии.

– Вы уже видели нашу радиостанцию? – спрашивал он меня. – Давайте прокатимся верхом и взглянем на нее.

Он с гордостью говорил мне, что эта станция была самой мощной в мире – достаточно мощной, чтобы ловить все сообщения, отправленные с Эйфелевой башни в Париже! Он твердил, что это позволит ему находиться в постоянной связи с Берлином. Он прилагал так мало усилий, чтобы скрыть, что станция принадлежит Германии, что, когда несколько раз обычная телеграфная связь приостанавливалась, он предлагал мне воспользоваться этой станцией для отправки моих телеграмм.

Эта радиостанция была символом тайного, хоть и особо не скрываемого союза между Турцией и Берлином. На то, чтобы завершить строительство столь мощной станции, ушло некоторое время, в течение которого Вангенхайм пользовался связью немецкого торгового судна «Корковадо», пришвартовавшегося в Босфоре напротив немецкого посольства. Для практических целей у Вангенхайма была постоянная телефонная связь с Берлином.

Во время этой мобилизации немецкие офицеры были так же активны, как турки. Они безумно наслаждались происходящим; было видно, что это лучшее время их жизни. Бронссарт, Хуман и Лаффертс были постоянно рядом с Энвером, советовали и направляли. Каждый день немецкие офицеры носились по улицам на огромных автомобилях, конфискуя все подряд у гражданского населения. Ночью они наводняли рестораны и увеселительные заведения, поглощая шампанское в огромных количествах, которое также было изъято у населения. Особо эффектной и шумной фигурой был фон дер Гольц-паша. Он постоянно устраивал что-то вроде вице-королевского проезда по улицам в огромном быстром автомобиле, на обоих бортах которого были нарисованы яркие немецкие орлы. Водитель на переднем сиденье нажимал на клаксон, извлекая резкие пронзительные звуки, и горе тому, будь то турок или нетурок, кто попадется ему на пути!

Немцы даже не пытались скрыть, что считают себя хозяевами этого города. Точно так же, как Вангенхайм создал маленькую Вильгельмштрассе в своем посольстве, немецкие военные учредили маленькую версию берлинского Генерального штаба. Они даже привезли с собой из Германии своих жен и семьи. Я слышал, как баронесса Вангенхайм говорила, что у нее есть небольшой двор в немецком посольстве.

Однако немцы были единственными, кто наслаждался этим процессом. Сопровождающая мобилизацию конфискация была не чем иным, как грабежом гражданского населения. У турок забирали лошадей, мулов, верблюдов, овец, коров и другой скот, который смогли обнаружить. Энвер сказал мне, что они собрали 150 тысяч животных. Они делали это безрассудно, не задумываясь о продолжении рода. Во многих деревнях они оставляли двух коров или двух кобыл. Эта методика проведения конфискации привела к закономерному результату – уничтожению национального сельского хозяйства и голоду сотен тысяч людей. Но турки, как и немцы, считали, что война будет короткой и что раны, нанесенные этими конфискациями сельскому населению, быстро затянутся. Правительство также демонстрировало бесстыдство и недостаток ума, когда изымало товары у торговцев и продавцов магазинов. Эти действия очень походили на обычное воровство на большой дороге. Но среди упомянутых торговцев практически не было мусульман; большинство были христианами, хотя было и несколько евреев. Таким образом, турецкие офицеры не только снабжали всем необходимым свою армию и, между прочим, наживались на этом сами, но и наслаждались чувством религиозной мести, грабя учреждения, принадлежащие неверным. Они входили в розничный магазин, забирали практически все товары с полок, давая клочок бумажки в качестве расписки. Так как правительство не заплатило за изъятое у населения во время Итальянской и Балканской войн, то вряд ли торговцы ожидали, что получат хоть что-то за отобранные товары. Впоследствии тот, кто понимал чиновничество и был политически влиятельным, получил обратно около 70 процентов – что сталось с оставшимися 30, не является секретом для того, кто имел опыт общения с турецкими бюрократами.

Для большинства населения конфискации означали финансовый крах. То, что все это было банальным грабежом, доказывают многочисленные предметы, изъятые якобы для нужд армии. Так, офицеры забрали весь мохер, который смогли найти; иногда они забирали даже женские шелковые чулки, корсеты и детские тапочки. Я даже слышал о случае, когда они пополнили турецкий военный склад икрой и другими деликатесами. Так, они требовали одеял у продавца, торговавшего женским нижним бельем. Поскольку их у него не было, офицеры забрали то, что было, а впоследствии он находил свой товар в магазине конкурента. Так турки поступали и во многих других случаях. Господствующая система заключалась в том, чтобы забирать движимое имущество везде, где это возможно, и превращать его в деньги. Куда в конце концов отправлялись деньги, мне неизвестно, но не вызывает сомнений, что множество людей нажились на этом. Я говорил, что подобный способ мобилизации и конфискации уничтожал страну. Нужда и голод вскоре поразили ее. Из 4 миллионов взрослого мужского населения 1,5 миллиона в конце концов поступили на военную службу, таким образом, около миллиона семей осталось без кормильцев, все в состоянии крайней нужды. Турецкое правительство платило своим солдатам 25 центов в месяц, а их семьям – денежное пособие в размере 1,25 доллара в месяц. Результат не заставил себя долго ждать: тысячи людей умирали от недостатка еды; многие были ослаблены от плохого питания. Полагаю, что Турецкая империя после начала войны лишилась примерно четверти населения. Я спросил Энвера, почему он позволял уничтожать свой народ таким образом. Эти страдания не произвели на него ни малейшего впечатления. Он был поражен тем, как практически без денег удалось создать столь большую армию, что, как он хвастался, не удавалось сделать ни одной другой нации. С целью добиться этого Энвер издал приказ, согласно которому уклонение от военной службы считалось дезертирством и каралось смертной казнью. Также он принял проект, по которому любой житель Оттоманской империи мог быть освобожден от военной службы, заплатив около 190 долларов. Свои достижения Энвер считал выдающимися. Это был первый случай, когда он почувствовал вкус неограниченной власти и наслаждался этим.

То, что Германия руководила мобилизацией, не предположение, а доказанный факт. Мне достаточно лишь упомянуть, что немцы конфисковали материалы от собственного имени для собственных нужд. У меня есть фотографическая копия документа, подтверждающая конфискацию партии жмыха с судна, проведенную немецким военным атташе Хуманом. Документ датирован 29 сентября 1914 года. «Все с парохода «Дериндже», что вы упомянули в своем письме от 26-го числа, – написано в этой бумаге, – изъято мной для нужд немецкого правительства». Это ясно показывает, что за месяц до вступления Турции в войну Германия осуществляла в Константинополе верховную власть.

Глава 5

Вангенхайм незаконно проводит «Гебен» и «Бреслау» через Дарданеллы

10 августа я отправился на маленьком катере встречать «Сицилию», маленький итальянский корабль, прибывший из Венеции. Меня особенно интересовало это судно в связи с тем, что на нем прибывали в Константинополь мои зять и дочь, мистер и миссис Морис Вертхейм, а также три их маленькие дочки. Встреча оказалась даже интереснее, чем я предполагал. Пассажиры были в более чем возбужденном состоянии, поскольку за день до этого они стали свидетелями морского боя в Ионическом море.

«Мы завтракали вчера на палубе, – рассказывала мне моя дочь, – когда я заметила на горизонте два довольно странных на вид судна. Я бросилась за очками. Это оказались два огромных корабля. У одного были две странные башни, второй же выглядел как обычный военный корабль. Мы присмотрелись и увидели еще один корабль, появившийся позади них. Он двигался очень быстро. Он подходил все ближе и ближе, и вдруг мы услышали оружейные выстрелы. В воздух поднялись водяные столбы и белый дым. У меня ушло некоторое время на то, чтобы понять, что происходит. И внезапно я осознала, что мы стали свидетелями боя. Корабли ни секунды не стояли на месте. Два больших развернулись и нацелились на маленький, затем, очевидно, они передумали и повернули назад. Затем маленький повернулся и спокойно направился в нашу сторону. Вначале меня это обеспокоило, но ничего не произошло. Он кружил вокруг нас, выплевывая из трубы клубы черного, как деготь, дыма. С него постоянно сигналили, задавая нашему капитану множество вопросов, затем корабль развернулся и в конце концов исчез. Капитан сообщил нам, что два больших корабля были немецкие, замеченные в Средиземном море и стремящиеся скрыться от британского флота. Он сказал, что британские корабли преследовали их по всему Средиземному морю и что эти немецкие корабли пытались попасть в Константинополь. Ты видел кого-нибудь из них? Как ты думаешь, где находится сейчас британский флот?»

Спустя несколько часов после этого я встретил Вангенхайма. Когда я сообщил ему о том, что видела миссис Вертхейм, он разволновался. Немедленно после завтрака он встретился в американском посольстве с Паллавичини, австрийским послом, и попросил о встрече с моей дочерью. Два посла торжественно разместились на стульях напротив миссис Вертхейм и в течение минуты мягко расспрашивали ее. «Я никогда не чувствовала себя столь важной», – позже сказала она мне. Они не позволили ей упустить ни малейшей детали; они хотели знать, сколько выстрелов было сделано; в каком направлении отправились немецкие корабли, что говорили люди на борту и т. д. Этот визит принес этим двум дружественным послам огромное облегчение и удовлетворение. Покидая дом, они чуть ли не ликовали, в общем, вели себя так, как будто с их плеч был снят огромный груз. И естественно, у них была хорошая причина находиться в приподнятом настроении.

Дарданеллы и Черное море

Моя дочь была для них добрым вестником, она рассказала им то, что они больше всего мечтали услышать: «Гебен» и «Бреслау» спаслись от британского флота и отправились в направлении Дарданелл. Поскольку именно эти два знаменитых немецких корабля «Гебен» и «Бреслау» сражались с британским разведывательным судном, свидетелем чему стала моя дочь!

На следующий день я по делам зашел в немецкое посольство. Но оживленное поведение Вангенхайма выдало его: он абсолютно не интересовался рутинными делами. Никогда раньше я не видел его таким возбужденным. Он не мог долго усидеть на одном месте; он постоянно вскакивал, подбегал к окну и с тревогой смотрел на Босфор, где примерно в километре от берега находилась его личная радиостанция на «Корковадо». Лицо его вспыхивало, а глаза горели. Он широким шагом передвигался по комнате, говорил о новой немецкой победе и вскользь о немецких планах на будущее, и затем он снова подходил к окну и смотрел на «Корковадо».

– Что-то серьезно отвлекает вас, – сказал я, поднимаясь. – Я пойду и вернусь позже.

– Нет, нет! – Посол почти кричал. – Я хочу, чтобы вы остались. Это будет великий день для Германии! Если вы останетесь еще на пару минут, вы услышите важнейшие новости – кое-что, что имеет непосредственное отношение к Турции и ее отношению к войне.

Затем он рванулся к портику и перегнулся через балюстраду. В тот же момент я увидел, как небольшой катер отходит от «Корковадо» в направлении посольской пристани. Вангенхайм поспешил вниз, выхватил конверт у одного из моряков и спустя мгновение вбежал в комнату.

– Мы их получили! – крикнул он мне.

– Получили что? – спросил я.

– «Гебен» и «Бреслау» прошли через Дарданеллы!

Он махал бумагой с энтузиазмом мальчишки, чья футбольная команда победила.

Затем, взяв себя в руки, подошел ко мне и торжественно, но не без определенной доли юмора покачал указательным пальцем и сказал:

– Конечно же вы понимаете, что мы продали эти корабли Турции! И адмирал Сушон, – подмигнув, добавил он, – поступил на службу султану.

У адмирала были более чем патриотические причины для ликования: прибытие этих кораблей было величайшим днем в его дипломатической карьере. Действительно, это была первая немецкая дипломатическая победа. В течение долгих лет мечтой Вангенхайма было канцлерство в империи. И сейчас он вел себя как человек, который уже видел свою награду. Путешествие «Гебена» и «Бреслау» было его личным триумфом, он вместе с турецким кабинетом устроил проход кораблей через Дарданеллы. При помощи радио он направлял их перемещения в Средиземном море. Доставив «Гебен» и «Бреслау» в Константинополь, Вангенхайм окончательно объявил Турцию другом Германии. Наконец-то спустя три года все его интриги и заговоры принесли успех.

Я не знаю, есть ли еще корабли, оказавшие большее влияние на историю, чем эти два немецких крейсера. Немногие из нас понимали тогда их огромную важность, но последующие события полностью объясняли ликование и удовлетворение Вангенхайма. «Гебен» был только что построенным военным кораблем, «Бреслау» хоть и не был большим, но, как и «Гебен», развивал большую скорость, что делало его просто незаменимым в этих водах. Эти корабли провели несколько месяцев до войны кружа по Средиземному морю. Когда же была объявлена война, экипажи кораблей пополняли запасы в Мессине. Я всегда считал странным совпадением, что два этих судна, скорость каждого из которых превышает скорость английских или французских кораблей в Средиземном море, к началу войны оказались неподалеку от Турции. Выбор «Гебена» был особенно удачным, поскольку команда этого судна дважды до этого бывала в Константинополе. Офицеры и люди с «Гебена» прекрасно знали Дарданеллы. Поведение экипажей обоих судов, узнавших об объявлении войны, свидетельствовало о том духе, с которым немецкий военный флот начинал военные действия: люди пели, кричали и подбрасывали своего адмирала. Среди людей царило истинно немецкое оживление. Говорят, что адмирал Сушон в качестве памятного сувенира сохранил свою белую форму с отпечатками пальцев моряков!

Вопреки всей радости от предвкушения битвы, ситуация с этими кораблями оставалась очень опасной. Они не могли тягаться с многочисленными британскими и французскими военно-морскими силами, которые базировались в Средиземном море. «Гебен» и «Бреслау» находились вдали от родных баз. Проблема угля стояла очень остро, а Англия занимала все ключевые позиции, где же тогда они могли найти безопасное место? Несколько итальянских истребителей кружило над немецкими кораблями в Мессине, тем самым демонстративно декларируя свой нейтралитет и периодически напоминая о том, что те могут оставаться в порту лишь в течение двадцати четырех часов. Часть английских кораблей располагалась в проливе Отранто, в Адриатике, и могли в любой момент отрезать их, если те попытаются добраться до австрийского порта Пола. Кроме того, британский морской флот охранял Гибралтар и Суэц, другие два возможных выхода, дававшие им возможность спасения. Было еще лишь одно место, где «Гебен» и «Бреслау» могли найти безопасность и дружелюбное отношение. Это Константинополь. Очевидно, руководство британского военно-морского флота гнало от себя эту мысль, считая подобное невозможным. В то же время, в начале августа, международный закон частично еще являлся руководством к поведению наций. Турция еще была нейтральной страной, и, вопреки многим свидетельствам немецкого влияния, казалось, что она желает сохранить этот самый нейтралитет. В Парижском договоре, подписанном в 1856 году, как и в Лондонской конвенции 1871 года, был пункт, согласно которому военные корабли не должны использовать Дарданеллы без разрешения султана, которое можно было получить лишь в мирное время. В действительности же правительство очень редко давало подобное разрешение, и то лишь для официальных мероприятий. В существующих обстоятельствах нарушение султаном запрета на нахождение военных кораблей в Дарданеллах посчитали бы враждебным действием, а разрешение «Гебену» и «Бреслау» оставаться в турецких водах больше чем на двадцать четыре часа было бы равносильно объявлению войны. Совершенно ясно, что в начале августа 1914 года, когда Германия еще не объявила, что «международный закон прекращает свое действие», Британия рассматривала эти условия в договорах как запрет немецким кораблям находиться в Дарданеллах и Константинополе. Полагаясь на безгрешность международных правил, британский морской флот закрыл все пункты, через которые немецкие корабли могли спастись, за исключением прохода через Дарданеллы. Если бы Англия, немедленно по объявлении войны, отправила в этот жизненно важный пункт сильную эскадру, как бы изменилась тогда история последующих трех лет!

«Его величество полагает, что «Гебен» и «Бреслау» успешно прорвутся!» Таким было радиосообщение, поступившее на эти суда в Мессине в пять часов вечера 4 августа. Почти истекли двадцать четыре часа, разрешенные итальянским правительством. В проливе Отранто находились британские военно-морские силы, отправлявшие немцам ложные радиосигналы, согласно которым те должны были следовать к Поле. Играла музыка, и развевались флаги. Офицеры и экипажи, ободренные ораторами и спиртным, повели свои корабли прямо в руки ожидавшего их британского флота. Маленький «Глостер», разведывательный корабль, постоянно находился на связи и постоянно телеграфировал главной эскадре о передвижениях немцев.

Внезапно, за мысом Спартивенто, «Гебен» и «Бреслау» стали подавать в радиоэфир шумовые сигналы, создавая таким образом радиопомехи, мешавшие «Глостеру» отправить понятные сообщения. Затем немецкие крейсеры повернули на юг и отправились в Эгейское море. Смелый маленький «Глостер» шел по пятам и даже, чему и стала свидетельницей моя дочь, дерзко вступил с ними в бой. За ними гналась британская эскадра, отставая на несколько часов, но безуспешно, поскольку два немецких корабля хоть и были слабы в сравнении с ней, но в то же время гораздо быстроходнее. Возможно, даже и тогда британский адмирал полагал, что нарушил немецкие планы. Немецкие корабли в первую очередь должны были добраться до Дарданелл, но там путь им блокировало международное соглашение, запрещавшее проход.

В то же время Вангенхайм добился большого дипломатического успеха. С радиостанции на «Корковадо», находившегося в Босфоре, он отправлял самые благоприятные сообщения адмиралу Сушону. Он просил его по достижении пролива поднять турецкий флаг, поскольку корабли адмирала Сушона словно по мановению волшебной палочки становились частью турецких военно-морских сил, почему обычный международный закон на них не распространялся. Это больше не были «Гебен» и «Бреслау», поскольку Вангенхайм, как восточный волшебник, превратил их в «Султана Селима» и «Медилли». Дело было в том, что немецкий посол, чтобы провернуть «сделку», хитро использовал преимущества создавшейся ситуации. Как я уже говорил, к началу войны Турция строила два дредноута в Англии. Эти корабли не создавались по правительственной программе, но их покупка являлась не чем иным, как демонстрацией энтузиазма турецкого народа. Эти военные суда должны были стать средствами, при помощи которых Турция хотела напасть на Грецию и получить обратно острова в Эгейском море. Турецкий народ собрал деньги на их строительство путем так называемых общественных взносов. Агенты ходили из дома в дом, получая от населения небольшие суммы денег. Проводились приемы и ярмарки. Женщины продавали волосы, чтобы принести деньги в общий фонд. Эти два корабля являлись причиной патриотического подъема, столь необычного для Турции, притом настолько необычного, что многие полагали, что правительство стимулировало этот самый подъем. В тот самый момент, когда началась война, Турция вносила последний платеж английским верфям, а турецкие экипажи прибыли в Англию, готовые к тому, чтобы доставить корабли домой. Но затем, за несколько дней до планируемой даты отплытия, на сцене появилось британское правительство и конфисковало дредноуты для нужд британского военно– морского флота.

Не возникало ни малейшего сомнения, что у Англии было не только законное, но и моральное право так поступить. Также не возникало сомнений в том, что ее действия были абсолютно правильными. Имей она дело с какой-нибудь другой страной, это не вызвало бы ни малейшего возмущения. Но турецкий народ это не волновало. Все, что их заботило, так это то, что у них было два корабля, для приобретения которых они использовали все возможные источники, и что в последний момент на сцене появилась Англия и забрала эти военные суда. Это происшествие буквально дало Вангенхайму возможность его дальнейшего существования. В турецкой прессе начались нападки на Англию, все они исходили из немецкого посольства. Вангенхайм постоянно говорил с турецкими лидерами об английской измене. Он сказал, что Германия, добрый друг Турции, была готова компенсировать «незаконную» конфискацию, произведенную Англией. Он предложил Турции «приобрести» «Гебен» и «Бреслау», которые блуждали по Средиземному морю, возможно, в предчувствии этой самой случайности, и включить эти корабли в турецкий военно– морской флот взамен присвоенных Англией. В тот самый день, когда эти корабли прошли через Дарданеллы, «Икдам», выходящая в Константинополе турецкая газета, вышла с триумфальным заголовком «Огромный успех имперского правительства».

Таким образом, маневр Вангенхайма преследовал две цели: во-первых, население Турции должно было признать Германию другом своей родины, а во-вторых, это была уловка для того, чтобы провести корабли через Дарданеллы и дать им право остаться в турецких водах. Все это могло обмануть лишь несведущих турок. Также это дало кабинету благовидный предлог отвечать на возражения дипломатов из Антанты, но умных людей все эти действия не обманули. Можно было изменить названия «Гебена» и «Бреслау», немецкие моряки могли носить турецкие фески, но все мы с самого начала понимали: вся эта сделка была одним сплошным обманом. Те, кто знал, каким на самом деле было финансовое положение Турции, могли лишь удивляться тому, что она смогла приобрести эти современные суда. Более того, эти корабли так и не были никогда включены в турецкий военно-морской флот. Наоборот, произошло присоединение турецкого военно– морского флота к этим немецким кораблям. Горсть турецких офицеров была отправлена на их борта лишь для создания видимости – немецкие офицеры и экипажи все так же осуществляли контроль на кораблях. В своих разговорах со мной Вангенхайм даже не пытался держать в секрете тот факт, что эти корабли принадлежали Германии. «Никогда не думал, что буду подписывать чеки на такие большие суммы», – заметил он однажды, имея в виду расходы на «Гебен» и «Бреслау». Он всегда говорил о них как о «наших» кораблях. Даже Талаат говорил мне, что эти корабли не принадлежали Турции.

– Немцы говорят, что они принадлежат туркам, – заметил он с усмешкой. – Во всяком случае, нам очень удобно, что они находятся здесь. После войны, если немцы выиграют, они забудут об этом и оставят корабли нам. Если же Германия проиграет, то не сможет отнять их у нас!

Немецкое правительство никогда и не утверждало, что сделка была bona fide[3]. По крайней мере, когда греческий министр в Берлине выступил с протестом против сделки, назвав ее недружественным в отношении Греции действием, – забывая об американских кораблях, которые Греция приобрела у Соединенных Штатов, – немецкие чиновники успокоили его, тихо заметив, что корабли все еще принадлежат Германии. И в то же время, когда послы Антанты заявили протест против присутствия немецких кораблей, турецкие чиновники очень вежливо заявили, что эти военные суда были частью турецкого военно-морского флота!

Немецкие офицеры и члены экипажа откровенно посмеивались над этим маскарадом, выдававшим «Гебен» и «Бреслау» за турецкие корабли. Их приводили в восторг турецкие фески – убедительное доказательство того, что эти преданные моряки кайзера теперь были частью военно-морского флота султана. Однажды «Гебен», проплывая по Босфору, остановился напротив русского посольства и бросил там якорь. Затем офицеры и экипаж выстроились на палубе на виду у вражеского посольства. Моряки торжественно сняли турецкие фески и надели немецкие кепки. Оркестр заиграл «Песню о Германии», «Дозор на Рейне» и другие немецкие военные песни, немецкие же моряки громко пели. Более часа они распевали под окнами российского посольства, затем офицеры и экипаж сняли немецкие кепки и вновь надели турецкие фески. Экипаж «Гебена» поднял якорь и отправился на юг на свою базу. Крейсер ушел вниз по течению, оставляя российских дипломатов приходить в себя после грохочущих немецких военных песен.

Я часто размышлял о том, как бы все сложилось, если бы английские крейсеры, преследовавшие «Бреслау» и «Гебен» до Дарданелл, повели бы себя иначе и нарушили международные законы. Предположим, что они вошли в пролив, атаковали немецкие корабли в Мраморном море и потопили их. Они могли сделать это. Зная то, что мы знаем сейчас, это действие нашли бы оправданным. Вероятно, уничтожение кораблей не позволило бы Турции вступить в войну, поскольку после прибытия этих кораблей присоединение турецких военных сил к немецким стало неизбежным. С этими кораблями турецкий флот стал сильнее, чем российский флот на Черном море. И таким образом, стало абсолютно ясно, что Россия не сможет напасть на Константинополь. Следовательно, «Гебен» и «Бреслау» на практике дали военным силам Германии и Оттоманской империи полную власть над Черным морем. Более того, эти два корабля были хозяевами в Константинополе. То есть они являлись теми самыми средствами, при помощи которых Германия, в случае необходимости, могла терроризировать турок. Я убежден, что, осмыслив эту войну и ее последствия, здравомыслящий историк скажет, что после прохода немецких кораблей через турецкие проливы, присоединение Турции к Германии, когда это понадобится немцам, было неизбежно. Таким образом, гибель Турецкой империи была предрешена. В турецком кабинете были люди, которые уже тогда понимали это. В Константинополе говорили, хотя я не ручаюсь за правдивость этой истории, что заседание кабинета, во время которого было принято это важное решение, прошло не совсем гладко. Говорили, что великий визирь и Джемаль протестовали против «фиктивной» продажи и требовали, чтобы ее не доводили до конца. Когда атмосфера во время дискуссии накалилась до предела, Энвер, танцевавший под немецкую дудочку, объявил, что практически завершил сделку. Во время последовавшего за этим решением молчания этот молодой Наполеон вытащил свой пистолет и положил его на стол.

– Если кто-то хочет обсудить эту покупку, – сказал он тихо и холодно, – я готов встретиться с ним.

Спустя несколько недель после того, как главный штаб «Гебена» и «Бреслау» перебрался на Босфор, Джавид-бей, министр финансов, встретил известного бельгийского юриста, тогда находившегося в Константинополе.

– У меня для вас ужасные новости, – сказал турецкий государственный деятель голосом полным сочувствия. – Немцы захватили Брюссель.

Огромный бельгиец, чей рост был больше метра восьмидесяти, положил руку на плечо маленького турка.

– У меня для вас гораздо более жуткие новости, – ответил он, указывая на залив, где стояли пришвартовавшиеся «Гебен» и «Бреслау». – Немцы захватили Турцию.

Глава 6

Вангенхайм рассказывает американскому послу о том, как кайзер начал войну

Но в одном месте эта сделка явно не была причиной для печали. Этим местом было немецкое посольство. Столь великий «успех» опьянил впечатлительного Вангенхайма, а другие события превратили его furor Teutonicus[4] в настоящее жаркое пламя. «Гебен» и «Бреслау» прибыли почти в то же время, когда немцы захватили Льеж, Намюр и другие бельгийские города. А теперь немцы шествовали по Франции и с триумфом приближались к Парижу. Все эти события являлись для воинственного пруссака, каким и был Вангенхайм, воплощением его сорокалетней мечты. Мы все еще проживали в летних посольствах, расположенных вдоль Босфора. Около немецкого посольства был великолепный парк, который султан лично подарил правительству кайзера. Однако казалось, что по какой-то причине Вангенхайму не нравилось его летнее жилище. Напротив его посольства, в шести метрах от бушующего Босфора находился небольшой сторожевой домик, напротив которого стояла небольшая каменная скамья. Вообще-то эта скамья была местом отдыха охраны, однако казалось, она очень нравится Вангенхайму. Я всегда буду помнить, как этот немецкий дипломат, в те волнующие дни перед сражением на Марне, сидел на маленькой скамеечке, часто вскакивал и шагал взад и вперед перед домом. Каждый, кто двигался из Константинополя к северным окраинам, должен был пройти по этой дороге. Часто мимо проходили российские и французские дипломаты, естественно игнорируя торжествующую фигуру посла на каменной скамье. Иногда я думаю, что Вангенхайм сидел там с единственной целью – пускать сигаретный дым в их направлении. Все это напоминало мне сцену из шиллеровского «Вильгельма Телля», где Телль с луком и стрелами сидит в засаде на горной тропе и ждет свою жертву – Гесслера:

По этому ущелью он поедет;

Другого в Кюснахт нет пути…[5]

В разговорах со своими друзьями или с теми, кого он считал своими друзьями, Вангенхайм откровенно упивался немецкими победами. Я заметил, что он сидел там, только когда немецкая армия побеждала. Если становилось известно обратное, то Вангенхайм превращался в невидимку. Это натолкнуло меня на мысль напомнить ему об игрушечном предсказателе погоды, который всегда выскакивал из коробочки, когда погода была хорошей, и прятался внутрь, когда сгущались тучи. Вангенхайм оценил мою шутку, так же как и остальные дипломаты.

Однако в те дни погода для немецкого посла была прекрасной. Успех немецкой армии вызывал у него такое волнение, что порой он забывал об осторожности. Однажды это привело к тому, что он рассказал мне об определенных фактах, которые, как я полагаю, всегда будут иметь большую историческую ценность. Он рассказал мне, как и когда Германия ускорила начало войны. Сегодня его откровенность кажется чрезвычайно неосторожным поступком, но мы не должны забывать о ходе мыслей Вангенхайма в то время.

Тогда весь мир думал, что Париж обречен, и это находило свое отражение в частых заявлениях Вангенхайма, что война должна закончиться через два-три месяца. Очевидно, что вся эта большая немецкая затея шла по плану.

Я уже говорил, что немецкий посол покинул Берлин вскоре после убийства эрцгерцога, и сейчас он открыл мне причину своего внезапного исчезновения. Он сказал мне, что кайзер призвал его в Берлин для участия в заседании. Эта встреча произошла 5 июля в Потсдаме. Председательствовал кайзер, присутствовали почти все важные послы. Самого Вангенхайма вызвали, чтобы он успокоил их в отношении ситуации в Турции и просветил своих товарищей о положении дел в Константинополе, который считался практически центром предстоящей войны. Рассказывая мне о присутствовавших на совещании, Вангенхайм не называл имен, хотя он специально сказал, что среди них были – факт столь важен, что я точно привожу здесь его слова, – «die Haupter des Generalstabs und der Marine» (главы Генерального штаба и военно-морского флота). Я полагаю, что он имел в виду фон Мольтке и фон Тирпица. Также присутствовали банкиры, директора железных дорог и высшие лица немецкой промышленности – для подготовки Германии к войне все они имели такое же значение, как и сама армия.

Вангенхайм сказал мне, что кайзер поставил перед всеми только один вопрос: «Готовы ли вы к войне?» Ответили «да» все, кроме финансистов. Они сказали, что им нужно две недели, чтобы продать иностранные ценные бумаги и сделать займы. В то время мало кто рассматривал трагедию в Сараеве как что-то, что обязательно приведет к войне. На этом совещании, по словам Вангенхайма, были приняты все возможные меры, чтобы подобных подозрений не возникло. Было решено дать банкирам необходимое время, чтобы они могли закончить все дела и подготовиться к предстоящей войне. После этого несколько участников спокойно вернулись к своей работе или отправились в отпуск. Кайзер на яхте отплыл в Норвегию, фон Бетман-Гольвег отправился отдыхать, а Вангенхайм вернулся в Константинополь.

Рассказывая мне о совещании, Вангенхайм конечно же признал, что Германия ускорила войну. Я полагаю, что он даже гордился этим представлением, гордился тем, что Германия взялась за это дело, методично и тщательно продумывая каждый следующий шаг и в то же время не забывая смотреть в будущее. Но особенно он гордился тем, что его пригласили принять участие в столь эпохальном совещании. Я часто спрашиваю себя, почему он открыл мне такой важный секрет. И прихожу к выводу, что настоящей причиной было чрезмерное тщеславие – желание показать мне, что он был без пяти минут советником своего императора, а также продемонстрировать свою роль в организации этого конфликта. Каким бы ни был мотив, эта неосторожность показала мне, насколько на самом деле в этом жутком преступлении были виновны партии. Несколько голубых, красных и желтых книг, наводнивших Европу в течение нескольких месяцев после начала боевых действий, и сотни документов, изданных немецкими пропагандистами с целью подтвердить немецкую же невиновность, не производили на меня ни малейшего впечатления. Поскольку мои выводы основываются не на подозрениях, вере или обстоятельном изучении фактов, у меня нет оснований и доказательств. Я просто знаю, что 5 июля 1914 года в Потсдаме кайзером и его приспешниками был осуществлен заговор, ставший причиной одной из величайших трагедий человечества. Один из главных участников, светившийся триумфом от успешно приведенного в жизнь плана, лично рассказал мне все детали. Слушая людей, спорящих об ответственности за эту войну, или читая неуклюжие, полные лжи оправдания Германии, я вспоминал огромную фигуру Вангенхайма. Я вспоминаю его таким, каким он предстал передо мной в тот августовский вечер. Он покуривал большую черную сигару и в деталях описывал мне подробности той исторической встречи. Зачем терять время и еще раз обсуждать все это?

Это совещание было проведено 5 июля, а ультиматум Сербии был предъявлен 22-го. Это и был тот почти двухнедельный интервал, который просили банкиры, чтобы завершить свои дела. Глядя на все операции, проведенные ими на фондовых биржах мира, можно понять, что банкиры с пользой использовали это время. Из их записей становится понятно, что ценные бумаги продавались быстро, а цены падали с такой же скоростью. В этот момент рынки пребывали в тупике, но разъяснения Вангенхайма прояснили все сомнения, которые могли еще оставаться. Германия обменивала ценные бумаги на наличные деньги для военных целей. Если кто-нибудь хочет проверить правдивость слов Вангенхайма, я могу предложить ему изучить записи фондовых бирж Нью-Йорка за эти две недели. Там он обнаружит резкое падение цен, в особенности на ценные бумаги международного рынка. За время с 5 по 22 июля цены на акции «Юнион пасифик» упали со 155 до 127 долларов, на акции железных дорог «Балтимор– Огайо» – с 91,5 до 81 доллара, сталь Соединенных Штатов – с 61 до 50 долларов, «Канадиан пасифик» – со194 до185 долларов, а «Нозерн пасифик» – со 111 3/8 до 108 долларов. Тогда сторонники политики протекционизма обвиняли в резком падении цен тарифный закон Андервуда – Симмонса, а критики администрации считали виноватым закон «О федеральной резервной системе», который тогда еще не вступил в силу. Не понимали брокеры и финансовые эксперты на Уолл-стрит, что настоящей силой, угнетавшей рынок, стало совещание, проведенное в Потсдаме под председательством кайзера!

Я был не единственным человеком, которому Вангенхайм в подробностях рассказал о Потсдамской конференции. Вангенхайм открыл этот секрет и маркизу Гаррони, итальянскому послу в Константинополе. В то время Италия формально была другом Германии.

Австрийский посол, маркиз Паллавичини, также практически признался мне, что державы оси предвидели войну. 18 августа, в день рождения Франца-Иосифа, я нанес обычный посольский визит, чтобы принести свои поздравления. Вполне естественно, что во время беседы мы заговорили об императоре, который в тот день перешагнул 84-летний рубеж. Паллавичини говорил о нем с гордостью и почтением. Он рассказал мне о живом уме и ясной голове пожилого императора, о том, как хорошо правитель понимал международную ситуацию и как лично за всем наблюдал. Чтобы проиллюстрировать понимание международной ситуации австрийским кайзером, Паллавичини привел в пример эту войну. В прошлом мае Паллавичини был на аудиенции у Франца-Иосифа в Вене. Он сообщил мне, что император сказал ему, что европейская война неизбежна. Державы оси не считали Бухарестский договор решением балканского вопроса. Эту проблему можно было решить лишь одним способом, как сказал император Паллавичини, – затеяв обычную войну. Я напомню, что 2-я Балканская война закончилась Бухарестским договором. Согласно ему европейская территория Турции, за исключением Константинополя и небольшой примыкающей к нему территории, была поделена между Балканскими странами, главным образом между Сербией и Грецией. Это соглашение очень сильно усилило Сербию, причем настолько сильно, что Австрия опасалась, не положено ли начало новому европейскому государству – государству, которое могло, обретя достаточную силу, успешно сопротивляться ее, Австрии, планам расширения территории. Под ярмом Австрии в Боснии и Герцеговине находилась значительная часть населения Сербии. Проживавшие там сербы больше всего желали быть присоединенными к собственной стране. Более того, пангерманские планы на Востоке также требовали полного уничтожения Сербии, государства, которое, будучи целым и невредимым, блокировало немецкий путь на Восток. Австрия и Германия надеялись, что Балканская война уничтожит Сербию как государство, что Турция разобьет силы короля Петера. Именно этого требовали немецкие планы, и именно поэтому Австрия и Германия ничего не сделали, чтобы предотвратить Балканскую войну. Но результат был полностью противоположным, потому что Сербия вышла из конфликта гораздо более сильной, чем когда-либо прежде. Теперь она крепко, как волнорез, стояла на пути немцев.

Большинство историков соглашаются, что Бухарестский договор сделал войну неизбежной. Слова маркиза Паллавичини свидетельствуют о том, что так же считал и Франц-Иосиф.

Аудиенция, во время которой император высказал это свое мнение, произошла в мае, больше чем за месяц до убийства эрцгерцога. Так что у нас есть свидетельство австрийского посла о том, что война началась бы в любом случае, независимо от убийства в Сараеве. Вполне очевидно, что это преступление послужило лишь удобным предлогом для начала войны, которую державы оси уже давно решили провести.

Глава 7

Немецкие планы завоевания новых территорий, угольных бассейнов и получения контрибуций

В течение полных событиями августа и сентября поведение Вангенхайма оставалось более чем безответственным – то вежливо-хвастливым, то подавленным, но всегда нервным и настороженным, когда он пытался снискать расположение американцев, и злобным по отношению к представителям враждебных держав. Сидя на скамье, он всегда проявлял тревогу и нетерпение, как будто стремясь скорее узнать о характере радиосообщений, которые посылали ему из Берлина через «Корковадо». Он никогда не упускал возможности рассказать новости об очередных победах. Пару раз он приходил ко мне в гости, предварительно не согласовав визит, чтобы сообщить о последних событиях и прочитать мне выдержки из только что полученных им сообщений. Вангенхайм всегда был искренен, прям, а порой неосторожен. Я помню его шок в тот день, когда Англия объявила войну. Вангенхайм всегда открыто заявлял о том, что восхищается Англией и, в особенности, Америкой. «Есть лишь три великих страны, – снова и снова повторял он, – это Германия, Англия и Соединенные Штаты. Объединившись, мы сможем править миром». Его восторг перед Британской империей несколько угас, когда эта держава решила выполнить свои обязательства по договору и объявила войну. Вангенхайм тогда сказал, что конфликт будет недолгим и день победы у Седана[6] будет отмечаться в Париже. Но 5 августа я нанес очередной визит к нему в посольство и обнаружил его гораздо более серьезным и взволнованным, чем обычно. Баронесса Вангенхайм, высокая, красивая женщина, сидела в комнате и читала мемуары своей матери о войне 1870 года. Оба посчитали эти английские новости чуть ли не личным оскорблением. Больше же всего меня впечатлило то, что Вангенхайм никак не мог понять мотивов Англии. «Это очень плохая политика с ее стороны!» – повторял он снова и снова. Его отношение было точно таким же, как и поведение Бетман– Гольвега в отношении «клочка бумаги»[7].

26 августа я решил прогуляться. По пути я встретил немецкого посла. Он, как обычно, начал говорить о немецких победах во Франции, повторяя, что уже вошло у него в привычку, что немецкие армии будут в Париже в течение недели. Он добавил, что решающим фактором будет оружие, произведенное на заводах Круппа. «И помните, что в этот раз, – сказал он, – мы собираемся воевать. И мы будем делать это rucksichtslos[8]. Мы не будем медлить, как в 1870 году. Тогда королева Виктория, царь и Франц-Иосиф вмешались и уговорили нас пощадить Париж. В этот раз никто не помешает. Мы перевезем в Берлин все парижские произведения искусства, которые принадлежат государству, как тогда Наполеон забрал итальянские произведения искусства и перевез их во Францию».

Вполне очевидно, что сражение на Марне спасло Париж от повторения судьбы Лёвена.

Вангенхайм был так уверен в немедленной победе, что уже начал обсуждать условия мира. Он сказал, что Германия, разгромив ее армии, потребует у Франции полной демобилизации и уплаты контрибуций. «Сейчас Франция, – сказал Вангенхайм, – может заплатить 5 миллиардов долларов, но если она продолжит упорствовать в своем стремлении воевать, то ей придется заплатить 20 миллиардов долларов».

Он сообщил мне, что Германия будет требовать порты и угольные станции «везде». Тогда, судя по словам Вангенхайма, Германия больше жаждала не новых территорий, но коммерческой выгоды. Она безумно хотела стать большой торговой державой, а для этого у нее должны быть свободные порты, Багдадская железная дорога и исключительные права в Южной Америке и Африке. Вангенхайм сказал, что Германия не желает других территорий, в которых население не говорит по-немецки, поскольку у них уже были все возможные проблемы такого рода в Эльзас-Лотарингии, Польше и других ненемецких странах. Ввиду последних событий в России это утверждение звучало более чем интересно. Он не упомянул Англию, когда говорил о желании Германии получить угольные станции и порты, но он явно должен был иметь в виду именно ее, поскольку какая еще нация могла дать все это Германии «везде»?

Все эти разговоры объясняли мне происшедшее точно так же, как и откровения Вангенхайма относительно конференции 5 июля. Этот эпизод очевидно доказывает, что Германия сознательно начала войну, в то время как столь грандиозные планы, обрисованные в общих чертах этим способным, но все же несколько болтливым послом, разъяснили причины, которые толкнули немцев к этому предприятию. Вангенхайм нарисовал мне полную картину великой империи, начинающей великую авантюрную экспедицию, в которой добычей стали бы увеличившиеся богатства ее соседей и положение в мире, которое их мастерство и промышленность создали за века.

Если Англия попытается заморить Германию голодом, сказал Вангенхайм, то немецкий ответ будет очень простым: она начнет морить голодом Францию. Нужно помнить: в тот момент в Германии верили, что Париж будет захвачен меньше чем за неделю и это даст Германии полный контроль над всей страной. По мнению Вангенхайма, план Германии заключался в том, чтобы держать французскую нацию в качестве залога хорошего английского поведения, что-то вроде заложника, только в гигантском масштабе. В таком случае, если Англия получит большое преимущество, Германия постарается контратаковать, мучая французский народ. Тогда немецкие солдаты убивали невинных бельгийцев в отместку за приписываемое другим жителям Бельгии дурное поведение. Очевидно, что Германия собиралась применять подобные приемы как ко всем нациям, так и к отдельным лицам.

Во время этих и других бесед Вангенхайм демонстрировал ярую враждебность по отношению к России. «Мы наступаем на российскую мозоль, – сказал он, – и намерены там оставаться».

Под этой фразой он, должно быть, имел в виду, что Германия сумела провести «Гебен» и «Бреслау» через Дарданеллы и этим мастерским ударом захватить власть над Константинополем. Старая византийская столица, по словам Вангенхайма, была как раз тем призом, который могла потребовать победившая Россия. Нехватка портов с круглогодичной навигацией в теплых водах была слабым местом России – ее «мозолью». Тогда Вангенхайм хвастал, что у Германии было 174 артиллериста в Дарданеллах, что пролив можно было закрыть меньше чем за тридцать минут и что Сушон, немецкий адмирал, проинформировал его, что пролив неуязвим.

– Однако мы не станем закрывать Дарданеллы, – сказал он, – если Англия не нападет.

В то время Англия, несмотря на то что объявила Германии войну, не играла заметной роли в военных действиях. Ее «презренная маленькая армия» героически отступала из Монса. Вангенхайм совершенно не считал Англию врагом. Он сказал, что Германия намеревалась разместить свои орудия в Кале и обстрелять через Английский канал английские прибрежные города. То, что Германия может не захватить Кале в течение десяти дней, даже в голову ему не приходило. Во время этого и других разговоров, проходивших примерно в одно время, Вангенхайм высмеивал мысль, что Англия может создать большую независимую армию. «Эта идея абсурдна, – говорил он. – Нужны поколения, чтобы создать нечто похожее на немецкую армию. Мы строили ее в течение двух столетий. Нужно тридцать лет постоянных тренировок, чтобы появились такие генералы, как наши. Наша армия всегда будет сохранять свою организацию. Каждый год наши войска пополняются 500 тысячами новобранцев. Мы не можем каждый год терять такое количество людей, так что наша армия всегда будет оставаться целой и невредимой».

Несколько недель спустя немецкая бомбардировка английских прибрежных городов, таких как Скарборо и Хартлпул, потрясла общественность. Германия сделала это не под влиянием внезапного порыва, нет, это была часть тщательно продуманного плана. 6 сентября 1914 года Вангенхайм сообщил мне, что Германия намеревалась атаковать все английские порты, чтобы остановить снабжение продовольствием. Также очевидно, что немецкая безжалостность по отношению к американской морской торговле не являлась внезапным решением фон Тирпица, поскольку в то же самое время немецкий посол в Константинополе предупредил меня, что отправлять в Англию корабли для США очень опасно!

Глава 8

Классический пример немецкой пропаганды

В те августовские и сентябрьские дни Германия не собиралась немедленно ввергать Турцию в войну. Будучи чрезвычайно заинтересованным в благополучии турецкого народа и сохранении мира, я телеграфировал в Вашингтон, спрашивая разрешения использовать свое влияние, чтобы сохранить нейтралитет Турции. Ответ был следующим: я могу это сделать при условии, что буду действовать неофициально и только по причине человеколюбия. Поскольку послы Англии и Франции прилагали все свои силы, чтобы удержать Турцию от участия в войне, я знал, что мое вмешательство не вызовет недовольства британского правительства. Однако Германия могла счесть вмешательство с моей стороны проявлением враждебности. Поэтому я спросил Вангенхайма, могут ли возникнуть какие-либо возражения против этого у Германии.

Его ответ удивил меня, хотя под конец я понял, что он имел в виду.

– Нет, совсем нет, – ответил он. – Больше всего Германия хочет, чтобы Турция сохраняла нейтралитет.

Без сомнения, политика Турции в тот момент полностью соответствовала немецким планам. Вангенхайм постоянно усиливал свое влияние на турецкий кабинет, и Турция следовала тем курсом, который больше всего соответствовал немецким целям. Политика Германии заключалась в том, чтобы держать Антанту в состоянии неуверенности – члены Антанты никогда не знали, как поведет себя Турция: будет ли она сохранять нейтралитет или вступит в войну на стороне Германии. Из-за того, что позиция Турции была неясна, Россия была вынуждена держать большие силы на Кавказе, Англия – усиливать свое присутствие в Египте и Индии и держать значительную часть флота при входе в Дарданеллы. Все это прекрасно соответствовало немецким планам, поскольку отсутствие этих сил значительно ослабляло Англию и Россию на Европейском фронте. Сейчас я говорю о периоде времени до битвы на Марне, когда Германия полагала, что сумеет победить Францию и Россию при помощи своего союзника – Австрии, и, таким образом, добиться победы, которая позволит им управлять будущим Европы. Если бы Турция в это время действительно принимала участие в военных операциях, то она не смогла бы сделать большего для достижения этой победы, чем удерживая значительные российские и английские силы вдалеке от театров военных действий. Но если бы Германия достигла этой легкой победы с помощью Турции, то вскоре смогла бы обнаружить, что ее новый друг является для нее преградой. Турция определенно потребовала бы компенсации и не была бы скромной в своих запросах. Вполне вероятно, что требования ее были бы следующими: полный контроль над Египтом и, возможно, возвращение балканских территорий. Подобные события сильно бы помешали планам кайзера. Таким образом, он не был заинтересован в том, чтобы Турция была его действительным соратником, за исключением того случая, если ему не удастся добиться ожидаемого триумфа. Но если Россия добьется большого успеха в борьбе с Австрией, тогда активный союз с Турцией будет иметь большую ценность, в особенности если для ее вступления будет выбрано такое время, которое позволило бы сделать своими союзниками также Болгарию и Румынию. Пока же Вангенхайм ждал, превращая Турцию в потенциального союзника, усиливая ее армию и готовясь использовать ее в любой момент, когда ее участие принесет максимальное преимущество. Если Германия не сможет выиграть войну без помощи Турции, Германия была готова принять ее как своего друга. Если же она сможет победить без Турции, тогда ей не придется платить туркам за их помощь. Пока же самым разумным было держать Турцию в боевой готовности на случай, если турецкие силы будут необходимы для немецкого успеха.

Имевшая место дуэль между Германией и Антантой за благосклонность Турции была неравноценной. Дело было в том, что Германия одержала победу, незаконно проведя «Гебен» и «Бреслау» в Мраморное море. Английский, французский и российский послы прекрасно понимали это и знали, что не смогут сделать Турцию активным сторонником Антанты. Вероятно, они даже этого не хотели, но надеялись, что она сохранит нейтралитет. Именно этого они всеми силами старались добиться.

– Вы уже достаточно навоевались, – говорили они Талаату и Энверу. – Вы принимали участие в двух войнах за последние четыре года. Вы полностью разрушите свою страну, если примете участие и в этой.

Антанта могла предложить Турции лишь одну вещь, в надежде на сохранность ее нейтралитета, – это была гарантия целостности Оттоманской империи. Для послов Антанты демонстрация нежелательности вступления Турции в войну компенсировалась осторожностью в вопросе присутствия в ее водах «Гебена» и «Бреслау». Да, они регулярно выступали против присутствия этих кораблей, но каждый раз турецкие офицеры отвечали, что это турецкие суда.

– Если это так, – настаивал сэр Луи Маллет, и аргумент его был – комар носа не подточит, – тогда почему вы не убрали немецкие команды?

Великий визирь отвечал, что так и планировалось. Турецкие экипажи, которые были отправлены на строящиеся в Англии корабли, говорил он, сейчас возвращаются в Турцию. По прибытии в Константинополь они тотчас же будут отправлены на «Гебен» и «Бреслау». Но проходили дни и недели, турецкие экипажи уже вернулись домой, и все же экипажи крейсеров состояли из немцев. Эта помощь и поддержка не обманули представителей британского и французского дипломатических корпусов. Присутствие «Гебена» и «Бреслау» было постоянным casus belli[9], но послы Антанты не требовали свои паспорта, поскольку такое действие ускорило бы кризис, которого они так старались избежать, – вступление Турции в войну на стороне Германии. К сожалению, обещание Антанты гарантировать целостность Турции не помогло им переманить Турцию на свою сторону.

– Они пообещали, что после Балканских войн мы не будем разорваны на части, – говорил мне Талаат. – А сейчас видите, что случилось с европейской частью Турции?

Вангенхайм тоже постоянно упоминал этот факт.

– Вы не можете доверять ничему из того, что они говорят, – говорил он Талаату и Энверу. – Разве они все не нарушили данное ими слово год назад?

После чего он тонко начинал играть на эмоциях, которые приводили в волнение любого турка. Потомки османцев вряд ли будут походить на кого-то из тех людей, которых я когда– либо знал. Они не ненавидят, они не любят, они не испытывают ни к кому в течение долгого времени ни враждебности, ни привязанности. Они лишь боятся. И вполне понятно, что они приписывают остальным мотивы своего собственного поведения.

– Как вы глупы, – говорил Вангенхайм Талаату и Энверу, обсуждая позицию Англии. – Разве вы не понимаете, почему англичане не хотят, чтобы вы вмешивались? Это потому, что они вас боятся. Разве вы не видите, что с помощью Германии вы вновь стали великой военной державой? Неудивительно, что Англия не хочет с вами сражаться.

Он так часто повторял это, что в конце концов они поверили, поскольку этот аргумент не только полностью объяснял им позицию Англии, но и льстил турецкой гордости.

Какой бы ни была позиция Энвера и Талаата, я думаю, что среди населения Турции Англия и Франция были популярнее, чем Германия. Султан был против войны; наследник, Юсуф Иззеддин, разделял просоюзнические настроения; великий визирь, Саид Халим, больше благоволил Англии, чем Германии; о Джемале, третьем члене правящего триумвирата, говорили, что он франкофил – он недавно вернулся из Парижа, где прием, устроенный в честь его приезда, здорово польстил ему. Большинство членов кабинета также не испытывали энтузиазма в отношении Германии. Общественное мнение, насколько оно вообще существовало в Турции, считало Англию, а не Германию историческим другом Турции. Поэтому Вангенхайму нужно было преодолеть еще множество препятствий. И избранные им методы борьбы лучше всего демонстрируют образ действия немецких пропагандистов. Он начал массированную общественную кампанию против Англии, Франции и России. Я уже описывал чувства, испытанные турками после потери своих кораблей в Англии. Теперь Вангенхайм и его агенты заполняли купленные ими полосы в газетах атаками на Англию, обвиняя ее в том, что та забрала их корабли. Вся турецкая пресса быстро переходила под контроль Германии. Вангенхайм приобрел «Икдам», одну из крупнейших турецких газет, которая немедленно начала петь дифирамбы Германии и оскорблять Антанту. «Османишер ллойд», издаваемый на французском и немецком, стал печатным органом немецкого посольства. Несмотря на то что турецкая конституция гарантировала свободу прессе, была установлена цензура в пользу государств оси. Всем турецким редакторам было приказано писать в пользу Германии, и они подчинялись этим указаниям. «Жён турк», газета проантантовской направленности, издаваемая на французском, была ликвидирована. Турецкие газеты преувеличивали немецкие победы и лгали об остальных; они постоянно печатали новости о поражениях Антанты, большинство из которых были выдуманы. Вечером Вангенхайм и Паллавичини показывали мне официальные телеграммы, в которых детально рассказывалось о военных операциях, а утром, заглянув в газеты, я находил искаженные в пользу Германии новости. Некий барон Оппенхайм путешествовал по всей Турции и настраивал людей против Англии и Франции. Он якобы был археологом, в то время как на самом деле повсюду создавал конторы – источники клеветы и злословия, направленные против Антанты. На стенах висели огромные карты, демонстрирующие территории Турции, потерянные в течение этого века. Россия изображалась нацией, ответственной за эти «кражи». Особое внимание уделялось тому, что Англия стала другом России. Издавались картинки, на которых силы Антанты изображались в виде жадных животных, хватающих бедную Турцию. Энвер был объявлен «героем», вернувшим Адрианополь; Германию изображали другом Турции; кайзер внезапно стал «хаджи Вильгельмом», великим защитником ислама, даже появились истории, согласно которым он принял ислам. Турецкие народные массы были проинформированы, что мусульмане Индии и Египта собирались поднять бунт и свергнуть английских «тиранов». Турецких людей на улице учили говорить «Gott Strafe England»[10]. В течение всего этого времени побуждающей силой такой позорной кампании были немецкие деньги.

Но Германия не только отравляла умы турецких жителей, но и присваивала себе турецкие военные ресурсы. Я уже описывал, как в январе 1914 года кайзер подмял под себя турецкую армию и реформировал ее для участия в европейской войне. Теперь же он хотел сделать то же самое с турецким военно-морским флотом. В августе Вангенхайм хвастался передо мной:

– Теперь мы контролируем и турецкую армию, и флот.

К тому времени, когда прибыли «Гебен» и «Бреслау», английская миссия во главе с адмиралом Лимпусом уже усердно трудилась над восстановлением турецкого флота. Вскоре после этого Лимпус и его коллеги были бесцеремонно освобождены от занимаемых должностей. Это было сделано более чем постыдно, поскольку к ним не проявили даже самой обычной учтивости. Английские морские офицеры тихо и незаметно покинули Константинополь и отправились в Англию – все, за исключением самого адмирала, который был вынужден остаться из-за болезни своей дочери.

Каждой ночью вагоны с немцами прибывали из Берлина в Константинополь. Вскоре немцев стало 3800 человек, большинство из них было отправлено на турецкий военно-морской флот и на изготовление боеприпасов. Каждую ночь они ходили в кафе, а в предрассветные часы шатались по улицам Константинополя, распевая немецкие патриотические песни. Многие из них были искусными механиками. Они немедленно отправились ремонтировать эсминцы и другие корабли, с целью восстановить их для войны. У британской фирмы «Армстронг и Виккерс» был великолепный док в Константинополе, теперь же немцы забрали его себе. Сутки напролет мы слышали, как идет работа. Постоянный шум мешал спать. Перед Вангенхаймом открылась еще одна прекрасная возможность отравить умы Энвера, Талаата и Джемаля. Он объявил, что немецкие рабочие обнаружили турецкие корабли в очень плачевном состоянии. Естественно, в этом он винил английскую морскую миссию. Он сказал, что Англия позволила обветшать турецкому флоту, и утверждал, что это часть тщательно продуманного английского плана по разрушению Турции!

– Смотрите! – возвышал он голос. – Видите, что немцы сделали для турецкой армии. А теперь посмотрите, что англичане сделали с вашими кораблями!

На самом же деле это была ложь. Адмирал Лимпус усердно работал над усовершенствованием этого флота и достиг в этом направлении больших результатов.

Все это время немцы работали в Дарданеллах, пытаясь усилить укрепления и подготовиться к возможной атаке Антанты. Сентябрь незаметно перешел в октябрь, и турецкое правительство практически перестало быть во главе Оттоманской империи. Я действительно верю, что самые влиятельные люди в тот момент находились на борту немецкого торгового судна «Генерал». Он был пришвартован в бухте Золотой Рог, рядом с Галатским мостом. Была построена времянка, ведущая на его палубу. Я очень хорошо знал одного из постоянных гостей этого корабля – американца, который, проходя в посольство, развлекал меня историями о происходящем на его борту.

«Генерал», как сказал мне этот американец, фактически был немецким клубом или отелем. Офицеры «Гебена» и «Бреслау», а также те, кого послали командовать турецкими кораблями, ели и спали на его борту. Адмирал Сушон, который привел немецкие крейсеры в Константинополь, руководил этими сборищами. Сушон происходил из французских гугенотов. Это был невысокий, опрятный и приятный на вид моряк, всегда полный энергии и очень внимательный. Немецкая страсть к порядку и скрупулезность сочетались в нем с галльской сердечностью и жизнерадостностью. Естественно, в вечерние посиделки на «Генерале» он привносил определенное оживление. А пиво и шампанское, которые раздавались по таким случаям, развязывали язык офицерам. Судя по их разговорам, они не питали никаких иллюзий относительно того, кто на самом деле контролировал турецкий флот. С каждой ночью их нетерпение все росло. Они говорили, что если Турция сейчас же не атакует Россию, то они заставят ее сделать это. Они рассказывали, как отправили немецкие корабли в Черное море, в надежде побудить российский флот совершить какие-либо действия, которые сделали бы войну неизбежной. В конце октября мой друг рассказал мне, что уже нет возможности избежать военных действий. Турецкий флот укомплектован и готов к действию, все подготовлено, а импульсивность kriegslustige[11] немецких офицеров больше невозможно сдерживать.

– Они ведут себя вызывающе, как мальчишки, и постоянно лезут в драку! – говорил Сушок.

Глава 9

Германия закрывает Дарданеллы и таким образом отрезает Россию от ее союзников

27 сентября британский посол, сэр Луи Маллет, вошел в мой офис. Он был более чем взволнован. От меня только что вышел хедив Египта, и я заговорил с сэром Луи о египетских делах.

– Давайте обсудим это как-нибудь в другой раз, – сказал он мне. – У меня есть для вас гораздо более важная информация. Они закрыли Дарданеллы.

Под «они» он имел в виду конечно же не турецкое правительство – единственную силу, которая имела законное право совершить этот радикальный шаг, а истинных правителей Турции – немцев. У сэра Луи была причина сообщить мне эти новости, поскольку это было оскорбление и Соединенных Штатов, и союзников. Он попросил меня пойти с ним и выразить совместный протест. Однако я предположил, что нам лучше действовать по отдельности, и немедленно отправился к великому визирю.

Прибыв, я обнаружил, что идет заседание кабинета. Сидя в приемной, я мог слышать, как несколько человек ведут оживленную дискуссию. Среди многих голосов я определенно различал очень знакомые мне голоса Талаата, Энвера, Джавида, министра финансов, и других членов правительства. Из того, что я сумел услышать через перегородки, становилось вполне очевидно, что эти номинальные правители Турции были почти так же рассержены закрытием Дарданелл, как сэр Луи Маллет и я.

Великий визирь по моей просьбе вышел из кабинета. У него был плачевный вид. По закону он был одним из самых важных официальных лиц турецкого правительства, представителем самого султана. Сейчас же он являл собой пример жалкой беспомощности и страха. Он был бледен и весь дрожал. Он был так взволнован, что едва мог говорить. Когда же я наконец спросил его, правдивы ли новости о закрытии Дарданелл, он, запинаясь, ответил, что все это правда.

– Вы понимаете, что это означает войну, – сказал я и выразил самый решительный протест от лица Соединенных Штатов.

В течение всего нашего разговора я слышал громкие голоса Талаата и его товарищей, доносящиеся из кабинета. Великий визирь извинился и вернулся в комнату. Он отправил Джавида обсудить этот вопрос со мной.

– Это все явилось сюрпризом и для нас, – это было первое, что сказал мне Джавид.

Эти слова являлись прямым доказательством того, что кабинет не имел к происшедшему никакого отношения. Я повторил, что Соединенные Штаты не оставят без последствий закрытие Дарданелл. Турция была в мире со всеми, а султан имел законное право закрывать пролив для торговых судов лишь в случае войны. Я сказал, что американский корабль с грузом продовольствия и запасов для американского посольства в этот самый момент ждал перед входом в пролив. Джавид предложил разгрузить это судно в Смирне: турецкое правительство, вежливо добавил он, оплатит транспортировку груза в Константинополь. Это был нелепый выход, и я отмахнулся от него.

Затем Джавид сказал, что кабинет намеревается расследовать этот инцидент и обсуждает, кстати, его в данный момент. Он рассказал мне, как все случилось. Турецкий миноносец прошел через Дарданеллы и попытался выйти в Эгейское море. Расположившиеся там британские корабли остановили его, обследовали и обнаружили на борту немецких моряков. Английский адмирал немедленно приказал экипажу возвращаться; учитывая сложившиеся обстоятельства, он имел право так поступить. Вебер-паша, немецкий генерал, отвечавший тогда за укрепления, не советуясь с турками, немедленно отдал приказ закрыть пролив. Как я уже говорил, Вангенхайм не раз хвастался, что Дарданеллы можно закрыть за тридцать минут, теперь же немцы доказали это на деле. Были сброшены мины и сети; огни маяков были погашены. Были выставлены сигналы, сообщавшие кораблям, что «проход закрыт». Так было совершено одно из самых дерзких деяний в немецкой внешней политике. Я вдруг обнаружил, как турецкие политики, единственные люди, имевшие власть над этой важной полоской воды, запинались и дрожали от страха, бегая туда и сюда, как стая кроликов. Они пришли в ужас от чудовищности немецкого поступка, но, очевидно, были бессильны совершить какой-либо решительный поступок. Я примерно представлял себе положение, к которому прогерманское запугивание свело этих правителей Турецкой империи. В тот же момент перед моими глазами появилась фигура дремлющего во дворце и позабывшего об этом деле султана, чья подпись позволяла закрыть эти воды.

И хотя Джавид проинформировал меня, что кабинет вполне может решить вновь открыть Дарданеллы, этого так и не произошло. Великий путь оставался закрытым в течение более чем четырех лет с 27 сентября 1914 года. Конечно же я видел, что это действие на самом деле означало. Тот сентябрьский месяц был крушением надежд для немцев. Французы отразили атаку и вынудили немцев отступить к укреплениям вдоль Эны. Русские с триумфом шли через Галицию; они уже захватили Лемберг, и казалось вполне вероятным, что скоро они перейдут Карпаты и попадут в Австро-Венгрию. В эти дни Паллавичини, австрийский посол, был удручен и жалко выглядел. Он доверился мне и рассказал о своих страхах относительно будущего, пояснив, что планы Германии относительно короткой войны провалились. Он предположил, что Германия может победить, если вообще может, что более чем сомнительно, лишь после продолжительной борьбы. Я уже описывал, как Вангенхайм, подготавливая турецкую армию и флот, держал Турцию в резерве, собираясь использовать ее силы лишь тогда, когда Германия не сможет во время первой же кампании победить Францию и Россию. Теперь, когда это поражение было столь очевидным, Вангенхайм получил инструкции активно использовать Турецкую империю. До настоящего времени эта 20-миллионная нация была пассивным партнером, поскольку Вангенхайм удерживал ее в стороне. Это продолжалось до тех пор, пока Германия не решила, что необходимо позволить Турции вступить в войну реальным участником. Произошло это, когда Германии понадобилась турецкая армия. Внешним же симптомом изменившейся ситуации было закрытие Дарданелл. Таким образом, Вангенхайм завершил задание, над которым так долго трудился. Венцом всего этого было то, что он сумел доставить в Константинополь «Гебен» и «Бреслау». Даже сейчас немногие американцы понимают, какое огромное влияние оказало это действие на судьбу будущих военных операций. И все же тот факт, что война длилась так много лет, можно объяснить только закрытием Дарданелл.

Поскольку именно эта деталь отделила Россию от ее союзников, это меньше чем за год привело к ее поражению и краху и, в свою очередь, сделало возможным революцию в России. При взгляде на карту стало ясно, что у огромной страны России есть всего лишь четыре выхода в море. Один – через Балтийское море, который Германия уже закрыла. Другой – через Архангельск к Северному Ледовитому океану, порт, который несколько месяцев в году скован льдом и который был связан с сердцем России лишь длинной, однопутной железной дорогой. Третий – Владивосток, выход к Тихому океану, этот выход также скован льдом в течение трех месяцев и связан с Россией лишь Сибирской железной дорогой длиной более восьми тысяч километров. Четвертый – путь через Дарданеллы, который на самом деле был единственно реальным.

Через эти узкие «ворота» прибавочный продукт, 175 миллионов человек, попадал в Европу, и девять десятых всего экспорта и импорта России также шло этим путем. Внезапно закрыв этот путь, Германия разрушила экономический и военный потенциал России. Однако самым роковым оказалось то, что Германия не позволила Англии и Франции доставить на российское поле битвы вооружение в достаточном количестве, чтобы остановить нападение немцев. Как только Дарданеллы были закрыты, Россия для подобных поставок была вынуждена прибегнуть к Архангельску и Владивостоку, которые могла получить через эти порты. Сейчас хорошо известна причина военного краха России в 1915 году: у солдат просто не было военного снаряжения, которым они могли бы воевать. Первую половину 1918 года Германия безуспешно пыталась вбить клин между французскими и английскими армиями на Западном фронте; отделить одного союзника от другого и таким образом оказаться в ситуации, когда она могла атаковать каждого союзника по отдельности. Однако задача испортить франко-русское соглашение и вбить подобный «клин» между Россией и ее западными союзниками на деле оказалась очень простой. Как я уже писал, для этого нужно было лишь взять под контроль еще находящуюся в состоянии мира Турцию, ее коррумпированное и деградировавшее правительство, получить власть над главными должностными лицами, армией, военно-морским флотом, запасами. А затем, когда наступит подходящий момент, проигнорировать ее номинальных лидеров и закрыть небольшую полоску воды длиной в тридцать километров, а шириной в четыре километра! Это не стоило ни одной человеческой жизни, ни одного оружейного выстрела, и все же в мгновение ока Германия сумела сделать то, чего, вероятно, 3 миллиона человек, в отличие от хорошо укомплектованной военной силы России, не могли бы добиться. Это был один из самых драматических триумфов войны. И все это произошло благодаря немецкой пропаганде, немецкой проницательности и немецкой дипломатии.

В течение нескольких следующих дней после скрытого удара по России Босфор стал походить на гавань, на которую внезапно напал мор. Сотни кораблей, прибывших из России, Румынии и Болгарии, нагруженные зерном, древесиной и другими вещами, обнаруживали, что дальше идти они не могут. Не хватало причалов, чтобы разместить все эти корабли, поэтому они находили открытый участок воды, бросали якорь и ждали дальнейшего развития событий. Все это стало являть собой скопление мачт и дымовых труб, а толпа судов стала такой плотной, что даже на моторной лодке довольно сложно было найти путь в этом запутанном корабельном лесу. Турки продолжали надеяться, что сумеют открыть этот водный путь, и поэтому экипажи кораблей, количество которых постоянно росло, примерно месяц терпеливо ждали. Потом один за другим они развернулись к Черному морю и отправились в свои порты. За несколько недель Босфор и прилегающие воды полностью опустели. Теперь же воды, по которым в течение многих лет оживленно двигались корабли, бороздили лишь редкие катера, крошечные турецкие шлюпки или небольшие парусные суда. А чтобы понять то, что все это означало с военной точки зрения, достаточно вспомнить, как шли бои на Российском театре военных действий через год. Крестьянам, воевавшим с немецкой артиллерией, нечем было защитить свои тела, из оружия у них было лишь несколько винтовок и тяжелых орудий, в то время как груды бесполезной амуниции были сложены в далеких портах Северного Ледовитого и Тихого океанов, и не было железнодорожных путей, по которым их можно было доставить на поле боя.

Глава 10

Турецкое правительство отменяет режим капитуляций – Энвер живет во дворце, обладает деньгами и невестой королевской крови

Еще одна проблема, которая обсуждалась в течение многих месяцев, теперь оказалась связанной с международным положением Турции: это проблема режима капитуляции, то есть договорных прав, которые в течение многих веков регулировали положение иностранцев в Турецкой империи. Турция никогда не имела положения равного с европейскими державами. В действительности она никогда не обладала независимостью и суверенитетом. Законы и порядки султана столь сильно отличались от европейских и американских, что ни одна немусульманская страна не могла и подумать о подчинении им своих граждан в Турции. Поэтому принцип экстерриториальности часто действовал в пользу граждан и субъектов стран, наслаждавшихся капитуляционными правами. Практически все европейские страны, как и Соединенные Штаты, в течение многих веков имели в Турции консульские суды и тюрьмы, где выяснялись обстоятельства преступлений и осуществлялось наказание. У нас у всех были собственные школы, и закон и защита в них были не турецкие, а той страны, которая их содержала. Так, Роберт– колледж и Константинопольский женский колледж, эти замечательные институты, построенные американскими благотворительными организациями на Босфоре, как и сотни других американских религиозных, благотворительных и образовательных учреждений, стояли практически на американской территории и считали американское посольство своим защитником. У нескольких стран были собственные почтовые службы, и им даже в голову не приходило, отправляя письма, пользоваться оттоманской почтовой службой. Также у Турции не было неограниченной власти в налогообложении иностранцев. Она не могла даже увеличить свои таможенные сборы без согласия иностранных государств. В 1914 году она могла взимать лишь 11 процентов пошлины и пыталась обеспечить себе право увеличить ее до 14. Мы всегда считали Англию единственной страной со свободной торговлей, не замечая, что ограничения турецких пошлин практически сделали Оттоманскую империю невольной последовательницей Кобдена. Так, Турции было запрещено развивать собственную промышленность; вместо этого она была вынуждена закупать огромное количество вещей плохого качества в Европе. В течение многих лет турецкие чиновники выступали против этого, заявляя, что эти ограничения являются оскорбительными для их национального достоинства и ограничивают их развитие. Однако соглашение было двусторонним, и Турция не могла изменить ситуацию без согласия остальных держав, подписавших соглашение. И все же ситуация, когда и Антанта, и силы стран оси пытались подружиться с Турцией, предоставляла прекрасную возможность для перемен. Как только немцы начали свой путь в Париж, появились слухи, что Турция пытается отменить режим капитуляций. Говорили, что Германия согласилась ввиду того, что может понадобиться помощь турецких войск в войне, а согласие Англии на отмену было платой за то, чтобы Турция продолжала сохранять нейтралитет. Ни один из этих слухов не был правдой. Очевидным было другое – паника среди иностранных граждан, вызванная всего лишь предположением об отмене режима капитуляций. Мысль, что придется подчиняться турецким законам и, возможно, даже оказаться в турецкой тюрьме, приводила их в ужас – и не без причины.

У меня была длительная беседа с Энвером относительно этого вопроса. Он попросил меня навестить его дома, где он лежал после незначительного хирургического вмешательства. Таким образом, я получил возможность увидеть военного министра en famille[12]. И действительно, этот скромный человек из народа поднялся очень высоко. Его дом, расположенный в одном из самых тихих и аристократических районов города, представлял собой роскошное старое здание, очень большое и искусно построенное. Меня провели через четыре-пять коридоров. Когда я проходил мимо одной из дверей, принцесса, жена Энвера, открыла ее и бросила на меня быстрый взгляд. Немного дальше другая турецкая женщина открыла другие двери и также мельком взглянула на фигуру посла. В конце концов меня привели в красивую комнату, в которой на диване полулежал Энвер. На нем был длинный шелковый халат, а ноги в чулках свисали на пол. Он выглядел гораздо моложе, чем в униформе. Это был холеный и опрятный человек, его лицо было бледным и гладким, что особенно сильно подчеркивали его черные как вороново крыло волосы. Его руки были белыми и мягкими, а пальцы – тонкими и длинными. В руке у него была скрипка, а рядом стояло пианино, что свидетельствовало о том, что Энвер любил музыку. Комната была роскошно убрана декоративной тканью. Однако самой заметной особенностью, вероятно, был помост, на котором стоял золотой стул – свадебный трон жены Энвера. Разглядывая эту роскошь, признаюсь, мне в голову пришли очень неприятные мысли. Я не мог не задаться вопросом, мучившим многих людей в Константинополе. Где Энвер взял деньги для устройства столь роскошного убранства? Собственного состояния у него не было – его родители были чрезвычайно бедны, а зарплата министра кабинета была где-то около 8 тысяч долларов. У его жены, как представительницы монаршей семьи, было небольшое денежное пособие, однако личного состояния у нее также не было. Энвер никогда не занимался бизнесом. Всю свою жизнь он был революционером, военным лидером и политиком. Но жил он при этом так, будто бы имел огромный личный доход. Многое другое также свидетельствовало о большом и внезапном преуспеянии Энвера. И я много раз слышал о его вложениях в дело, о котором говорил тогда весь город.

Энвер хотел обсудить режим капитуляций. В сущности, он сказал, что кабинет решил отменить его и что ему было бы очень интересно узнать отношение Соединенных Штатов к этому действию. Он добавил, что страна, которая боролась за свою независимость так, как наша, должна обязательно с симпатией отнестись к попытке Турции избавиться от этих кандалов. «Мы помогли Японии освободиться от похожего бремени, поможем ли мы теперь Турции? Ведь Турция не менее цивилизованная страна, чем Япония, не так ли?»

Я ответил, что Соединенные Штаты могут согласиться на отмену режима капитуляций, но только экономических. По моему мнению, Турция должна сама контролировать свои таможенные пошлины и иметь право взимать с иностранцев такие же налоги, как и с собственных граждан. Однако, пока не изменятся турецкие суды и тюрьмы, мы не согласимся на отмену режима судебных капитуляций. Турция должна разобраться с беспределом, творящимся в судах. Затем, когда суды примут европейскую модель правосудия, вопрос можно будет обсудить. Энвер ответил, что Турция очень хотела бы иметь смешанные суды и нескольких судей, назначенных Соединенными Штатами. Однако я ответил, что поскольку американские судьи не знали турецкого языка и турецких законов, то его план связан с определенными трудностями. Также я сказал ему, что американские школы и колледжи очень дороги американцам и что американские граждане не согласятся передать их под турецкую юрисдикцию.

Вопреки протестам послов кабинет сообщил об отмене 1 октября режима капитуляций. Это аннулирование было частью плана младотурок по освобождению Турции от иностранной опеки и созданию новой страны под девизом «Турция для турок». Это говорило о том, что главными пунктами турецкой политики были не только отношения империи с иностранными державами, но и отношение к ее собственным гражданам. Позиция Англии по этому вопросу была схожа с нашей: британское правительство могло согласиться на изменение только экономических ограничений. Вангенхайм был взбудоражен. Полагаю, его министерство иностранных дел сделало ему выговор за то, что отмена этого режима все– таки произошла, поскольку он вежливо попросил меня объявить, что это я был ответственен за все произошедшее! С приближением 1 октября настроение иностранных граждан становилось все более мрачным. После закрытия Дарданелл они были отрезаны от Европы. Они чувствовали, что оставлены на милость турецких судов и тюрем. Ввиду того, что в турецких тюрьмах существовала традиция сажать виновных к невиновным, к убийцам помещать людей, обвиненных в меньших преступлениях, но не изобличенных в них, и бить непокорных свидетелей палками, страхи иностранцев можно было легко понять. Работники образовательных учреждений также были напуганы, и в целях их защиты я обратился к Энверу. Он уверил меня, что у турок нет никаких враждебных намерений по отношению к американцам. На что я ответил, что он должен наглядно продемонстрировать, что американцам не будет причинено ни малейшего вреда.

– Хорошо, – сказал он. – Что вы предлагаете?

– Почему бы для вида 1 октября, в день отмены режима капитуляций, не навестить Роберт-колледж? – спросил я.

Предложение было довольно необычным, поскольку за историю существования института ни один важный турецкий деятель никогда не переступал его порога. Но я достаточно хорошо знал турецкий нрав, чтобы понять, что открытый и торжественный визит Энвера вызовет общественный резонанс. Эта новость быстро разлетится по всей стране и доберется даже до самых отдаленных уголков империи. Для турок этот визит будет означать, что один из двоих самых могущественных людей в Турции взял под свое покровительство этот колледж и все остальные американские учебные заведения. Такой визит гораздо лучше защитит американские колледжи и школы, чем целый армейский корпус. Поэтому я был очень рад, когда он сразу же принял мое предложение.

В день отмены режима капитуляций Энвер появился в американском посольстве. Нас ждали две машины. Одна была предназначена для него и меня, вторая – для его адъютантов. Все его адъютанты были при полном параде. Я был очень рад, что Энвер придал этому столько торжественности, поскольку хотел, чтобы это мероприятие получило широкую огласку. По пути в колледж я рассказал Энверу все об этих американских учебных заведениях и об их значении для Турции. В действительности он очень мало знал об этих институтах и, как и большинство турок, подозревал, что они построены здесь для каких-то политических целей.

– Мы, американцы, не ищем никаких материальных выгод в Турции, – сказал я. – Мы всего лишь требуем, чтобы вы хорошо обращались с нашими детьми в этом колледже, к которому американские граждане испытывают теплые чувства.

Я рассказал ему, что мистер Кливленд Г. Додж, президент попечительского совета Роберт-колледжа, и мистер Чарльз Р.

Крейн, президент попечительского совета женского колледжа, были близкими друзьями президента Вильсона.

– Это, – добавил я, – показывает, что лучшее в Америке – это прекрасный альтруистический дух, в природе которого использовать накопленные богатства для строительства колледжей и школ. Построив эти институты в Турции, американцы не будут обращать ваших людей в христианство, а помогут им обучиться наукам и искусствам, таким образом сделав их лучшими из граждан. Американцы чувствуют, что библейские земли дали им их религию, и пытаются отплатить самым лучшим, что есть в Америке, – образованием.

Затем я рассказал ему о миссис Рассел Сейдж и мисс Хелен Гоулд, которые сделали большие подарки женскому колледжу.

Затем я примерно час развлекал его историями из наших «американских ночей». Я рассказал ему, как Джей Гоулд прибыл в Нью-Йорк без денег, в оборванной одежде, и как он умер, оставив после себя состояние в 100 миллионов долларов. Я рассказал ему, как коммодор Вандербильт начал с работы паромщиком и стал величайшим железнодорожным «магнатом» Америки; как Рокфеллер начал свою карьеру с брокерской фирмы в Кливленде, получая 6 долларов в неделю, и заработал самое большое состояние, когда-либо накопленное одним человеком за всю мировую историю. Я рассказал ему, как Доджи стали нашими великими «медными королями», а Крейны – производителями железных труб. Энвер нашел эти истории гораздо более захватывающими, чем те, что когда-либо появлялись в Багдаде. Впоследствии я узнал, что он так часто пересказывал их, что эти рассказы услышали все важные люди в Константинополе.

Также Энвер был весьма впечатлен моим рассказом об американских учебных заведениях. Он обошел все корпуса и выражал свой восторг в отношении всего, что попадалось ему на глаза. Он даже предположил, что мог бы прислать сюда своего брата. С миссис Гейтс, женой президента колледжа Гейтса, он выпил чаю, обсудил учебные курсы и спросил, не могли бы мы рассказать ему, как проходит обучение науке ведения сельского хозяйства. А встреча с учителями, кажется, была для него большим откровением.

– Я полагал, что эти миссионеры выглядят так же, как их изображают в берлинских газетах, – признался он. – Длинные волосы, отвисшие челюсти, руки всегда сложены в молитвенном жесте. Но вот он, доктор Гейтс, который говорит по-турецки, как на родном языке, и ведет себя как светский человек. Я более чем доволен и благодарю вас за то, что привели меня сюда.

В тот вечер Энвер был в самом хорошем расположении духа. Моя идея, что подобный визит защитит колледжи от тревог, оказалась более чем удачной. В течение последних лет Турецкая империя была очень беспокойным местом, но у американских колледжей не было никаких сложностей ни с турецким правительством, ни с турецким населением.

Этот визит был интерлюдией к последующим событиям самого будоражащего рода. Энвер, который в данной ситуации старался быть как можно более дружелюбным, вполне сознательно решил, что Турция должна вступить в войну на стороне Германии. Сейчас Германия находилась в таком положении, когда уже невозможно было скрывать своих намерений. Когда однажды, до этого момента, я вмешался в ход событий, ради сохранения мира, Вангенхайм лишь поощрил меня. Как я уже говорил, причина заключалась в том, что тогда Германия хотела, чтобы Турция оставалась в стороне, поскольку немецкий Генеральный штаб надеялся победить без ее помощи. Но теперь Вангенхайм желал, чтобы Турция вступила в войну. Ввиду того, что я не работал в интересах Германии, но очень тревожился за американские учебные заведения, я все еще убеждал Энвера и Талаата остаться в стороне. Это разозлило Вангенхайма.

– Я полагал, что вы сохраняете нейтралитет? – воскликнул он.

– А я полагал, что вы были в Турции.

Ближе к концу октября Вангенхайм сделал все, чтобы военные действия начались; теперь все, что ему было нужно, – это подходящий момент.

Даже после того, как Германия закрыла Дарданеллы, задачу немецкого посла нельзя было назвать простой. Талаат еще не был полностью уверен, что лучшей политикой является война. И как я уже говорил, среди официальных лиц еще было множество тех, кто симпатизировал Антанте. План Талаата заключался в том, чтобы не захватывать все службы кабинета сразу, нет, он хотел медленно, шаг за шагом получить полный контроль. Во время этого кризиса самыми популярными и уважаемыми членами кабинета министров были Джавид, министр финансов, еврей по национальности, но мусульманин по вероисповеданию; Махмуд-паша, министр общественных работ, черкес; Бустани-эфенди, министр торговли и сельского хозяйства, крещеный араб; Оскан-эфенди, министр почты и телеграфа, армянин и конечно же христианин. Все эти лидеры, как и великий визирь, были против войны и предупредили Талаата и Энвера, что если Германия преуспеет в своих интригах, то они уйдут в отставку. Таким образом, атмосфера была довольно напряженной, и это убедительно доказывает один-единственный эпизод. Сэр Луи Маллет, британский посол, принял приглашение поужинать 20 октября в американском посольстве. Однако в последний момент он отправил записку, в которой сообщал, что заболел и не сможет прийти. Я заглянул к послу через час или два и обнаружил его в саду в полном здравии. Сэр Луи улыбнулся и сказал, что его болезнь была целиком дипломатической. Он получил письмо, в котором говорилось, что этим вечером его собираются убить, там называлось точное место и время предполагаемого преступления. Поэтому он решил, что будет лучше остаться дома. Не сомневаясь в том, что такое преступление действительно планировалось, я предложил сэру Луи защиту нашего посольства. Я дал ему ключ от задних ворот сада. Совместно с лордом Уэлсли, одним из секретарей, потомком герцога Веллингтона, мы все подготовили для бегства сэра Луи в наш штаб в случае, если это станет необходимым. Наши посольства были расположены так, что в случае атаки он мог незамеченным пройти от задних ворот своего посольства к нашим.

– Эти люди будто бы снова оказались в Средних веках, – сказал сэр Луи, – когда очень часто послов бросали в темницы.

Полагаю, сэр Луи ожидал, что современные турки именно так с ним и поступят. Я тут же отправился к великому визирю, проинформировал его о ситуации и настаивал, что только визит Талаата к сэру Луи, гарантирующий последнему безопасность, сумеет устранить последствия уже нанесенного вреда. Я вполне мог потребовать этого, поскольку мы уже договаривались действовать в британских интересах, если начнется война. В течение двух следующих часов Талаат нанес требуемый визит. Несмотря на то что одна из турецких газет очень грубо нападала на сэра Луи, среди турок он был очень популярен. Поэтому великий визирь выразил удивление и сожаление, причем абсолютно искренне, что подобные угрозы имели место.

Глава 11

Германия заставляет Турцию вступить в войну

Но мы все здорово нервничали, потому что знали: Германия работает над тем, чтобы найти casus belli[13]. Сушон очень часто отправлял «Гебен» и «Бреслау» на маневры в Черное море, надеясь, что российский флот пойдет в атаку. Было несколько ситуаций, которые могли окончиться войной. На Персидском и Кавказском фронтах происходили постоянные столкновения между российскими и турецкими войсками. 29 октября бедуины перешли египетскую границу и вступили в бой с британскими солдатами. В тот самый день у меня была долгая беседа с Талаатом. Я пришел от имени британского посла, чтобы рассказать ему о бедуинах, вторгшихся в Египет.

«Полагаю, – писал мне сэр Луи, – что это означает войну; вы можете передать эти новости Талаату и рассказать ему о возможных результатах этого сумасшествия».

По этому поводу у сэра Луи уже возникали проблемы с турками. Когда он выразил перед великим визирем протест против приближения турецких войск к египетской границе, турецкий государственный деятель ответил, что Турция не признает такой вещи, как египетская граница. Под этим он подразумевал конечно же, что Египет сам по себе был турецкой территорией и что английская оккупация была лишь временной узурпацией. Когда я довел до Талаата сведения о ситуации в Египте, он сказал, что никакие оттоманские бедуины не входили в Египет. Турки строили колодцы на Синайском полуострове на случай, если начнется война с Англией; Англия уничтожала эти колодцы, а бедуины, по словам Талаата, вмешались, чтобы предотвратить разрушение.

Во время этой встречи Талаат откровенно сообщил мне, что Турция решила примкнуть к немцам и вместе с ними победить или же уйти на дно. Он снова напомнил мне о причинах таких действий и добавил, что, если Германия победит – а он был уверен, что так оно и случится, – кайзер отомстит Турции, если она откажется помочь Германии добиться победы. Талаат честно признался, что именно страх привел Турцию к союзу с Германией. А как я уже говорил, страх был как раз тем мотивом, который руководил турецкими действиями. Он очень спокойно проанализировал всю ситуацию. Он сказал, что народы не могут позволить себе такие эмоции, как благодарность, ненависть или привязанность, единственным руководством к действию должен стать хладнокровный расчет.

– Сейчас, – продолжал Талаат, – в наших интересах быть вместе с Германией. Если через месяц в наших интересах будет присоединиться к Франции и Англии, мы сделаем это. Россия – наш самый страшный враг, – заявил он, – и мы боимся ее. Если сейчас, когда Германия атакует Россию, мы сможем нанести такой удар, после чего в течение некоторого времени Россия не будет в состоянии навредить нам, то долгом Турции будет сделать это! – И затем, повернувшись ко мне с немного грустной, немного дерзкой улыбкой, он подвел итог всему разговору. – Ich mit die Deutschen[14], – сказал он на ломаном немецком.

Однако по причине того, что кабинет никак не мог прийти к единому мнению, немцам пришлось подтолкнуть Турцию к обрыву. На следующий вечер после моего разговора с Талаатом из России пришли печальные новости. Три турецких торпедоносца подошли к порту Одесса и потопили российскую канонерскую лодку «Донец», в результате чего погибла часть экипажа, кроме того, было повреждено два российских дредноута. Кроме того, они потопили французский корабль «Португалия» – погибли два члена экипажа, остальные получили ранения. Затем они направили орудия на город и уничтожили сахарную фабрику, здесь также были жертвы. Этими турецкими кораблями командовали немецкие офицеры. На их борту практически не было турок, так как турецкие экипажи получили выходной в связи с мусульманским религиозным праздником Байрам. Нападение было неожиданным, немцы сознательно совершили налет на город с целью спровоцировать войну. Как мне сообщил мой друг, немецкие офицеры на судне «Генерал» постоянно грозили совершить нечто подобное, если этого не сделает Турция. Что ж, они сдержали слово. Когда новости об этом дошли до Константинополя, Джемаль играл в карты в Серкль д'Ориент. Джемаль был министром военно-морского флота, и все военные действия Турции должны были совершаться по его приказу. Когда кто-то сообщил ему новости, Джемаль очень разволновался.

– Я ничего об этом не знаю! – воскликнул он. – Это было совершено не по моим приказам.

Вечером 29-го у меня состоялась еще одна беседа с Талаатом. Он сказал мне, что ничего не знал об этой атаке и что вся ответственность лежит на плечах немецкого адмирала Сушона.

Я не знаю, правду ли говорили Джемаль и Талаат о своем блаженном неведении, однако считаю, что они должны были ожидать подобного акта насилия. Тем не менее не возникает сомнений в том, что великий визирь Саид Халим был искренне огорчен. Когда М. Бомпар и сэр Луи Маллет пришли к нему и потребовали свои паспорта, великий визирь расплакался. Он умолял их подождать некоторое время, уверял в том, что дело еще можно уладить. Великий визирь был единственным членом кабинета, которого Энвер и Талаат хотели успокоить. Как я уже говорил, его присутствие в кабинете давало последнему определенный вес в обществе ввиду того, что он был представителем монаршего дома Египта и чрезвычайно богатым аристократом. Возможно, именно это и объясняет полученное мной сообщение. Талаат просил меня нанести визит российскому послу и спросить, что могла бы сделать Турция, чтобы удовлетворить царя. Маловероятно, что Талаат искренне хотел уладить это дело. Цель его заключалась лишь в том, чтобы показать великому визирю, что он старался пойти навстречу его желаниям и таким образом удержать его в кабинете. Я навестил М. Гирса и обнаружил его в более чем воинственном расположении духа. Он сказал, что Турция могла изменить ситуацию путем увольнения всех немецких офицеров из турецкой армии и флота. Он получил инструкции покинуть страну и намеревался это сделать. Однако он будет ждать ответа в Болгарии и вернется, если турки примут эти условия.

– Россия в свою очередь гарантирует, что турецкий флот больше не выйдет в Черное море, – решительно сказал М. Гирс.

Талаат навестил меня вечером и сообщил, что он только что ужинал с Вангенхаймом. Он сказал, что кабинет рассматривает ответ России и что великий визирь хотел бы получить условия, выдвинутые М. Гирсом, в письменном виде; не попытаюсь ли я их получить? Уже к тому времени российскими делами занялся итальянский посол Гаррони, и я сказал, что подобные переговоры должны вестись через него.

– Почему бы вам не снять маску курьера великого визиря и не поговорить со мной как Талаат? – спросил я в конце концов.

Он рассмеялся и сказал:

– Что ж, Вангенхайм, Энвер и я хотели бы, чтобы война началась.

Бустани, Оскан, Махмуд и Джавид тут же выполнили свои угрозы и покинули кабинет, таким образом оставив правительство в руках турок-мусульман. Великий визирь, несмотря на то что грозился уйти в отставку, столь сильно наслаждался прелестями своей должности, что, когда пришло время принять окончательное решение, не смог отказаться от них. Таким образом, результатом вступления Турции в войну, в том, что касалось внутренней политики, стало то, что страна оказалась полностью в руках комитета партии «Единение и прогресс», который контролировал практически все департаменты правительства. То есть идеалистическая организация, которая создавалась, чтобы познакомить Турцию со всеми преимуществами демократии, в конце концов стала инструментом в руках прусской автократии.

Еще одно произвело на меня впечатление в те волнующие дни. Вечером 30-го я заглянул в британское посольство. Английские резиденты очень часто обращались в мое посольство за защитой. Все боялись плохого обращения и даже убийств иностранцев. Среди всего этого напряжения я нашел одного невозмутимого человека. Сэр Луи сидел перед большим камином в хранилище. Вокруг него были сложены кипы документов. Секретари и клерки постоянно входили, приносили множество других бумаг и клали их в огромном количестве около посла. Сэр Луи брал один документ за другим, просматривал их и практически все без исключения бросал в огонь. В этих бумагах были записи послов, сделанные в течение почти ста последних лет. В них содержалось описание деяний выдающихся послов, в частности истории о дипломатических триумфах в Турции Стратфорда де Редклиффа, Великого Элчи, как его называли в Турции, в течение почти пятидесяти лет, с 1810 по 1858 год практически правившего Турецкой империей так, как это было удобно Англии. Сейчас же записи других британских послов в Оттоманской Порте[15] сэр Луи Маллет отправлял в огонь. Долгая история британского господства в Турции подошла к концу. Двадцатилетняя кампания кайзера, стремившегося покончить с влиянием Англии и стать ее преемником, в конце концов успешно завершилась, а пламя в камине перед сэром Луи было погребальным костром прекратившей свое существование власти Англии в Турции. Глядя на этого благородного и сейчас немного грустного дипломата, находящегося в великолепном британском посольстве, я, естественно, думал о том, как когда-то султаны в страхе кланялись и благоговели перед величием Англии. Это происходило в те дни, когда Пруссия и Германия были всего лишь названиями стран. И все же британский посол, как всегда, когда речь шла о британских дипломатах и военных лицах, был спокоен и хладнокровен. Мы сидели перед камином и обсуждали детали отъезда. Он дал мне список тех англичан, которые должны были уехать, и тех, кто должен был остаться. И я окончательно договорился с сэром Луи о том, что теперь буду отстаивать британские интересы. Несмотря на крушение британского влияния в Турции, честь Великобритании и ее посла не пострадали. Сэр Луи не подкупал официальных лиц, как Вангенхайм. Он не давал взяток газетчикам, не пренебрегал международными законами, не относился дружелюбно к банде политических головорезов и не вел беспрерывную кампанию, состоящую из лжи и искаженных фактов, против своих врагов. Для ведения этой дипломатической игры, завершившейся поражением Англии, у английских дипломатов было недостаточно мастерства. Тут требовались такие таланты, которыми обладал только Вангенхайм, – было необходимо обладать немецким умением управлять государством, то есть, в соответствии с высказыванием Бисмарка, нужно было быть готовым пожертвовать ради отчизны «не только жизнью, но и честью».

Глава 12

Турки пытаются обращаться с иностранными врагами прилично, но немцы настаивают на гонениях

Вскоре после бомбардировки Одессы у меня состоялась беседа с Энвером с глазу на глаз. Мы обсуждали самый главный вопрос для всех иностранцев в Турции. Как правительство будет обращаться с иностранными резидентами? Интернируют ли их, будут ли основаны концентрационные лагеря, станут ли их преследовать с немецкой злобой и будет ли применен к ним любимый турецкий способ обращения с христианами – пытки и убийства? Тысячи представителей враждебных Оттоманской империи стран жили тогда в ней, многие из них провели там всю свою жизнь, а некоторые даже родились на оттоманской земле. После вступления Турции в войну у всех этих людей были причины ожидать плохого обращения с собой. Не будет преувеличением сказать, что многие из них жили в постоянном страхе, что их убьют. Дарданеллы были закрыты, так что помощи ждать было практически неоткуда. Режим капитуляций, под защитой которого они жили в течение многих лет, был отменен. Между иностранными резидентами и полным истреблением не было ничего, кроме американского флага. Военное положение сделало меня, американского посла, защитником британского, французского, сербского и бельгийского народа. С самого начала я понимал, что стоящая передо мной задача очень сложна. С одной стороны, были немцы с их хорошо известными мыслями о репрессиях и жестокостях, а с другой – турки с их традиционной ненавистью к христианам и природным инстинктом плохо обращаться с теми, кто беспомощен и находится в их власти.

И все же у меня были весомые доводы, и я пришел к Энверу, чтобы привести их. Турция хотела хорошего отношения к себе Соединенных Штатов и надеялась, что после войны американские финансисты поддержат ее. В то время представители всех посольств считали, что Соединенные Штаты будут выступать в роли миротворца. И если турецкое правительство желает, чтобы мы были его другом, сказал я, ему придется цивилизованно обращаться с иностранными гражданами.

– Вы надеетесь стать мировой державой, – сказал я. – Вы должны помнить, что цивилизованный мир будет внимательно за вами наблюдать. Ваше будущее положение будет зависеть от того, как вы поведете себя во время войны.

Правящие классы в Турции, включая Энвера, понимали, что внешний мир считает их людьми, не уважающими святость человеческой жизни, и турок возмущало подобное отношение. Я напомнил Энверу, что турки имеют отличную возможность опровергнуть эту критику.

– Мир может говорить, что вы – варвары, – говорил я, – покажите же ему своим отношением к гражданам иностранных держав, что вы ими не являетесь. Только таким образом вы можете освободиться от бесчестия режима капитуляций. Докажите, что вы достойны освободиться от иностранной опеки. Будьте цивилизованными – будьте современными!

Ввиду происходившего в тот момент в Бельгии и Северной Франции, использование слова «современный» было не слишком удачно. Энвер быстро уловил суть. До этого момента он вел себя, как всегда, твердо, достойно и сдержанно. А его лицо было внимательным, непроницаемым, и по нему ничего нельзя было прочитать. Теперь же выражение его лица изменилось. На нем появилась циничная улыбка. Энвер наклонился вперед, стукнул кулаком по столу и сказал:

– «Современными»! Нет, как бы мы ни вели войну, мы не будем «современными». Это самое большое варварство из всех. Мы просто постараемся прилично себя вести!

Естественно, я посчитал это обещанием. Однако я слишком хорошо знал переменчивость турецкого характера, чтобы понимать, что нужно нечто большее, чем просто обещание. Немцы постоянно подстрекали турецких официальных лиц, пытаясь убедить их перенять полюбившийся немцам способ обращения с врагами. В их методах ведения войны было много от Античности и Средневековья. Одной из самых варварских практик было удерживать некоторых представителей населения, желательно людей влиятельных и уважаемых, в качестве заложников для обеспечения хорошего поведения остальных. В этот самый момент немецкий военный штаб убеждал Турцию удерживать иностранцев как раз для этой цели. Немцы держали нестроевых солдат в качестве гарантии «дружелюбия» бельгийцев, а бельгийских женщин и детей ставили во главе продвигающихся вперед армий. Теперь же немцы планировали в Турции использовать французских и британских жителей в качестве защиты против флота союзников. Я абсолютно точно знаю, что эти зловещие замыслы не отменялись ни на час. Поэтому следовало немедленно ответить на них и, если возможно, взять верх с самого начала. Я решил, что отъезд дипломатов и граждан стран Антанты из Константинополя окажется хорошей проверкой моей способности защитить иностранных граждан. Если все французы и англичане, которые хотят покинуть Турцию, спокойно уедут, то это окажет сдерживающее влияние не только на немцев, но и на рядовых представителей турецкого чиновничьего мира.

Прибыв на станцию на следующий день после объявления войны, я понял, что задача моя будет более чем сложной. Я договорился с турецкими властями о двух поездах: один – для английских и французских граждан – должен был уехать в семь, второй – для дипломатов и их людей – в девять. Но все шло не по графику. Станция представляла собой сплошную массу возбужденных и напуганных людей. Полиция работала в полную силу, отталкивая людей назад. Это была неописуемая масса солдат, жандармов, дипломатов, багажа и турецких чиновников.

Одной из самых видных фигур там был Бедри-бей, префект полиции, юрист, недавно избранный на свою должность и прекрасно понимавший важность своего нового положения. Бедри был близким другом и подчиненным Талаата и одним из самых ценных его кадров. Он высоко ценился в комитете партии «Единение и прогресс» и в конечном счете стремился занять должность в кабинете. Его движущим мотивом, вероятно, была ненависть к иностранцам и их влиянию. В его глазах Турция была исключительно страной турок, и он презирал все остальные категории населения. Особенно его возмущал многолетний контроль иностранных посольств над внутренними делами его страны. И действительно, было немного людей в Турции, для кого ликвидация режима капитуляций была столь серьезным делом. Естественно, в следующие несколько месяцев я часто видел Бедри, он постоянно попадался мне на пути, испытывая какое– то злобное удовольствие, вмешиваясь в любое дело, которое я предпринимал в интересах иностранцев. Его отношение было частично провоцирующим, частично шутливым, мы всегда старались перехитрить друг друга: я – пытаясь защитить французов и англичан, Бедри – неизменно оказываясь преградой на моем пути. Постепенно борьба за иностранцев превратилась в личную борьбу между префектурой полиции и американским посольством. Бедри был способным, хорошо образованным, подвижным и, в общем, не особенно и вредным, но он любил играть с беззащитными иностранцами. Естественно, все, что происходило тем вечером, ему чрезвычайно нравилось.

– Из-за чего весь шум? – спросил я Бедри.

– Мы передумали, – сказал он, и при этом выражение его лица свидетельствовало о том, что перемена не является для него неприятной. – Мы позволим поездам уйти, то есть взять послов и их персонал. Но мы решили не позволить уехать неофициальным лицам – поезд, который должен был увезти их, никуда не пойдет.

Мои люди и я напряженно работали, чтобы обеспечить безопасный отъезд представителям враждебных держав. Теперь, вероятно, чье-то влияние свело наши усилии на нет. Это неожиданное изменение планов внесло сумятицу и ужас. На станции было две группы пассажиров, одна из которых могла уехать, а другая должна была остаться. Английские и французские послы не хотели оставлять своих граждан, а последние отказывались поверить в то, что их поезд, который был официально обещан турецкими властями, не уедет этим же вечером. Я немедленно связался с Энвером, который подтвердил заявление Бедри. В Египте много турок, сказал он, положение которых вызывает серьезное беспокойство. Прежде чем французские и английские подданные смогут покинуть Турцию, должны быть даны гарантии, что права турецких субъектов в этих странах будут защищены. У меня не было трудностей с урегулированием этого вопроса, поскольку сэр Луи Маллет немедленно дал необходимые заверения. Но Бедри все еще отказывался позволить поезду уехать. Он говорил, что задерживающий его приказ теперь нельзя отменить, поскольку это внесет хаос в общее расписание и может вызвать несчастные случаи. Все это я объяснил себе как обычную турецкую уклончивость и теперь знал, что приказ поступил из более высоких, чем Бедри, инстанций. Но в тот момент больше ничего нельзя было сделать. Более того, Бедри не разрешил никому сесть в дипломатический поезд, пока я лично не подтвердил его личность. Итак, мне пришлось стоять у маленьких ворот и подтверждать личность каждого проходящего. Каждый, принадлежал он к дипломатическому корпусу или нет, пытался прорваться через этот узкий проход, и все это вызывало ассоциации со старым Бруклинским мостом. Люди метались во всех направлениях, покупали билеты, спорили с местными официальными лицами, успокаивали расстроенных женщин и перепуганных детей. И в это же самое время Бедри спокойно и собранно наблюдал за этим пандемониумом с неприязненной улыбкой. Шляпы слетали с голов, рвалась одежда, и, в дополнение ко всей неразберихе, британский посол Маллет ввязался в шумную ссору с официозным турком. Англичанин легко победил. Я заметил, что французский посол Бомпар яростно трясет турецкого полицейского. Одна леди сунула мне в руки ребенка, потом другая всучила маленького мальчика, а еще позже, когда я стоял у ворот, идентифицируя уезжающих турецких гостей, один из британских секретарей поручил моим заботам собаку. А тем временем сэр Луи Маллет окончательно впал в буйство и отказался уезжать.

– Я останусь здесь, – заявил он, – пока последний британский подданный не покинет Турцию.

Я ответил ему, что он больше не является защитником англичан, что я, американский посол, взял на себя эту ответственность и что я вряд ли смогу утвердиться в этом качестве, если он останется в Константинополе.

– Конечно, – повторил я, – турки ни за что не признают меня ответственным за интересы англичан, если вы останетесь здесь.

Более того, я предложил, чтобы он остановился в Дедеагаче[16] и подождал там прибытия своих соотечественников. Сэр Луи неохотно принял мою точку зрения и сел в поезд. Когда поезд выезжал со станции, я бросил последний взгляд на британского посла, сидевшего в личном вагоне, почти заваленного всевозможными тюками, чемоданами, саквояжами и коробками в окружении своих ближайших помощников. На них с явной симпатией взирала собака секретаря.

Неофициальные лица – иностранцы оставались на станции еще несколько часов, надеясь, что в последний момент им все-таки позволят уехать. Бедри, однако, был тверд как кремень. Их положение было воистину отчаянным. Они уже отказались от своих квартир в Константинополе, и теперь им некуда было идти. Одних приютили на ночь друзья, другие нашли пристанище в гостиницах, но их положение не могло не вызывать беспокойства. Представлялось очевидным, что Турция, несмотря на все свои официальные обещания, решила держать этих иностранцев в качестве заложников. С одной стороны, были Энвер и Талаат, заверявшие меня, что намерены вести войну гуманно, с другой – были мелкие чиновники, такие как Бедри, поведение которых сводило на нет все попытки вести дело цивилизованно. Факт заключался в том, что официальные лица переругались между собой касательно отношения к иностранцам, и немецкий Генеральный штаб не уставал твердить кабинету, что он совершает большую ошибку, проявляя снисходительность к гражданам враждебных государств. В конце концов мне удалось договориться о том, что они уедут на следующий день. Бедри, пребывавший в лучшем настроении, провел этот вечер в посольстве, визируя паспорта. Мы оба вечером поехали на станцию и отправили поезд в Дедеагач. Я дал по коробке сладостей «Турецкие чудеса» каждой из пятидесяти женщин и детей в поезде. Все были довольны и не скрывали своего облегчения оттого, что уезжают из Турции. В Дедеагаче они встретились с представителями дипломатического корпуса, и имевшее место воссоединение, как я позже узнал, было удивительно трогательным. Я был очень рад, получив множество свидетельств благодарности этих людей. В особенности мне понравилось одно письмо, содержавшее более сотни подписей, выражавшее глубочайшую признательность миссис Моргентау, персоналу посольства и лично мне.

Оставалось еще много людей, желавших уехать, и на следующий день я от их имени явился к Талаату. Кабинет, сказал он, внимательно рассмотрел вопрос об английских и французских гражданах, живущих в Турции, добавив, что мои доводы произвели большое впечатление. Кабинет принял официальное решение, что граждане враждебных государств могут уехать или остаться, как захотят. Не будет никаких концентрационных лагерей, гражданские лица могут заниматься своими обычными делами, и, пока они будут вести себя должным образом, им никто не будет досаждать. «Наша цель, – говорил Талаат, – путем хорошего обращения с иностранными гражданами показать, что мы не варвары».

Затем он попросил об ответной услуге: не прослежу ли я за тем, чтобы Турцию похвалили за это решение в американской и европейской прессе?

Вернувшись в посольство, я немедленно послал за Тероном Деймоном, корреспондентом Ассошиэйтед Пресс, доктором Ледерером, корреспондентом «Берлинер тагеблатт», и доктором Сэндлером, представителем парижской «Геральд». Я дал им интервью, в котором восхвалял отношение Турции к иностранным гражданам. Также я телеграфировал эту новость в Вашингтон, Лондон, Париж, а также всем нашим консулам.

Едва я закончил с корреспондентами, как до меня дошли тревожные новости. Я договорился о другом поезде, который должен был уйти тем же вечером. Теперь же я узнал, что турки отказываются визировать паспорта тех, кто должен был уехать. После столь искреннего обещания Талаата эти новости меня очень обеспокоили. Я немедленно отправился на железнодорожную станцию. То, что я увидел, еще больше увеличило мою злость на министра внутренних дел. Вокруг ходили обезумевшие люди; женщины плакали, дети кричали, а взвод турецких солдат под командованием низкорослого фата в ранге майора выталкивал людей со станции прикладами ружей. Бедри, как всегда, был там и, как всегда, наслаждался неразберихой. Некоторые пассажиры, сказал он, не оплатили подоходный налог, и по этой причине им не разрешено уезжать. Я ответил, что буду лично отвечать за эти выплаты.

– Я ничего не могу возразить, – со смехом произнес Бедри.

Мы были в полной уверенности, что мое предложение уладило проблему и что поезд уедет вовремя. Но внезапно был отдан приказ, который вновь задержал отбытие.

Поскольку я получил обещание лично от Талаата, то решил найти его и выяснить, в чем дело. Я сел в свой автомобиль и отправился в Оттоманскую Порту, где обычно располагался его штаб. Не найдя там никого, я сказал шоферу, чтобы тот ехал прямо домой к Талаату. Некоторое время назад я навещал Энвера дома. Теперь же у меня появилась возможность сравнить его образ жизни с образом жизни его более могущественного коллеги. Контраст был поразительный. Энвер жил в роскоши, в одном из самых богатых районов города, сейчас же я ехал в один из самых бедных районов. Мы приехали на узкую улочку, по сторонам которой стояли маленькие, грубые, неокрашенные домишки. Только одно отличало эту улицу от остальных в Константинополе – в одном из домов на ней жил один из самых могущественных людей Турции. В начале улицы стоял полицейский, пускавший только тех, кто мог серьезно обосновать свой визит.

Наш автомобиль, как и другие, был оставлен, но, когда мы объяснили, кто мы, тут же был пропущен. В отличие от дворца Энвера с его многочисленными комнатами и прекрасной мебелью дом Талаата был старым, шатким, деревянным трехэтажным зданием. Все это, как я позже узнал, было частью мероприятий, которые Талаат проводил ради своей карьеры. Как и многие американские политики, он нашел себя в роли человека из народа, надежного политика. Он знал, что внезапная демонстрация процветания ослабит его влияние в комитете «Единение и прогресс», большинство членов которого, как и он, поднялись из низших слоев общества. Обстановка в доме полностью соответствовала внешнему виду. Нельзя было даже подумать о восточном великолепии. Мебель была дешевой; на стенах висело несколько грубых картин; на полу лежало несколько потрепанных ковров. Около стены стоял деревянный стол, на котором находился телеграф – средство, при помощи которого Талаат когда-то зарабатывал себе на жизнь, а теперь способ связи с товарищами. В эти беспокойные времена в Турции Талаат иногда лично отправлял телеграфные сообщения!

В этой обстановке я несколько минут ждал большого босса Турции. В нужный момент открылась дверь по другую сторону комнаты, и появилась огромная, быстрая, ярко одетая фигура. Я был поражен тем контрастом, который был между этим Талаатом и тем, с которым я часто встречался в Оттоманской Порте. Это больше не был Талаат в европейском одеянии, обладавший лоском европейских манер. Человек, представший передо мной сейчас, выглядел как настоящий болгарский цыган. На Талаате была традиционная турецкая феска, его огромное тело было облачено в большую серую пижаму. На его круглом лице сияла улыбка. Он был весел и в то же время насторожен. Талаат прекрасно понимал, что за неотложное дело заставило меня прийти к нему домой. Его поведение очень походило на поведение нераскаявшегося хулигана в школе. Он добродушно ухмылялся. Талаат вошел, сел и начал извиняться. Вновь тихо открылась дверь, и в комнату втолкнули смущенную маленькую девочку с подносом, на котором были сигареты и кофе. Потом я увидел молодую женщину, примерно двадцати пяти лет, которая стояла за спиной ребенка, побуждая его войти. Это были жена и удочеренная дочь Талаата. Я уже знал, что, поскольку турецкие женщины никогда не появляются в обществе и не хозяйничают во время приема гостей, они чрезвычайно любопытны по отношению к гостям своих мужей, и им нравилось тайно подсматривать за ними. Мадам Талаат, очевидно, не была удовлетворена этим осмотром, поскольку через несколько минут ее лицо появилось в окне, которое располагалось точно напротив меня. Муж ее видеть не мог ввиду того, что смотрел в противоположную сторону. Так она тихо стояла несколько минут, внимательно наблюдая. Она была дома, и поэтому лицо ее было открыто. Девушка была привлекательна и сообразительна, в то же время было вполне очевидно, что ей очень нравилось со столь близкого расстояния наблюдать за американским послом.

– Талаат, – сказал я, понимая, что пришло время для откровенного разговора, – разве вы не понимаете, как глупо себя ведете? Несколько часов назад вы сказали мне, что решили прилично обращаться с французами и англичанами, и попросили меня проследить за тем, чтобы американские газеты напечатали об этом. Я тут же пригласил к себе корреспондентов и рассказал им, как замечательно вы себя повели. И это по вашей собственной просьбе! Завтра об этом прочитает весь мир. Теперь же вы вовсю стараетесь свести на нет все мои усилия, которые были направлены в вашу же пользу. Теперь вы отказываетесь от своего обещания вести себя прилично. Вы собираетесь сдержать данные мне обещания? Давайте быть абсолютно честными друг с другом. Особенно мы, американцы, гордимся тем, что всегда держим слово. Всегда, независимо от того, идет ли речь об отдельном человеке или о целой нации. Мы отказываемся считать равными себе тех, кто ведет себя иначе. Также вы должны понимать, что мы не сможем иметь с вами никаких общих дел, если я не буду в состоянии полагаться на ваши обещания.

– Это не моя вина, – ответил Талаат. – Нужно винить немцев за то, что поезд был остановлен. Вернулся немецкий начальник штаба и выступил против, утверждая, что мы слишком хорошо обращаемся с англичанами и французами и не должны их отпускать. Он говорит, что мы должны держать их в качестве заложников. Именно его вмешательство остановило поезд.

Именно это я и подозревал. Талаат дал мне обещание, а Бронссарт, глава немецкого штаба, отменил его приказания. Признание Талаата дало мне возможность, о которой я мечтал. К тому времени мои отношения с Талаатом стали столь дружественными, что я мог говорить с ним абсолютно откровенно.

– Так что, Талаат, – сказал я, – вам нужен советчик в том, что касается ваших отношений с иностранцами. Вы должны принять решение, кто вам нужен: я или немецкий штаб? Не думаете ли вы, что совершите ошибку, если отдадите себя полностью во власть немцев? Возможно, наступит время, когда вам потребуюсь я, чтобы выступить против них.

– Что вы имеете в виду? – спросил он, глядя на меня с напряженным любопытством.

– Немцы непременно попросят вас совершить множество вещей, которые вы не захотите делать. Если вы сможете сказать им, что американский посол против, то моя поддержка может оказаться для вас полезной. Кроме того, вы знаете, что все ждут мира через пару месяцев. Вы также знаете, что немцам наплевать на Турцию. И конечно же вы не можете рассчитывать на помощь союзников. Есть лишь одна нация в мире, в которой вы сможете найти незаинтересованного друга, и это Соединенные Штаты.

Этот факт был столь очевидным, что мне даже практически не нужно было его аргументировать. Однако у меня был и другой аргумент, который мог оказать гораздо большее влияние на принятие решения. Уже началась борьба между военным департаментом и гражданскими властями. Я знал, что Талаат, который, хотя и был министром внутренних дел, все же оставался гражданским лицом, а поэтому не собирался жертвовать хотя бы капелькой своей власти в пользу Энвера, немцев или других воинственно настроенных людей.

– Если вы позволите немцам победить сегодня, – сказал я, – то окажетесь практически в их полной власти. Сейчас вы возглавляете внутренние дела, однако вы также и гражданское лицо. Позволите ли вы военным, во главе с Энвером и немецким штабом, отклонять ваши приказы? Вполне очевидно, что именно это и происходит сейчас. Если вы подчинитесь им, то вскоре обнаружите, что они станут поступать по-своему. Немцы установят в стране военные законы, что же тогда будет с вами, гражданскими лицами?

Я видел, что мой аргумент подействовал на Талаата. В течение нескольких секунд он молчал, очевидно обдумывая мои замечания. Затем медленно произнес:

– Я помогу вам.

Он повернулся к столу и взялся за телеграф. Я никогда не забуду этой картины: огромный Талаат, сидящий в серой пижаме и красной феске, усердно работающий телеграфным ключом; его молодая жена, наблюдающая за ним из окна, и лучи заходящего солнца, освещающие комнату. Очевидно, у правителя Турции были какие-то неприятности, поскольку это чувствовалось: Талаат стучал ключом со все возрастающим раздражением. Он сказал мне, что напыщенный майор на станции настаивал на том, чтобы ему предоставили письменный приказ Энвера – поскольку приказы по радио можно легко подделать. Талаату потребовалось некоторое время, чтобы найти Энвера, после чего вновь начался диспут. Новости, полученные в тот момент Талаатом, чуть не разрушили мои надежды на благоприятный исход этого дела. Телеграфный аппарат работал, а лицо Талаата перестало выражать добродушие, стало злым и непроницаемым. Он повернулся ко мне и сказал:

– Англичане бомбили Дарданеллы и убили двух турок! – после чего добавил: – Мы намерены за каждого убитого мусульманина убивать трех христиан!

На секунду я подумал, что все потеряно. На лице Талаата отражалось лишь одно чувство – ненависть к англичанам и всему английскому. Впоследствии, читая доклад Кромера о происшедшем в Дарданеллах, я узнал, что британский комитет посчитал эту атаку ошибочной, поскольку она выдала их планы. Я полагаю, что это было ошибкой по другой причине: эти два бессмысленных выстрела практически полностью уничтожили мои планы по вывозу иностранных жителей из Турции. Талаат был в бешенстве, и мне пришлось вновь привести большую часть своих аргументов, в результате чего удалось вновь его успокоить. Я видел, что он колеблется между желанием наказать Англию и утвердить свою власть над Энвером и немцами. К счастью, последний мотив победил. При всем риске он был решительно настроен показать, что он – босс.

Я провел там более двух часов. Мой невольный хозяин постоянно отрывался от телеграфного аппарата, чтобы рассказать мне последние политические сплетни. Он сказал, что Джавид, министр финансов, ушел в отставку, однако обещал работать на них дома. Великий визирь, несмотря на все свои угрозы, решил остаться на своем посту. Иностранцам, находящимся внутри страны, никто не будет досаждать, если только Бейрут, Александретта или еще какой-нибудь незащищенный порт не подвергнется атаке. Однако, если подобное произойдет, они примут репрессалии в отношении английских и французских граждан. Беседа с Талаатом показала, что министр внутренних дел особенно не любит немцев. По его словам, они были властными и высокомерными, постоянно вмешивались в военные дела и с пренебрежением относились к туркам.

В конце концов нам удалось договориться о поезде. За время беседы настроение Талаата несколько раз менялось: он был то мрачен, то добродушен, то зол, то любезен. Лишь одну черту турецкого характера европейцы не понимают – чувство юмора. Сам Талаат очень любил шутки и смешные истории. И теперь, восстановив дружественные отношения и выполнив свое обещание, Талаат вновь принялся шутить.

– Теперь ваши люди могут ехать, – со смехом сказал он. – Время покупать конфеты, господин посол!

Последнее, естественно, было намеком на маленькие подарки, прошлой ночью сделанные мной женщинам и детям. Мы немедленно вернулись на станцию, где обнаружили грустных пассажиров, ждавших хоть каких-нибудь известий. Когда я сообщил им, что поезд уедет этим же вечером, их благодарности не было предела.

Глава 13

Захват Нотр-Дам-Десион

Утверждение Талаата, что начальник немецкого штаба Бронссарт задержал поезд, было очень ценной информацией. Я решил глубже разобраться в этом и на следующий день навестил Вангенхайма. Турецкие власти, сказал я, торжественно пообещали, что будут достойно обращаться со своими врагами. И вполне понятно, что я не мог спокойно терпеть вмешательство в это дело со стороны немецкого штаба. Вангенхайм вновь повторил, что немцы считают президента Вильсона миротворцем. Поэтому я привел ему тот аргумент, с помощью которого мне удалось убедить Талаата. События такого рода не помогут его стране, когда настанет Судный день! Сейчас, продолжил я, имеет место быть более чем странная ситуация: когда, с одной стороны, так называемая варварская страна, то есть Турция, пытается цивилизованно вести войну и обращаться со своими врагами-христианами прилично, а с другой стороны, предположительно культурная и христианская страна, как Германия, пытается убедить турок вернуться к варварству.

– Как вы думаете, какое впечатление это произведет на американский народ? – спросил я Вангенхайма.

Вангенхайм выразил желание помочь и предложил мне попытаться убедить Соединенные Штаты вести с Германией свободную торговлю, чтобы его страна могла получить грузы меди, пшеницы и хлопка. Вангенхайм, как я уже говорил, часто возвращался к этому вопросу.

Несмотря на обещание Вангенхайма, немецкое правительство не оказывало мне практически никакой поддержки в моих попытках защитить иностранных граждан от дурного обращения турок. Я понимал, что из-за моего вероисповедания некоторые люди могли подумать, что я не прилагаю все возможные усилия ради защиты христиан и религиозных организаций – госпиталей, школ, мужских и женских монастырей. Также я думал о том, что, получи я поддержку самых могущественных христианских коллег, это усилит мое влияние в Турции. Я долго беседовал по этому вопросу с Паллавичини, который был католиком и являлся также представителем большой католической державы. Паллавичини откровенно сообщил мне, что Вангенхайм не сделает ничего, что могло бы вывести турок из себя. Существовала возможность, что английский и французский флоты войдут в Дарданеллы, захватят Константинополь и передадут его России, и только турецкие силы, по словам Паллавичини, могут предотвратить эту катастрофу. Поэтому немцы считают, что зависят от благосклонности турецкого правительства, и ничего не сделают, что могло взволновать его. Очевидно, Паллавичини хотел, чтобы я поверил, что Вангенхайм и он жаждут помочь мне. И все же едва ли это заявление было искренним, поскольку я всегда знал, что, не вмешайся Германия, Турция вела бы себя прилично. Я понимал, что злом было не турецкое правительство, а фон Бронссарт, начальник немецкого штаба. Тот факт, что некоторые члены турецкого кабинета, представлявшие европейскую и христианскую культуру – люди вроде Бустани и Оскана, – ушли в отставку, протестуя против вступления Турции в войну, делал ситуацию с иностранцами еще более опасной. Также существовал конфликт власти; политика, проводимая в один день, отменялась на следующий, результатом было то, что мы никогда не знали, каково положение вещей. Обещание правительства о том, что с иностранцами никто не будет обращаться плохо, никоим образом не улаживало вопроса, поскольку какой-нибудь мелкий чиновник вроде Бедри-бея мог найти причину для нарушения инструкций.

Поэтому ситуация требовала постоянной настороженности. Мне нужно было не только поручительство таких людей, как Талаат и Энвер, но нужно было лично следить за тем, чтобы эти поручительства были осуществлены.

Однажды в ноябре я проснулся в четыре утра. Мне снился сон, или, возможно, у меня было предчувствие, что не все в порядке с «Сестрами Сиона», французской общиной, которая в течение многих лет содержала школы для девочек в Константинополе. Жена французского посла мадам Бомпар и еще несколько дам из французской колонии постоянно требовали, чтобы мы уделяли внимание этому учреждению. Это была превосходно организованная школа. Ее посещали дочери многих лучших семей всех национальностей, и, когда эти девочки собирались, причем христианки носили серебряные кресты, а нехристианки – серебряные звезды, зрелище было очень красивым и впечатляющим. Естественно, сама мысль о том, что грубые турки могут ворваться в эту идиллию, могла вызвать ярость любого нормального человека. И хотя мы не знали ничего определенного, просто было какое-то неприятное чувство, что что-то идет не так. Миссис Моргентау и я решили отправиться туда немедленно после завтрака. Подойдя к зданию, мы не заметили ничего особенно подозрительного. Все выглядело спокойным, а атмосфера – мирной и святой. Однако, когда мы поднялись по ступенькам, за нами последовало пять турецких полицейских. Они втиснулись следом за нами в вестибюль, к большому неудовольствию сестер, оказавшихся в комнате ожидания. Сам факт, что американский посол пришел с полицией, многократно усилил их тревогу, хотя наше прибытие вместе было чисто случайным.

– Что вы хотите? – спросил я, оборачиваясь к мужчинам.

Поскольку они говорили только по-турецки, естественно, меня не поняли и принялись отталкивать в сторону. Мои знания турецкого языка были крайне ограниченными, но я знал, что слово «элчи» означает «посол». Так что, указав на себя, я сказал:

– Американский элчи.

Мой весьма своеобразный турецкий оказал воистину волшебное действие. В Турции посол – это очень уважаемый человек, и полицейские моментально признали мой авторитет. Тем временем сестры послали за своей патронессой – матерью Эльвирой. Эта дама была одной из самых выдающихся и влиятельных личностей в Константинополе. В то утро, когда она вошла и предстала перед турецкими полицейскими, не выказывая и намека на страх и в то же время внушая благоговейный страх своим спокойствием и достоинством, она показалась мне почти что сверхъестественным существом. Мать Эльвира была дочерью одной из древних аристократических семей Франции. Это была женщина примерно сорока лет, с черными волосами и блестящими черными глазами, которые еще больше выделялись на бледном лице, излучавшем сильный характер и ум. В то утро, глядя на нее, я не мог не думать, что нет в мире такого дипломатического круга, куда она не внесла бы изящества и достоинства. В течение нескольких секунд мать Эльвира овладела ситуацией. Она послала за сестрой, которая знала турецкий язык, и выяснила у полицейских, что им надо. Они объяснили, что действуют по приказу Бедри. Все иностранные школы должны быть закрыты, и правительство намеревалось отобрать принадлежавшие им здания. В этом монастыре было 72 учительницы и сестры, у полиции был приказ закрыть их в двух комнатах, где они должны были содержаться практически как заложники. Более двух сотен девочек, которые обучались в этой школе, следовало выкинуть на улицу и предоставить самим себе. Тот факт, что шел сильный дождь и на улице было холодно, лишь подчеркивал варварство этих действий. Причем все вражеские школы и религиозные институты в Константинополе подверглись в это время одной и той же процедуре. Понятно, что с этой ситуацией я не мог справиться в одиночку, потому я немедленно позвонил моему говорящему по-турецки юридическому советнику. И здесь можно упомянуть о другом случае, который покажется весьма характерным для всех, кто верит во вмешательство Провидения. Когда я прибыл в Константинополь, здесь еще не было телефонной связи, но в последние несколько месяцев английская компания смонтировала систему. Накануне моего приключения с «Сестрами Сиона» мой советник позвонил мне и гордо доложил, что ему установили телефон. Я записал его номер и теперь нашел эту запись в кармане. Без переводчика мне было бы очень трудно, а без номера телефона я не мог срочно вызвать его на место.

Ожидая его прибытия, я препятствовал выполнению полицейскими их обязанностей, а моя жена, которая, к счастью, говорит по-французски, расспрашивала сестер. Миссис Моргентау хорошо знала турок, чтобы понимать, что в их планы входит не только изгнание сестер и их подопечных из школы. Турки считали подобные учебные заведения настоящими сокровищницами. Общественность сильно преувеличивала количество ценностей, хранимых там. И поэтому вполне можно было предполагать, что это изгнание было, среди прочего, умышленной экспедицией-налетом с целью поиска вещественных доказательств благосостояния.

– У вас здесь есть деньги или еще какие-нибудь ценности? – спросила миссис Моргентау одну из сестер.

Да, и довольно большое количество, однако все это находится в полной безопасности в верхней части здания. Жена попросила меня отвлечь чем-нибудь полицейских, после чего тихо исчезла вместе с одной из сестер. Наверху сестра показала около сотни квадратных кусочков белой фланели, в каждом из которых было зашито двадцать золотых монет. В общей сложности у «Сестер Сиона» было около пятидесяти тысяч франков. Некоторое время назад они опасались изгнания из страны и поэтому сложили все деньги вот таким вот образом, чтобы в случае необходимости увезти их с собой. Кроме того, у сестер было несколько пакетов с ценными бумагами и множество важных документов, таких как официальные бумаги на их школу. Очевидно, что здесь было то, что могло заинтересовать некоторых жадных турок. Миссис Моргентау понимала, что если полиция получит контроль над зданием, то вряд ли «Сестры Сиона» когда-нибудь увидят свои деньги. С помощью сестер моя жена спрятала на себе так много денег, как только могла, спустилась вниз по лестнице и, пройдя мимо отряда полицейских, вышла под дождь. Потом миссис Моргентау призналась мне, что ее кровь холодела от ужаса, когда она проходила мимо этих защитников закона, однако внешне она выглядела абсолютно спокойной и собранной. Она села в поджидавшую машину, на которой доехала до американского посольства, положила деньги в наш сейф и быстро вернулась в школу. И снова миссис Моргентау торжественно поднялась по лестнице вместе с сестрами. Но в этот раз они отвели ее в галерею кафедрального собора, находившегося позади монастыря, в которую можно было попасть, пройдя через монастырь. Одна из сестер подняла одну из плиток пола, открылся еще один тайник с множеством золотых монет. Эти деньги также были спрятаны в одеждах миссис Моргентау, и снова она прошла мимо полицейских и вышла на улицу, где лил дождь. На машине она была доставлена в посольство. За два этих путешествия моя жена сумела вывезти деньги сестер туда, где они были защищены от турок.

Между двумя путешествиями миссис Моргентау прибыл Бедри. Он сообщил мне, что Талаат лично отдал приказ закрыть все учебные учреждения и что они намеревались закончить всю эту работу до девяти часов. Я уже говорил, что у турок своеобразное чувство юмора, однако к этому нужно добавить, что иногда оно проявлялось в более чем извращенной форме. Очевидно, сейчас Бедри думал, что запереть более семидесяти католических сестер в двух комнатах и выгнать две сотни юных и хорошо воспитанных девочек на улицы Константинополя было бы большой шуткой.

– Мы собирались устроить все это ранним утром и покончить со всем до того, как вы хоть что-нибудь об этом услышите, – со смехом сказал он. – Однако вы, кажется, никогда не спите.

– Вы очень глупы, раз пытаетесь играть с нами в подобные игры, – ответил я. – Разве вы не знаете, что я собираюсь написать книгу? Если вы будете вести себя так, то я изображу вас в ней злодеем.

Это замечание было сделано под влиянием момента. Именно тогда мне в первый раз пришло в голову, что все эти события могут оказаться интересными для общественности. Бедри принял всерьез мое заявление, и, кажется, оно вернуло его с небес на землю.

– Вы действительно собираетесь написать книгу? – с легкой тревогой спросил он.

– Почему бы и нет? – ответил я. – Генерал Лью Уоллес был здесь послом – разве он не написал книгу? Сансет Кокс[17]также был здесь министром – и также написал книгу. Почему бы мне не сделать того же? А вы столь важный человек, что я обязательно уделю вам в ней место. Почему вы продолжаете вести себя таким образом и провоцируете меня описать вас как плохого человека? Эти сестры всегда были вашими друзьями. Они не делали вам ничего, кроме добра. Они воспитали дочерей многих из вас, почему же вы обращаетесь с ними так унизительно?

Этот монолог произвел свое действие. Бедри согласился отложить выполнение приказа, пока мы не свяжемся с Талаатом. Через некоторое время я услышал смех Талаата на другом конце провода.

– Я пытался спрятаться от вас, – сказал он, – но вы снова нашли меня. Но зачем ссориться по этому вопросу? Разве сами французы не изгнали всех своих монахинь и монахов? Почему мы не можем поступить так же?

После моего протеста против некрасивого поведения Талаат приказал Бедри приостановить выполнение приказа, пока у нас не появится возможность обсудить его. Естественно, это успокоило мать Эльвиру и сестер. Как раз в тот момент, когда мы собирались уехать, Бедри внезапно пришла в голову новая идея. Была одна деталь, о которой он, очевидно, забыл.

– Сейчас оставим «Сестер Сиона» в покое, – сказал он, – но мы должны взять их деньги.

Неохотно я уступил его предложению, прекрасно зная, что все ценности находятся в полной безопасности в американском посольстве. Таким образом, я получил удовольствие, наблюдая за Бедри и его товарищами, обшаривающими помещение. Все, что им удалось найти, – это маленькую жестяную банку с несколькими медными монетами. Этот приз был столь мал, что турки посчитали ниже своего достоинства брать его. Они были озадачены и разочарованы, и до сего дня они не знают, что стало с деньгами. Если мои турецкие друзья окажут мне честь и прочтут эти страницы, то смогут познакомиться с одной из множества тайн тех волнующих дней.

Ввиду того, что несколько окон монастыря выходили во двор кафедрального собора, который был собственностью Ватикана, мы сошлись на том, что турецкое правительство не сможет его захватить. Те из сестер, которые придерживались нейтральных взглядов, могли остаться в той части здания, которая была обращена к землям Ватикана, в то время как оставшаяся часть здания была превращена в школу инженеров. Мы договорились о том, что у французских монахинь будет десять дней на то, чтобы покинуть страну. Все они благополучно достигли места назначения. Большинство из них в настоящее время заняты в благотворительных организациях.

Мое шутливое замечание о намерении написать книгу глубоко потрясло Бедри. В течение следующих нескольких недель он очень часто говорил мне об этом. Я продолжал подтрунивать над ним и утверждать, что если его поведение не улучшится, то я изображу его настоящим злодеем. Однажды он со всей серьезностью спросил меня, что он может сделать, чтобы я изобразил его иначе. Это дало мне возможность, которую я ждал в течение долгого времени. В течение многих лет Константинополь был центром торговли белыми рабами, особо порочная шайка действовала под прикрытием фальшивой синагоги. Я сказал Бедри, что у него есть шанс спасти свою репутацию: по причине войны его власть как префекта полиции здорово усилилась, и небольшое решительное действие с его стороны могло освободить город от этого позора. Энтузиазм, с которым Бедри принял мое предложение, основательность и ловкость, с которыми он выполнил свою работу, принесли ему признательность приличных людей. Через несколько дней все работорговцы в Константинополе разбежались в поисках спасения; большинство было арестовано, нескольким удалось спастись; иностранные граждане, которые были среди них, после отбывания срока в тюрьме были высланы из страны. Бедри дал мне фотографии всех преступников, теперь все они занесены в базу Государственного департамента. Тогда я еще не писал книгу, но чувствовал себя обязанным дать Бедри хоть какое-то общественное признание за проделанную работу. Поэтому я отправил его фотографию и небольшую заметку о его поступке в «Нью-Йорк таймс». Все это было опубликовано в воскресном выпуске. То, что знаменитая американская газета отдала ему таким образом дань уважения, привело Бедри в полный восторг. В течение нескольких месяцев он носил с собой страничку из «Таймс» со своей фотографией и демонстрировал ее друзьям. Благодаря этому событию прекратились мои столкновения с префектом полиции. За оставшееся время моего пребывания в Константинополе у нас практически не было серьезных ссор.

Глава 14

Вангенхайм и «Бетлехем Стил» – священная война, задуманная Германией

За это время мои знания о современном немецком характере увеличивались, и все это благодаря наблюдению за Вангенхаймом и его товарищами. В первые дни войны немцы демонстрировали перед американцами свои самые положительные стороны. Однако шло время, и становилось ясно, что общественное мнение в США было практически полностью на стороне Антанты и что администрация Вашингтона не станет пренебрегать законами нейтралитета, потворствуя немецким интересам. В результате дружеские отношения изменились на чуть ли не враждебные.

Обида, о которой немецкий посол говорил с утомительной регулярностью, была вызвана вполне банальной причиной – продажей американской амуниции Антанте. Не думаю, чтобы хотя бы одна встреча со мной обошлась без напоминания об этом. Он постоянно уговаривал меня обратиться к президенту Вильсону с настоятельной просьбой объявить эмбарго. Естественно, моя точка зрения, что торговля военным снаряжением была абсолютно законной, не производила на него ни малейшего впечатления. Сражения за Дарданеллы становились все более ожесточенными, и вместе с этим росла и настойчивость Вангенхайма в отношении американских военных запасов. Он утверждал, что большинство снарядов, используемых в Дарданеллах, были произведены в Америке и что Соединенные Штаты в действительности вели войну против Турции.

Однажды он в ожесточении принес мне кусочек снаряда, на котором было выгравировано: «В. S. Co».

– Посмотрите на это! – воскликнул он. – Я полагаю, вы знаете, что такое «В. S. Co»? Это «Бетлехем Стил»! Это приведет турок в ярость. И помните, мы обвиним во всем Соединенные Штаты. Мы получаем все больше и больше доказательств и предъявим вам счет за каждую смерть, вызванную американскими снарядами. Если же вы напишете домой и заставите их прекратить продажу снаряжения, то война вскоре закончится.

Мой ответ был вполне банальным: я попытался обратить внимание Вангенхайма на тот факт, что Германия продавала боеприпасы Испании во время испанской войны, но результата мне это не принесло. Все, что волновало Вангенхайма, так это то, что американские боеприпасы поддерживали его врага. Законность его не волновала. Естественно, я отказался писать президенту.

Спустя несколько дней в газете «Икдам» появилась статья, в которой обсуждались турецко-американские отношения. Эта статья по большей части восхваляла Америку. Однако истинной целью написания этой статьи было показать контраст между прошлым и настоящим и указать на то, что наши поставки боеприпасов врагам Турции едва ли согласуются с исторической дружбой между двумя странами. Все это было написано, видимо, с единственной целью – поставить турецкий народ перед фактом, описанным в последнем параграфе: «Согласно докладам наших корреспондентов, в Дарданеллах большинство снарядов, используемых британским и французским флотом во время последнего обстрела, произведено в Америке».

Немецкое посольство полностью контролировало «Икдам» и использовало его в интересах Германии. Подобного рода утверждения, внедренные в умы восприимчивых и фанатичных турок, могли иметь очень плачевные последствия. Поэтому я тут же обсудил этот вопрос с человеком, которого считал ответственным в данной ситуации, – немецким послом.

Вначале Вангенхайм отрицал свою вину и, как ребенок, твердил о своем неведении в отношении этого дела. Я обратил его внимание на тот факт, что статья в «Икдаме» почти полностью повторяла то, что он говорил мне несколько дней назад, и что местами она дословно воспроизводит его собственные выражения.

– Либо вы сами написали эту статью, – сказал я, – либо позвали репортера и передали ему основные идеи.

Вангенхайм сообразил, что дальше отрицать свое авторство нет смысла.

– Да, – сказал он, откинув голову назад, – что вы собираетесь делать по этому поводу?

Такое высокомерие возмутило меня, и я решил не отмалчиваться.

– Я скажу вам, что собираюсь сделать по этому поводу, – ответил я, – и вы знаете, что смогу выполнить свои угрозы. Либо вы прекратите вызывать антиамериканские настроения в Турции, либо я начну кампанию по пробуждению в Турции антигерманских настроений. Вы знаете, барон, – добавил я, – что немцы в этой стране ходят по лезвию ножа.

Вы прекрасно знаете, что турки не очень вас любят. Более того, вы сознаете, что американцы здесь более любимы, чем вы. Давайте предположим, что я выйду и скажу туркам, что вы используете их для собственной выгоды – что вы совершенно не считаете их своими друзьями, что они всего лишь пешки в вашей игре. Теперь же, начав раздувать антиамериканские настроения, вы оказываете давление на самых беззащитных. Вы делаете мишенью для турок наши образовательные и религиозные учреждения. Никто не знает, на что они будут способны, если их убедить, что их родственники гибнут от американских пуль. Либо вы это немедленно прекращаете, либо через три недели благодаря моим усилиям все турки будут пылать ненавистью по отношению к немцам. Это будет настоящая битва между нами, и я готов к этому.

Поведение Вангенхайма мгновенно изменилось. Он обернулся, положил руку мне на плечо и принял самый дружелюбный, почти нежный вид.

– Послушайте, давайте будем друзьями, – произнес он. – Я вижу, что вы правы. Я понимаю, что подобные атаки могут навредить вашим друзьям и миссионерам. Обещаю, что они прекратятся.

После того дня в турецкой прессе не появилось ни одной строчки враждебной Соединенным Штатам. Внезапность, с которой прекратились атаки, обнаружила то, что немцы использовали в Турции один из самых любимых своих приемов – полный контроль над прессой. Когда же я думаю о позорном плане, осуществлявшемся Вангенхаймом в тот момент, его протесты против использования англичанами американских снарядов – если подобное вообще имело место, в чем я сильно сомневаюсь, – кажутся мне более чем абсурдными. Когда-то Вангенхайм объяснил мне одну из главных целей, которую преследовала Германия, втягивая Турцию в военный конфликт. Он говорил тихо и бесстрастно, как будто бы речь шла о самой обычной, ординарной проблеме. Сидя в офисе и покуривая огромную черную немецкую сигару, он раскрыл мне немецкий план, заключавшийся в натравливании всего фанатично настроенного исламского мира на христиан. Германия планировала настоящую священную войну в качестве средства по уничтожению влияния англичан и французов в мире.

– Сама Турция является не слишком важным фактором, – сказал Вангенхайм. – Ее армия мала, и, по нашему мнению, она не сыграет в этом большой роли. По большей части она будет обороняться. Но мусульманский мир – очень и очень велик. Если нам удастся поднять мусульман против англичан и россиян, то мы сумеем заставить их заключить мир.

Что же Вангенхайм подразумевал под словом «велик», стало ясно 13 ноября, когда султан объявил войну. Это объявление было настоящим призывом к джихаду или священной войне против неверных. Вскоре после этого Шейх уль-Ислам[18]опубликовал свое обращение, в котором призывал весь мусульманский мир подняться и уничтожить своих христианских угнетателей.

«Мусульмане! – говорилось в конце документа. – Вы счастливы, так как готовы пожертвовать своей жизнью и имуществом ради правого дела, храбры перед лицом опасности, соберитесь сейчас вокруг трона, подчинитесь велению Всемогущего, который в Коране обещает нам блаженство в этом и ином мирах. Обнимите подножие трона халифа и знайте, что государство воюет сейчас с Россией, Англией, Францией и их союзниками и что это враги ислама. Глава верующих, халиф, приглашает всех вас, мусульман, присоединиться к священной войне!»

Религиозные лидеры читали это обращение собравшимся в мечети людям; все газеты напечатали его; его распространяли во всех странах, в которых проживало большое число мусульман, – в Индии, Китае, Египте, Алжире, Триполи, Марокко и в других местах. Везде его зачитывали народу и убеждали подчиниться призыву. «Икдам», турецкая газета, ставшая собственностью немцев, постоянно провоцировала людей.

«Деяния наших врагов, – писал турко-немецкий редактор, – вызвали гнев Божий. Но сейчас появился проблеск надежды. Все мусульмане, молодые и старые, мужчины, женщины и дети, должны исполнить свой долг, чтобы этот проблеск не угас, а, наоборот, превратился в яркий свет, всегда освещающий наш путь. Сколько всего можно сделать руками сильных мужчин с помощью остальных, женщин, детей!.. Время действовать пришло. Всем нам придется драться, напрягая все наши силы, физические и духовные. Если мы так сделаем, то спасение подневольному мусульманскому миру гарантировано. Потом, если на то будет воля Божья, мы пойдем, не стыдясь, бок о бок с нашими друзьями, которые посылают свои приветствия месяцу. Аллах – наша помощь, а пророк – наша поддержка».

Обращение султана было официальным документом и касалось предлагаемой священной войны только в общих чертах, но примерно в это же время появился тайный памфлет, который давал инструкции верующим в более специфических выражениях. Этот документ не зачитывался в мечетях, однако его распространяли во всех мусульманских странах – Индии, Египте, Марокко, Сирии и других, и, что самое важное, он был напечатан на арабском, языке Корана. Это был очень длинный документ – английский перевод содержит около 10 тысяч слов – полный выдержек из Корана, а постоянно сквозивший в нем призыв к расовой и религиозной ненависти был по-настоящему безумен. Там детально описывался план операций по убийствам и уничтожению всех христиан – за исключением тех, кто был немецкой национальности. Несколько выдержек сполна продемонстрируют характер этого обращения: «О, люди веры и возлюбленные мусульмане, представьте, пусть даже на малое время, нынешнее положение мусульман. Ведь если вы подумаете об этом самую малость, то будете долго плакать. Вы заметите ужасное состояние дел, что заставит литься ваши слезы и зажжет пламя горя в ваших сердцах. Вы видите великую страну Индию, в которой живут сотни миллионов мусульман, павших из-за религиозных распрей и слабостей в объятия врагов Бога, неверных англичан. Вы видите сотни миллионов мусульман Явы, закованных в цепи рабства и несчастья под гнетом голландцев, хотя эти неверные намного малочисленнее, чем правоверные, и их цивилизация не так уж развита. Вы видите Египет, Марокко, Тунис, Алжир и Судан, которые страдают от боли и стонут под властью врагов Бога и его апостолов. Вы видите огромные просторы Сибири и Туркестана, Хивы и Бухары, Кавказа, Крыма, Казани и Казахстана, чьи исповедующие ислам верующие в единого Бога народы стонут под ногами своих угнетателей, врагов нашей религии. Вы видите Персию, подготовленную к разделу, и вы видите город халифата, который в течение веков беспрерывно боролся с врагами нашей религии, теперь же стал мишенью для угнетения и насилия. Таким образом, куда бы вы ни посмотрели, везде вы видите одно и то же, враги истинной религии, в особенности англичане, русские и французы, угнетают ислам и всеми возможными способами посягают на права мусульман. Мы не можем сосчитать число оскорблений, которые мы получили от этих народов, которые хотят полностью уничтожить ислам и стереть всех мусульман с лица земли. Эта тирания превысила все мыслимые пределы, чаша терпения готова переполниться… Если говорить коротко, мусульмане работают, а неверные едят. Мусульмане голодают и страдают, а неверные толстеют и живут в роскоши. Мир ислама опускается вниз и откатывается назад, а христианский – двигается вперед и все более превозносит себя. Мусульмане порабощены, а неверные являются великими правителями. Так происходит потому, что мусульмане отказались от сказанного в Коране, отказались от священной войны, которую он предписывает… Но сейчас пришло время для священной войны. С ее помощью земля ислама сможет навсегда освободиться от угнетающих ее язычников. Сейчас эта священная война стала святой обязанностью. Знайте же, что кровь язычников в исламских странах можно проливать по праву – за исключением тех, кому мусульманские власти пообещали защиту и кто является их союзником. (Отсюда мы узнаем, что немцы и австрийцы были исключены из списка врагов.) Убийство неверных, правящих исламом, является священной обязанностью и не зависит от того, делаете ли вы это открыто или тайно, ведь как говорится в Коране: «Схватите их и убейте их, где бы вы их не нашли. Смотрите, мы привели их прямо к вам в руки и дали вам высшую власть над ними». Тот, кто убьет хотя бы одного неверного из тех, кто управляет им, и не важно, сделает ли он это открыто или тайно, будет вознагражден Господом. И пусть каждый мусульманин, вне зависимости от того, где он находится, поклянется убить по крайней мере трех или четырех неверных, которые руководят им, поскольку они – враги Господа и веры. И пусть каждый мусульманин знает, что награда за это деяние будет удвоена Богом, создавшим небо и землю. Выполнивший свой долг мусульманин будет спасен от ужасов Судного дня, от воскрешения из мертвых. Неужели найдется человек, способный отказаться от этой награды за столь незначительный поступок?.. Пришло время восстать всем как одному, с мечом в одной руке и ружьем – в другой, с карманами полными огня и снарядов, несущими смерть, с сердцем полным веры. Мы должны твердо заявить: Индия – для индийских мусульман, Ява – для яванских мусульман, Алжир – для алжирских мусульман, Марокко – для марокканских мусульман, Тунис – для тунисских мусульман, Египет – для египетских мусульман, Иран – для иранских мусульман, Туран – для туранских мусульман, Бухара – для мусульман-бухарцев, Кавказ – для кавказских мусульман, а Оттоманская империя – для оттоманских турок и арабов».

Далее следовали своеобразные инструкции по достижению этой святой цели. Будет «война сердца» – каждый последователь пророка должен постоянно подпитывать в своей душе ненависть к неверным; «война слова» – при помощи языка и чернил каждый мусульманин должен распространять ту же самую ненависть, где бы ни жили мусульмане; «война дела» – нужно драться и убивать неверных, откуда бы они ни высовывали свою голову. Этот последний конфликт, как говорится в памфлете, является «истинной войной». Будет «маленькая священная война» и «большая священная война». Первая описывается как война, которую каждый мусульманин должен вести в своем окружении против христианских соседей. Вторая же, согласно этому памфлету, – это великая мировая война, которая объединит ислам в Индии, Аравии, Турции, Африке и других странах в борьбе против языческих угнетателей.

«Священная война, – говорится в памфлете, – будет представлена в трех формах. Первая – это личная война, состоящая из поступков каждого. Ее можно вести колющими и режущими предметами, эта война будет подобна той, что вели святые против Питера Гейли, языческого английского правителя, подобна убийству английского начальника полиции в Индии и одного из официальных лиц, прибывшего в Мекку и погибшего от руки Аби Бусира (да пребудет с ним Господь)».

В документе рассказывается еще о нескольких убийствах, которым правоверные должны подражать.

Второй формой войны, согласно этому памфлету, должна стать организация правоверными банд, которые должны были уничтожать христиан на своем пути. Самыми полезными должны были стать те, которые были собраны и действовали тайно.

«Следует думать, что подобные тайные банды принесут огромную пользу».

Третья форма заключалась в том, чтобы тренированные армии «проводили кампании».

Весь этот длинный призыв к убийству во многих своих деталях указывал на то, что немцы приложили руку к его написанию. Убить нужно было только тех неверных, которые «управляли нами» – то есть тех, кому принадлежали земли, на которых проживали мусульмане. Поскольку у Германии подобных земель не было, то этот самый пункт должен был защитить немцев от нападения. Однако немцев всегда интересовало лишь их благополучие и мало заботили их союзники, поэтому они, очевидно, не обратили внимания на тот факт, что у Австрии было множество земель в Боснии и Герцеговине, на которых был распространен ислам. Мусульманам было приказано создавать армии, «и ничего, если в них будут задействованы некоторые иностранные элементы», как, например, немецкие инструкторы и офицеры.

«Вы должны помнить – это, очевидно, должно было обеспечить немцам полную защиту, – что незаконно уничтожать людей других религий, у которых есть договор с мусульманами, или тех, которые не были враждебны к правительству халифата».

Несмотря на то что Вангенхайм никогда не говорил мне о том, что Германия везде намеревается, где это возможно, настроить мусульман против Англии, Франции и России, эти фрагменты документа достаточно точно демонстрировали истинную цель написания этого удивительного документа. Когда Вангенхайм обсуждал со мной этот вопрос, казалось, что главная идея заключалась в том, что подобного рода священная война должна была быть скорым средством, с помощью которого можно было заставить Англию заключить мир. В то же самое время Вангенхайм высказал мнение, которое тогда преобладало в общественных кругах, согласно которому Германия совершила ошибку, втянув Англию в конфликт, и теперь главная задача заключалась в том, что если удастся поднять Индию, Египет, Судан и другие колонии против Англии, то она не станет участвовать в конфликте. Даже если британские мусульмане откажутся восставать, и в этом Вангенхайм был убежден, просто угроза подобного бунта заставит Англию бросить Бельгию и Францию на произвол судьбы. Вполне очевидна опасность распространения подобного рода литературы среди фанатично настроенных людей. Тогда я был не просто нейтральным дипломатом, опасавшимся самых серьезных последствий. Мистер Тошев, болгарский посол, один из самых компетентных членов дипломатического корпуса, был также очень обеспокоен. Болгария сохраняла нейтралитет, и мистер Тошев часто говорил мне, что в его стране надеялись сохранять нейтралитет и впредь. Каждая из враждующих стран, повторял он, надеется, что Болгария станет ее союзником, и политика Болгарии заключается в том, чтобы обе стороны продолжали так думать. Если Германия сумеет начать священную войну и начнутся массовые убийства, то Болгария, добавил мистер Тошев, определенно присоединится к Антанте.

Мы договорились, что он обратится к Вангенхайму и повторит свое утверждение и что я при этом окажу точно такое же влияние на Энвера. Однако священная война потерпела фиаско, даже не начавшись. Мусульмане в таких странах, как Индия, Египет, Алжир и Марокко, понимали, что сейчас с ними обращаются гораздо лучше, чем могло быть при любых других обстоятельствах. Более того, «слабоумные мусульмане» не могли понять, почему они должны вести священную войну против христиан и в то же самое время иметь в своих союзниках такие христианские страны, как Германия и Австрия. Этот союз превратил священную войну в нелепость. Да, Коран действительно приказывает убивать христиан, однако в святой книге нет никаких исключений в пользу Германии. По мнению фанатичных мусульман, немецкие подданные немагометане ничем не отличаются от англичан и французов, и убийства их являются точно так же заслуживающими одобрение действиями. Различия, навязанные европейской дипломатией, мусульмане понимали так же хорошо, как закон всемирного тяготения и небулярную космогоническую теорию. То, что немцы не приняли это в расчет, является еще одним доказательством полного незнания немцами иноземной психологии. Единственное, что было абсолютно ясно, так это желание кайзера заставить 300 миллионов мусульман устроить жуткую Варфоломеевскую ночь и убить как можно больше христиан.

Так что священной войны не было совсем? Действительно ли провалилось «много» Вангенхайма? Когда я думаю об этой пародии на джихад, перед моим взором всплывает одна сцена в американском посольстве. С одной стороны стола сидит Энвер, мирно потягивая чай и поедая кексы, с другой стороны восседаю я, занимаясь тем же невоенным занятием. Дело происходит 14 ноября, на следующий день после того, как султан объявил священную войну. Проходят собрания в мечетях и других местах, зачитываются послания и произносятся горячие речи. Энвер уверяет меня, что американцам не будет причинено никакого вреда, на самом деле даже не будет никаких убийств. Пока он говорит, входит один из моих секретарей и сообщает мне, что небольшая толпа атакует различные иностранные учреждения. Уже пострадал австрийский магазинчик, на котором была вывеска «Английская одежда», что со стороны владельцев было не слишком дальновидным поступком. Я спрашиваю Энвера, что это все означает, и он отвечает, что все это ошибка, что ни у кого нет никаких намерений нападать. Спустя некоторое время после его ухода меня проинформировали о том, что толпа атаковала «Бон Марше», французский галантерейный магазин, и направляется к британскому посольству. Я тут же позвонил Энверу. Он сказал, что все в порядке, что с посольством ничего не случится. Через минуту или две толпа свернула и направилась к «Токатлиану», самому важному ресторану в Константинополе.

То, что руководили толпой армяне, говорит о том, что игра была честной. Шесть мужчин с палками, на одном конце которых были крюки, ломали зеркала и окна, другие брались за мраморные столешницы и не успокаивались, пока не разбивали их вдребезги. Через несколько минут ресторан превратился в руины.

Эта демонстрация и была священной войной, насколько ее понимали в Константинополе. Таков был бесславный конец немецкой попытки натравить 300 миллионов мусульман на христианский мир! Только одного добился кайзер распространением этой провоцирующей литературы. В душе мусульман вновь вспыхнуло пламя горячей ненависти по отношению к христианам, которая всегда была неотъемлемой частью характера этих людей. И в конце концов это разгоревшееся пламя вылилось в массовые убийства армян и других подчиненных им людей.

Глава 15

Джемаль – беспокойный Марк Антоний. Первая попытка немцев получить выгодный им мир

В начале ноября 1914 года железнодорожная станция в Хайдар-Паша являла собой сцену для огромной демонстрации. Джемаль, министр морского флота, один из трех самых могущественных людей в Турецкой империи, уезжал, чтобы взять на себя командование 4-й турецкой армией, штаб которой был расположен в Сирии. Все члены кабинета и другие влиятельные люди в Константинополе полные энтузиазма собрались, чтобы проводить этого тирана. Они звали его «Спасителем Египта». Перед отправлением поезда Джемаль публично заявил:

– Я не вернусь в Константинополь, пока не покорю Египет.

Все это представление показалось мне очень и очень помпезным. При этом сам собой вспоминался третий член другого кровавого триумвирата, который более двух тысяч лет назад покинул свою страну, чтобы стать диктатором Востока. У Джемаля было очень много общего с Марком Антонием. Как и его римский предшественник, Джемаль был очень расточительным человеком; как и Антоний, он был алчным игроком, проводившим большую часть своего свободного времени за карточным столом в Серкль д'Ориент. Еще одной общей чертой с великим римским оратором было огромное тщеславие. Турецкая империя во время правления Джемаля казалась расщепленной на множество кусочков, так же как и Римская республика – при Антонии. Джемаль верил, что может стать наследником одной или нескольких ее областей и по возможности основать династию. Он надеялся, что военная экспедиция, в которую он тогда отправлялся, сделает его не только хозяином Турции, но и одним из самых могущественных людей в мире. Впоследствии в Сирии он правил подобно средневековому барону-вору, на которого в достаточной степени походил. Он стал кем-то вроде султана. Он держал собственный двор, у него был собственный селамник[19], он издавал собственные приказы, отправлял собственное правосудие и часто пренебрегал властями Константинополя.

Аплодисменты, которыми товарищи Джемаля сопровождали его отъезд, не были безосновательными. Дело было в том, что большинство из них радовалось ему. В течение некоторого времени он был бельмом на глазу у Талаата и Энвера, и поэтому их абсолютно устраивало, что теперь его властный и упрямый характер будет направлен против сирийцев, армян и других немусульман в средиземноморских провинциях. В Константинополе Джемаль был не слишком любим. Другие члены триумвирата, хотя и имели отрицательные черты характера, обладали и привлекательными особенностями. Талаат был мужествен и добродушен, Энвер – благороден и любезен, однако у Джемаля было очень мало приятных черт. Американский врач, специализирующийся на физиогномике, считал Джемаля очень интересным объектом. Он сказал мне, что никогда раньше не видел лица, в котором жестокость так сочеталась с силой и проницательностью. Как показала история, Энвер мог быть жестоким и кровожадным, однако его отрицательные качества всегда были спрятаны под маской вежливости, спокойствия и даже нежности. Однако Джемаль не скрывал своих мыслей, по его лицу всегда можно было понять, о чем он думает. Его глаза были черными, взгляд – пронизывающим. Резкость, быстрота и острота, с которыми взгляд скользил с одного предмета на другой, улавливая главное за несколько секунд, говорили о коварстве, беспощадности и эгоизме. Даже его смех, демонстрирующий полный комплект безукоризненно белых зубов, был неприятным и казался действием затаившегося животного. А черные волосы и борода, резко контрастирующие с бледным лицом, лишь усиливали впечатление. Сначала фигура Джемаля казалась незначительной. Он был коренастым и низкорослым, слегка сутулился, но когда начинал двигаться, становилось ясно, что его тело полно энергии. Когда же вы обменивались с ним рукопожатиями, создавалось впечатление, что ваша рука ненароком угодила в тиски. Если же при этом он пристально смотрел на вас своими подвижными проницательными глазами, становилось очевидно, что этот человек обладает впечатляющей внутренней силой и умеет производить впечатление.

Поэтому после короткой встречи я не был удивлен, услышав, что Джемаль был человеком, для которого кровавые убийства были частью повседневной работы. Как и все младотурки, он был незнатного происхождения. Он присоединился к комитету партии «Единение и прогресс» в самом начале, и его личная власть, как и его безжалостность, быстро сделала его одним из лидеров. После убийства Назима Джемаль стал военным губернатором Константинополя и его главной обязанностью было убирать со сцены оппонентов правящих сил. Эту близкую ему по духу деятельность он выполнял мастерски, и последующий террор был по большей части результатом деятельности Джемаля. Позже Джемаль стал членом кабинета, но работать в согласии со своими товарищами не мог, будучи более чем беспокойным человеком. В дни, предшествовавшие разрыву, его считали франкофилом. Какие бы чувства Джемаль ни испытывал по отношению к Антанте, но свою неприязнь к немцам он даже не пытался скрыть. Говорят, что он мог проклинать их в их же присутствии – по-турецки, конечно. Он был одним из тех немногих официальных лиц Турции, которые так никогда и не попали под немецкое влияние. Дело было в том, что Джемаль был представителем направления, которое быстро набирало обороты среди турецких политиков – пантюркизма. Он презирал подданных Оттоманской империи – арабов, греков, армян, черкесов, евреев. Он хотел отуречить всю империю. Его личные амбиции были причиной частых конфликтов с Энвером и Талаатом, которые много раз говорили мне, что не могут контролировать его. Именно по этой причине, как я уже говорил, они радовались его отъезду – хотя не думаю, что ожидали от него захвата Суэцкого канала и изгнания англичан из Египта. Кстати, это назначение хорошо иллюстрировало нелепую ситуацию, существовавшую тогда в Египте. Будучи министром морского флота, Джемаль должен был работать в морском департаменте, но, вместо того чтобы работать на своем официальном посту, глава морского флота был отправлен командовать армией в жаркие пустыни Сирии и Синай.

Поход Джемаля представлял собой впечатляющую попытку Турции продемонстрировать свою военную мощь, способную противостоять союзникам. Когда поезд Джемаля тронулся, все турецкое население почувствовало, что настал исторический момент. Меньше чем за сто лет Турция лишилась большей части своей территории, и ничто не могло так сильно ранить турецкую гордость, как оккупация Египта Англией. В период оккупации все признавали сюзеренитет Турции. Однако, как только Турция объявила войну Великобритании, англичане тут же прекратили эти фантазии и формально завладели огромной областью. Поход Джемаля был ответом Турции на это действие Англии. Истинной же целью войны, как сообщили турецкому народу, было восстановление исчезающей Османской империи, а возвращение Египта было первым шагом к достижению этой великой цели. Турки также знали, что под английским руководством Египет стал процветать, что, следовательно, сулило большую прибыль захватчикам. В общем, абсолютно неудивительно, что турецкий народ провожал отъезд Джемаля криками «Ура!».

Примерно в то же время, чтобы возглавить другую турецкую военную кампанию – проход через Кавказ и нападение на Россию, – Константинополь покинул и Энвер. Здесь также существовали ранее принадлежащие Турции области, которые следовало «отвоевать». После войны 1878 года Турция была вынуждена уступить России некоторые богатые территории между Каспийским и Черным морями, население там состояло в основном из армян, и именно эти земли Энвер должен был захватить. Но отъезд Энвера не сопровождался аплодисментами. Он уехал тихо и незаметно. С отъездом этих двоих людей война пошла полным ходом.

Несмотря на эти военные кампании, в Константинополе шли и невоенные приготовления. В это время – во второй половине 1914 года – внешнее положение Турции не предполагало ничего, помимо войны, однако внезапно Константинополь стал главным штабом мира. Английский флот постоянно угрожал Дарданеллам, и каждый день по улицам маршем шли турецкие войска. Однако немецкое посольство, казалось, не обращало на это внимания. Вангенхайм думал только об одном: еще недавно «изрыгавший огонь» немец стал удивительно мирным человеком, поскольку понял, что самая большая служба, которую он может сослужить своему императору, заключалась в том, чтобы закончить войну на условиях, которые спасут Германию от истощения и разрухи; как добиться соглашения, которое восстановит положение его отчизны среди других стран.

В ноябре Вангенхайм начал обсуждать этот вопрос. Он сообщил мне, что частью немецкой системы является полная готовность не только к войне, но также и к миру.

– У мудрого генерала, начинающего военную кампанию, всегда есть план для отступления на случай поражения, – говорил немецкий посол. – Этот принцип также относится и к стране в начале войны. В том, что касается войны, можно быть уверенным лишь в одном – она когда-нибудь кончится. Так что, когда мы планируем войну, мы также должны не забывать о кампании в пользу мира.

Но Вангенхайма интересовало нечто более вещественное, чем философские принципы. У Германии были серьезные причины желать завершения военных действий, и Вангенхайм обсуждал их открыто и цинично. Он говорил, что Германия была готова к короткой войне. Немцы полагали, что смогут разбить Францию и Россию за две короткие кампании, которые в общем должны были длиться около шести месяцев. Но этот план провалился, и возможность того, что Германия сможет выиграть войну, вызывала большое сомнение. Германия, добавил он, совершила бы большую ошибку, если бы стала воевать до полного истощения, поскольку такая битва для Германии означала бы потерю колоний, торгового флота и экономического и торгового статуса.

– Если мы не захватим Париж за тридцать дней, мы проиграли, – говорил мне Вангенхайм в августе.

После битвы на Марне его взгляды изменились. Теперь он не делал попыток скрыть тот факт, что великая стремительная кампания провалилась, что немцев теперь ожидала утомительная, изматывающая война и что лучшее, что они могли добиться в сложившейся ситуации, – это ничья.

– В этот раз мы совершили ошибку, – говорил впоследствии Вангенхайм, – не подготовившись к продолжительным сражениям. Однако эту ошибку мы не повторим снова, в следующий раз мы запасемся достаточным количеством меди и хлопка, чтобы продержаться по крайней мере лет пять.

У Вангенхайма была еще одна причина желать немедленного мира. И эта причина проливает гораздо больше света на бесстыдство немецкой дипломатии. Турция готовилась к завоеванию Египта, и эти приготовления здорово раздражали немецкого посла и вызывали у него большую тревогу. Интерес и энергия, с которой турки отнеслись к этой кампании, особенно сильно беспокоили Вангенхайма. Естественно, вначале я подумал, что Вангенхайм волнуется, потому что боится, что турки могут проиграть, однако позже он признался мне, что боится, что Турция может добиться успеха. Победоносная турецкая кампания в Египте, объяснил Вангенхайм, может здорово помешать немецким планам. Если туркам удастся захватить Египет, то за столом переговоров они, естественно, будут настаивать на сохранении этой области у себя и ждать поддержки немцев в этом вопросе. Но в Германии не собирались помогать укреплению Турецкой империи. Как раз в то же время немцы надеялись найти взаимопонимание с англичанами, основой которого было что-то вроде разделения интересов на Востоке. Больше всего Германия хотела получить Месопотамию, которая должна была стать важной частью линии Гамбург – Багдад. В обмен Германия была готова подтвердить обоснованность английской аннексии Египта. Таким образом, Германия планировала разделение Турции на две равные части между собой и Англией. Это было одно из тех предложений, которое немцы собирались вынести на обсуждение во время мирной конференции, которую планировал Вангенхайм. Вполне естественно, что захват Египта Турцией стал бы серьезной помехой на пути осуществления этого плана. О моральной стороне отношения Германии к ее союзнику, Турции, едва ли нужно говорить. Все это вполне соответствовало немецкой политике «реализма» в отношении с иностранными державами.

Практически все немецкое общество в конце 1914 года и в начале 1915-го с тревогой ожидало мира и смотрело на Константинополь как на возможное место, где легко можно начать переговоры о нем. Немцы считали само собой разумеющимся, что президент Вильсон должен выступить в роли миротворца. И действительно, никого другого в этом амплуа они даже не представляли. Единственной проблемой оставалось найти каналы, посредством которых можно было обратиться к президенту. Подобные переговоры проще всего было провести при помощи одного из американских послов в Европе. Очевидно, немцы не могли добраться до американских послов во враждебных столицах. Это и другие обстоятельства заставили немецких государственных деятелей обратиться к американскому послу в Турции.

В то же самое время в Константинополь приехал немецкий дипломат, частый герой событий тех времен – доктор Рихард фон Кюльман, впоследствии ставший министром иностранных дел. За последние пять лет доктор фон Кюльман, кажется, появлялся везде, где немцы вели важные конфиденциальные дипломатические дела. Князь Лихновски писал о его поведении в Лондоне в 1913 и 1914 годах, где тот принимал активное участие в печально известном Брест-Литовском договоре. Вскоре после начала войны доктор фон Кюльман приехал в Константинополь в качестве советника немецкого посольства, став, таким образом, преемником фон Мутиуса, который был призван на фронт. Его назначение было более чем подходящим по одной причине – он был рожден в Константинополе и провел там свое детство, где отец его был президентом Анатолийской железной дороги. Поэтому он понимал турок, как может понимать человек, проживший в их окружении много лет. И вообще, он был более чем интересной фигурой в дипломатическом кругу Константинополя и произвел впечатление не слишком агрессивного, но очень забавного человека. Очевидно, он желал сойтись поближе с представителями американского посольства, да и нам он был симпатичен, поскольку только что вернулся из окопов и рисовал нам красочные картины происходящего на фронте. Тогда нас очень интересовали современные методы ведения войны, и в течение многих вечеров мы завороженно слушали рассказы фон Кюльмана. Другой его любимой темой была мировая политика, и в этом вопросе он показался мне очень хорошо информированным. Тогда мы не считали фон Кюльмана важным человеком, однако усердие, с которым он занимался своим делом, уже тогда привлекало всеобщее внимание. Говорил он мало, но, как я понял, внимательно слушал и все запоминал. Очевидно, он был ближайшим наперсником Вангенхайма и человеком, через которого посол контактировал с немецким министерством иностранных дел. Примерно в середине декабря фон Кюльман покинул Берлин, где провел около двух недель. Когда же он в начале января 1915 года вернулся, атмосфера в немецком посольстве заметно изменилась. Если до этого момента Вангенхайм без всяких церемоний обсуждал мирные переговоры, то теперь он серьезно взялся за дело. Я сделал вывод, что Кюльман был вызван в Берлин, чтобы узнать все детали этого дела, и вернулся он оттуда с четкими инструкциями по поводу того, как Вангенхайм должен действовать. Во время всех моих бесед с немецким послом Кюльман находился неподалеку. Он присутствовал на всех важнейших конференциях, однако принимал участие далеко не во всех беседах. Он, как обычно, находился на вторых ролях и внимательно слушал.

Вангенхайм проинформировал меня, что январь 1915 года будет прекрасным временем для завершения войны. Италия еще не вступила в войну, однако были причины полагать, что она сделает это весной. Болгария и Румыния все еще держались в стороне, хотя никто не ждал, что так будет продолжаться вечно. Франция и Англия готовились к первым «весенним наступлениям», и у немцев не было гарантии, что эти самые наступления не окажутся успешными. И действительно, они гораздо больше опасались того, что немецкие армии могут оказаться в большой беде. Британские и французские военные корабли собирались в Дарданеллах. Немецкий Генеральный штаб и практически все военные и морские эксперты в Константинополе считали, что флоты союзников смогут пробиться и захватить город. Большинство турок к тому времени устали от войны, и немцы всегда держали в уме, что турки могут согласиться на сепаратный мир. Для меня было очевидным, что немцы, выступающие сторонниками мира, в критической для себя ситуации вновь готовы воевать, как только положение их улучшится. Поэтому, как бы сильно Вангенхайм ни желал мира в январе 1915 года, понятно, что он думал не о постоянном мире. Самой большой преградой на пути к миру в то время был тот факт, что не было никаких признаков того, что Германия сожалеет о своих преступлениях. Так же как и в поведении Вангенхайма не было никаких признаков раскаяния. Дело было в том, что Германия выдвинула неверное предположение. Все, что Вангенхайм и другие немцы видели во всей этой ситуации, – это то, что их запасов пшеницы, хлопка и меди не хватает для продолжительной борьбы. В моих записях наших с Вангенхаймом разговоров я часто нахожу фразы вроде «следующая война», «в следующий раз». Он гораздо больше интересовался следующим большим мировым военным катаклизмом, чем мнением господствующих классов прусского юнкерства и офицерства. Очевидно, немцы хотели мира – некоего прекращения боевых действий, – который дал бы их генералам и промышленным лидерам время подготовиться к следующему конфликту. Тогда, почти четыре года назад, немцы, как, впрочем, и много раз до этого, вели переговоры точно таким же образом, так что план Вангенхайма заключался в следующем: нужно было собрать представителей всех воюющих держав за столом переговоров и уладить проблемы по принципу «отдать и взять». Он сказал, что нет смысла требовать, чтобы каждая сторона выдвигала требования заблаговременно.

– Заблаговременно выдвинутые требования разрушат все для всех сторон, – сказал он. – Что бы мы могли сделать? Германия, естественно, выдвинет требования, которые другие стороны посчитают экстравагантными и нелепыми. Антанта выдвинет требования, которые приведут в ярость немцев. В результате обе стороны придут в такую ярость, что никаких переговоров не будет и в помине. Нет, если мы действительно хотим закончить войну, то необходимо, чтобы прекратились военные действия. Прекратив сражаться, вновь драться мы не начнем. Истории неизвестны случаи, когда результатом прекращения военных действий не был бы мир. Так же будет и в этом случае.

Беседы с Вангенхаймом дали мне некоторое представление об условиях, которые могла выдвинуть немецкая сторона. Изложенная выше ситуация вокруг Египта и Месопотамии также проясняла картину. Вангенхайм очень настаивал на том, что у Германии должны быть постоянные военно– морские базы в Бельгии, при помощи которых немецкий флот мог постоянно угрожать Англии блокадой и таким образом обеспечить «свободу морей». Германия желала везде иметь право на разработку угля, и это требование выглядело абсурдным ввиду того, что у Германии всегда были подобные права в мирное время. Немцы могли отдать Франции кусок Лотарингии и часть Бельгии, возможно Брюссель, взамен контрибуции.

Вангенхайм предположил, что мне следует рассказать об этом деле в американском правительстве. Мое письмо в Вашингтон датируется 11 января 1915 года. В нем говорилось о внутренней ситуации и излагались причины, почему Германия и Турция хотели мира.

Особенно любопытным было то, что Германия игнорировала Австрию. Паллавичини, австрийский посол, ничего не знал о немецких планах, пока я сам не рассказал ему об этом. Игнорируя таким образом своего союзника, немецкий посол не питал при этом никакой личной неприязни к нему. Он обращался с ним точно так же, как министерство иностранных дел – с Веной, то есть не как с равным, а практически как со слугой. Мир с попытками немцев по военному и дипломатическому присоединению Австро– Венгрии был уже достаточно хорошо знаком. Однако тот факт, что Вангенхайм делал столь важный шаг, как попытка мирных переговоров, но не информировал о том Паллавичини, а тот узнавал об этом через третье лицо, говорил о том, что Австро-Венгрия перестала быть независимой империей.

Конечно же данное предложение ни к чему не привело. Наше правительство отказалось предпринимать какие-либо действия, по-видимому не считая время подходящим. Но Турция и Германия впоследствии вновь вернулись к этому вопросу. Переговоры завершились во второй половине марта, когда Кюльман уже покинул Константинополь и стал послом в Гааге. Он приехал в американское посольство, чтобы попрощаться, и был столь же очаровательным, веселым и вежливым, как обычно. Перед тем как покинуть здание, он пожал мне руку и сказал следующие слова – последующие события заставили меня вспомнить их: «Через три месяца у нас наступит мир, ваше превосходительство!»

Этот разговор и последующий его отъезд состоялись в марте 1915 года!

Глава 16

Турки готовятся бежать из Константинополя и основать новую столицу на полуострове Малая Азия. Флот Антанты атакует Дарданеллы

Вероятно, единственной причиной столь страстного желания Германией мира была ситуация в Дарданеллах. В начале января, когда Вангенхайм убеждал меня написать письмо в Вашингтон, люди в Константинополе были очень встревожены. Прошел слух, что союзники собрали флот из сорока военных кораблей в устье Дарданелл и намеревались попытаться захватить пролив. Распространенная в Константинополе уверенность, что подобная попытка увенчается успехом, делала ситуацию особенно напряженной. Это мнение разделял Вангенхайм в какой-то своеобразной форме – так же как и фон дер Гольц, знакомый с обороной Дарданелл не понаслышке, а как человек, в течение нескольких лет занимавшийся реорганизацией турецкой армии. В своем дневнике я обнаружил мнение фон дер Гольца, переданное мне Вангенхаймом, по этому вопросу. Здесь я привожу его буквально: «Хотя он и полагает, что невозможно захватить Дарданеллы, но, по его мнению, все равно, если Англия решит, что этот шаг важен в ведении войны, то, пожертвовав десятком кораблей, сможет захватить вход в пролив и сделает это очень быстро. Через десять часов после начала штурма пролива англичане будут в Мраморном море».

В тот же самый день, передав мне мнение фон дер Гольца, Вангенхайм попросил меня спрятать несколько чемоданов с ценностями в американском посольстве. Очевидно, он готовился к отъезду.

Читая доклад Кромера об атаке на Дарданеллы, я обнаружил, что адмирал сэр Джон Фишер, глава морского ведомства, назвал цену успеха – двенадцать кораблей. Вполне очевидно, что мнения фон дер Гольца и Фишера различались незначительно.

Когда до Турции дошли сведения об атаках Антанты, ситуация стала почти безнадежной. Повсюду страх и паника охватили не только простой народ, но и официальных лиц. Страна плавно двигалась к катастрофе. До 1 января 1915 года Турция никак не оправдывала свое участие в войне. Наоборот, практически везде ее военные терпели поражение. Джемаль, как уже говорилось, покинул Константинополь как будущий «победитель Египта», но его экспедиция потерпела жестокое и унизительное поражение. Попытка Энвера освободить Кавказ от российского господства имела гораздо более тяжелые военные последствия. Он проигнорировал совет немцев позволить русским дойти до Сиваса и остановиться там. Вместо этого он тупо попытался захватить российскую территорию на Кавказе. Турецкая армия по всем статьям потерпела поражение, но военная неудача оказалась отнюдь не последней бедой, с которой пришлось здесь столкнуться. Медицинская и санитарная служба Турции была более чем плохой. Во всех лагерях начались эпидемии тифа и дизентерии, во время которых погибло около 100 тысяч человек. В город постоянно приходили жуткие вести о страданиях несчастных солдат. Всем было прекрасно известно, что Англия готовилась к вторжению в Месопотамию, и ни у кого не было никаких причин полагать, что эта кампания потерпит поражение. Каждый день турки проводили в ожидании новостей: вот болгары объявили войну и теперь шли на Константинополь. Все прекрасно понимали, что данный факт означал вступление в войну также Румынии и Греции. Не было дипломатическим секретом, что Италия ждала лишь наступления теплой погоды, чтобы присоединиться к Антанте. Тогда же российские моряки на Черном море атаковали Трапезунд, и каждый день ожидалось, что они вот-вот окажутся в устье Босфора. В то же время внутренняя ситуация была плачевной: по всей Турции ежедневно от голода умирали тысячи человек; практически всех здоровых мужчин призвали в армию; так что лишь те немногие, что остались, должны были возделывать землю; криминальные конфискации практически полностью разрушили торговлю; казна была опустошена гораздо в большей степени, чем это можно было позволить, поскольку закрытие Дарданелл и блокада средиземноморских портов прекратили импорт и не у кого было взимать таможенные пошлины. Все возрастающий гнев населения в любой момент мог обернуться против Талаата и его товарищей. И в тот момент, когда беды окружали страну со всех сторон, турки узнали, что приближается могучая английская армада со своими союзниками, полная решимости разрушить оборону и захватить город. Не было другой силы, которую они бы боялись так, как английский флот. В течение нескольких веков этот самый флот ни разу не терпел поражений, и это вызывало чувство подавленности у турецких граждан. Англичане казались им людьми, обладающими сверхчеловеческими способностями – непреодолимой силой, которую невозможно победить.

Вангенхайм и практически все представители военных и военно-морских сил считали захват Дарданелл не только возможным, но и неизбежным. Вероятность британского успеха была одной из самых популярных тем для разговора. Профессионалы, как и люди невоенных профессий практически всегда склонялись к успеху Антанты. Истинная причина того, что Турция выступила против Египта, добавил Талаат, заключалась в том, чтобы отвлечь англичан от Галлипольского полуострова. Существовавший тогда образ мышления демонстрирует тот факт, что 1 января турецкое правительство приготовило два поезда, один из которых должен был доставить султана и его свиту на полуостров Малая Азия, а второй был предназначен для Вангенхайма, Паллавичини и других членов дипломатического корпуса. 2 января у меня произошел интересный разговор с Паллавичини. Он показал мне сертификат, выданный ему Бедри, префектом полиции, дающий право ему, его секретарям и слугам пройти на один из скорых поездов. У него также были билеты на сидячие места для него и его людей. Он сообщил мне, что у каждого локомотива должно быть всего три вагона, так что поезд сможет развить большую скорость. Ему было сказано, чтобы все было готово по часам. Вангенхайм практически не пытался скрыть своих опасений. Он сказал мне, что подготовил все для отъезда своей жены в Берлин, и пригласил миссис Моргентау сопроводить ее, чтобы и она покинула опасную зону. Вангенхайм боялся того, чего и большинство жителей этого города Турции, – массовых беспорядков как в Константинополе, так и в остальной Турции. Предчувствуя подобные беспорядки, он сказал характерную фразу. По его мнению, если английский флот пройдет Дарданеллы, жизнь ни одного англичанина в Турции не будет в безопасности – все они будут убиты. Поскольку было очень трудно отличить американца от англичанина, Вангенхайм предложил мне выдать американским гражданам характерные значки, которые защитили бы их от насильственных действий со стороны турок. Будучи абсолютно уверенным, что истинной целью Вангенхайма было обнаружить англичан и таким образом сделать их объектами жестокого обращения со стороны турецкого народа, я отказался последовать «дружескому» совету.

Сейчас все это кажется абсолютно абсурдным, поскольку тогда английский флот не провел ни одной атаки. В тот самый момент, когда весь Константинополь трясся в страхе в ожидании британских дредноутов, британский кабинет в Лондоне лишь рассматривал целесообразность подобного мероприятия. Записи показывают, что 2 января из Петрограда пришло телеграфное послание британскому правительству с просьбой провести какую-либо демонстрацию против турок, теснивших русских на Кавказе. На эту просьбу тут же был отправлен ободряющий ответ, однако лишь 28 января британское правительство отдало приказ атаковать Дарданеллы. Сейчас уже не секрет, что далеко не все были уверены в успехе этого предприятия. Адмирал Карден выразил уверенность, что пролив «невозможно захватить одним махом, однако путем длительной осады с участием большого количества кораблей успеха добиться можно». Наказанием же Англии за поражение, добавил он, стала бы потеря престижа и влияния на Востоке. Насколько верным было это пророчество, у меня еще будет повод рассказать. До этого времени одной из фундаментальных и всеми признанных аксиом военно-морского дела было то, что военные корабли не должны пытаться атаковать стационарные наземные укрепления. Но немцы продемонстрировали огромную мощь мобильных орудий, разрушая крепости в Льеже и Намюре, из-за чего многие военные в Англии полагали, что эти события меняют данный военно-морской принцип. Мистер Черчилль, в то время глава адмиралтейства, возлагал огромные надежды на разрушительную силу нового супердредноута – «Королева Елизавета», – только что построенного и находящегося сейчас на пути к Средиземноморскому флоту.

Мы в Константинополе ничего не знали об этих размышлениях, однако их результат стал очевиден во второй половине февраля. Вечером 19-го числа австрийский посол Паллавичини принес мне важные новости. Маркиз обладал огромным чувством собственного достоинства, однако было видно, что он очень нервничал и даже не пытался скрыть свое волнение. Флот Антанты возобновил свои атаки на Дарданеллы, которые в этот раз были особенно жестокими. В тот самый час дела австрийцев шли из рук вон плохо; российская армия с успехом шла вперед; сербы отбросили австрийцев за линию фронта, а европейская пресса была полна мрачных прогнозов по поводу распада Австрийской империи. Поведение Паллавичини в тот вечер было отражением опасностей, окружавших его страну. Он был несколько сентиментальным и в то же время гордым человеком, он гордился своим императором и тем, что называл великой Австро– Венгерской империей. Теперь же он был объят страхом, предчувствуя разрушение великой габсбургской машины, в течение многих веков противостоявшей вызовам истории. Как и большинство людей, Паллавичини жаждал сочувствия, однако не мог ждать его от Вангенхайма, который редко посвящал его в свои дела и постоянно обращался с ним как с представителем нации, подчиняющейся господствующей Германии. Возможно, именно по этой причине австрийский посол изливал душу мне. Нападение флота Антанты на Дарданеллы стало для него кульминацией. В то время страны оси верили, что смогли сдержать Россию, закрыв Дарданеллы и не дав возможности русским экспортировать пшеницу и импортировать военное снаряжение, необходимое для ведения войны. Таким образом, Германия и Австрия намертво вцепились в своего огромного врага, и, если подобное положение сохранилось бы еще некоторое время, крушение России стало бы неизбежным. Тогда, правда, войска царя победоносно шли вперед, что само по себе очень тревожило австрийцев, но скоро запасы военной амуниции закончатся, после чего подавляющее количественное превосходство русских не поможет и они обязательно потерпят поражение. Однако если русские доберутся до Константинополя и возьмут под контроль Босфор и Дарданеллы, то получат необходимую для ведения войны амуницию в огромном количестве, после чего поражение держав оси станет лишь вопросом времени. А подобное поражение, и Паллавичини прекрасно понимал это, имело бы для Австрии гораздо более тяжелые последствия, чем для Германии. Вангенхайм сообщил мне, что в планах Германии, в случае распада Австро-Венгрии, включить 12 миллионов австрийских немцев в число подданных Гогенцоллернов, и Паллавичини сознавал эту опасность. Нападение Антанты на Дарданеллы для Паллавичини означало исчезновение его страны. Чтобы лучше понять ход его мыслей, нужно помнить, что он, как и большинство значительных людей в Константинополе, верил, что данная операция завершится успехом.

Это навязчивое убеждение сделало положение Вангенхайма чрезвычайно жалким. Как я уже говорил, сдерживание России было практически полностью заслугой немецкого посла. Он доставил «Гебен» и «Бреслау» в Константинополь, после чего Турция вступила в войну. Захват проливов означал бы не только полноценное участие в войне России, его могущественного противника, но и – это было не последней заботой Вангенхайма – бесславный конец его великого личного достижения. И все же Вангенхайм выражал свою тревогу отличным от поведения Паллавичини образом. Он в истинно немецком стиле прибегнул к угрозам и браваде. Он не оплакивал свою судьбу, а искал способ нанести ответный удар. Часто сидя в моем кабинете, он курил и рассказывал мне о всех тех ужасных вещах, которые желал совершить со своими врагами. А особенно терзало Вангенхайма открытое расположение немецкого посольства. Оно находилось на высоком холме и было одним из самых заметных зданий в городе – прекрасная цель для предприимчивого английского адмирала. Когда английские моряки войдут в порт, одним из первых зданий, которое они увидят, будет это желтое здание Гогенцоллернов. И соблазн уничтожить его может оказаться непреодолимым.

– Пусть только попробуют уничтожить мое посольство! – говорил Вангенхайм. – Я с ними расквитаюсь! Если они сделают хотя бы один выстрел в него, мы разнесем посольства Франции и Англии! Скажите это адмиралу! Также передайте ему, что у нас уже готов для этого динамит!

Также Вангенхайм выражал большое беспокойство в отношении предложенного переезда правительства в Эскишер. В начале января, когда все ожидали прорыва флота союзников, все было готово для переезда правительства на полуостров Малая Азия. И сейчас при первых выстрелах британских и французских орудий вновь были поданы специальные поезда. Оба, и Вангенхайм, и Паллавичини, сообщили мне о своем нежелании сопровождать султана и правительство во время переезда на полуостров. Если союзники захватят Константинополь, послы стран оси окажутся отрезанными от своих стран и будут полностью в руках турок.

– Тогда турки смогут держать нас в качестве заложников, – сказал Вангенхайм.

Они уговаривали Талаата перевести правительство в Адрианополь, из которого могли легко попасть в Константинополь и выйти из него. В случае же, если город будет захвачен, они смогут спастись и попасть на родину. С другой стороны, турки не приняли это предложение, поскольку боялись нападения со стороны Болгарии. Таким образом, Вангенхайм и Паллавичини оказались меж двух огней. Если они останутся в Константинополе, то велика вероятность стать заложниками англичан и французов. С другой стороны, если же они отправятся в Эскишер, то могут стать пленниками турок. Свидетельства непрочности основы, на которой покоился союз между Турцией и Германией, уже попадали в поле моего внимания, но это было самое очевидное. Вангенхайм, как и все остальные, знал, что в случае, если французы и англичане захватят Константинополь, турки дадут выход своей ярости, направленной, главным образом, не против Антанты, а против немцев, которые вовлекли их в войну.

Сейчас кажется более чем странной та уверенность в неизбежности прорыва Дарданелл, успехе флота союзников и последующем захвате Константинополя в несколько дней. Я вспоминаю оживленный разговор, состоявшийся в американском посольстве вечером 24 февраля. Произошел он на еженедельном вечере миссис Моргентау – эти встречи в те дни были чуть ли не единственной возможностью для дипломатов собраться вместе. Присутствовали практически все. Первый штурм на Дарданеллы, во время которого были уничтожены укрепления в устье пролива, состоялся за пять дней до этого. Что случится, если прорыв осуществится? Каждый из присутствующих – Вангенхайм, Паллавичини, итальянский посол Гаррони, шведский посол Анкарсвард, болгарский посол Колушев, Кюльман и Шарфенберг, первые секретари немецкого посольства – высказывал свое мнение, и эти мнения сходились: атака союзного флота будет успешной. В особенности мне запомнилось отношение к происходящему Кюльмана: он обсуждал захват Константинополя как нечто уже произошедшее. Иранский посол высказал большую озабоченность тем, что здание его посольства находилось недалеко от Оттоманской Порты. Он сообщил мне, что опасается, что его посольство может подвергнуться атаке и что несколько случайных выстрелов могут уничтожить его собственную резиденцию. Он поинтересовался, нельзя ли ему перевезти архивы в американское посольство. Ходили самые дикие слухи. Нам сообщили, что представитель компании «Стандард ойл» насчитал 17 транспортных средств c кавалеристами, что моряки с военных кораблей выпустили около 800 снарядов, сровняв с землей холмы у входа в Дарданеллы, что был застрелен один из телохранителей Талаата – было выдвинуто предположение, что пуля не достигла своей цели. Говорили, что все турецкое население было охвачено страхом, боялись, что англичане и французы, попав в город, станут насиловать турецких женщин. Последнее конечно же было полным абсурдом, эти слухи распространялись немцами и их турецкими коллегами, скорее всего, большинство жителей Константинополя молились о том, чтобы флоту союзников сопутствовал успех и он бы освободил их от политической шайки, правившей страной.

Среди всего этого хаоса был один опечаленный и одинокий человек – Талаат. Когда бы я ни встречал его в те дни, он всегда являл собой картину полного опустошения и отчаяния.

Как и большинство людей с общинной психологией, турки не умели скрывать свои эмоции, и поэтому переход от радости к отчаянию произошел очень быстро. Очевидно, грохот британских орудий в устье пролива Талаат понимал как собственный рок. Казалось, его карьере в Адрианополе пришел конец. И вновь он поделился со мной своими опасениями относительно того, что англичане захватят турецкую столицу, и вновь выразил сожаление в том, что Турция вообще вступила в войну. Талаат прекрасно понимал, что произойдет, когда флот союзников войдет в Мраморное море. Согласно докладу комиссии Кромера, лорд Китченер, давая свое согласие на чисто военно-морскую экспедицию, надеялся, что благодаря революции в Турции данная кампания пройдет успешно. Лорда Китченера часто критиковали за его участие в штурме Дарданелл. Однако, отдавая долг его памяти, нужно признать, что в этом отношении он был абсолютно прав. Если бы флот союзников вошел в пролив, правлению младотурок пришел бы конец. Как только раздались первые выстрелы, на улицах появились плакаты, на которых Талаата и его товарищей называли виновниками бедствий, обрушившихся на Турцию. Бедри, префект полиции, был занят тем, что собирал безработных молодых людей и высылал из города. Цель этих действий заключалась в том, чтобы освободить Константинополь от тех, кто мог поднять революцию против младотурок. Часто говорили, что Бедри боялся революции гораздо больше, чем британского флота. И это была та же самая Немезида, которая постоянно держала свой меч над головой Турции и в любой момент могла опустить его.

Один-единственный эпизод демонстрирует напряженность, господствующую тогда в Турции. Доктор Ледерер, корреспондент «Берлинер тагеблатт», побывал в районе Дарданелл, а по возвращении передал нескольким дамам в дипломатическом кругу то, что сообщили ему немецкие офицеры. Они сказали ему, что постоянно ждут своей смерти. Этот рассказ, как огонь, моментально распространился по всему городу, а доктору Ледереру грозил арест. Он обратился ко мне за помощью. Я отвел его к Вангенхайму, который отказался иметь с ним дело. Ледерер, по его словам, был австрийским подданным, несмотря на то что представлял немецкую газету. Он был очень зол на Ледерера за этот опрометчивый поступок. Но в конце концов мне удалось провести столь непопулярного журналиста в австрийское посольство, где он и провел ночь. Через несколько дней Ледерер должен был покинуть город.

Среди всего этого кошмара был один человек, которого все это, по-видимому, не коснулось. Хотя послы, генералы и политики ждали самых страшных бедствий, голос Энвера оставался все таким же обнадеживающим и тихим. Спокойствие и мужественность человеческого духа никогда не были столь полезны, как тогда. В конце декабря – начале января, когда город накрыла первая война страха, Энвер сражался с русскими на Кавказе. Однако эта кампания, как я уже говорил, была не слишком успешной. Энвер покинул Константинополь, чтобы стать завоевателем, однако в конце января вернулся, командуя побитой и деморализованной армией. Такой кошмарный опыт сломал бы любого другого, и то, что Энвер остро чувствовал неудачу, было видно исходя из того способа, который он выбрал, чтобы спрятаться от общественности. В первый раз после его возвращения я увидел его на благотворительном концерте в пользу Красного Креста. Энвер сидел в глубине ложи, стараясь не попадать в поле зрения присутствующих. Было вполне очевидно, что он был не уверен, что публика радушно его примет. Все важные люди в Константинополе – наследник, члены кабинета и послы – посетили это мероприятие. И согласно традиции наследник приглашал к себе высокопоставленных лиц, чтобы сказать им несколько приветственных слов. Среди прочих был приглашен и Энвер. По-видимому, это прибавило ему мужества, и он появился в обществе дипломатов, которые восприняли это как знак того, что его положение в обществе восстановлено. Спустя несколько дней после этого он обсудил сложившуюся ситуацию со мной. По его словам, он был изумлен распространением страха и отчаяния в городе, а приготовления к переезду султана и правительства, что практически оставляло город на милость англичан, вызывали у него отвращение. Он не верил, что флот союзников мог войти в Дарданеллы, он совсем недавно проинспектировал все фортификационные сооружения и был уверен в их способности дать успешный отпор. И хотя корабли союзников все же уже находились в Дарданеллах, он заверял всех, что Константинополь будет защищаться до последнего человека.

Однако заверения Энвера не удовлетворили его коллег. Они готовились к приходу англичан. Если, несмотря на самое героическое сопротивление, которое смогут оказать турецкие армии, союзники все-таки захватят город, правящие классы были к этому готовы. Они намеревались сделать со своей столицей то же самое, что русские сделали с Москвой, когда к ней подошел Наполеон.

– Они никогда не получат этот город, – говорили мне, – а только кучу пепла.

Кстати, эти слова были вовсе не пустой угрозой. Мне сообщили, что во все полицейские участки и ряд других мест завезены канистры с бензином, которые можно было очень быстро поджечь. Так как большая часть домов в Константинополе была построена из дерева, то все это представлялось не слишком сложной задачей. Но турки были решительно настроены уничтожить не только эти временные здания; их планы распространялись также на прекрасные архитектурные творения, созданные христианами задолго до турецкой оккупации. В частности, они хотели взорвать мечеть Святой Софии. Это здание, которое было христианской церковью в течение многих веков до того момента, когда стало мусульманской мечетью, представляло собой величественное строение времен исчезнувшей Византийской империи. Естественно, предложение совершить подобный акт вандализма вызвало у всех нас возмущение, и я обратился к Талаату с просьбой пощадить храм Святой Софии. Он легко отнесся к предполагаемому разрушению.

– В комитете партии «Единение и прогресс» не найдется и шести человек, – сказал он мне, – которые любили бы старое. Нам всем нравится все новое!

Это все, чего я смог добиться тогда относительно этого вопроса.

Настойчивость Энвера в отношении того, что Дарданеллы смогут выстоять, привела к тому, что его товарищи потеряли всякое доверие к его мнению. Спустя примерно год Бедри-бей, префект полиции, рассказал мне все в деталях. Пока Энвер был на Кавказе, говорил Бедри, Талаат созвал совещание, что-то вроде военного совета по Дарданеллам. Присутствовали Лиман фон Зандерс, немецкий генерал, реформировавший турецкую армию; Узедом, немецкий адмирал, бывший генеральным инспектором турецких береговых укреплений; Бронссарт, немецкий начальник штаба турецкой армии, и еще несколько человек. Все присутствующие высказывали как свое личное мнение, что британский и французский флот сможет захватить пролив. Единственным поводом для дискуссии, по словам Бедри, было то, сколько времени – восемь или двадцать часов – потребуется кораблям, чтобы добраться до Константинополя после того, как они разрушат укрепления. Мнение Энвера было всем хорошо известно, однако совет решил игнорировать его и провести подготовку без его ведома – исключить военного министра, по крайней мере временно, из принятия решений.

В начале марта Бедри и Джамболат, ответственный за национальную безопасность, пришли ко мне. Тогда уже началось массовое бегство из столицы. Турецких женщин и детей отправили в глубь страны; банки заставили отправить свое золото в Малую Азию; архивы Оттоманской Порты уже были перевезены в Эскишер, и практически все послы и их сопровождающие, как и большинство чиновников правительства, были готовы к отъезду. Директор музея, который был одним из тех шести турок, и, по словам Талаата, «любил старое», спрятал произведения искусства, находящиеся в Константинополе, в подвалы или укрыл их в защищенных местах. Бедри пришел, чтобы согласовать детали моего отъезда. Будучи послом, я был аккредитован при султане, и моим долгом было, по словам Бедри, следовать туда, куда решил следовать султан.

Поезд уже готов, добавил он. И ему хотелось бы узнать, сколько человек я собирался взять с собой. На его предложение я ответил отказом. Я проинформировал Бедри, что, по моему мнению, мой долг заключался в том, чтобы остаться в Константинополе. Только посол, сохраняющий нейтралитет, сказал я, сможет помешать убийствам и разрушению в городе, и я обязан цивилизованному миру, если смогу, предотвратить подобные бедствия. Если моя должность посла обяжет меня следовать за султаном, то я уйду в отставку и стану генеральным консулом.

И Бедри, и Джамболат были гораздо моложе и гораздо менее опытными, чем я. Таким образом, я намекнул им, что в подобной ситуации в качестве советчика им потребуется человек с многолетним опытом. Я был заинтересован не только в защите иностранцев и американских учреждений, но и, по чисто гуманным соображениям, в том, чтобы сохранить турецкое население от перегибов, которых следовало ожидать. Представители некоторых национальностей, склонные к грабежу и убийствам, вызывали особое беспокойство. Поэтому я предложил Бедри и Джамболату сформировать что-то вроде комитета, состоящего из нас троих, который попытался бы взять под контроль близящуюся катастрофу. Они согласились. Мы втроем собрались и разработали план действий. Мы взяли карту Константинополя и отметили на ней районы, которые, согласно существовавшим правилам ведения войны, по нашему мнению, союзный флот имел право атаковать. Таким образом, мы решили, что военное министерство, военно-морское министерство, офисы телеграфа, железнодорожные станции и все общественные здания вполне могут стать целями их орудий. Затем мы отметили зоны, которые должны обладать иммунитетом, на чем мы должны настаивать. К ним были отнесены основная часть города, состоящая из жилых домов, а также часть города, где находились все посольства, Пера, район на северном берегу бухты Золотой Рог. Их мы отметили как места, которые нельзя атаковать. Мы также разграничили определенные жилые районы Стамбула и Галаты, турецкие области. Я телеграфировал в Вашингтон, запрашивая у Государственного департамента ратификацию этих планов и согласие уважать эти зоны безопасности со стороны британского и французского правительства, и получил подтверждающий ответ.

Таким образом, все приготовления были проведены. На станции стояли поезда, готовые увезти султана, правительство и послов в Малую Азию. Они стояли под парами, готовые в любой момент тронуться в путь. Все мы ждали триумфального прибытия флота союзников.

Глава 17

Энвер демонстрирует «Уязвимость» британского флота. Старомодные укрепления в устье Дарданелл

Когда напряжение достигло своего пика, Энвер попросил меня съездить в Дарданеллы. Он все еще настаивал на том, что укрепления неприступны, и не мог понять, по его словам, причину паники в Константинополе. Он лично посетил Дарданеллы, осмотрел каждое орудие, каждую огневую позицию и пребывал в абсолютной уверенности, что его солдаты смогут сдержать флот союзников. Он убедил в этом Талаата, тем самым значительно успокоив страхи государственного деятеля. Энвер был абсолютно убежден, что если я побываю на укреплениях, то смогу лично убедиться в том, что флот не сможет пробиться, после чего смогу успокоить людей, так что паника немного утихнет. Я отбросил некоторые сомнения по поводу того, должен ли посол подвергать себя подобной опасности – корабли вели огонь каждый день, – и принял приглашение Энвера.

Утром 15-го мы покинули Константинополь на судне «Юрук». Сам Энвер сопровождал нас до Пандермы, азиатского города на Мраморном море. Группа состояла из нескольких выдающихся человек: Ибрагим-бея, министра юстиций, Хусни-паши, генерала, командовавшего армией, свергнувшей Абдул-Хамида во время революции, устроенной младотурками, и сенатора шерифа Джафер-паши, араба и прямого потомка пророка. Особенно выдающейся личностью был Фуад-паша, старый фельдмаршал, который, несмотря на свой возраст, обожал развлечения, был любителем поесть и выпить. У него всегда было множество историй о ссылках, битвах и спасениях в последний момент, как у Отелло. Все эти люди были гораздо старше Энвера, и их предки были гораздо более значительными людьми, однако они обращались с этим выскочкой с большим уважением.

Энвер был рад этой возможности обсудить ситуацию. Сразу после завтрака он отвел меня в сторону. Мы вышли на палубу. Стоял прекрасный солнечный день, а небо над Мраморным морем было того голубого цвета, который можно встретить только в этой части света. Больше всего меня поразила тишина и полная неподвижность этих вод. Наш корабль был фактически один в этих водах, и это расположенное внутри страны море, по которому в обычные времена проходил один из самых значительных торговых путей мира, сейчас было пустынным. Все вокруг было всего лишь отражением триумфа немецкой дипломатии на Ближнем Востоке. В течение шести месяцев ни одно русское торговое судно не прошло через этот залив. Торговля Румынии и Болгарии с Европой, которая обычно шла через это внутреннее море, уже давно прекратилась. Единственным плюсом этого опустошения явилось то, что Россия была заблокирована и полностью изолирована от своих союзников. Каким же важным оказался этот факт для мировой истории последующих трех лет! И теперь англичане и французы искали способ преодолеть это неудобство; они пытались соединить свои собственные военные силы с военными ресурсами их большого восточного союзника и вернуть на Дарданеллы и Мраморное море тысячи кораблей, что означало, что Россия вернет себе военную, экономическую и, как показали дальнейшие события, политическую мощь. Один из самых значительных моментов в войне приближался.

Удастся ли Англии и ее союзникам это предприятие? Разрушат ли их корабли укрепления Дарданелл, прорвутся ли они и, соответственно, станет ли Россия вновь непосредственной участницей войны? Эти вопросы были главными темами нашего с Энвером разговора, когда в течение практически трех часов мы прогуливались по палубе. Энвер вновь упомянул «глупую панику», которая охватила практически все слои общества.

– Даже несмотря на то, что Болгария и Греция также выступили против нас, – сказал он, – мы будем защищать Константинополь до конца. У нас достаточно орудий и боеприпасов, расположенных на суше, в то время как британские и французские дивизии прибывают на кораблях. И естественные преимущества проливов столь велики, что военные корабли ничего не смогут сделать. Мне абсолютно все равно, что думают остальные люди. Я изучил проблему гораздо более тщательно и чувствую, что прав. Пока я являюсь главой военного департамента, мы не сдадимся. Я не представляю, что собираются делать эти английские и французские моряки. Предположим, что они пройдут Дарданеллы, войдут в Мраморное море и доберутся до Константинополя, но что это им даст? Признаю, они могут открыть огонь и уничтожить город, однако они не смогут захватить его ввиду того, что в их распоряжении всего лишь незначительное число сухопутных войск. Если они не возьмут с собой огромную армию, то попадут в ловушку. Вероятно, они смогут оставаться там в течение двух-трех недель, пока у них не кончатся запасы продовольствия, тогда они вынуждены будут повернуть назад и снова рисковать своей жизнью. За время их пребывания у Константинополя мы починим форты, соберем войска и будем полностью готовы к встрече с ними. Мне их кампания кажется очень глупым предприятием.

Я уже говорил, что в качестве примера Энвер брал Наполеона, и в этой экспедиции в Дарданеллы он видел наполеоновские возможности. Когда мы в очередной раз проходили по палубе, он остановился, серьезно взглянул на меня и сказал:

– Я войду в историю как человек, который обнаружил уязвимость Англии и ее флота. Я докажу, что ее армию можно победить. Я был в Англии за несколько лет до начала войны и там обсуждал ее положение со многими известными деятелями, такими как Асквит, Черчилль и Холдейн. Я сообщил им, что их образ действия неверен. Уинстон Черчилль утверждал, что Англия может защитить себя при помощи только военно-морского флота и что ей не нужна большая сухопутная армия. Я ответил Черчиллю, что ни одна империя не может существовать, не имея и того и другого. Вскоре я понял, что мнение Черчилля было самым распространенным в Англии. Я встретил только одного человека, который разделял мое мнение, – лорда Робертса. Черчилль отправил свой флот сюда, возможно, чтобы показать, что его флот может совершить все то, о чем он говорил тогда. Что ж, посмотрим.

Казалось, что Энвер рассматривал эту военно-морскую экспедицию как личный вызов себе со стороны Черчилля – что-то вроде продолжения их спора, начавшегося в Лондоне.

– У вас тоже должна быть большая армия, – сказал Энвер, имея в виду Соединенные Штаты. – Я не верю, – продолжил он, – что Англия пытается захватить Дарданеллы по просьбе российской стороны. Будучи в Англии, я обсудил с Черчиллем возможность войны. Он спросил меня, как поступит Турция в таком случае, и сам же ответил, что если Турция будет на стороне Германии, то британский флот пройдет Дарданеллы и захватит Константинополь. Черчилль не пытается помочь России, нет, он пытается выполнить свою угрозу.

Энвер говорил решительно и уверенно. По его словам, практически все повреждения, нанесенные внешним фортам, были устранены, и у турок были методы защиты, о существовании которых враг не подозревал. Он выразил сожаление, обвинив англичан в попытках подкупить турецких чиновников, и даже заявил, что они пытались совершить покушение на его жизнь. С другой стороны, он не выразил особого дружелюбия и по отношению к немцам. Властные манеры Вангенхайма раздражали его, а турки, по его словам, не ладили с немецкими офицерами.

– Туркам и немцам, – добавил он, – глубоко наплевать друг на друга. Мы с ними, потому что это в наших интересах; они с нами, потому что это выгодно им. Германия будет поддерживать Турцию, пока это помогает Германии; Турция станет помогать Германии, пока это выгодно для нас.

К концу нашей весьма доверительной беседы Энвер находился в большом воодушевлении. Очевидно, он представлял себя «великим Энвером», Наполеоном турецкой революции, снизошедшим до обычного посла в обсуждении государственных дел.

– Знаете, – сказал он, – в Германии нет ни одного человека, с которым я говорил бы так же откровенно, как сегодня с вами.

Мы достигли Пандермы примерно в два часа. Здесь Энвер сошел на берег, был также спущен его автомобиль, а наша команда продолжила свой путь. В Галлиполи мы прибыли поздним вечером. В порту мы бросили якорь и переночевали на борту. Весь вечер мы слушали грохот орудий, обстреливавших укрепления, но эти напоминания о войне и смерти не смутили моих турецких хозяев. Происходящее казалось им большой забавой, в течение нескольких месяцев у них была тяжелая и изнуряющая работа, теперь же они вели себя как мальчишки на каникулах. Они шутили, рассказывали истории, распевали пошлые песенки и подшучивали друг над другом. Почтенный Фуад, несмотря на свой почти 90-летний возраст, оказался настоящим шутником. А тот факт, что его товарищи сделали его мишенью для своих шуток, еще больше веселил его. Веселье достигло своего пика, когда один из участников нашей экспедиции налил ему полный стакан одеколона. Старый вельможа в течение некоторого времени изучал свой новый напиток, а затем разбавил его водой. Мне сказали, что самый лучший способ пробовать раки, популярный турецкий напиток, – это смешивать его с водой. Это стоящая вещь, и ее можно пить не страшась за свое здоровье. Очевидно, вода оказывает тот же эффект и на одеколон, поскольку после смешения этих двух компонентов содержимое стакана стало белым. Старый вельможа залпом выпил этот коктейль, даже не поморщившись, что вызвало большое оживление у его мучителей.

Утром мы вновь отправились в путь. Мы уже подошли к Дарданеллам. От Галлиполи нам пришлось пройти практически сорок километров до Чанак-Кале. Большая часть этого пролива ничем не примечательна, а с военной точки зрения абсолютно не важна. Ширина пролива примерно три километра, побережье – низкое и болотистое, и лишь наличие нескольких деревенек указывало, что там еще есть жизнь. Мне рассказали, что там находилось несколько старых укреплений, ржавые орудия которых были направлены на Мраморное море. Орудийные позиции были сооружены там в начале XIX века, чтобы не пустить вражеские корабли с севера. Однако эти укрепления были столь незаметны, что я даже не обратил на них внимания. Хозяева проинформировали меня, что боевого значения они не имеют и что ничто на северной части пролива от мыса Нагара до Мраморного моря не могло оказать реального сопротивления современному флоту. Эта часть пролива, по моему мнению, могла быть интересна лишь с исторической точки зрения. Древний город Лампсак, современное название – Лапсеки, находился по ту сторону Галлиполи. А на мысе Нагара в древности находился город Абидос, из которого каждую ночь Леандр отправлялся через Геллеспонт на свидание со своей возлюбленной Геро – подвиг, повторенный спустя примерно сто лет лордом Байроном. Здесь же Ксеркс I отправился в путь из Азии в Грецию по понтонному мосту, начинал свою великую экспедицию, которая должна была сделать его властелином всего человечества. Проплывая место свершения его подвига, я подумал, что дух Ксеркса I еще жив! Турки и немцы нашли гораздо менее романтичное применение этой самой узкой части Дарданелл: они натянули там кабели и установили противолодочные минные заграждения и сети – средства, которые не смогли воспрепятствовать английским и французским подводным лодкам войти в Мраморное море и Босфор. Лишь когда мы обогнули знаменитый мыс Нагара, скучная монотонность пустых берегов сменилась некоторым разнообразием. На европейской стороне появились утесы, нависающие прямо над водой, они напомнили мне Пэлисейдс-парк на реке Гудзон. Я продолжал рассматривать холмы и горные гребни, которые впоследствии сыграли трагическую роль в судьбе доблестных армий союзников. Глядя на ландшафт к югу от Нагары со всеми его холмами и гребнями, становилось понятно, почему военные инженеры посчитали его лучшим для устройства оборонительных сооружений. Теперь наш корабль подходил, возможно, к самой важной точке во всем проливе – городу Чанак, или, если назвать его современным европейским именем, Дарданеллам. В обычные времена это был процветающий порт с 16-тысячным населением, с домами из дерева, торговавший шерстью и другими продуктами. В течение многих веков это был важный военный пункт. Теперь же, за исключением солдат, здесь никого не было, большая часть гражданского населения была переселена в Анатолию. Как нам сказали, британский флот обстрелял город, однако это утверждение представлялось сомнительным ввиду того, что я видел лишь один дом, поврежденный, по-видимому, случайным снарядом, направленным на рядом расположенные укрепления.

Джевад-паша, турецкий главнокомандующий в Дарданеллах, встретил нас и проводил в Главный штаб. Джевад был человеком высокой культуры, приятным и радушным, с прекрасными манерами. Он прекрасно говорил по-немецки, поэтому переводчик мне не потребовался. Меня поразило уважение, с которым немецкие офицеры обращались с ним. То, что он был их главнокомандующим этим театром военных действий и что генералы кайзера были его подчиненными, было вполне очевидным. Когда мы вошли в его офис, Джевад остановился напротив куска торпеды, поставленного в центре коридора, очевидно в качестве сувенира.

– Это великий преступник! – сказал он, привлекая мое внимание.

Примерно в то же время в газетах воспевали подвиг английской субмарины, которая прошла в Дарданеллы, преодолев минное поле, и торпедировала турецкий военный корабль «Месудие».

– Это та самая торпеда! – сказал Джевад. – Вы увидите остатки корабля, когда спуститесь вниз.

Первым укреплением, которое я осмотрел, было укрепление Анадолу-Хамидие (Азиатское Хамидие), расположенное на урезе воды за Чанаком. Было такое впечатление, что я в Германии. Офицеры были практически все немцы. Повсюду сооружались огневые позиции, укреплялись посредством мешков с песком, а также другими способами. Повсюду здесь можно было слышать немецкий, а не турецкий язык. Мой гид полковник Верле получал огромное удовольствие, демонстрируя мне огневые позиции. Он был похож на актера, который гордится своей работой. Он сообщил мне, что безумно счастлив оказаться здесь в тот самый миг, когда Германия наконец нашла себя в войне. Он сказал мне, что всю свою жизнь он провел на военных учениях и, как и большинство немцев, устал от маневров, ненастоящих сражений и прочей бутафории. Уже приближаясь к 50-летнему рубежу, он стал полковником и очень боялся, что его карьера так и закончится без настоящего военного опыта, – и вдруг произошло великолепное событие, вот он сражается с настоящей английской армией, стреляет из настоящих орудий настоящими снарядами! Манеры Верле никак нельзя было назвать грубыми, он был «gemUtlich» джентльменом из Бадена, достаточно приятным. И все же он был полностью подвластен духу «der Tag». Его отношение к происходящему было понятно, он вел себя как человек, который всю свою жизнь провел изучая теорию, а теперь получил возможность применить свои знания на практике.

Ощущение, что я в Германии, было столь сильным, что я не удержался и спросил полковника Верле, почему на этой стороне пролива так мало турок.

– Вы не станете задавать мне этот вопрос, – с улыбкой ответил он, – после того, как побываете на другой стороне пролива!

Местоположение Анадолу-Хамидие кажется идеальным. Он находится прямо у кромки воды, и в его распоряжении десять орудий, способных обстрелять любое судно, появившееся в Дарданеллах. Стоя около бруствера, я прекрасно видел весь пролив и форт Кум-Кале, находившийся примерно в восьмидесяти километрах. Ни один корабль не смог бы зайти в пролив незамеченным. И все же на непрофессионала вроде меня укрепления не произвели особого впечатления. Бруствер и траверс были всего лишь насыпями, которые, вероятно, не изменились со времен строивших их в 1837 году французов. Существовало распространенное мнение, что немцы полностью модернизировали укрепления на Дарданеллах, но в то время этого еще не произошло. Орудиям, используемым в Анадолу-Хамидие, было более тридцати лет, все они были сделаны на заводе Круппа в 1885 году. А ржавчина на некоторых из них была явным свидетельством их возраста. Их дальнобойность была около четырнадцати километров, в то время как дальнобойность орудий на военных кораблях, противостоящих им, была шестнадцать километров, дальнобойность же орудий на «Королеве Елизавете» была близка к восемнадцати километрам. Цифры, которые я привел в отношении к Анадолу-Хамидие, применимы практически ко всем орудиям на других фортификационных сооружениях. Что же касается преимущества дальности, то флот союзников имел решающее превосходство. Один только корабль «Королева Елизавета» мог справиться со всеми. Не было в фортификационных сооружениях и достаточного количества боеприпасов. И это при том, что европейские и американские газеты писали о том, что поезда со снарядами и оружием в Дарданеллы идут из Германии через Румынию. Из фактов, которые мне стали известны во время этого путешествия, а также впоследствии, я сделал вывод, что все эти рассказы – чистейшей воды вымысел. Небольшое количество «красных головок» – не бронебойных снарядов, используемых только против десантных партий, – было доставлено из Адрианополя и находилось в Хамидие во время моего визита, но их было немного, да и против кораблей они были бесполезны. Я уделяю много внимания Хамидие, потому что это было самое важное фортификационное сооружение в Дарданеллах. Во время обстрела оно принимало на себя больше огня союзников, чем любые другие позиции, и на его долю приходится по меньшей мере 60 процентов ущерба, нанесенного флоту союзников. Именно в Анадолу-Хамидие во время обстрела 18 марта был потоплен французский корабль «Буве» и нанесены повреждения ряду других кораблей. Все его офицеры были немцами, и ответственные посты занимали члены команд «Гебена» и «Бреслау».

Мы сели в автомобиль и отправились в Дарданос, проехав мимо остатков «Месудие». Батарея Дарданоса была настолько же турецкой, насколько Хамидие – немецкой. Орудия Дарданоса были несколько современнее, чем в Хамидие, – это были модели Круппа 1905 года. Здесь также располагалась единственная новая батарея, которую немцы установили к моменту моего визита: она состояла из нескольких орудий, снятых с немецких и турецких кораблей, стоявших в Босфоре. За несколько дней до нашей инспекционной поездки флот союзников вошел в бухту Эренкей и подверг ужасному обстрелу Дарданос – его последствия я видел буквально на каждом шагу. Земля почти на километр вокруг была вздыблена, пейзаж напоминал фотографии полей сражений во Франции, которые я недавно видел. Странным представлялось то, что, несмотря на руины вокруг, сами батареи были нетронуты, – сопровождавшие меня турки сообщили, что не было уничтожено ни одно орудие.

– Когда закончится война, – сказал генерал Мертенс, – мы создадим здесь курорт для туристов, построим гостиницы и станем продавать вам, американцам, в качестве сувениров артефакты. Чтобы их найти, нам не придется даже производить раскопки. Британский флот все сделал за нас.

Это звучало как шутка, хотя по сути было чистой правдой. Дарданос, в котором мы находились, был одним из самых известных городов Древнего мира; во времена Гомера он был частью владений Приама. Фрагменты капителей и колонн видны здесь до сих пор. А снаряды флота союзников, глубоко взрыхляя пласты земли, извлекали на поверхность артефакты, находившиеся в земле на протяжении тысячелетий. Один из моих спутников нашел кувшин для воды, который использовался, скорее всего, во времена Трои. Эффективность современного орудийного огня в «раскапывании» реликвий давно исчезнувших цивилизаций была воистину удивительной, правда, к сожалению, экспонаты извлекались на поверхность не всегда в целости.

Турецкие генералы очень гордились отпором, данным батареей Дарданоса флоту союзников. Они подводили меня к орудиям, хорошо послужившим их делу, и любовно похлопывали их по дулам. Специально для меня Джевад вызвал лейтенанта Гассана, турецкого офицера, оборонявшего позиции. Это был маленький человечек с иссиня-черными волосами и черными глазами, очень застенчивый – мне показалось, что в присутствии генералов он сжался, так что казался еще меньше. Джевад похлопал Гассана по обеим щекам, а другой высокопоставленный офицер потрепал его волосы – создавалось впечатление, что они хвалят за хорошую службу преданную собаку.

– Из таких людей, как ты, получаются великие герои, – сказал генерал Джевад.

Он попросил Гассана рассказать об атаке англичан и о том, как она была отражена. Смущенный лейтенант рассказал свою историю, при этом было видно, что он тронут почти до слез высокой оценкой своих командиров.

– В армии тебя ждет великое будущее, – сказал генерал Джевад, прежде чем мы распрощались со скромным героем.

Будущее бедного Гассана наступило спустя два дня, когда флот союзников начал очередное наступление. Один из снарядов ударил в крышу его землянки, которая, обрушившись, похоронила под собой молодого человека. Правда, судя по его поведению в день, когда я посетил батарею, он рассматривал похвалу генерала как достойную компенсацию за все, что он уже выстрадал, и за то, что ему еще предстоит вынести.

Я был весьма озадачен тем фактом, что флот союзников, несмотря на огромный расход боеприпасов, так и не сумел разрушить укрепления Дарданоса. Вначале я думал, что виной всему плохая подготовка артиллеристов, но сопровождавшие меня немцы объяснили, что это не так. Неточный огонь является еще одним доказательством того, что быстро маневрирующий корабль находится в невыгодной позиции, ведя огонь по неподвижному фортификационному сооружению. Однако в случае с батареей Дарданоса был еще один момент. Хозяева обратили мое внимание на ее расположение. Она стояла на вершине холма, на виду у кораблей, сливаясь с линией горизонта. Дарданос представлял собой только пять стальных башен, каждая с орудием, к которым вел извилистый окоп.

– Труднее всего, – сказали мне, – попасть именно в такую цель. Она настолько отчетливо видна, что представляется легкой мишенью, что на самом деле совсем не так.

Я отнюдь не специалист в области оптики, но, как мне представляется, линия горизонта создает нечто вроде миража, и попасть в цель в таком случае можно лишь случайно. Артиллерист тщательно прицеливается, а снаряд пролетает мимо. Рекорд Дарданоса можно посчитать чудом. До 18 марта корабли выпустили по нему около 4 тысяч снарядов. Одна башня оказалась повреждена осколком, который содрал с нее краску, в другую тоже было отмечено попадание, в результате которого она получила небольшую вмятину. Третье попадание в районе основания башни выбило из нее фрагмент размером с ладонь. Но ни одно орудие не получило ни малейших повреждений. Восемь человек было убито, в их числе лейтенант Гассан, и около сорока получили ранения. Такова была степень ущерба.

– Дарданеллы спасла оптическая иллюзия, – сказал один из немцев.

Глава 18

Армада союзников уходит, хотя была близка к победе

Мы снова сели в автомобиль и поехали вдоль берега. Мое внимание было привлечено к минным полям, протянувшимся от Чанака к югу примерно на одиннадцать километров. В этом районе немцы и турки установили около 400 мин. Они с немалым удовольствием рассказали, что большинство этих разрушительных механизмов русские. День за днем русские эсминцы устанавливали мины на входе в Босфор в надежде, что они будут снесены течением и выполнят свою функцию. Каждое утро турецкие и немецкие минные тральщики выходили в море, вылавливали русские мины и устанавливали их в Дарданеллах.

Батарея в Эренкее также подверглась жестокому обстрелу, но почти не пострадала. В отличие от Дарданоса она была расположена с тыльной стороны холма и была скрыта от глаз. Как мне сказали, чтобы укрепить этот участок, туркам пришлось почти полностью демонтировать фортификационные сооружения внутреннего пролива – части водного пространства от Чанака до мыса Нагара. По этой причине этот последний участок Дарданелл был практически не укреплен. Орудия, которые были перемещены для этой цели, оказались устаревшими моделями Круппа образца 1885 года.

К югу от Эренкея, на холмах, граничащих с дорогой, немцы ввели новшество. Они нашли несколько гаубиц Круппа, оставшихся после болгарской войны, и установили их на бетонный фундамент. Каждая батарея имела четыре или пять таких огневых точек, а приблизившись, я заметил несколько прочных фундаментов, на которых не было орудий. Еще больше меня заинтриговало увиденное мной стадо буйволов – я насчитал шестнадцать животных, занятых в операции перетаскивания гаубицы с места на место. Это, судя по всему, было частью плана по организации обороны. Как только падающие снаряды показывали, что корабли союзников начинают пристреливаться, гаубицу с помощью буйволов перетаскивали на другое бетонное основание.

– У нас есть в запасе кое-что и получше этого, – сказал один из офицеров.

Он позвал сержанта и рассказал о его задумке. Этот солдат был «хозяином» некоего хитроумного приспособления, которое издалека выглядело как настоящее орудие, но, когда я осмотрел его вблизи, оказалось частью трубы канализационного коллектора. С тыльной стороны холма, в месте, не видном с кораблей, было установлено орудие, с которым сержант «сотрудничал». Между ними была протянута телефонная линия. Когда поступала команда открыть огонь, артиллерист, ответственный за гаубицу, выпускал снаряд, а сержант, отвечавший за канализационную трубу, сжигал несколько километров черного пороха, обеспечивая появление заметного облака темного дыма. Понятно, что англичане и французы на кораблях предполагали, что летящие в них снаряды и облако дыма имеют общий источник, и концентрировали на нем огонь. Пространство вокруг фальшивого орудия было все изрыто воронками от снарядов. Сержант, ответственный за трубу, вызвал на себя более 500 снарядов, а настоящая пушка осталась невредимой.

Из Эренкея мы снова вернулись в штаб генерала Джевада, где нас накормили. Джевад отвел меня на наблюдательный пункт, откуда можно было любоваться голубой гладью Эгейского моря. Я видел вход в Дарданеллы, Седд-уль-Бахр и Кум-Кале, стоявших как стражи ворот, а между ними сверкала и переливалась под лучами солнца поверхность моря. Вдалеке я видел английские и французские корабли, а еще дальше можно было различить очертания острова Тенедос, за которым, мы это знали, стоял флот союзников. Этот прекрасный вид вызывал тысячи ассоциаций, связанных как с реальными историческими событиями, так и с мифами, ведь вероятно, во всем мире нет другого места, столь же овеянного романтикой и поэзией. Очевидно, сопровождающий меня генерал Джевад тоже почувствовал нечто возвышенное, потому что он взял подзорную трубу и направил ее на открытое пространство, расположенное примерно в десяти километрах от нас.

– Взгляните туда, – сказал он и дал бинокль, – знаете, что это?

Я внимательно всмотрелся в даль, но не узнал пустынный песчаный берег.

– Это равнины Трои, – сказал он, – а река, которую вы видите, – добавил он, – мы, турки, зовем ее Мендерессу, но Гомер знал ее как Скамандр. Позади нас находится гора Ида.

Затем он повернул подзорную трубу в сторону моря, обвел взглядом пространство, где стояли английские корабли, и снова предложил мне взглянуть куда-то. Я немедленно направил бинокль на указанное место и увидел великолепный английский военный корабль, полностью готовый к бою, спокойно плывущий вдаль, как человек, вышедший в дозор.

– Это «Агамемнон», – пояснил он, – сейчас я сделаю выстрел по нему.

– Хорошо, – согласился я, – только если вы обещаете не попасть.

В штабе нас накормили обедом. С нами были адмирал Узедом, генерал Мертенс и генерал Помианковски – австрийский военный атташе в Константинополе. Все находившиеся за столом были совершенно уверены в будущем. Что бы ни думали дипломаты и политики в Константинополе, эти люди, турки и немцы, и мысли не допускали, во всяком случае вслух, что флот союзников пройдет их оборону. Они даже надеялись, что противник совершит еще одну попытку.

– Если бы только мы получили возможность сразиться с «Королевой Елизаветой», – сказал один ретивый немец, имея в виду крупнейший английский корабль, стоявший на входе в пролив.

По мере опустошения емкостей с рейнвейном боевой дух возрастал сверх всякой меры.

– Пусть только эти чертовы глупцы высадятся на берег! – воскликнул один из присутствующих.

Мне показалось, что турецкие и немецкие офицеры соперничают друг с другом в выражении готовности к бою. Ве– роятно, большая часть их показных бойцовских качеств была обычной бравадой, рассчитанной, чтобы произвести на меня впечатление, – по моим сведениям, ситуация была вовсе не простой. Теперь они велеречиво провозглашали, что эта война не предоставила возможности немецкому флоту скрестить шпаги с английским, и потому немцы в Дарданеллах рвутся в бой.

Посетив все важные участки на анатолийской стороне, мы отплыли на полуостров Галлиполи. Путешествие нельзя было назвать приятным. Когда мы подошли к берегу, рулевого спросили, знает ли он расположение минных полей и может ли пройти по каналу. Он ответил, что все знает, и направил наш корабль прямо на мину. Хорошо, что другой матрос, стоявший рядом, вовремя заметил ошибку, и мы прибыли в Килид-Бар в целости и сохранности. Здесь батареи были такими же, как на другой стороне; они являлись основными оборонительными сооружениями пролива. Здесь все, насколько, конечно, мог судить непрофессионал, было в превосходном состоянии, если закрыть глаза на тот факт, что артиллерийские орудия были устаревшими, да и боеприпасов было немного.

Повсеместно были видны признаки сильного обстрела. Батареи не были уничтожены, но повсюду виднелись воронки от разрывов снарядов. Мои турецкие и немецкие спутники отнеслись к увиденному со всей серьезностью и откровенно восхитились точностью огня союзников.

«Как им удается так точно определять расстояние?» Этот вопрос они задавали друг другу. Удивительная точность стрельбы объяснялась тем, что огонь велся не кораблями, стоявшими в проливах, а кораблями, находившимися в Эгейском море, по другую сторону полуострова Галлиполи. Артиллеристы не видели цели, но вели огонь на расстоянии около шестнадцати километров над холмами, и все же многие снаряды падали в опасной близости от батарей в Килид-Баре.

Когда я находился там, все было тихо – в тот день никто не стрелял. Специально для меня офицеры организовали учебные стрельбы для одного из орудийных расчетов, чтобы я мог получить представление о поведении турок в бою. Мысленно эти артиллеристы представляли идущие на них английские корабли, орудия которых направлены на последователей пророка. Сигнальщик подул в рожок, и расчет устремился на свои места. Вскоре были принесены снаряды. Одни открывали казенник, другие производили измерение расстояний, третьи укладывали снаряды на место – в общем, все были при деле. Турки демонстрировали активность и рвение, очевидно, немцы действительно были прекрасными инструкторами, но все же здесь было нечто большее, чем немецкое военное мастерство. Лица артиллеристов горели фанатизмом – основным источником стойкости турецких солдат. Солдаты представляли себе, что ведут огонь по ненавистным неверным – англичанам, и учебные стрельбы прошли на высоте. Слышнее криков солдат звучал монотонный голос командира, нараспев читающего молитву, с которой мусульмане бросались в бой уже тринадцать веков. «Аллах велик! Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет – пророк его!»

Вглядываясь в эти безумные лица, я отчетливо увидел в них неконтролируемую ненависть к неверным и вспомнил, как не далее чем утром немцы говорили о том, что проявили мудрость, не объединяя турецких и немецких солдат. Я совершенно уверен, что, будь это сделано, по крайней мере, здесь, священная война завершилась бы полной победой, поскольку турки обратили бы свою ненависть к христианам на тех, кто оказался под рукой, в своем фанатичном безумии позабыв, что они союзники.

Я вернулся в Константинополь в тот же вечер, а два дня спустя – 18 марта – союзники начали решающее наступление. Все знают, что оно завершилось катастрофой для союзников. Его итогом стало потопление «Буве», «Океана», «Неотразимого» и повреждение четырех других кораблей. Таким образом, из шестнадцати кораблей, участвовавших в сражении, семь было временно или навсегда выведено из строя. Естественно, немцы и турки ликовали. Полиция обошла дома и передала приказ каждому домовладельцу вывесить предписанное число флагов в честь этого события. У турок напрочь отсутствовал спонтанный патриотизм и энтузиазм, поэтому они никогда бы не стали украшать свои владения без соответствующего приказа. Между прочим, ни немцы, ни турки не устраивали грандиозного празднования, потому что все же не были до конца уверены, что одержали победу. Большинство из них не исключало возможности того, что союзникам все же удастся прорваться. Вопрос заключался лишь в том, готова ли Антанта пожертвовать определенным числом кораблей. Ни Вангенхайм, ни Паллавичини не верили, что печальный опыт 18 марта положит конец атакам военных кораблей, и они каждый день ожидали возвращения флота. Напряжение царило в течение нескольких недель после отпора 18 марта. Мы ежеминутно ждали нового наступления. Однако великая армада так и не вернулась.

А если бы вернулась? Смогли бы союзники захватить Константинополь? Мне часто задавали этот вопрос. Я не специалист в военном деле, и поэтому мое мнение не имеет большого значения, однако я знаком с мнением немецких генералов и адмиралов и турок – практически все они, за исключением разве что Энвера, были уверены, что предприятие завершилось бы успехом. Да и у Энвера эта позиция была по большей части бравадой. Поэтому я хочу еще раз подчеркнуть, что это мнение не мое, а тех лиц в Турции, которые имели больше права для вынесения суждения.

Во время нашей беседы на палубе «Юрука» Энвер заявил, что у него достаточно орудий и достаточно боеприпасов. Только это не было правдой. Достаточно одного взгляда на карту, чтобы понять, почему Турция не получала в это время боеприпасов из Германии и Австрии. Истина заключалась в следующем: Турция была так же полностью изолирована от своих союзников, как и Россия. Было две железнодорожные линии, ведущие из Константинополя в Германию. Одна шла через Болгарию и Сербию. В то время Болгария еще не была союзницей Турции, хотя и закрывала глаза на провоз через свою территорию орудий и боеприпасов. Эта линия не могла быть использована, потому что Сербия, в руках которой находился изрядный участок от Ниша до Белграда, сохраняла свою целостность. Другая железнодорожная линия шла через Румынию – через Бухарест. Эта ветка была независимой от Сербии, и дай румынское правительство свое согласие, она стала прямым путем от заводов Круппа к Дарданеллам. Тот факт, что военные грузы могли отправляться при попустительстве румынского правительства, должно быть, и вызвал подозрение, что орудия и снаряды действительно отправляются таким путем. День за днем французские и болгарские послы яростно протестовали в Бухаресте против такого якобы нарушения нейтралитета, на что следовали столь же гневные опровержения. Теперь уже нет сомнений в том, что румынское правительство не нарушало нейтралитет. Представляется, что подобные слухи могли распускать сами немцы, чтобы заставить союзников поверить в бесперебойное снабжение боеприпасами турок в Дарданеллах.

Предположим, союзники вернулись, скажем, утром 19-го, что бы тогда произошло? Один факт является очевидным: в фортах было очень мало боеприпасов. Когда вечером 18-го британский флот ушел, турки практически достигли предела своих возможностей сопротивления. Я достал разрешение посетить Дарданеллы для известного корреспондента агентства Ассошиэйтед Пресс Джорджа А. Шрейнера. Поздно вечером 18-го он обсудил ситуацию с генералом Мертенсом, который признал, что ситуация в обороне очень непростая.

– Мы ожидаем, что англичане завтра рано утром вернутся, и, если это произойдет, мы продержимся не более нескольких часов.

Генерал Мертенс не говорил о том, что боеприпасы на исходе, но мистер Шрейнер сам обнаружил, что все дело именно в этом. В форте Хамидие, самом мощном оборонительном сооружении на азиатской стороне, оставалось всего семнадцать бронебойных снарядов, а в Килид-Баре, основном оборонительном сооружении на европейской стороне, их оставалось десять.

– Советую вам встать завтра в шесть часов, – сказал генерал Мертенс, – и отправиться к анатолийским холмам. Именно это мы собираемся сделать.

Войска во всех фортах имели приказ оставаться у орудий до последнего снаряда, после чего покинуть их.

После того как форты станут бесполезными, задача флота союзников существенно упрощалась. Единственным препятствием для его продвижения вперед оставалось минное поле, которое тянулось от мыса в трех километрах к северу от Эренкея к Килид-Бару. Но в составе флота союзников было достаточно минных тральщиков, которые могли проложить канал всего за несколько часов. К северу от Чанака, как я уже говорил, стояло несколько орудий, но они были образца 1878 года и не могли стрелять современными бронебойными снарядами. Севернее мыса Нагара располагалось всего две батареи, причем обе были датированы 1835 годом. Поэтому, когда замолчали батареи во внешних проливах, ничто, кроме немецких и турецких военных кораблей, не могло преградить кораблям союзников путь в Константинополь. Из них единственным первоклассным боевым кораблем был «Гебен», да и он не смог бы долго противостоять «Королеве Елизавете». Диспропорция между противоборствующими флотами была столь сильна, что, скорее всего, боя бы не было.

Таким образом, флот союзников появился бы в Константинополе уже утром 20-го. Что бы случилось тогда? Мы слышали много рассуждений о том, был ли этот чисто морской штурм оправдан. Энвер в беседе со мной подчеркивал абсурдность отправки в Константинополь флота без поддержки силами, которые могли бы действовать на берегу, и в дальнейшем экспедицию в Дарданеллы критиковали именно из– за этого. Лично я считаю, что это чисто морской штурм был вполне оправдан. Мое мнение основывается на политической ситуации, которая в то время сложилась в Турции. При обычных обстоятельствах такое предприятие, вероятно, было бы глупым, но политические условия в Константинополе были далеки от обычных. В Турции тогда не было прочного правительства. Политический комитет, насчитывавший около сорока членов, возглавляемый Талаатом, Энвером и Джемалем, контролировал центральное правительство, но их авторитет в империи был в высшей степени слабым. Между прочим, вся Оттоманская империя в тот судьбоносный день 18 мая 1915 года, когда флот союзников прекратил штурм, находилась на грани развала. По всей Турции поднимались амбициозные лидеры, ожидавшие в любой момент ее падения и искавшие возможность захватить как можно большее наследство. Как уже было сказано раньше, Джемаль уже организовал практически независимое правительство в Сирии. В Смирне генерал-губернатор Рахми-бей часто игнорировал авторитет столицы. Существовало убеждение, что в Адрианополе Хаджи Адиль, один из самых мужественных турок того времени, плетет нити заговора с целью формирования своего собственного правительства. Аравия уже стала практически независимой. Среди подчиненных народов быстро распространялся бунтарский дух. Греки и армяне тоже были рады возможности укрепить ряды союзников. Ситуация, сложившаяся в промышленности и финансах, делала революцию неизбежной. У многих земледельцев не было зерна, но они не желали принимать его в дар от правительства, поскольку знали, что, как только урожай созреет, его непременно реквизирует армия. Что касается Константинополя, то его население, включая лучших из числа турок, не видело ничего плохого в приходе флота союзников и встречало бы его с радостью. Сами турки молились, чтобы англичане и французы взяли город. Это освободило бы их от пришедшей к власти банды, равно как и от ненавистных немцев, и принесло долгожданный мир, положив конец страданиям.

Никто не понимал это лучше, чем Талаат. Он не желал рисковать и делал приготовления к срочному отъезду на случай, если флот союзников подойдет к городу. В течение нескольких месяцев турецкие лидеры с откровенной завистью поглядывали на автомобиль «Минерва», стоявший в бельгийском посольстве с тех самых пор, как Турция объявила войну. В конце концов Талаату удалось получить вожделенный приз. Он где-то достал еще один автомобиль, который загрузил запасными шинами, емкостями с бензином и всевозможными прочими вещами, которые могли пригодиться в длительном путешествии. Второй автомобиль, очевидно, должен был сопровождать первую, более претенциозную машину, как своеобразное «судно снабжения». Талаат держал эти машины на азиатской стороне, причем водители находились всегда поблизости. Все было готово к срочному отъезду в глубь Малой Азии, как только возникнет такая необходимость.

Но великая армада союзников так и не вернулась, чтобы нанести решающий удар.

Через неделю после этого судьбоносного поражения я посетил немецкое посольство. У Вангенхайма был важный гость, с которым он попросил меня встретиться. Я зашел в его личный кабинет, там находился фон дер Гольц-паша, недавно вернувшийся из Бельгии, где он служил губернатором. Должен признаться, что, впервые встретившись с фон дер Гольцем в неформальной обстановке, мне было трудно совместить его личность со всеми доходившими до нас рассказами о Бельгии. В то утро этот вполне приятный господин в очках казался спокойным и абсолютно безобидным. Выглядел он значительно моложе своего возраста: тогда ему было уже 74 года, а шевелюра только начинала седеть, да и морщин на лице почти не было. Я бы ни за что не дал ему больше шестидесяти пяти. Аскетизм, бесцеремонность и высокомерие, обычно напускаемые на себя высокопоставленными немецкими чиновниками, не были заметны. Его голос был глубоким, напевным и довольно приятным, а манеры приятными и, я бы даже сказал, чарующими. Единственным свидетельством его высокого положения была форма. Он был облачен в форму фельдмаршала, на груди сверкали награды и золотая тесьма. Фон дер Гольц объяснил, как бы извиняясь за свои регалии, сказав, что только что вернулся с аудиенции у султана. Он прибыл в Константинополь, чтобы вручить его величеству медаль от кайзера, и увозит в Берлин кайзеру аналогичный знак уважения султана, а также имперский подарок – 10 тысяч сигарет.

Мы втроем некоторое время сидели за столом, пили кофе, ели немецкие пирожные и курили немецкие сигары. Я почти не принимал участия в беседе, но разговор фон дер Гольца и Вангенхайма дал мне много новой информации о немецком образе мышления и в особенности о достоверности немецких военных сообщений. Из всех аспектов сражения в Дарданеллах их больше всего интересовала искренность англичан при обнародовании данных о потерях. То, что британское правительство опубликовало официальное сообщение о потоплении трех кораблей и серьезном повреждении четырех других, показалось им самым замечательным. В таком сообщении я видел лишь обычное стремление англичан придать гласности худшее – мы, американцы, тоже считаем такую политику в военное время наилучшей. Однако такое вполне очевидное объяснение не могло удовлетворить этих премудрых и высокопарных тевтонцев. Нет, у англичан имелась некая скрытая цель, чтобы так открыто сказать правду. Но какова она?

– Это невероятно! – заявил фон дер Гольц, говоря об официальном признании Англией поражения.

– Это неслыханно! – вторил ему Вангенхайм.

Эти матерые дипломаты выдвигали одно объяснение за другим и в конце концов пришли к выводу, что такой жест отвечал высшим соображениям стратегии. Англия, считали они, без особого рвения решилась на этот штурм, потому что в случае успеха ей пришлось бы отдать Константинополь России – а это в ее намерения не входило. Опубликовав данные о потерях, Англия показала России, насколько трудна, даже, пожалуй, невозможна эта задача. Англия считала, что, узнав о катастрофических потерях, Россия должна понять, что уже сделана смелая попытка получить этот военный трофей и не следует настаивать на дальнейших жертвах.

После этого знаменательного военного эпизода наступила зима 1915/16 года. К этому времени Болгария уже присоединилась к державам оси, Сербия была сломлена, и немцы получили прямое беспрепятственное железнодорожное сообщение между Константинополем, Австрией и Германией. По этой линии с заводов Круппа в Дарданеллы пошли огромные орудия. Шестнадцать батарей, состоящих из орудий последней модели, были поставлены на входе, полностью контролируя Седд-уль-Бахр. Немцы дали туркам в долг 500 миллионов марок, и большая часть этой суммы была истрачена на защиту этого жизненно важного водного пути. Теперь проливы нельзя было сравнить с теми, которые я видел в марте 1915 года, они, как Гельголанд, имели мощные непроходимые укрепления. Полагаю, теперь через проливы не мог пройти ни один флот мира.

Глава 19

Борьба за три тысячи граждан

2 мая 1915 года Энвер послал в американское посольство своего помощника, который доставил сообщение для передачи французскому и британскому правительству. Примерно за неделю до этого союзники высадились на полуострове Галлиполи. Очевидно, они пришли к выводу, что военно– морская операция сама по себе не может уничтожить оборонительные сооружения и открыть путь на Константинополь, и решили принять альтернативный план, отправив крупные наземные силы, которым предстояло действовать при поддержке огня с военных кораблей. Много тысяч австралийцев и новозеландцев уже окопались на краю полуострова, и волнение, воцарившееся в Константинополе, было почти таким же сильным, как вызванное появлением флота двумя месяцами раньше.

Энвер проинформировал меня, что войска союзников ведут сильный и беспорядочный огонь, игнорируя давно сложившееся и хорошо известное международное правило обстреливать только военные укрепленные пункты. Британские и французские снаряды, сообщил он, падают везде, уничтожая незащищенные мусульманские деревни и убивая сотни мирных жителей. Энвер попросил меня проинформировать правительства союзников, что такие действия должны быть немедленно прекращены. Он решил собрать всех английских и французских граждан, которые в то время жили в Константинополе, отвезти их на Галлиполи и поселить в мусульманских деревнях. Тогда получится, что флот союзников стреляет не только в мирных и беззащитных мусульман, но также в своих соотечественников. По мнению Энвера, эта угроза, переданная американским послом правительствам Франции и Великобритании, быстро положит конец подобным «зверствам». Мне было обещано несколько дней отсрочки, необходимых для передачи данной информации в Лондон и Париж.

В те дни в Константинополе жило около трех тысяч британских и французских граждан. Подавляющее большинство из них были так называемыми левантинцами. Почти все они родились в Турции, а во многих случаях их семьи жили в Турции на протяжении двух-трех поколений. Сохранение европейского гражданства было практически единственной их связью с народом, из которого они происходили. В больших городах Турции нередко можно встретить мужчин и женщин, англичан по национальности, но не говорящих по– английски. Языком левантинцев был французский. Почти все они ни разу не были ни в Англии, ни в другой европейской стране, их единственным домом была Турция. Теперь сам факт того, что левантинцы обычно сохраняли гражданство страны, из которой происходили, делал их весьма подходящим объектом для мести турок. Кроме левантинцев в Константинополе жило много англичан и французов, являющихся учителями в школах, миссионерами, бизнесменами и коммерсантами. Оттоманское правительство предполагало теперь собрать всех людей, которые были как непосредственно, так и весьма отдаленно связаны с Великобританией и Францией, и поместить их на Галлиполи – под пушки флота союзников.

Естественно, моим первым вопросом при получении этой потрясающей информации был, действительно ли флот союзников обстреливает мирные населенные пункты. Если англичане и французы убивают ни в чем не повинных стариков, женщин и детей, возможно, планируемые Энвером ответные меры можно оправдать. Но мне казалось невероятным, что союзники могли пойти на такое варварство. Мне уже приходилось получать много подобных жалоб, которые после проведения соответствующих расследований не подтверждались. Совсем недавно доктор Мейер, первый помощник Сулеймана Ноумана, главы медицинского ведомства, уведомил меня, что британский флот обстрелял турецкий госпиталь и убил более тысячи инвалидов. Когда я провел расследование, выяснилось, что здание лишь слегка повреждено и при обстреле погиб один человек. Так что я предположил, что нынешние рассказы о варварстве союзников основаны на столь же недостоверных сведениях. Вскоре оказалось, что я был прав. Флот союзников вообще не обстреливал мусульманские населенные пункты. Несколько британских военных кораблей стояли в заливе Сарос – месте на западном побережье полуострова, где море небольшой зазубриной вдавалось в глубь земли, и с этой весьма удобной позиции обстреливали город Галлиполи. Обстрел населенных пунктов ограничивался только этим единственным городом. При этом англичане вовсе не нарушали норм цивилизованной войны, потому что из Галлиполи уже давно было эвакуировано мирное население, и турки устроили в отдельных городских зданиях военные штабы, из чего следовало, что союзники имеют все основания и права его обстреливать. Лично мне не известен ни один закон, запрещающий атаковать военный штаб. Что же касается рассказов о сотнях убитых мирных жителей, они оказались сильно преувеличенными; поскольку подавляющее большинство гражданского населения уехало, жертвами обстрела почти всегда становились представители вооруженных сил империи.

Я обсудил ситуацию с мистером Эрнестом Вейлем, одним из самых видных французских граждан в Константинополе, и с советником посольства Гофманом Филипом, после чего решил немедленно отправляться в Высокую Порту и выразить протест Энверу.

Как раз в это время заседал Совет министров, но Энвер вышел ко мне. Он вел себя куда более вызывающе, чем обычно. Описывая атаку британского флота, он вообще разбушевался, что совершенно не походило на обычного невозмутимого Энвера, которого я успел хорошо узнать.

– Эти трусливые англичане, – громогласно вещал он, – уже давно пытались пройти через Дарданеллы, но мы оказались им не по зубам! И что же они предприняли? Их корабли вошли в бухту, где наши пушки не могут их достать, и открыли огонь через холмы по маленьким беззащитным деревням, убивая мирных мужчин, женщин и детей, обстреливая наши госпитали. Вы считаете, что это должно сойти им с рук? Что же нам делать? Наши пушки не могут достать их за холмами, значит, мы не имеем возможности встретиться с ними в открытом бою. Если бы мы могли, мы бы, безусловно, отогнали их от наших берегов, как сделали это месяц назад. У нас нет флота, чтобы послать его в Англию обстреливать их мирные города так же, как они обстреливают наши. Поэтому мы и решили отправить всех англичан и французов, которых сможем найти в Галлиполи. Пусть они убивают не только наших людей, но и своих.

Я сказал ему, что, если обстоятельства действительно таковы, как он описывает, у него есть основания для негодования. Но я обратил его внимание на то, что он ошибается и обвиняет союзников в преступлениях, которые они не совершали.

– Это, пожалуй, самый варварский поступок, на который вы когда-либо жаловались, – сказал я, – но у британцев было право атаковать военный штаб, каковым является Галлиполи.

Мой аргумент не остудил пыл Энвера. Я убедился, что он решился на этот шаг не для того, чтобы защитить своих соотечественников, просто он и его коллеги таким образом дают выход своей слепой ярости. Успешная высадка австралийцев и новозеландцев вызвала к жизни самые варварские инстинкты турок. Энвер сослался на эту высадку в нашем разговоре, и, хотя он старался показать, что не принимает ее всерьез, заявив, что ему не потребуется много времени, чтобы сбросить англичан и французов в море, я видел, что он обеспокоен. Психология турка, как я уже говорил, довольно примитивна: для него было вполне логичным убить сотни беспомощных англичан, находящихся в его власти, в ответ на высадку в Галлиполи. Результатом этой беседы стало лишь несколько уступок: Энвер согласился отложить депортацию до четверга – а наша встреча состоялась в воскресенье, – не трогать женщин, детей, а также французов и англичан, работавших в американских учреждениях.

– Все остальные должны ехать. – Таким было его последнее слово. – Более того, мы не желаем, чтобы вражеские субмарины в Мраморном море торпедировали наши транспортные средства, которые мы посылаем в Дарданеллы. В будущем мы будем сажать несколько французов и англичан на каждый корабль для защиты наших солдат.

Вернувшись в посольство, я обнаружил, что новости о намечающейся депортации опубликованы. Изумление и отчаяние были ни с чем не сравнимы, даже в городе, где всевозможные сенсации отнюдь не редкость. Европейцы, долгие годы прожившие в Леванте, стали более эмоциональными, чувствительными и подверженными страху и прочим негативным эмоциям. Теперь же, когда их больше не защищали посольства, страхи многократно усилились. В посольство устремился поток напуганных людей. Криков и слез было в избытке: создавалось впечатление, что их вот-вот схватят и поведут на расстрел и нет никакой надежды на спасение. Они требовали, чтобы я обеспечил им индивидуальное освобождение. Один не мог никуда ехать, поскольку являлся единственным кормильцем большой семьи, у другого болел ребенок, третий был сам болен. Моя приемная была полна обезумевших матерей, требовавших, чтобы я получил освобождение для их сыновей, и жен, не желающих разлучаться с мужьями. Они выдвигали множество самых невероятных предложений. Одни говорили, что я должен уйти со своего поста в знак протеста, другие требовали, чтобы я пригрозил Турции войной с Соединенными Штатами, и т. д. Они осаждали мою супругу, которая часами выслушивала их печальные истории и, как могла, успокаивала. Правда, были и такие, кто относился к ситуации с большим хладнокровием и мужеством.

На следующий день после моей встречи с Энвером префект полиции Бедри приступил к арестам.

Следующим утром один из моих посетителей сделал предложение, которое в обычной ситуации могло показаться само собой разумеющимся. Посетитель был немцем. Он сказал, что, если турки приведут в действие свой план, репутация Германии может пострадать. Мировая общественность вполне может решить, что вся эта хитроумная схема придумана немцами. Он сказал, что мне следует посетить немецкое и австрийское посольства, он был уверен, что послы этих стран в случае моего личного обращения поддержат мою просьбу. Я уже неоднократно и тщетно обращался к Вангенхайму по поводу иностранных граждан и не думал, что есть основания рассчитывать на его помощь в этом случае. Более того, план использовать мирных граждан для защиты солдат в военных операциях был настолько немецким, что я вовсе не был уверен в непричастности немцев к этому решению турок. Тем не менее я решил последовать совету немца и поискать помощи у Вангенхайма. Должен признаться, что я не надеялся на положительный результат, просто хотел дать Вангенхайму шанс проявить себя с лучшей стороны и помочь.

Я прибыл к Вангенхайму в десять часов вечера и оставался у него до одиннадцати. Почти все это время я посвятил бесплодным попыткам заинтересовать его судьбой мирных граждан. Вангенхайм прямо сказал, что не станет мне помогать.

– Турки правильно решили, – пожал плечами он, – создать в Галлиполи концентрационный лагерь. Да и сажать на свои корабли мирных англичан и французов для защиты от нападения – тоже вполне подходящая мера.

Сколько я ни пытался спорить, Вангенхайм неизменно менял тему беседы. Согласно моим записям этой беседы, немецкий посол с готовностью обсуждал все, за исключением дела, из-за которого я пришел.

– Подобные действия турок нанесут большой вред Германии, – начинал я.

– А вы знаете, что у английских солдат в Габа-Тепе нет ни еды, не питья? – отвечал он. – Они пошли в атаку, чтобы захватить колодец, но были отброшены. Англичане отвели свои корабли, чтобы солдаты не могли отступить.

– Но если вернуться к вопросу о Галлиполи, – упорствовал я, – немцы сами говорили здесь, в Константинополе, что Германия должна остановить…

– Союзники высадили на полуострове сорок пять тысяч человек, – отвечал Вангенхайм, – из них десять тысяч убито. Через несколько дней мы атакуем и уничтожим остальных.

Когда я попытался подойти к вопросу с другой стороны, этот изворотливый дипломат начал обсуждать Румынию и возможность получения военных грузов через территорию этой страны.

– Ваш секретарь Брайн, – сказал он, – не так давно опубликовал заявление, показывающее, что отказ продавать боеприпасы союзникам был бы нарушением нейтралитета для Соединенных Штатов. Так что мы использовали тот же самый аргумент с румынами; если нарушением нейтралитета является отказ продавать боеприпасы, тем более нарушением нейтралитета является отказ транспортировать их.

Вангенхайм улыбнулся, явно довольный своим остроумием, но я напомнил ему, что нахожусь у него, чтобы обсудить судьбы 2–3 тысяч мирных граждан. Когда я снова затронул этот вопрос, Вангенхайм заявил, что Соединенные Штаты не являются в данный момент приемлемым для Германии миротворцем, потому что мы проявляем слишком явное дружелюбие к Антанте. Затем он пожелал рассказать мне о последних успехах немцев в Карпатах и событиях в Италии.

– Мы скорее станем сражаться с Италией, чем сделаем ее своим союзником.

В другое время все это меня изрядно позабавило бы, но только не теперь. Было очевидно, что Вангенхайм не будет обсуждать предполагаемую депортацию, разве что еще раз подтвердит, что считает действия турок оправданными. Его утверждение, что в Галлиполи планируется создать концентрационный лагерь, раскрыло его подлинное отношение к проблеме. До сего времени турки еще нигде не создавали концлагерей для противника. Я искренне советовал им не делать этого и пока преуспевал. С другой стороны, немцы утверждали, что турки «слишком снисходительны», и требовали, чтобы такие лагеря были созданы внутри страны. Использование Вангенхаймом слов «концентрационный лагерь в Галлиполи» показывает, что точка зрения немцев наконец одержала победу и я проиграл сражение за иностранцев. Лагерь для интернированных – неприятное место даже при самых благоприятных обстоятельствах. Но, скажите, кому, кроме немцев и турок, могла прийти в голову мысль о создании такого лагеря прямо на поле боя? Представьте, что англичане и французы собрали всех своих пленных противников, вывели их на фронт и поместили в лагерь на нейтральной полосе, на линии огня обеих армий. Именно такой концентрационный лагерь планировали создать турки и немцы для иностранных жителей Константинополя: после беседы с Вангенхаймом у меня не осталось сомнений в том, что немцы – полноправные участники заговора.

Они боялись, что наземная атака на Дарданеллы окажется успешной в точности так же, как опасались успеха морской атаки, и были готовы использовать любое оружие, даже жизнь нескольких тысяч ни в чем не повинных людей, чтобы обречь ее на провал.

Моя беседа с Вангенхаймом не принесла результата в том, что касалось его поддержки, но она укрепила мою решимость не дать свершиться этому злодеянию. Я посетил австрийского посла Паллавичини. Тот с ходу объявил депортацию «антигуманной».

– Я обязательно поговорю об этом с великим визирем, – сказал он. – Посмотрим, что я смогу сделать.

– Вы же понимаете, что это бесполезно, – вздохнул я. – У великого визиря нет реальной власти. Он лишь номинальный глава. Остановить это может только один человек – Энвер.

Паллавичини был более мягким и совестливым человеком, чем Вангенхайм, и я не сомневался, что он искренен в желании предотвратить преступление. Но он был дипломатом старой австрийской школы. В его глазах не было ничего важнее дипломатического этикета. Он являлся представителем своего императора, иными словами, положение обязывало его вести переговоры только с великим визирем, одновременно являвшимся министром иностранных дел. Он никогда не вел разговоров о государственных делах с Талаатом или Энвером, имея лишь узкоофициальные отношения с этими людьми – реальными правителями Турции. И спасение 3 тысяч человеческих жизней не было в его глазах достаточным основанием для нарушения традиционного порядка дипломатического общения.

– В подобных вопросах необходимо неукоснительно следовать правилам, – сказал он.

Будучи добросердечным человеком, он действительно имел беседу с Саидом Халимом. Следуя его примеру, Вангенхайм тоже явился к великому визирю, но его протест был сугубо формальным.

– Кого вы надеетесь обмануть? – спросил я у немецкого посла. – Вы же отлично знаете, что разговор с великим визирем по этому вопросу – это все равно что выстрел в воздух.

Между тем среди представителей дипломатического корпуса нашелся один человек, который со всем пылом бросился на защиту оказавшихся под угрозой иностранных граждан. Это был болгарский посол М. Колушев. Услышав об очередном турецко-германском предприятии, он тут же пришел ко мне и предложил помощь. Он не считал необходимым терять время на выражение протеста великому визирю, но предложил немедленно отправиться к держателю реальной власти – Энверу. Колушев именно в это время был очень важным лицом, поскольку Болгария пока еще сохраняла нейтралитет и обе воюющие стороны рассчитывали на ее поддержку.

А пока Бедри и его приспешники проводили аресты англичан и французов. Депортация была назначена на утро четверга. В среду всеобщее возбуждение перешло в истерию. Казалось, все иностранное население Константинополя собралось у американского посольства. Перед зданием стояли рыдающие женщины и изможденные мужчины, более трех сотен человек прорвались в здание, возлагая последние отчаянные надежды на посла и персонал посольства. Многие почему-то считали, что их судьбы находятся в моих руках. Кое-кто выкрикивал мне в лицо обвинения, утверждая, что я не сделал всего, что в моих силах, чтобы предотвратить преступление. Стоило мне выйти из кабинета, как меня тут же обступали перепуганные, растерянные матери и жены. Нервное напряжение нарастало. Я схватил телефонную трубку, набрал номер Энвера и потребовал встречи.

Он ответил, что будет рад принять меня в четверг. Но в это время пленники уже будут на пути в Галлиполи.

– Нет, – твердо ответил я, – мне необходимо говорить с вами сегодня же.

Энвер всячески отказывался, утверждая, что он очень занят и весь его день расписан по минутам.

– Полагаю, вы хотите меня видеть по вопросу об английских и французских гражданах, – сказал он. – Если так, это бесполезно. Мы уже все решили. Полиция получила приказ собрать их сегодня до полуночи и завтра утром отправить.

Я продолжал настаивать на личной встрече, а он с тем же усердием старался от нее увильнуть.

– Поймите же, – сказал он, – у меня нет ни одной свободной минуты. В четыре начинается заседание Совета министров, будут обсуждаться чрезвычайно важные вопросы, и я никак не могу отсутствовать.

Мысль о толпах плачущих женщин в коридорах посольства придала мне смелости, и я решился на беспрецедентный шаг.

– Вы не сможете отказать мне во встрече, – заявил я. – Я приду к вам в кабинет ровно в четыре часа, и, если вы откажетесь меня принять, я войду в зал заседаний Совета министров и буду обсуждать мой вопрос со всем кабинетом. Мне даже интересно проверить, откажется ли турецкий кабинет принять американского посла.

Мне показалось, что я услышал, как Энвер, сидя у телефона, ловит ртом воздух. Вряд ли многим министрам приходилось слышать такие возмутительные заявления.

– Если вы сможете прибыть в Высокую Порту в три тридцать, – сказал он после продолжительной паузы, – я постараюсь с вами встретиться.

По прибытии в Высокую Порту я узнал, что болгарский посол имеет длительную беседу с Энвером. Естественно, я приготовился ждать. Не приходилось сомневаться, что они обсуждают тот же вопрос, который интересует меня. Наконец болгарин вышел, его лицо было напряженным и встревоженным. Очевидно, встреча не принесла ожидаемого результата. Последовавшая беседа между Энвером и мной была, пожалуй, важнейшей из тех, которые мне до сих пор доводилось проводить. Мы обсуждали судьбу иностранцев почти час. Энвер был подчеркнуто вежлив, но непреклонен. Еще до того, как я начал говорить, Энвер сказал мне, что все бесполезно – вопрос решен и закрыт. Но я все же настоял на том, чтобы высказать ему все, что собирался. Я сказал, что обращение турок с противниками всегда производило великолепное впечатление на весь мир.

– Вы шли впереди всех воюющих государств, – продолжил я. – Вы не заключали их в концентрационные лагеря, позволяли спокойно жить и заниматься повседневными делами. Вы поступали так, несмотря на давление со стороны. Вас хотели вынудить поступать иначе. Но почему вы так стремитесь уничтожить это хорошее впечатление, совершив столь чудовищную ошибку?

Энвер снова забубнил о том, что флот союзников обстреливает мирные населенные пункты, убивает мирных женщин и детей.

– Мы предупреждали их через вас, чтобы они прекратили обстрелы, – сказал он, – но они не остановились.

Последнее было неправдой, но у меня не было возможности доказать Энверу, что он не прав. Он высоко оценил мои заслуги и выразил сожаление, что не может последовать моему совету. Я сказал, что, по мнению иностранцев, я отказался от защиты интересов англичан и французов.

– Нас бы это очень устроило, – быстро ответил он. – Единственная неприятность, которую вы нам доставляете, – это то, что постоянно являетесь и беспокоите нас делами англичан и французов.

Я спросил его, давал ли я ему когда-нибудь совет, последовав которому он попал в неприятное положение. Он снисходительно ответил, что еще не совершал ошибок, принимая мои предложения.

– Прекрасно, тогда последуйте моему совету и в этом случае, – сказал я. – Позже вы убедитесь, что это правильно. Предпринимая такой шаг, ваш кабинет делает чудовищную ошибку.

– Но я уже отдал приказы, – сказал Энвер, – и ничего не могу отменить. Если я пойду на это, мой авторитет в армии будет уничтожен. Отдавая приказ, я никогда его не менял. Моя собственная жена попросила, чтобы я освободил слуг от военной службы, и я отказал. Великий визирь ходатайствовал об освобождении своего секретаря, и я не пошел на это, потому что приказ есть приказ. Я никогда не меняю своих приказов и не сделаю этого и в данном случае. Если вы подскажете мне способ сделать так, чтобы и приказ был выполнен, и ваши протеже спасены, я готов выслушать.

Насколько я успел понять, одной из самых заметных черт характера турка является его склонность торговаться и искать компромиссы. Последняя фраза Энвера давала мне возможность сыграть на этом.

– Прекрасно, – сказал я, – полагаю, мне есть что вам сказать. Вы могли бы обеспечить выполнение своего приказа, не высылая из города всех иностранцев. Если вы отправите только некоторых, ваша цель все равно будет достигнута. Приказ будет выполнен, дисциплина останется на прежнем уровне, а эти некоторые явятся таким же сдерживающим средством для союзников, как если бы вы выслали всех.

Мне показалось, что Энвер почти с радостью ухватился за мое предложение, указавшее ему выход из тупиковой ситуации.

– Сколько людей вы советуете мне отправить? – быстро спросил он. В тот момент, когда он задал этот вопрос, я понял, что выиграл.

– Я бы предложил, чтобы вы взяли двадцать англичан и двадцать французов – всего сорок человек.

– Пусть лучше будет пятьдесят.

– Хорошо, – ответил я, – мы не станем спорить из-за десяти человек. Но вы должны пойти на еще одну уступку. Позвольте мне выбрать тех, кто уедет.

Достигнутое нами соглашение ослабило напряжение, и теперь Энвер снова стал улыбающимся и обходительным.

– О нет, господин посол, – ответил он. – Вы удержали меня от ошибки, и теперь я намерен не дать вам сделать неверный шаг. Если вы лично выберете пятьдесят человек, которым предстоит отправиться на полуостров, вы наживете себе пятьдесят врагов. Вы мне слишком дороги, чтобы я пошел на это. И я докажу вам, что являюсь настоящим другом. У вас есть другие предложения?

– Почему бы не взять самых молодых? Они более выносливы.

– Это справедливо, – ответил Энвер. Он сказал, что Бедри, который сейчас как раз находится в здании, будет поручено выбрать «жертвы».

Это заставило меня насторожиться. Я знал, что изменение Энвером формулировки приказа не понравится Бедри, в чьей ненависти к иностранцам я уже неоднократно убеждался, и что глава полиции сделает все возможное, чтобы обойти новый приказ. Поэтому я попросил Энвера послать за Бедри и отдать ему приказ в моем присутствии. Бедри явился, и, как я и предполагал, происшедшие изменения ему совершенно не понравились. Как только он услышал, что ему предстоит отобрать только пятьдесят человек, самых молодых и сильных, он всплеснул руками и нервно заходил взад– вперед по кабинету.

– Нет, нет, так не годится! – горячился он. – Мне не нужны самые молодые. Мне нужны знаменитости!

Но Энвер остался непреклонным и приказал Бедри брать только молодых людей. Было очевидно, что Бедри следует успокоить, и я предложил ему поехать со мной в американское посольство, где он сможет выпить чаю и обговорить все детали. Предложение имело мгновенный результат, который американцу понять очень трудно. Американец не увидит ничего особенного в том, чтобы открыто проехать вместе с послом или выпить чаю в посольстве. Но ничего подобного и в голову не придет мелкому функционеру, такому как префект полиции, в турецкой столице. Возможно, я унизил достоинство своей должности, запросто пригласив Бедри; Паллавичини наверняка так и подумал бы, но все вышло как нельзя лучше. «Высокая честь» сделала Бедри более сговорчивым, чем обычно.

Когда мы прибыли в посольство, толпы людей так и не разошлись. Люди ждали, чем закончится мое вмешательство. Когда я сказал, что отправить на Галлиполи придется только пятьдесят человек, причем выбирать будут молодых, они в первый момент были ошеломлены. Сначала они ничего не поняли: люди ожидали, что мне удастся добиться некоего видоизменения приказа, но на такое не смели и надеяться. Когда же до них дошла правда, я тут же очутился в центре совершенно обезумевшей толпы, только на этот раз люди не рыдали, а радовались. Женщины, утирая струившиеся по щекам слезы, падали на колени и целовали мне руки. Мужчины, несмотря на мои яростные протесты, заключали меня в свои крепкие объятия и целовали в щеки. В течение нескольких минут я безуспешно сражался с благодарной толпой. С большим трудом мне все же удалось вырваться и закрыться в кабинете с Бедри.

– Могу я все же взять нескольких знаменитостей? – спросил он.

– Я дам вам одного человека, – ответил я.

– Но мне нужно три.

– Можете брать любых не старше пятидесяти лет.

Это его не удовлетворило, поскольку ни одной знаменитости такого возраста он не знал. Бедри «положил глаз» на господ Вейля, Рэя и доктора Фрю. Но у меня была для него только одна знаменитость «в рукаве», которую я намеревался уступить. Это доктор Виграм – англиканский священник, один из самых выдающихся людей в иностранной колонии, обратился ко мне с просьбой. Он буквально молил позволить ему ехать вместе с заложниками, чтобы предложить им утешение, которое может дать только религия. Я знал, что ничто не сможет доставить доктору Виграму большее удовольствие, чем стать тем самым «куском», который удовлетворит тягу Бедри к знаменитостям.

– Доктор Виграм – единственный выдающийся человек, которого вы можете получить, – сказал я Бедри.

Пришлось префекту полиции довольствоваться этим.

Советник американского посольства Гофман Филип, ныне он американский посол в Колумбии, уже выразил желание сопровождать заложников, чтобы по возможности оказать им помощь. Такое проявление гуманизма было не новым для мистера Филипа. Он не обладал крепким здоровьем, но тем не менее вернулся в Константинополь после вступления Турции в войну, чтобы помочь мне в заботе об интересах иностранных жителей страны. В этот весьма сложный период он неизменно проявлял симпатию к несчастным, больным и бедным, которая была неотъемлемой частью его личности. И хотя сам факт вмешательства представителя посольства в такое предприятие с точки зрения международного обычая весьма спорен, мистер Филип высказал такое горячее и искреннее желание, что я нехотя согласился. Я также получил разрешение сопровождать партию для Артура Рула из «Кольера» и Генри Уэст Сайдема из бруклинского «Игла».

Бедри все же постарался отыграться. Хотя все пятьдесят человек были проинформированы, что пароход на Галлиполи отправится на следующее утро ровно в шесть часов, он вместе с нарядом полиции в полночь обошел все дома «жертв» и вытащил их из постелей. Поэтому люди, собравшиеся на следующее утро на причале, выглядели весьма помятыми и потрепанными. Естественно, Бедри тоже был на причале, надзирая за процессом погрузки, а подойдя ко мне, он еще раз, правда беззлобно, попенял мне за то, что ему пришлось довольствоваться только одной знаменитостью. В целом он вел себя вполне прилично, хотя не удержался и сказал заложникам, что британские самолеты бросают бомбы на Галлиполи. Из двадцати пяти «англичан» только двое родились в Англии, а из двадцати пяти «французов» во Франции родились тоже двое. У «жертв» были ранцы с едой и необходимыми вещами, собравшиеся на проводы родственники тоже несли тюки, а миссис Моргентау прислала на корабль несколько больших ящиков с едой. Расставание молодых людей с семьями было грустным, но все держались мужественно.

Вернувшись в посольство, я чувствовал себя очень уставшим – сказывались волнения последних дней – и был совершенно не готов к чести, которая меня ожидала. Всего лишь через несколько минут после прихода мне доложили о прибытии его превосходительства посла Германии. Вангенхайм немного поговорил на отвлеченные темы, после чего перешел к цели своего визита. Немецкий посол попросил меня телеграфировать в Вашингтон, что он оказывал эффективное содействие в снижении числа заложников до пятидесяти. Учитывая реальное состояние дел, его требование звучало настолько абсурдно, что мне лишь с большим трудом удалось сохранить невозмутимость. Я отлично знал, что, выразив формальный протест великому визирю, Вангенхайм собирался в дальнейшем воспользоваться преимуществами этого акта, но не ожидал, что он будет действовать так оперативно.

– Ну ладно, – сказал Вангенхайм, – вы хотя бы телеграфируйте своему правительству, что я не hetz турок в этом деле.

Немецкий глагол «hetzen» означает примерно то же самое, что английский глагол «sic» – подстрекать, науськивать, применительно к собаке. У меня не было настроения помогать Вангенхайму, о чем я ему и сказал. Я даже специально доложил в Вашингтон, что он наотрез отказался мне помочь. Через день или два Вангенхайм позвонил мне по телефону и заговорил взволнованно и гневно. Оказывается, его правительство сообщило ему о моей телеграмме в Вашингтон. Я объяснил, что, если он желает пожинать лавры за помощь кому бы то ни было, прежде надо эту помощь оказать.

Заложники в Галлиполи переживали далеко не лучшие времена. Их поместили в два деревянных дома, не дав даже кроватей. У них не было никакой еды, кроме той, что они привезли с собой. К тому же их атаковали паразиты, что отнюдь не редкость для Турции. Помощь мистера Филипа оказалась для них воистину бесценной. Они провели на полуострове несколько дней, и я начал работать над проблемой их возвращения. Сэр Эдвард Грей, тогдашний министр иностранных дел, обратился в наш Госдепартамент с просьбой направить мне сообщение, которое я должен передать Энверу и его коллегам-министрам. Его суть заключалась в том, что британское правительство будет считать их лично ответственными за любой вред, причиненный заложникам. Я передал послание Энверу 9 мая. Мне доводилось видеть Энвера в разном настроении, но состояние неконтролируемой ярости, в которое его повергло предупреждение сэра Эдварда, было для меня новым. Пока я зачитывал телеграмму, его лицо стало мертвенно-бледным, а в конце он попросту утратил над собой контроль. Европейский лоск, который Энвер трудолюбиво приобретал, в одно мгновение слетел с него, как маска. И я впервые увидел его истинное лицо – дикого, кровожадного азиата.

– Они никогда не вернутся, – завопил он, – они там сгниют! И хотел бы я посмотреть, что эти англичане мне сделают!

Я снова убедился, что метод убеждения, который я всегда использовал в общении с Энвером, является единственно правильным. Я постарался успокоить разъяренного министра, и через какое-то время мне это удалось.

– Но никогда больше мне не угрожайте, – хмуро сказал он.

Проведя неделю в Галлиполи, заложники вернулись. Турки перевели свои штаб из Галлиполи в другое место, и, естественно, англичане прекратили обстреливать город. Все вернулись в добром здравии и были с радостью встречены своими близкими.

Глава 20

Еще немного о приключениях иностранных граждан

Депортация в Галлиполи дает представление о трудностях, которые мне приходилось преодолевать при выполнении своих обязанностей представителя интересов союзников в Оттоманской империи. Однако, несмотря на периодические взрывы ненависти, турецкие официальные лица по большей части вели себя очень хорошо. Они пообещали мне вначале, что будут обращаться с врагами прилично и позволят им либо остаться в Турции и заниматься привычными делами, либо покинуть империю. Очевидно, они считали, что после окончания войны мир станет судить их не по отношению к своим собственным подданным, а по отношению к гражданам вражеских государств, проживавшим на их территории. В результате француз, англичанин или итальянец находился в Турции в большей безопасности, чем армянин, грек или еврей. Но против стремления соблюдать приличия постоянно действовала неблагоприятная сила. В письме в Госдепартамент я описал влияние, работавшее против иностранцев в Турции. «Немецкий посол, – писал я 14 мая 1915 года, – продолжает оказывать давление на турок, навязывая им целесообразность одновременно проведения репрессивных мер и удержания субъектов воюющих государств в качестве заложников. Мне пришлось столкнуться с упорным противодействием моего немецкого коллеги при получении разрешения на отъезд субъектов национальностей, находящихся под нашей защитой».

Турецкие чиновники временами начинали мстить гражданам одного из государств союзников, обычно в ответ на ущерб или воображаемый ущерб их гражданам во вражеских странах. Такие акты стали причиной многих волнующих эпизодов, иногда трагических, иногда вылившихся в откровенный фарс. Все они были в равной мере присущи турецкому характеру и характерны для тевтонских методов.

Как-то раз я беседовал с Талаатом, когда зазвонил телефон.

– Это вас, – сказал министр и передал мне трубку.

Звонил один из моих секретарей. Он сказал, что Бедри арестовал сэра Эдвина Пирса, бросил его за решетку и захватил все бумаги. Сэр Эдвин был одним из самых известных британцев в Константинополе. В течение сорока лет он занимался юридической практикой в оттоманской столице, активно сотрудничал с прессой, опубликовал несколько книг, принесших ему известность как эксперту в области восточной истории и политики. Ему было около восьмидесяти лет, он обладал спокойным характером и презентабельной внешностью. Когда началась война, я заручился специальным обещанием Талаата и Бедри, что те ни при каких обстоятельствах не потревожат сэра Эдвина Пирса и профессора ван Миллингена из Роберт-колледжа. Телефонное сообщение, полученное мной в присутствии Талаата, могло означать только одно: обещание нарушено.

Я сразу же обратился к Талаату, даже не пытаясь скрыть свое недовольство.

– На все ваши обещания нельзя полагаться? – спросил я. – Неужели вам больше нечего делать, кроме как досаждать столь уважаемому и притом пожилому человеку, как сэр Эдвин Пирс?

– Не стоит волноваться, – ответил Талаат, – он провел в тюрьме всего несколько часов, и я немедленно позабочусь о его освобождении.

Он попытался связаться с Бедри по телефону, но не смог. К тому времени я уже успел узнать Бедри хорошо и познакомился с его методами. Если Бедри хотел, чтобы ему можно было дозвониться, он был легкодоступен в любое время дня и ночи. Если же его присутствие на другом конце телефонного провода могло сулить неприятности, даже самый дотошный сыщик не смог бы обнаружить его местонахождение. А поскольку Бедри дал мне торжественное обещание, что не потревожит сэра Эдвина, это был как раз тот случай, когда префект полиции предпочел оставаться недоступным.

– Я останусь в этой комнате, пока вы не найдете Бедри, – сказал я Талаату.

Турок отнесся к ситуации с юмором. Мы ждали довольно долго, но Бедри удалось остаться необнаруженным. В конце концов я позвонил одному из своих секретарей и отправил на поиски исчезнувшего префекта полиции.

– Скажите Бедри, что я арестовал Талаата в его собственном кабинете и не выпущу его, пока он не получит возможность отдать Бедри приказ об освобождении сэра Эдвина Пирса.

Талаат искренне наслаждался комичной ситуацией. Он знал Бедри еще лучше меня, и ему было чрезвычайно интересно, сумею ли я его найти. Правда, через несколько минут телефон зазвонил. Это оказался Бедри. Я предложил Талаату предупредить Бедри о том, что я лично отправляюсь в тюрьму на своем автомобиле за сэром Эдвином Пирсом.

– Пожалуйста, не пускайте его туда, – попросил Бедри. – Его появление поставит меня в глупое положение и повредит авторитету.

– Хорошо, – сказал я. – Я жду до шести пятнадцати. Если до этого времени сэр Эдвин не вернется к своей семье, я сам поеду за ним в полицию.

По пути в посольство я остановился у дома Пирса и постарался успокоить его супругу и дочь.

– Если ваш отец не вернется домой до шести пятнадцати, – сказал я, – пожалуйста, дайте мне знать немедленно.

Ровно в 6.15 зазвонил мой телефон. Мисс Пирс сообщила, что отец только что вернулся домой.

На следующий день сэр Эдвин посетил посольство, чтобы выразить мне свою признательность за хлопоты. Он сказал, что немецкий посол тоже приложил руку к его освобождению. Последнее заявление меня несколько удивило. Я был уверен, что никто не мог ничего предпринять, потому что все стало известно в то время, когда я находился в кабинете Талаата. Спустя полчаса я встретился с Вангенхаймом, нанесшим визит моей супруге. Я упомянул о деле Пирса и спросил, занимался ли он его освобождением. Мой вопрос явно удивил его.

– Что? Я помогал освободить этого человека? Старый мошенник! Совсем наоборот, я был тем, кто обеспечил его арест!

– Но что вы имеете против него? – удивился я.

– В 1876 году, – ответил Вангенхайм, – этот человек выступал за русских против турок.

Да, немцы отличаются злопамятностью. В 1876 году сэр Эдвин написал несколько статей для лондонской газеты «Дейли ньюс» с описанием массовых убийств в Болгарии. В то время в рассказы о злодействах обычно не верили, а в письмах сэра Эдвина содержались неопровержимые факты, раскрывшие глаза англоговорящим народам, что внесло свой вклад в дело освобождения Болгарии от турецкого ига. Этот акт гуманизма и журналистской честности принес сэру Эдвину большую известность, и именно за него немцы решили наказать его сорок лет спустя, бросив в турецкую тюрьму. Кстати, турки в этом вопросе проявили большую тактичность, чем их немецкие союзники, и не только вернули сэру Эдвину свободу и все бумаги, но и позволили вернуться в Лондон.

Бедри был несколько оскорблен моим успешным вмешательством в это дело и решил сравнять счет. Наиболее известным (после сэра Эдвина) англоговорящим юристом в Константинополе был 70-летний мальтиец Мицци. Правящие круги были им очень недовольны потому, что он был владельцем «Левант геральд» – газеты, которая нередко публиковала статьи, критикующие комитет «Единение и прогресс». В тот же день, когда был освобожден сэр Эдвин, Бедри явился в дом доктора Мицци в одиннадцать часов ночи, вытащил старика из постели, арестовал его и посадил на поезд, идущий в Ангору, в Малую Азию. Поскольку в Ангоре в это время свирепствовала страшная эпидемия тифа, вряд ли ее можно было назвать желательным местом для старого человека. На следующее утро, когда я впервые услышал об этом злодеянии, доктор Мицци уже был на пути к месту своей ссылки.

– На этот раз я вас опередил, – заявил Бедри с торжествующей усмешкой. Он был доволен, как ребенок. Наконец ему удалось «обойти на повороте» американского посла, который спокойно почивал в своей спальне, когда старого мальтийца отправили в самое сердце эпидемии в Ангоре.

Однако победа Бедри оказалась все же неполной. По моей просьбе Талаат отправил доктора Мицци вместо Ангоры в Конию. Там у одного из американских миссионеров доктора Додда был прекрасный госпиталь. Я устроил так, что доктор Мицци поселился там в чудесной комнате. В ней он прожил несколько месяцев, окруженный близкими по духу людьми, здоровой атмосферой, всеми книгами, которые только мог пожелать. У него было даже пианино – вещь, без которой он чувствовал бы себя совершенно несчастным. Поэтому я продолжал считать, что счет между Бедри и мной оставался в мою пользу.

В начале января появилась информация, что англичане подвергают жестокому обращению турецких военнопленных в Египте. Вскоре после этого я получил письма от двух австралийцев, коммандера Стокера и лейтенанта Фицжеральда. В них говорилось, что они уже одиннадцать дней находятся в грязном, сыром, полном паразитов подземелье военного министерства. Эти военно-морские офицеры прибыли в Константинополь на построенных в Америке субмаринах, совершивших беспрецедентный переход из Англии. Они прошли под минными полями Дарданелл и благополучно прибыли в Мраморное море, где уже в течение нескольких недель было прекращено всякое судоходство. Субмарина, на которой прибыли мои корреспонденты – Е-15, – была захвачена в Дарданеллах, а ее команда вместе с офицерами была отправлена в турецкую военную тюрьму в Малой Азии – Афиум-Кара-Гиссар. Когда поступило сообщение о якобы жестоком обращении с турецкими военнопленными в Египте, среди этих пленных были жребием определены двое, которым предстояло отправиться в Константинополь и подвергнуться наказанию в качестве ответной меры. Стокер и Фицжеральд вытянули несчастливые номера и провели одиннадцать суток в ужасной подземной темнице. Я немедленно обсудил инцидент с Энвером и предложил, чтобы врач и офицер, представители нейтральной стороны, осмотрели турок в Египте и сообщили свое непредвзятое мнение. Мы довольно быстро получили ответ о том, что информация оказалась ложной и турки в английском плену чувствуют себя прекрасно.

Примерно в это же время я имел встречу с монсеньором Дольчи, представителем Святого престола в Турции. Он упомянул о военнопленном лейтенанте Фицжеральде, который, по его сведениям, находился в тюрьме Афиум-Кара-Гиссар.

– Я принимаю участие в судьбе второго молодого человека, – сказал монсеньор Дольчи, – поскольку он помолвлен с дочерью британского посла в Ватикане. Я говорил о нем с Энвером, и он обещал, что отношение к юноше будет особым.

– Как его зовут? – спросил я.

– Джеффри.

– Отношение к нему действительно особое, – вздохнул я. – Знаете ли вы, что в настоящее время он находится в подземной тюрьме Константинополя?

Понятно, что монсеньор очень разволновался, но я поспешил его заверить, что юноша через несколько дней будет освобожден.

– Видите, как отвратительно вы обошлись с этими молодыми людьми, – сказал я. – Вы должны как-то компенсировать ущерб.

– Что вы предлагаете?

Стокер и Фицжеральд были военнопленными и согласно обычной процедуре после освобождения из подземелья должны были вернуться в тюрьму. Я предложил Энверу дать им восьмидневный отпуск в Константинополе. Он согласился, и парни были освобождены. Смотреть на них было страшно. В общей сложности они провели в подземной тюрьме двадцать пять дней, не имея возможности умыться, побриться, сменить белье, то есть были лишены элементарных жизненных удобств. Мистер Филип взял их под свою опеку, и спустя очень короткое время мы увидели перед собой двух молодых и очень симпатичных британских офицеров флота. Их восьмисуточная свобода стала воистину триумфальным шествием, несмотря на то что их повсюду сопровождал англоговорящий турецкий офицер. Они побывали у монсеньора Дольчи и в американском посольстве и даже нанесли весьма приятный визит в женский колледж. Когда настало время возвращаться в лагерь, офицеры заявили, что согласны провести еще месяц в сыром подземелье, если после этого они получат такой же прекрасный отпуск.

Несмотря на все происшедшее, я всегда буду с благодарностью вспоминать Энвера за его исключительное внимание к Фицжеральду.

– Не думаете ли вы, что юноша уже достаточно наказан? – спросил я. – Почему бы не отпустить его домой, чтобы он мог жениться на своей любимой девушке?

– Я сделаю это, – не задумываясь ответил Энвер, – если он даст слово офицера больше не воевать против Турции.

Понятно, что молодой человек дал требуемое обещание и отправился домой, навстречу счастью. К сожалению, у Стокера не было невесты, наличием которой можно было обосновать аналогичную просьбу, и ему пришлось вернуться в Малую Азию. Он сделал это, не слишком расстроившись. Не в традициях британского военного флота завидовать друзьям.

Глава 21

Болгария на распутье

Неудача флота союзников в Дарданеллах не решила судьбу Константинополя. Конечно, и турки, и немцы испытали большое облегчение, когда флот ушел, но только слишком радоваться оснований не было. Самая прямая дорога к древней столице все еще оставалась открытой для противника.

В начале сентября 1915 года один из самых влиятельных немцев в Константинополе дал мне подробное объяснение сложившейся военной ситуации. Вкратце его пространный рассказ сводился к одной фразе: «Мы не можем удержать Дарданеллы без военной поддержки Болгарии».

Это означало, что, если Болгария не присоединится к Турции и Германии, экспедиция в Галлиполи будет успешной, Константинополь падет, Турецкая империя распадется, Россия воспрянет как экономическая и военная держава, и война в относительно короткие сроки завершится победой Антанты. Вполне вероятно, что нейтралитет Болгарии приведет к тому же результату. Поэтому, думаю, не будет преувеличением сказать, что в сентябре – октябре 1915 года сроки войны были в руках болгарского правительства.

Это факт действительно первостепенной важности, и его значение просто необходимо подчеркнуть. Предлагаю читателям взглянуть на часть карты мира, с которой они, возможно, не слишком хорошо знакомы, я имею в виду карту Балканских стран, так, как они были определены Бухарестским договором. Все, что осталось от европейской Турции, – это маленькая территория неправильной формы в ста шестидесяти километрах к западу от Константинополя. С европейской Турцией граничит Болгария. Главная железнодорожная магистраль в Западную Европу начинается в Константинополе и идет по Болгарии через Адрианополь, Филиппополис и Софию. В то время Болгария могла собрать армию из 500 тысяч хорошо обученных и организованных солдат. Если она пойдет на Константинополь, ничто не будет стоять у нее на пути. Турция имела значительную армию, это правда, но она была занята, отбивая атаки союзников в Дарданеллах и русских на Кавказе. Если Болгария займет враждебную позицию, турки не смогут получить ни оружия, ни припасов из Германии. Турция окажется полностью изолированной и в конце концов в результате одной очень короткой кампании прекратит свое существование как военная сила и как европейское государство.

Я хочу привлечь особое внимание к этой железной дороге, поскольку она была той стратегической целью, которую отстаивала Германия. Миновав Софию, дорога пересекала Сербию, где самыми важными станциями были Ниш и Белград. Далее она пересекала реку Сава, затем Дунай, после чего следовала к Будапешту и Вене, а оттуда на Берлин. Практически все военные операции на Балканах 1915–1916 годов велись в конечном счете за обладание этой железной дорогой. Удерживая эту дорогу, Турция и Германия не будут разделены: и с экономической, и с военной точки зрения они будут единым целым. Дарданеллы, как я уже говорил, – это звено, соединяющее Россию и ее союзников; если оно порвется, крах России наступит очень скоро. Равнины Моравы и Марицы, по которым проходит железная дорога, – это для Турции своеобразные безводные Дарданеллы. Находясь в ее руках, они обеспечивают доступ к союзникам, если же они попадут в руки врагов, Оттоманская империя распадется на части. Только присоединение Болгарии к делу тевтонцев даст туркам и немцам это преимущество. Как только Болгария станет союзником, часть железной дороги до сербской границы сразу станет легкодоступной. Если Болгария присоединится к державам оси как активный участник, завоевание Сербии станет неизбежным, а значит, появится звено, тянущееся от Ниша к Белграду и далее к тевтонцам. Таким образом, союзнические отношения с Болгарией сделают Константинополь пригородом Берлина, предоставят все ресурсы Круппа в распоряжение турецкой армии, сделают неизбежным крах наступления союзников на Галлиполи и заложат основу восточной империи, которая в течение тридцати лет была главным стимулом немецкой политики.

Отсюда ясно, что имел в виду мой немецкий друг, утверждая, что без Болгарии они не смогут удержать Дарданеллы. Это стало совершенно очевидным, при этом повсеместно распространялись слухи о том, что немцы обеспечили себе альянс с Болгарией еще до начала войны. Об этом я ничего точно не знаю. То, что болгарский царь и кайзер могли организовать это сотрудничество заранее, вовсе не представляется невероятным. Но мы не должны заблуждаться, утверждая, что это решило исход дела: опыт последних лет доказал, что к договорам не стоит относиться слишком серьезно. Независимо от того, была предварительная договоренность или нет, я точно знаю, что как турецкие чиновники, так и немцы вовсе не были уверены, что Болгария станет на их сторону. В беседах со мной они всегда выражали опасения в благополучном исходе дела, и одно время широко распространилось мнение, что Болгария готовится стать на сторону Антанты.

Я впервые столкнулся с болгарскими проблемами в конце мая, когда болгарский посол М. Колушев уведомил Роберт-колледж о том, что болгарские студенты на смогут остаться до конца учебного года и должны будут вернуться домой 5 июня. В женский колледж Константинополя также поступило сообщение, что болгарские девушки должны вернуться домой к тому же времени. В этих американских учебных заведениях было много болгарских студентов, по большей части достойных представителей своей страны. Именно благодаря этим колледжам сложились дружеские отношения между далекими Соединенными Штатами и Болгарией. Раньше ничего подобного не было.

Во всех кругах обсуждалось, что бы это значило. Иначе и быть не могло. Болгария была у всех на устах. Вступит ли она в войну? Если да, то на чьей стороне? Сегодня появлялась информация, что она присоединится к Антанте, завтра – что станет союзницей стран оси. Создавалось впечатление, что она торгуется с обеими сторонами, стараясь добиться для себя самых выгодных условий. Если Болгария присоединится к Антанте, для болгар нежелательно оставаться в Турции. Поскольку юноши и девушки в американских учебных заведениях Константинополя обычно были выходцами из высокопоставленных болгарских семей (среди них, к примеру, была дочь генерала Иванова, возглавлявшего болгарские армии в Балканских войнах), болгарское правительство, естественно, было заинтересовано в их безопасности.

Таким образом, общественное мнение склонилось к тому, что Болгария решила принять сторону Антанты. Новость быстро распространилась по Константинополю. Особенно сильное впечатление она произвела на турок. Доктор Патрик, руководившая женским колледжем, поспешно организовала церемонию вручения дипломов для своих болгарских студенток, которую я посетил. Это было довольно грустное мероприятие, больше напоминавшее похороны, чем праздник. Все болгарские девушки находились в крайне взвинченном состоянии, некоторые даже были близки к истерике. Они считали, что война неизбежна и их отправляют домой только для того, чтобы избавить от турецкого плена. Их было искренне жаль и хотелось как-то развлечь. И мы отвезли их в американское посольство, где провели прекрасный вечер. После ужина глаза девушек высохли, и они стали петь красивые болгарские песни. В общем, начавшийся неудачно день завершился очень приятно. На следующее утро девушки уехали в Болгарию. Несколько недель спустя болгарский посол сказал мне, что правительство созвало всех студентов домой для политического эффекта. Большой вероятности немедленного вступления в войну нет. Просто Болгария желает дать понять Германии и Турции, что она может присоединиться к Антанте. Болгария, как все мы подозревали, находилась на перепутье. Единственным бесспорным фактом в позиции этой страны было желание получить Македонию. От этого, сказал Колушев, зависит все. Его слова отражали общую для болгар точку зрения, заключавшуюся в том, что Болгария честно завоевала эту территорию в 1-й Балканской войне, после чего была ее несправедливо лишена. Они считали эту территорию болгарской по населению, языку и обычаям и были уверены, что на Балканах не может быть мира, пока она не вернется к своим законным хозяевам. Причем Болгарию не устраивало только обещание возвращения ей Македонии после окончания войны. Она настаивала на немедленной оккупации. Как только Македония будет передана Болгарии, она присоединит свои силы к Антанте. Существовало две главные цели в игре, которая тогда велась на Балканах: одной была Македония, на которую претендовала Болгария, другой – Константинополь, который желала получить Россия. Болгария была согласна, чтобы Константинополь достался России, если ей самой достанется Македония.

Мне дали понять, что болгарский Генеральный штаб имел разработанные планы захвата Константинополя, и с этими планами была ознакомлена Антанта. Эти планы предусматривали осадуКонстантинополя 300-тысячной армией болгар, которая начнется через двадцать три дня после начала боевых действий. Но одних только обещаний Македонии было недостаточно. Болгария должна была сразу получить ее.

Болгария понимала трудности положения союзников. Она не верила, что Сербия и Греция готовы отдать Македонию, не верила она и в то, что союзники осмелятся отобрать ее силой. В этом случае, считали болгары, существовала опасность заключения Сербией сепаратного мира с державами оси. С другой стороны, Болгария возражала против того, чтобы Сербия получила Боснию и Герцеговину в качестве компенсации за потерю Македонии, понимая, что увеличившаяся Сербия станет для нее постоянной угрозой, а значит, и будущей угрозой миру на Балканах. Так что ситуация была чрезвычайно сложной и запутанной.

Одним из самых хорошо информированных людей в Турции был Пауль Вайц – корреспондент «Франкфуртер цай– тунг». Вайц был больше чем просто журналистом. Он прожил в Константинополе тридцать лет, знал все о турецких делах и был своим человеком и постоянным советником в немецком посольстве. Его обязанности были лишь наполовину дипломатическими. Вайц являл собой один из самых успешных образцов немецкого проникновения в Турцию; говорили, что он знал всех влиятельных людей в Османской империи, как к каждому из них лучше подойти и сколько заплатить. В конце августа и начале сентября я несколько раз беседовал с Вайцем о Болгарии. Он всякий раз повторял, что Болгария вполне может перейти на сторону Антанты. А 7 сентября он пришел ко мне с важными известиями. За одну ночь ситуация изменилась. Советник немецкого посольства в Константинополе барон Нейрат посетил Софию, и в ходе визита было подписано соглашение: Болгария становилась союзницей Германии.

Германия, сказал Вайц, получила Болгарию, сделав то, что Антанта не могла или не хотела сделать. Она обеспечила ее немедленное обладание частью вожделенной территории. Сербия отказалась дать Болгарии Македонию немедленно, с другой стороны, Турция отдавала часть Оттоманской империи. Площадь земли, о которой шла речь, незначительна, однако она имеет большое стратегическое значение и является реальной жертвой Турции. Река Марица в нескольких километрах к северу от Эноса изгибается на восток, на север, а потом на запад, огибая участок площадью около полутора тысяч квадратных километров, на котором расположены такие важные города, как Демотика, Карагач и часть Адрианополя. Особенно важным этот участок земли делает то, что по нему проходит восемьдесят километров железной дороги из Дедеагача в Софию. Вся железная дорога, за исключением этих восьмидесяти километров, проходит по территории Болгарии, и только этот короткий отрезок оказывается в Турции и перерезает связь Болгарии со Средиземным морем. Естественно, Болгария всячески старалась получить этот кусок земли, и теперь Турция пошла ей навстречу. Эта уступка изменила всю ситуацию на Балканах и сделала Болгарию союзницей Турции и держав оси. Кроме железной дороги Болгария получила часть Адрианополя, расположенную западнее Марицы. Конечно, дополнительно Болгария должна была получить и Македонию, как только эта провинция будет оккупирована Болгарией и ее союзниками.

Я отчетливо помню ликование Вайца после подписания этого соглашения.

– Все решено! – воскликнул он. – Болгария решила присоединиться к нам. Договоренность была достигнута прошлой ночью в Софии.

Турки тоже радовались. Впервые за долгое время они увидели выход из весьма сложной ситуации. Решение болгар, сказал мне Энвер, сняло тяжкий груз с их плеч.

– Нам, туркам, – сказал он, – принадлежит заслуга привлечения Болгарии на сторону держав оси. Она ни за что бы не пришла нам на помощь, если бы мы не отдали ей этот клочок земли. Отдав его сейчас, не дожидаясь конца войны, мы продемонстрировали свою добрую волю. Нам было очень сложно пойти на это, в особенности решиться отдать часть города Адрианополя, но игра стоила свеч. В действительности мы пожертвовали этой территорией в обмен на Константинополь, потому что, если бы Болгария не вступила в войну на нашей стороне, мы бы потеряли город. Подумать только, как удачно мы выправили положение. Нам приходилось держать более двухсот тысяч человек на болгарской границе, чтобы защититься от возможного нападения с того направления. Теперь мы можем перевести все эти войска на Галлиполи и сделать его неуязвимым для союзников. Кроме того, в Дарданеллах нам сильно мешала нехватка боеприпасов. Теперь Болгария, Австрия и Германия совместно нападут на Сербию и в течение нескольких недель установят полный контроль над этой страной. У нас появится прямая железнодорожная линия из Константинополя в Австрию и Германию, и мы сможем получать все необходимые военные грузы. С Болгарией на нашей стороне мы можем не опасаться нападения на Константинополь с севера – теперь мы создали непреодолимую преграду против русских. Не стану отрицать: ситуация вызвала наше серьезное беспокойство. Мы опасались, что Болгария и Греция объединятся и привлекут в свой союз Румынию. Тогда Турция была бы потеряна: они взяли бы нас в клещи.

Теперь перед нами только одна проблема: сбросить англичан и французов в Дарданеллах в море. Имея необходимое количество солдат и боеприпасов, мы сделаем это очень быстро. Мы отказались от маленького клочка земли, потому что это дало нам шанс выиграть войну.

Результаты оправдали пророчества Энвера до мельчайших деталей. Через три месяца после принятия Болгарией адрианопольской взятки Антанта признала свое поражение и вывела войска из Дарданелл. После этого ухода Россия, которая была величайшим потенциальным источником силы для дела союзников и которая при хорошей организации и снабжении могла принести союзникам быстрый триумф, перестала являться важным военным фактором. Уход французов и англичан из Галлиполи подтолкнул огромную страну к пучине анархии, распада и краха.

Немцы праздновали свой триумф по-тевтонски. Для них день 17 января 1916 года стал одной из величайших памятных дат войны. В Константинополе царило оживление: вечером ожидалось прибытие первого Балканского экспресса – немцы называли его Balkanzug. Железнодорожный вокзал был украшен флагами и цветами, все немецкое и австрийское население Константинополя, включая персонал посольств, собралось, чтобы приветствовать прибывающий поезд. Когда же он подкатил к перрону, его встретили радостными криками.

После 17 января 1916 года Балканский экспресс начал регулярно курсировать между Берлином и Константинополем. Немцы считали его одним из символов новой Германской империи.

Глава 22

Турок возвращается к жизни предков

Уход флота союзников из Дарданелл имел последствия, которые мир не сразу понял. Практическим эффектом этого события, как я уже говорил, была изоляция Турецкой империи от всего мира, за исключением Германии и Австрии. Англия, Франция, Италия и Россия, которые в течение целого века сдерживали Оттоманскую империю, в конечном итоге утратили свое влияние. Турки осознали, что ряд ошеломляющих событий изменил их статус, превратив из рабов, всецело зависящих от европейских держав, в свободных людей. Впервые за два века они могли вести национальный образ жизни, соответствующий их желаниям, и управлять своими подданными, руководствуясь собственной волей. Первым проявлением этой восстановленной национальной жизни стал эпизод, который, насколько мне известно, является самым ужасным в мировой истории. Новая Турция, освобожденная от европейского опекунства, отпраздновала свое национальное возрождение убийством около миллиона своих подданных.

Вряд ли мне удастся преувеличить влияние, которое оказал на Турцию уход флота союзников из Дарданелл. Турки не сомневались, что выиграли величайшую и решающую битву в войне. Они говорили, что в течение многих веков британский флот победоносно входил в любую часть Мирового океана и только сейчас со стороны турок встретил первый серьезный отпор. В первое время чрезвычайно возгордившимся лидерам младотурок представлялось, что началось полное возрождение империи. То, что два века шло к упадку, неожиданно вернулось к новой славной жизни. Охваченные гордостью и всепобеждающим высокомерием, турки начали взирать с презрением на людей, научивших их современной войне, и ничто не раздражало их больше, чем намек на то, что частью успеха они обязаны своим немецким союзникам.

– Почему мы должны чувствовать какие-либо обязательства по отношению к немцам? – говорил мне Энвер. – Разве то, что они делали для нас, сравнимо с тем, что мы сделали для них? Они ссудили нам немного денег и прислали нескольких офицеров, это правда, но представьте только, что сделали мы! Мы нанесли поражение британскому флоту – ничего подобного ни разу не удалось ни Германии, ни какому-либо другому государству. Мы направили армии на Кавказский фронт и тем самым сдержали огромные массы русских войск, которые иначе оказались бы на Западном фронте. Также мы вынудили Англию держать крупные воинские контингенты в Египте и Месопотамии, ослабив армии союзников во Франции. Нет, немцы никогда бы не достигли своего военного успеха без нас, так что, если кому и стоит говорить об обязательствах, это им, а не нам.

Это убеждение, владевшее лидерами партии «Единение и прогресс», теперь начало оказывать определяющее влияние на национальную жизнь и политику Турции. По сути своей турок – это задира и трус; он храбр, аки лев, когда ему благоприятствуют обстоятельства, но раболепен, малодушен и слаб, если ситуация не в его пользу. Теперь же, когда военные успехи благоприятствовали Турецкой империи, перед моими глазами предстал совершенно новый турок. Вечно сомневающийся и боязливый представитель Оттоманской империи, осторожно прокладывающий путь по лабиринту европейской дипломатии и постоянно ищущий выгоду для себя в разобщении европейских держав, уступил место стремительной, пожалуй, даже лихой фигуре, гордой и самоуверенной, исполненной решимости жить собственной жизнью и ненавидящей своих христианских врагов. Я стал свидетелем воистину феноменальной трансформации национальной психологии – ее возврату к исходному типу. Косматый, неряшливый турок XX столетия начал стремительно исчезать. На его место пришел турок XIV–XV веков, турок, возникший на бескрайних азиатских просторах и победно шедший по Европе, Азии и Африке, покоряя все народы, находившиеся на своем пути, создавший одну из самых обширных империй из известных миру. Если мы хотим правильно оценить нового Талаата и Энвера и происходящие события, нам придется понять того турка, который при Османе и его преемниках оказывал могущественное, но разрушительное влияние на мир. Мы должны осознавать, что главным фактом, определяющим менталитет турка, является его презрение ко всем остальным народам. Гипертрофированная гордость – это элемент, по большей части объясняющий этот странный человеческий тип. Обычный термин, применяемый турком по отношению к христианину, – «собака», причем в его системе ценностей это не просто фигура речи. Он действительно относится к своим европейским соседям как к существам менее достойным внимания, чем его домашние животные. «Сын мой, – как-то сказал старый турок, – ты видишь стадо свиней? Одни из них белые, другие черные, одни большие, другие маленькие, они отличаются друг от друга в некоторых отношениях, но тем не менее все они свиньи. Так и с христианами. Не обманывайся, сын мой. Христиане могут носить красивые одежды, на их женщин, может быть, приятно смотреть, их кожа бела и нежна, многие из них умны, они строят красивые города и строят то, что кажется могущественными государствами. Но помни, что под ослепляющей великолепием внешней оболочкой все они одинаковы – все они свиньи».

Практически все иностранцы, находясь в присутствии турка, чувствуют это отношение. Турок может быть изысканно вежлив, но у его собеседника всегда присутствует некое подсознательное ощущение, что мысленно он избегает христианина как чего-то нечистого. И эта фундаментальная вера веками руководила оттоманской политикой по отношению к зависимым от них народам. Дикая орда вырвалась с равнин Центральной Азии, вихрем пронеслась по Месопотамии и Малой Азии, подчинив себе жившие там народы, она завоевала Египет, Аравию и почти всю Северную Африку, затем покатилась по Европе, сокрушила Балканские государства, заняла большую часть Венгрии и даже создала форпосты Оттоманской империи на юге России. Насколько я могу судить, оттоманские турки обладали только одним сильным качеством – военным гением. У них было несколько сильных военных лидеров, с успехом осуществлявших командование, а первые турки-завоеватели были храбрыми, фанатичными и целеустремленными солдатами, так же как и их сегодняшние потомки. Полагаю, действия этих старых турок являют собой наиболее блестящие образцы в истории политики военного грабежа. У них отсутствовало то, что можно назвать основами цивилизованного сообщества. Они не имели алфавита и письменности, книг, поэтов, искусства и архитектуры, они не строили городов и не создавали прочных государств. Они не знали других законов, кроме права силы, и практически не имели сельского хозяйства и промышленности. Они были просто дикими всадниками-мародерами, чьей единственной концепцией племенного успеха было успешное нападение на более цивилизованные народы и грабеж. В XIV и XV веках такие племена захватили колыбель современной цивилизации, давшую Европе ее религию и в значительной степени культуру. В те давние времена эти территории были заселены мирными и процветающими народами. В долине Месопотамии жило многочисленное население, умело и успешно занимавшееся сельским хозяйством, Багдад был одним из крупнейших и самых процветающих из существующих городов, Константинополь имел большее население, чем Рим, а на Балканах и в Малой Азии существовало несколько сильных государств. По этой части мира прокатилась турецкая орда, неся гибель и разрушения. За несколько лет Месопотамия стала пустыней, цветущие города Ближнего Востока находились на грани нищеты, а жители захваченных турками территорий стали рабами. Все блага цивилизации, которые турки узнали за пять столетий, были взяты у покоренных ими народов, презираемых своими хозяевами. Религию турки переняли у арабов, язык стал благозвучным, впитав арабские и персидские элементы, появлением письменности турки тоже обязаны арабам. Прекраснейший архитектурный памятник Константинополя – мечеть Святой Софии – первоначально был христианской церковью, и вся так называемая турецкая архитектура является, по существу, византийской. Аппарат управления бизнесом и промышленностью всегда находился в руках зависимых народов – греков, евреев, армян, арабов. Турки совершенно не интересовались европейской наукой и искусством, создали очень мало собственных учебных заведений, и неграмотность у них была обычным явлением. В результате бедность в Оттоманской империи достигла степени полной нищеты, ничего подобного в мире больше нет. Турецкие крестьяне живут в грязных лачугах, спят на земляном полу, они не имеют столов, стульев, посуды и даже обходятся без одежды, если не считать таковой несколько ветхих тряпок, которыми они прикрывают спину и чресла и носят по многу лет.

Со временем турки, конечно, кое-чему научились у своих европейских и арабских соседей, но было кое-что, так никогда и не постигнутое ими. Они не смогли понять, что покоренные народы могут быть кем-то, кроме рабов. Когда они захватывали землю, оказывалось, что на ней живет некоторое количество верблюдов, буйволов, лошадей, собак, свиней и человеческих существ. Из всех перечисленных турки считали наименее важными существа, внешне больше всего напоминавшие их самих. Они часто повторяли, что лошадь или верблюд обладают большей ценностью, чем человек: животные все же стоят денег. Зато «неверных христиан» можно силой заставить работать. Это правда, что первые султаны давали подчиненным народам и европейцам в империи определенные права, но даже эти права отражали глубокую неприязнь, с которой турки относились ко всем немусульманам. Я уже упоминал о порядке, при котором у иностранцев в Турции были собственные суды, тюрьмы, почты и т. д. Однако первые султаны давали определенные привилегии вовсе не потому, что были более терпимыми, а по той причине, что они смотрели на христианские нации как на нечистые и потому не желали их контакта с оттоманской административной и правовой системой. Султаны давали особые права некоторым народам, например грекам и армянам, не потому, что хотели обеспечить их независимость и благосостояние, а потому, что считали их сбродом, недостойным Оттоманской империи. Отношение правительства к своим подданным-христианам иллюстрируется некоторыми правилами, ограничивающими свободу их действий. Здания, в которых жили христиане, не должны бросаться в глаза, а церкви – иметь колокольни. Христианин не имел права проехать на лошади по городу – это право было исключительной прерогативой благородного мусульманина. Турок имел право проверить остроту своего меча на шее любого встречного христианина. Представьте себе правительство, которое год за годом сохраняет такое отношение к миллионам своих подданных. А ведь на протяжении веков турки попросту паразитировали на этих трудолюбивых людях. Они облагали их непомерными налогами, крали красивых девушек и помещали их в свои гаремы, отбирали сотни тысяч христианских мальчиков и воспитывали их настоящими мусульманскими солдатами. Я не имею намерения описывать тяжелейшие условия рабства и гнет, не прекращавшиеся на протяжении пяти веков. Моя цель лишь подчеркнуть прирожденное отношение турок к людям другой расы и религии: они не человеческие существа, имеющие права, а всего лишь движимое имущество, которому позволительно жить, пока оно обеспечивает интересы хозяина, но которое следует безжалостно уничтожать, если оно утрачивает свою полезность. Это отношение еще больше усилено тотальным пренебрежением к человеческой жизни, а также удовольствием, получаемым от причинения физических страданий другим, – эта черта нередко свойственна примитивным народам.

Таковы ментальные характеристики турка в дни его военного величия. В последнее время его отношение к иностранцам и подчиненным народам внешне изменилось. Его военный упадок и легкость, с которой нации неверных победили лучшие турецкие армии, очевидно, заставили заносчивых потомков Османа, по крайней мере, уважать их мастерство. Быстрый, за одно столетие, распад империи, создание на месте Оттоманской империи новых государств – Греции, Сербии, Болгарии, Румынии – и удивительные успехи, достигнутые ими после уничтожения турецкого гнета, возможно, и усилили оттоманскую ненависть к неверным, но вместе с тем открыли им глаза. Теперь многие турки учились в европейских университетах, получали профессии врачей, юристов, инженеров и химиков. Как бы сильно более прогрессивный мусульманин ни презирал своих соседей-христиан, он никак не мог игнорировать тот факт, что самые прекрасные вещи, по крайней мере в наше время, созданы американцами и европейцами. А теперь еще один фактор современной истории, казавшийся наименее понятным туркам, начал упорно пробиваться к сознанию самых интеллигентных и прогрессивных из них. Появились лидеры, которые начали говорить о таких понятиях, как «конституционализм», «свобода», «самоуправление» и для которых Декларация независимости содержала некоторые истины, имевшие ценность даже для ислама. Эти смелые сердца стали мечтать о свержении автократии султана и замене этого безответственного правления парламентской системой. Я уже описывал подъем и упадок этого движения младотурок под руководством таких лидеров, как Талаат, Энвер, Джемаль и их соратников по партии «Единение и прогресс». Сейчас я хочу подчеркнуть, что это движение предполагало полную трансформацию турецкого менталитета, особенно в отношении к подданным. В реформированном Турецком государстве греки и сирийцы, армяне и евреи больше не должны были рассматриваться как грязные гяуры. Все эти народы должны были иметь равные права и равные обязанности. Сцены публичного братания, когда турки и армяне публично обнимались, что должно было свидетельствовать о полном и безусловном единстве некогда враждующих народов, были не редкостью. Турецкие лидеры, включая Энвера и Талаата, посещали христианские церкви и возносили благодарственные молитвы за новый порядок, шли на армянские кладбища, где роняли слезы над костями лежавших там армянских мучеников. Армянские священнослужители, в свою очередь, отдавали дань туркам в мусульманских мечетях. Энвер-паша посетил несколько армянских школ, где рассказал детям, что старые времена вражды между мусульманами и христианами прошли навсегда и отныне оба народа будут жить вместе, как братья и сестры. Находились циники, которые улыбались, глядя на эту показуху, но даже они в конце концов поверили, что наступил рай на земле. Весь период владычества только мусульманам было позволено носить оружие и служить в оттоманской армии. Считалось, что военное дело – занятие слишком мужское и почетное, чтобы его можно было доверить презренным христианам. И только теперь младотурки разрешили христианам взять в руки оружие и служить в турецкой армии наравне с мусульманами. Христиане, и офицеры, и солдаты, сражались в Итальянских и Балканских войнах, заслужив высокую оценку турецких генералов за храбрость и мастерство. Армянские лидеры участвовали в движении младотурок; эти люди верили в возможность турецкой демократии. Они сознавали собственное интеллектуальное превосходство, понимали, что более трудолюбивы и работоспособны, чем ленивые турки. А значит, они могли процветать в составе Оттоманской империи, если, конечно, их оставят в покое; в то же время под управлением европейцев у них могли возникнуть трудности в силу конкуренции с более скрупулезными колонистами, появление которых было вполне вероятно. После свержения «Красного султана» Абдул-Хамида и установления конституционной системы армяне впервые за несколько веков почувствовали себя относительно свободными.

Но только, как я уже говорил, все эти благородные устремления растаяли, как сон. Задолго до начала европейской войны турецкая демократия приказала долго жить. Власть нового султана потерпела крах, так же как и надежды пустить Турцию по современному пути развития. У руля государства осталась группа лиц, возглавляемая Энвером и Талаатом. Растеряв свои демократические взгляды, эти люди заменили их новой национальной идеей, вместо демократического конституционного государства они возродили пантюркизм, вместо равного отношения ко всем жителям Оттоманской империи они решили создать государство для турок. Я назвал эту идею новой, хотя она была новой только для лиц, державших в тот момент в руках судьбу империи, а по сути она была попыткой возродить самые варварские идеи предков. Она представляла собой атавистический возврат к первобытным туркам. Мы увидели, что турецкие лидеры, говоря о свободе, равенстве, братстве и конституционализме, были не более чем детьми, повторявшими заученные фразы, что они использовали слово «демократия» только как лестницу, по которой можно взойти наверх – к власти. После пятисотлетнего контакта с европейской цивилизацией турок остался той же особью, которая в Средние века пришла из азиатских степей. Он так же, как его далекие предки, цеплялся за идею государства, в котором хозяева имеют право грабить, порабощать и жестоко обращаться со всеми народами, которые они только смогут себе подчинить. Хотя Энвер, Талаат и Джемаль были выходцами из низов, они до мозга костей прониклись теми же фундаментальными идеями хозяина и раба, которые являлись основой государственной концепции первых султанов. Мы поняли, что конституция на бумаге, так же как показные визиты в христианские церкви и на кладбища, не может искоренить врожденную предвзятую уверенность кочевнического племени в том, что на земле существует только два типа людей – завоеватели и завоеванные.

Когда турецкое правительство отменило режим капитуляции, освободив себя от доминирования иностранных держав, оно сделало только один шаг к осознанию пантюркистского идеала. Я уже ссылался на трудности, с которыми сталкивался в вопросе о христианских школах. Его намерение искоренить последние или, по крайней мере, преобразовать их в турецкие учебные заведения было просто еще одним моментом той же националистической направленности. Точно так же оно оказывало давление на руководство иностранных торгово-промышленных домов, принуждая использовать труд турок в ущерб служащим греческой, армянской и еврейской национальности. Все подобные учреждения они принуждали вести свою документацию только на турецком языке, тем самым обеспечивая большую занятость для турок и помогая им овладевать современными деловыми навыками. Оттоманское правительство даже отказалось иметь дело с представителем крупнейшего австрийского производителя военного снаряжения, если ими не будет взят турецкий партнер. У этих людей развилась настоящая мания в стремлении подавить все языки, кроме турецкого. В течение многих десятилетий французский язык был официальным языком для всех иностранцев в Константинополе, большинство же уличных указателей были двуязычными – на турецком и французском языках. Однажды утром удивленные иностранные граждане обнаружили, что названия улиц и дорожные указатели на французском языке исчезли, остались только выполненные странными турецкими символами, мало кому понятные. Это привело к хаосу, но власти отказались восстановить дорожные указатели на ненавистном им иностранном языке.

Новые лидеры не только вернулись к варварским идеям своих далеких предков, но и дошли до крайностей, которые не приходили в голову первым султанам. Властители XV и XVI веков относились к своим иностранным подданным как к грязи под ногами, но все же верили в их полезность и не считали ниже своего достоинства превращать их в рабов. Возглавляемый Талаатом и Энвером комитет «Единение и прогресс» решил отделаться от них вообще. Прежние турки-завоеватели превращали христиан в своих рабов, их выскочки-потомки усовершенствовали это правило, вознамерившись уничтожить христиан вообще и «тюркизировать» империю, полностью ликвидировав христианские элементы. Вообще-то такая концепция не была изобретением Талаата или Энвера, придумавший ее человек был одной из самых чудовищных фигур в истории – «Красным султаном» Абдул– Хамидом. Он взошел на трон в 1876 году, в критический период турецкой истории. В первые два года своего правления он лишился Болгарии и важных провинций на Кавказе, последних оставшихся крупиц суверенитета в Монтенегро, Сербии и Румынии, реальной власти в Боснии и Герцеговине. Греция еще раньше стала независимой, да и процессы, итогом которых должно было стать избавление Египта от Оттоманской империи, уже начались. Ознакомившись с состоянием дел, султан не мог не признать, что день, когда все остальные его владения окажутся в руках неверных, уже недалек. Что вызвало распад обширной Турецкой империи? Действительная причина глубоко кроется в характере турка, но Абдул-Хамид видел лишь более очевидный факт: освобождение порабощенным народам принесло вмешательство великих европейских держав. Из всех государств, образовавшихся из бывших султанских владений, только Сербия – честь ей за это и хвала – сама завоевала независимость. Всех остальных освободили Россия, Франция и Великобритания.

Естественно, то, что неоднократно происходило раньше, может произойти еще раз. В составе Оттоманской империи все еще остается народ, имеющий национальные устремления и национальный потенциал. В северо-восточной части Малой Азии, граничащей с Россией, находятся шесть провинций, в которых подавляющее большинство населения составляют армяне. Еще со времен Геродота эта часть Азии носила название Армения. Сегодняшние армяне – прямые потомки людей, населявших страну три тысячелетия назад. Их происхождение является настолько древним, что корни их теряются в веках, окутанные дымкой легенд и преданий. До сих пор сохранились клинописные тексты на каменистых холмах Вана – крупнейшего армянского города. Некоторым ученым, хотя таких и немного, они дали основание идентифицировать армянскую расу с библейскими хеттами. Точно об армянах известно лишь одно: веками они являлись самым цивилизованным и трудолюбивым народом в восточной части Оттоманской империи. Спустившись с гор, они расселились по многим владениям султана и составили большой процент населения крупных городов. Они известны своим трудолюбием и умом, всегда вели честную и упорядоченную жизнь. Они настолько превосходят турок в интеллектуальном и моральном плане, что львиная доля турецкой промышленности и бизнеса со временем оказалась в их руках. Вместе с греками армяне составляют экономическую мощь империи. Эти люди стали христианами еще в IV веке и принадлежат армянской церкви, старейшей из существующих христианских церквей.

Перед лицом преследований, равных которым мир еще не знал, эти люди еще больше укрепились в своей христианской вере. На протяжении пятнадцати веков они жили в Армении, маленьком островке христианства, окруженном первобытными народами и враждебной религией. Их длительное существование было непрекращающимся мученичеством. Территория, на которой они жили, являлась связующим звеном между Европой и Азией, и все азиатские нашествия – сарацин, монголов, татар, курдов и турок – прокатились по этой мирной, благополучной стране. В течение многих веков Армения была своего рода восточной Бельгией. Но армяне упорно считали себя не азиатами, а европейцами. Они говорят на индоевропейском языке, их предки, как считают ученые, были арийцами, и факт, что их религия является европейской, всегда заставлял их чаще обращать свои взоры на Запад. Они надеялись, что именно с Запада придет их спасение и поможет им освободиться от своих диких хозяев. И вот когда Абдул-Хамид в 1876 году обозревал свои изрядно уменьшившиеся владения, он понял, что самым опасным их участком является Армения. Он верил при этом, я не берусь судить о том, насколько он был прав, что армяне, как румыны, болгары, греки и сербы, хотят восстановить свое независимое в эпоху Средневековья государство, и знал, что Европа и Америка их поддержат. Берлинский договор, которым окончилась Русско-турецкая война, содержал статью, позволявшую европейским странам защищать армян. Как мог султан навсегда освободиться от этой опасности? Просвещенная администрация, которая сделала бы армян свободными людьми, не опасавшимися за свою жизнь и собственность, имевшими гражданские и религиозные права, вероятнее всего, превратила бы их в мирных и законопослушных граждан. Но султан не мог подняться до таких высот в искусстве управления государственными делами. Вместо этого Абдул-Хамид решил, что есть только один способ избавить Турецкую империю от армянской проблемы – избавить ее от армянского населения. Физическое уничтожение 2 миллионов мужчин, женщин и детей путем массовых убийств, организованных и направляемых государством, показалось ему единственным надежным способом предотвращения разрушения Турецкой империи.

И вот уже почти тридцать лет Турция демонстрирует миру, как можно управлять страной с помощью массовых убийств. Мы в Америке и Европе услышали об этих событиях, когда они достигли чудовищного размаха: в 1895–1896 годах было зверски убито почти 200 тысяч армян. На протяжении всех этих лет существование армян было одним непрекращающимся кошмаром. Их собственность отбирали, мужчин убивали, женщин насиловали, девочек похищали и отдавали в турецкие гаремы. И все же Абдул-Хамид не смог добиться своей цели. Дай ему волю, он бы уничтожил весь армянский народ во время одной страшной оргии. Он попытался сделать это в 1895–1896 годах, но на пути к осуществлению его замыслов оказались непреодолимые препятствия, главными из которых были Англия, Франция и Россия. Зверства турок заставили уже 86-летнего Гладстона вернуться к публичной деятельности и произнести речь, в которой он называл султана «великим убийцей». Стало очевидно, что, если султан не откажется от своих планов, Англия, Франция и Россия обязательно вмешаются, и, если это произойдет, Турция лишится даже тех жалких остатков былой империи, которые у нее еще оставались. И Абдул-Хамид отказался от своего сатанинского плана убить целый народ, хотя армяне продолжали страдать от жесточайших преследований до начала европейской войны. Ни один день в армянских вилайетах не обходился без насилия и убийств. Режим младотурок, несмотря на обещания всеобщего братства, не принес передышки армянам. Через несколько месяцев после публичных изъявлений любви и показного братания, о которых я уже говорил, произошло одно из самых жестоких массовых убийств в Дане, в результате было уничтожено более 35 тысяч человек.

И теперь младотурки, взявшие на вооружение многие идеи Абдул-Хамида, сделали своей его армянскую политику. Их стремление «тюркизировать» нацию, по логике, требовало уничтожения всех христиан – армян, греков, сирийцев. Младотурки восхищались мусульманскими завоевателями XV–XVI веков, но, по собственной глупости, считали, что их великие предки совершили большую ошибку: они имели возможность полностью стереть с лица земли все христианское население, но не сделали этого. По мнению коллег Талаата и Энвера, это было роковой ошибкой и объясняет все современные беды Турции. Если бы первые мусульманские вожди, завоевав Болгарию, уничтожили всех болгар подчистую, а землю заселили турками-мусульманами, тогда бы уж точно не было современных болгарских проблем и Турции не пришлось бы отдавать часть своей территории. Точно так же, если бы еще в те далекие годы были уничтожены все румыны, сербы и греки, провинции, сегодня населенные этими народами, были бы неотъемлемой частью султанских владений. Конечно, ошибка была совершена ужасная, но что-то еще можно спасти. Надо уничтожить греков, сирийцев, армян и прочих христиан, переселить в их дома мусульманские семьи, и их территории никогда уже не будут отобраны у Турции. Чтобы осуществить эту великую реформу, вовсе не обязательно убивать каждого живущего христианина. Самых красивых и здоровых армянских девушек, например, можно оставить в живых, насильно обратить в мусульманство и сделать женами или наложницами преданных поклонников пророка. Их дети станут мусульманами автоматически и будут укреплять империю, как ее раньше укрепляли янычары. Армянские девушки всегда отличались особенной красотой и высоким интеллектом, и младотурки интуитивно понимали, что разбавление крови турок кровью армян окажет исключительно благотворное влияние на породу. Армянских мальчиков нежного возраста можно отбирать из семей и воспитывать как мусульман – они не знают и не узнают, что были христианами. Таковы были элементы, призванные внести ценный вклад в формирование новой Турции. Поскольку требовалось принять все необходимые меры, чтобы предотвратить появление нового поколения армян, следовало убить всех мужчин, способных к продолжению рода. Старики и старухи не представляли особой опасности для будущего Турецкой империи, потому что они уже выполнили свою естественную функцию, произведя на свет наследников. Однако, так как от них было много беспокойства, следовало уничтожить и их.

В отличие от Абдул-Хамида младотурки оказались в том положении, когда могли выполнить эту священную миссию. На пути их предков стояли Англия, Франция и Россия. Теперь этих препятствий не было. Младотурки, как я уже говорил, были уверены, что победили эти народы и те больше не станут вмешиваться в их внутренние дела. Возражать могла только одна держава – это была Германия. В 1898 году, когда весь мир слушал обвинения Гладстона и требовал интервенции, кайзер Вильгельм II отправился в Константинополь, посетил Абдул-Хамида, украсил грудь этого кровавого тирана высокими наградами и поцеловал его в обе щеки. Кайзер, сделавший это в 1898 году, сидел на троне и в 1915 году, и теперь он был союзником Турции. Так впервые за два века в 1915 году христианское население Турции было оставлено на милость турок. Пришло время сделать Турцию истинно турецкой, страной только для турок.

Глава 23

«Бунт» в провинции Ван

Турецкая провинция Ван располагается в дальнем северо-восточном уголке Малой Азии; на востоке она граничит с Персией, а на севере с Кавказом. Это одна из самых красивых и плодородных частей Турецкой империи, которая, кроме того, имеет богатейшую историю. Город Ван, столица вилайета, стоит на восточном берегу озера с одноименным названием, это один из самых крупных городов Малой Азии, и численность армянского населения в нем превышает численность мусульман. Осенью 1914 года его население, составлявшее около 30 тысяч человек, было мирным, счастливым и процветающим. Хотя в Ване, как и в других частях империи, где проживали армяне, случались периоды жестокого угнетения и резни, все же мусульманский гнет здесь был относительно легче. Турецкий губернатор Ташин-па– ша принадлежал к числу самых просвещенных турецких чиновников. Отношения между армянами, жившими в лучшей части города, и турками и курдами, занимавшими лачуги в мусульманских кварталах, в течение многих лет оставались вполне терпимыми.

Однако географическое положение этого вилайета неизбежно делало его театром военных действий, и население не могло чувствовать себя спокойным. Если Россия предпримет вторжение в Турцию, самый удобный маршрут пройдет именно по этой провинции. Война еще только началась, когда появились поводы для недовольства. Реквизиции для нужд армии, как и везде, легли более тяжким бременем на христиан, чем на мусульман Вана. Армяне должны были спокойно стоять и смотреть, как турецкие офицеры забирают их скот, пшеницу и всевозможные необходимые товары, давая взамен лишь не имевшие никакой ценности клочки бумаги. Попытка всеобщего разоружения не могла не вызвать грозных предчувствий, которые еще более усилились из-за жестокого обращения с армянскими солдатами на Кавказе. С другой стороны, турки выдвигали много обвинений против христианского населения и возлагали на них большую часть вины за неудачи турецкой армии на Кавказе. Тот факт, что определенную часть вооруженных сил России составляли армяне, вызывал их неукротимую ярость. Поскольку около половины всех армян проживают в русских провинциях Кавказа и эти армяне, наравне с русскими, обязаны служить в армии, законных оснований для недовольства это не вызывает – ведь рекруты являются подданными русского царя. Однако турки утверждали, что большое число армянских солдат в Ване и других армянских провинциях дезертировали, перешли границу и присоединились к русской армии, а их знание дорог и рельефа местности стало важным фактором русских побед. И хотя неопровержимых фактов на этот счет в настоящее время нет, вовсе не представляется невероятным, что подобные дезертирства имели место, возможно, в количестве нескольких сотен или около того. В начале войны агенты «Единения и прогресса» появлялись в Эрзеруме и Ване и обратились к армянским лидерам с предложением отправиться в русскую Армению и попытаться начать революцию против русского правительства. Отказ турецких армян пойти на это вовсе не доставил удовольствие туркам. Турецкое правительство тут же заговорило о «предательском» поведении армян в Ване и даже выдвинуло его основанием для последующего преследования всего народа. Их отношение явилось еще одной иллюстрацией своенравия и извращенности турок. За тридцать лет они убили сотни тысяч армян, все это время насиловали их жен и дочерей, грабили и подвергали их самому жестокому обращению и при этом продолжали верить, что имеют право ожидать от них лояльности. То, что жившие в Турции армяне симпатизировали Антанте, ни для кого не было секретом. «Если вы хотите узнать последние новости о ходе войны, – было написано в армянской юмористической газете, – все, что вам нужно сделать, так это взглянуть в лицо армянину. Если он улыбается, значит, побеждают союзники, если же мрачен, значит, успех сопутствует немцам». Если оттоманский солдат– армянин дезертировал и перебегал к русским, строго говоря, это конечно же являлось преступлением против государства. Такой проступок должен бы быть наказуем по всем цивилизованным законам. Только турок и, возможно, еще юнкер – прусский аристократ-землевладелец мог рассматривать его как основание для чудовищного варварства, что теперь происходило повсеместно.

Осенью и зимой 1914/15 года казалось, что воздух наполнен предчувствием беды, но армяне вели себя удивительно сдержанно. Уже много лет турецкое правительство всячески провоцировало христианское население на совершение противоправных действий, после чего использовало эти действия как повод для массовых убийств. Армянские священнослужители и политические лидеры видели многочисленные свидетельства возврата турок к старой тактике, поэтому старались успокоить людей, предупредить их о необходимости контролировать каждый свой шаг, терпеливо сносить любые оскорбления и даже насилие, не давая мусульманам повода перейти к открытым действиям. «Даже если они сожгут несколько наших деревень, – говорили армянские лидеры, – воздержитесь от ответных действий. Пусть лучше погибнут немногие, чем весь народ».

Когда началась война, центральное правительство отозвало Ташин-пашу, умного и проницательного губернатора Вана, и заменило его Джевдет-беем, который был родственником Энвера, что было уже само по себе тревожно. Среди турецкого чиновничества всегда были люди, пусть и немногочисленные, которые не верили в массовые убийства как метод государственной политики, и нельзя было быть уверенным в том, что они скрупулезно исполнят самые кровавые приказы центрального правительства. Поэтому, когда планировалась очередная бойня, обычно первым делом заменяли «утративших доверие» чиновников более надежными. А характер преемника Ташина делал эту замену еще более волнующей. Джевдет провел большую часть жизни в Ване и был человеком неуравновешенным: иногда проявлял дружелюбие к немусульманам, но чаще был враждебен, лицемерен и жесток – в лучших традициях своей расы. Он ненавидел армян и был всем сердцем за долгосрочный турецкий план решения армянской проблемы. Можно было не сомневаться, что он прибыл в Ван с заданием уничтожить всех армян, живших в провинции, но в первые месяцы ситуация не благоприятствовала осуществлению этого плана. Сам Джевдет отсутствовал – сражался с русскими на Кавказе, и близость врага подсказала туркам, что лучше воздержаться от жестокого обращения с армянами Вана. Но в начале весны русские временно отступили. Для побеждающей армии правильной считается военная тактика преследования отступающего врага. Однако в глазах турецких генералов отступление русских было весьма удачным поворотом войны, главным образом потому, что армяне лишились своих защитников, оставшись на милость турецкой армии. Вместо того чтобы преследовать отступающего противника, турецкая армия свернула в сторону и заняла собственную территорию – Ван. Вместо того чтобы сражаться с русскими мужчинами, турки обратили свое оружие против армянских стариков, женщин и детей. Повинуясь старой традиции, они раздали самых красивых армянских женщин мусульманам, разграбили и сожгли несколько деревень, все это время не переставая убивать. 15 апреля 500 молодых армян из Аканца собрали, чтобы объявить им волю султана. На закате их строем вывели из города и расстреляли. Эта процедура повторялась в каждой из восьмидесяти армянских деревень в районе к северу от озера Ван, в результате всего за три дня было убито более 24 тысяч армян. Один лишь эпизод показывает страшную порочность турецких методов. В местечке Шадак начались беспорядки. Джевдет-бей, который к этому времени уже успел вернуться в Ван, предложил четырем известным вокруг армянам отправиться в этот город и успокоить людей. Эти люди совершили утомительное путешествие, останавливаясь в каждой деревне и призывая армян соблюдать спокойствие и порядок. А потом их всех убили в деревне Курдиш.

Итак, когда Джевдет-бей по возвращении на свой официальный пост потребовал, чтобы Ван предоставил ему 4 тысячи солдат, люди, естественно, не стали спешить исполнить приказ. Если мы вспомним, что произошло ранее, то становится понятно, что ни у кого не возникло сомнений, с какой целью объявлен сбор. Джевдет, действуя в строгом соответствии с приказами из Константинополя, готовился полностью уничтожить армянское население. А убив 4 тысячи солдат, он ликвидировал бы возможных защитников стариков, женщин и детей. Армяне, чтобы выиграть время, начали переговоры и предложили Джевдету 500 солдат и деньги за освобождение от военной службы остальных. После этого Джевдет сразу заговорил о «бунте» и своем намерении подавить его «любой ценой». «Если бунтовщики сделают хотя бы один выстрел, – сказал он, – я убью каждого христианского мужчину, женщину и (указывая на расстояние от земли до своих коленей) ребенка ростом до сих пор». В течение некоторого времени турки рыли окопы вокруг армянского поселения, наводняя их солдатами. В ответ на это армяне начали готовиться к обороне. 20 апреля банда турецких солдат захватила нескольких армянских женщин, двое мужчин побежали им на помощь и были застрелены. Турки открыли огонь по армянским кварталам из винтовок и артиллерии, и вскоре значительная часть города была охвачена пламенем. Началась осада. Армянская «армия» состояла всего лишь из. 1500 человек, на всех имелось 300 винтовок, но почти не было патронов. У Джевдета было 5 тысяч человек, отлично вооруженных и экипированных. Так что, хотя армяне сражались не на жизнь, а на смерть, у них практически не было шансов долго сдерживать натиск турок. Только одно придавало им силы: они знали, что к Вану идет русская армия, и надеялись продержаться до ее прибытия. Я не пишу о военной истории, об осадах и сражениях, поэтому не описываю в деталях бесчисленные акты личного героизма, помощь армянских женщин и детей, самоотверженные действия американских миссионеров – доктора Ашшера, его жены мисс Грейс Нап и других, а также тысячи других моментов, которые сделали этот ужасный месяц одной из самых славных страниц в современной армянской истории. Самое удивительное то, что армяне выстояли! После пяти недель беспрерывных боев появилась русская армия и турки бежали, чтобы выместить свой гнев на других армянских крестьянах. Американский доктор Ашшер, госпиталь которого в Ване был уничтожен обстрелом, засвидетельствовал, что после бегства турок русские собрали и сожгли 55 тысяч тел убитых армян.

Я рассказал о «бунте» в Ване не потому, что он знаменует первый этап организованной попытки уничтожить целую нацию, а потому, что именно этими событиями турки обычно оправдывают свои последующие преступления. Далее вы узнаете, что при каждом моем обращении к Талаату, Энверу и прочим чиновникам по поводу положения армян они моментально приводили «бунтовщиков» Вана как пример измены армян. А ведь «бунт», как показывает мой рассказ, был всего лишь стремлением армян спасти свою жизнь и честь своих женщин, после того как турки, уничтожив тысячи их соседей, продемонстрировали, какая судьба их ожидает.

Глава 24

Уничтожение нации

Уничтожение армян как нации в 1915 году вызвало определенные трудности, которых не было во время избиений, устраиваемых турками в 1895 году и в другие годы. В тот ранний период армяне не располагали достаточной мощью или средствами сопротивления. В те дни армянам не разрешалось проходить военное обучение, служить в турецкой армии или носить оружие… В начале 1915 года в каждом турецком городе были тысячи армян, которые прошли военное обучение в качестве солдат, имели ружья, пистолеты и другое оружие для самозащиты. События в Ване еще раз показали, что эти люди могут с успехом применять свое оружие… Для того чтобы план уничтожения нации мог иметь успех, должны были быть предварительно сделаны два шага: во всех крупных и небольших городах необходимо было лишить всех армянских солдат средств защиты и изъять у них уже имевшееся оружие. Прежде чем уничтожить армян, нужно было их обезоружить.

В начале 1915 года армянские солдаты в турецкой армии получили новый статус. До этого времени большинство из них было строевиками, но теперь у них отобрали оружие, и они были превращены в рабочих. Они вдруг обнаружили, что теперь вместо того, чтобы служить… в качестве артиллеристов и кавалеристов, их стали использовать как вьючных животных.

На них легла вся тяжесть поставок для армии, и, шатаясь под тяжестью груза, подгоняемые плетками и штыками турок, они должны были, превозмогая усталость, с трудом тащиться в горы Кавказа. Иногда им, обремененным своей ношей, приходилось прокладывать свой путь через снег, который с головой закрывал их. Фактически они были вынуждены все время находиться на открытом воздухе и спать на голой земле, если их надсмотрщики, непрерывно будившие их уколами штыка, не лишали их и этой возможности. Их кормили только отбросами; если они от слабости не могли подняться, то их оставляли там, где они лежали, а их турецкие притеснители задерживались, конечно, только для того, чтобы украсть вещи – брали даже одежду. Если кому-либо из отставших в пути солдат удавалось добраться до места назначения, то их не убивали только в редких случаях. Чаще всего, однако, армянских солдат убивали значительно раньше, ибо стало обычной практикой хладнокровно расстреливать их. Почти во всех случаях придерживались одной и той же процедуры. То здесь, то там собирали партии в 50—100 человек, связывали их вместе по 4 человека и затем уводили в уединенное место неподалеку от селения. Внезапно воздух сотрясался от звуков ружейных выстрелов, и турецкие солдаты, сопровождавшие их, вскоре возвращались в лагерь. Те, кого посылали хоронить трупы убитых, находили их почти всегда совершенно голыми, так как турки, как правило, снимали с них всю одежду. В некоторых известных мне случаях убийцы усугубляли страдания своих жертв тем, что заставляли их перед расстрелом рыть себе могилы.

Разрешите мне сослаться на эпизод, содержащийся в одном из докладов наших консулов и вошедший в отчеты Государственного департамента США. В начале июля 2 тысячи армянских «amele» – так турки называют солдат, которые были превращены в рабочих, – направили из Харберда на строительство дорог. Армяне, жители этого города, поняли, что это означает, и обратились к губернатору с просьбой пощадить солдат. Но этот чиновник заявил, что они могут не беспокоиться; он даже попросил германского миссионера господина Эхемана рассеять панику, дав ему честное слово, что бывшие солдаты будут иметь защиту. Господин Эхеман поверил губернатору и рассеял опасения народа. Но в действительности все эти 2 тысячи человек были убиты, а их тела брошены в пропасть. Убежало только несколько человек, и благодаря им весть об этой резне стала известна миру. Через несколько дней после этого в Диарбекир были отправлены еще 2 тысячи солдат. Единственной целью отправки этих людей за пределы населенных пунктов было их убийство. Для того чтобы у них не оставалось сил для сопротивления или для бегства, этих бедных людей подвергали систематическому голоду. Агенты правительства опережали эти партии, извещая курдов о том, что караван приближается, и приказывая им выполнить возложенную на них задачу… По всей Турции предпринимались усилия по планомерному истреблению всех здоровых мужчин не только для того, чтобы уничтожить все мужское население, способное воспроизвести новое поколение армян, но также и для того, чтобы сделать эту часть населения беззащитной.

Как бы ужасны ни были эти убийства безоружных солдат, они были гораздо милосерднее жестокого обращения с армянами, подозреваемыми в укрытии оружия. Естественно, что христиане были встревожены, когда в селениях и городах вывесили приказы с требованием сдать властям по месту жительства все имевшееся оружие. Хотя этот приказ и распространялся на всех жителей, армяне прекрасно понимали, что может произойти, если они останутся безоружными в соседстве с мусульманами, которым разрешат оставить при себе оружие. Во многих случаях, однако, преследуемые гонениями люди послушно выполнили приказ, а затем турецкие власти почти радостно демонстрировали эти ружья как доказательство того, что готовился «бунт», и бросили свои жертвы в тюрьму по обвинению в государственной измене. Тысячи людей не смогли принести оружие просто потому, что у них его не было; в то же время еще большее число людей упорно отказалось сдать оружие не потому, что они замышляли бунт, а потому, что намеревались защищать свою жизнь, а также честь своих жен от посягательств, которые, как им было известно, уже готовились. Наказания, которым подверглись эти непокорные, составляют одну из наиболее отвратительных глав современной истории. Большинство из нас полагает, что пытка давно уже перестала быть административной или судебной мерой, но я не думаю, чтобы в самые мрачные эпохи наблюдались более ужасные сцены, чем те, которые теперь имели место во всей Турции. Для турецких полицейских не существовало ничего святого; под предлогом поисков спрятанного оружия они врывались в церкви, крайне пренебрежительно обращались с алтарями и священной утварью и даже устраивали пародийные церемонии с имитацией христианских таинств. Они избивали священников до бесчувствия, обвиняя их в том, что те являются зачинщиками мятежа. Когда полицейским не удавалось обнаружить оружие в церквах, они иногда вооружали епископов и священников ружьями, пистолетами и саблями, а затем предавали их военному суду якобы за незаконное хранение оружия, причем в таком виде этих людей водили по улицам с явной целью вызвать фанатический гнев толпы. С женщинами полицейские обращались так же жестоко и непристойно, как и с мужчинами. Описываются случаи, когда женщин, обвиняемых в укрытии оружия, раздевали догола и били только что срезанными с дерева прутьями, причем этому наказанию подвергались даже беременные женщины. Эти поиски оружия так часто сопровождались надругательствами над женщинами, что армянские женщины и девушки при приближении полицейских обычно убегали в леса, прятались в горах или в горных пещерах.

Прелюдией к этим поискам, во всех селениях и городах, являлся арест и заключение в тюрьму всех здоровых мужчин. Их мучители проявляли дьявольскую изобретательность, пытаясь заставить свои жертвы объявить себя «бунтовщиками» и указать место, где спрятано оружие. Обычно пленника помещали в комнату, где по обе стороны от него становилось по два турка. Истязания начинались с ударов по пяткам. Эта форма истязаний до сих пор была неизвестна на Востоке; она заключается в ударах тонким прутом по подошвам ног. Сначала боль незначительна, но, так как процесс избиения методично продолжается, она переходит в ужаснейшее страдание, ступни распухают и горят, как от огня, и нередки случаи, когда после такой пытки их приходится ампутировать. Полицейские бьют свою жертву-армянина по пяткам до тех пор, пока он не потеряет сознание; затем, прыская водой в лицо, они приводят его в чувство и снова продолжают пытку. Если им не удавалось таким образом заставить свою жертву сознаться, то они применяли другие многочисленные методы истязаний. Они выдергивали брови и бороду, ногти, жгли грудь докрасна раскаленным железом, вырывали куски мяса раскаленными щипцами, а затем поливали раны горячим маслом. В некоторых случаях полицейские прибивали гвоздями руки и ноги к кускам дерева, очевидно имитируя распятие Христа, и в то время, как их жертвы корчились в муках, кричали им: «Пусть теперь твой Христос придет и поможет тебе».

Эти и другие жестокости, от описания которых я воздерживаюсь, обычно совершались в ночное время. Турки располагались вокруг тюрем, били в барабаны и свистели, чтобы до жителей селений не доходили вопли страдающих людей.

В тысячах случаев армяне терпели эти мучения и отказывались сдать свое оружие просто потому, что им нечего было сдавать. Однако они не могли убедить в этом своих мучителей. Поэтому для армян стало обычаем накануне обысков покупать оружие у своих соседей-турок с тем, чтобы сдать его властям во избежание столь страшных наказаний.

Однажды по поводу происходящего я имел беседу с одним ответственным чиновником-турком, который рассказал мне о применяемых пытках. Он не скрывал, что правительство одобряет их, и, как и все турки из правящего класса, сам горячо одобрял такое обращение с ненавистным ему народом. Этот чиновник сказал, что все подробности пыток обсуждались на ночном заседании в штаб-квартире комитета партии «Единение и прогресс». Каждый новый метод причинения боли расценивается как превосходное открытие, и чиновники постоянно ломают голову над тем, чтобы изобрести какую-нибудь новую пытку. Он рассказал мне, что они даже обращались к отчетам испанской инквизиции и других исторических учреждений, касающихся истязаний, и перенимали все, что находили там. Он не сказал мне, кому досталась награда в этом ужасном состязании, но прочная репутация, которую завоевал себе по всей Армении Джевдет-бей, вали Вана, о деятельности которого в этом районе я уже рассказывал, дает ему право на превосходство в невиданной подлости. По всей стране Джевдет был известен как «подковщик из Башкале», так как этот знаток по части пыток изобрел то, что, конечно, было шедевром, лучшим из всего известного ранее: именно он подбивал лошадиные подковы к ступням своих жертв-армян.

Но все же эти случаи были лишь частью того, что газеты обычно называли армянскими ужасами; они являлись только подготовительными шагами в деле уничтожения нации.

Младотурки проявили большую изобретательность, чем их предшественник Абдул-Хамид. Свергнутый султан просто приказывал «убивать, убивать», в то время как турецкая демократия действовала по совершенно новому плану. Вместо неприкрытой резни армян они решили выслать их. На юге и юго-востоке Оттоманской империи находятся Сирийская пустыня и Месопотамская долина. Хотя часть этой местности была некогда районом процветающей цивилизации, за последние пять веков все пришло здесь в упадок, что вообще являлось жребием любой страны, подпавшей под турецкое владычество; теперь здесь простиралась безлюдная пустыня без городов и селений или каких-либо иных признаков жизни… Только самые усердные рабочие, потратив много лет, могли бы превратить эту пустыню в место, пригодное для постоянного обитания сколько-нибудь значительного числа людей. Центральное правительство объявило теперь о своем намерении собрать более 2 миллионов армян из нескольких областей империи и перевезти их в этот заброшенный и негостеприимный район. Даже если бы оно предприняло такое переселение с добрыми намерениями, то и это явилось бы верхом жестокости и несправедливости. Но дело в том, что турки никогда и не думали о том, чтобы позволить армянам наладить жизнь в этой новой стране. Они знали, что подавляющее большинство их ни за что не достигнет пункта своего назначения, а те, кто достигнет его, либо умрут от жажды и голода, либо будут убиты дикими исповедующими ислам племенами. Истинной целью депортации было ограбление и уничтожение; это действительно являлось лишь новым методом резни. Когда турецкие власти отдавали приказ об этих высылках, они фактически выносили смертный приговор целому народу; они это прекрасно понимали и в разговорах со мной не делали особых попыток скрыть этот факт. Высылка происходила в течение всей весны и лета 1915 года. Она не коснулась только больших городов – Константинополя, Смирны и Алеппо; все же другие места, где имелась хоть одна армянская семья, стали ареной неописуемых трагедий. Едва ли были сделаны исключения хотя бы для одного армянина, независимо от его образования, благосостояния или классовой принадлежности. В некоторых селениях за один или два дня до высылки вывешивались приказы, обязывающие все армянское население явиться в определенное место в назначенный час, а в других местах городской глашатай проходил по улицам и зачитывал приказ. В некоторых местах не делалось ни малейшего предупреждения об этом.

Перед домом армян появлялись полицейские и приказывали всем его обитателям следовать за ними. Женщин, занятых своей домашней работой, уводили, не давая им возможности переодеться. Полиция появлялась перед ними так же неожиданно, как было неожиданным извержение Везувия для Помпеи. Женщины отрывались от корыт, детей выгоняли прямо из постели, в печи оставался недопеченным хлеб, обед семьи – незаконченным, дети забирались прямо из школьного класса, оставив учебники открытыми, мужчины были вынуждены бросать свои плуги посреди поля и оставлять скот в горах. Даже женщин, только что родивших, заставляли вставать с постели и идти с новорожденными детьми на руках. Из своих домашних пожитков люди успевали второпях захватить с собой лишь шаль, одеяло и, возможно, немного пищи. На их неистовые вопрошания «Куда мы идем?» жандармы удостаивали их только одним ответом: «Во внутренние области страны».

В некоторых случаях выселенцам давалось несколько часов и в исключительных случаях – несколько дней для того, чтобы распорядиться своим имуществом и домашними вещами. Но то, что происходило после этого, сводилось к открытому грабежу. Они могли продать вещи только туркам, и поскольку как покупатель, так и продающий знали, что накопленное за всю жизнь добро должно быть продано за один или два дня, то продажа происходила по ценам, составляющим лишь небольшую долю настоящей стоимости вещей. Швейная машина продавалась за 1 или 2 доллара, корова – за 1 доллар, меблировка всего дома – за скудные гроши. Во многих случаях армянам запрещалось продавать, а туркам покупать даже по этим смехотворно низким ценам под тем предлогом, что правительство якобы намеревается продать эти домашние вещи, чтобы заплатить кредиторам армян. Их мебель перевозилась на склады или выставлялась в публичных местах, где расхищалась турками. Правительственные чиновники предупреждали армян, что, поскольку депортация является временной мерой и они по окончании войны вернутся обратно, им не разрешается продавать свои дома. Но не успевали бывшие хозяева домов покинуть селение, как в их квартиры вселялись магометане-переселенцы из других областей Турции. Аналогичным образом все ценные вещи армян – деньги, кольца, часы и драгоценности – забирались полицией якобы для «надежного хранения» до возвращения их хозяев, а затем распределялись между турками. Но этот грабеж причинял высланным сравнительно меньше страданий, ибо им приходилось видеть гораздо более ужасные и душераздирающие вещи. Систематическое истребление мужчин продолжалось. Уничтожению подвергались и те мужчины, которые уцелели во время предыдущих казней, о чем речь шла выше. Установилась практика, когда еще до отправления каравана юношей отделяли от своих семей, связывали вместе по четыре человека, уводили на окраины селения и там расстреливали. Беспрерывно происходили массовые казни без суда; единственная вина этих жертв заключалась в том, что они армяне. Особую страсть проявляли полицейские в уничтожении образованных и влиятельных людей. Я беспрерывно получал сообщения о таких казнях от американских консулов и миссионеров, и многие события, которые они описывали, никогда не изгладятся из моей памяти. В Ангоре все мужчины-армяне в возрасте от 15 до 70 лет были арестованы, связаны по 4 человека и уведены по дороге в направлении Кесарии. Когда через пять-шесть часов они достигли уединенной долины, на них напала толпа… с дубинами, молотками, топорами, косами, лопатами и пилами. Упомянутые инструменты не только способствовали более мучительной смерти, чем ружья и пистолеты, но, как хвастались сами турки, были более приемлемыми со стороны экономичности, ибо отпадала необходимость тратить порох и пули. Таким способом они уничтожили все мужское население Ангоры, включая богатых и образованных мужчин, а их страшно изуродованные тела были оставлены в долине на пожирание диким зверям… В Трапезунде мужчины были посажены в лодки и отправлены в Черное море. С ними в лодках были полицейские, которые расстреливали их, а трупы сбрасывали в воду.

Поэтому, когда давали сигнал к отправлению караванов, почти всегда они состояли исключительно из женщин, детей и стариков. Всякий, кто захотел бы спасти их от ожидавшей участи, был бы убит на месте. Когда караван отправлялся в путь, глава города нередко иронически желал им «приятного путешествия». Иногда до отправления каравана женщинам предлагали принять магометанскую веру. Но даже в тех случаях, когда некоторые соглашались на это, их земные мучения не заканчивались. Вновь обращенную принуждали отдать своих детей в так называемый «мусульманский приют» и в доказательство искренности своего перехода в другую веру согласиться с тем, чтобы они обучались там. От нее требовалось также, чтобы она вышла замуж за мусульманина. Если никто из магометан не предлагал ей замужества, то ее отправляли в изгнание, независимо от принятия ею ислама… Караваны этих несчастных двинулись из тысяч армянских городов и селений, запрудив все дороги, ведущие на юг; по мере продвижения они оставляли за собой огромное облако пыли и брошенные остатки вещей: стулья, одеяла, постельное белье, домашнюю утварь и другие мешающие им вещи, как бы отмечавшие их путь. Когда караваны только начали движение, люди еще походили на человеческие существа, но через несколько часов дорожная пыль покрывала их лица и одежду, грязь облепляла их ноги, и медленно двигающаяся толпа людей, зачастую согнутых от усталости или сошедших с ума от жестокости их «защитников», напоминала разновидность каких-то новых и странных животных. В течение всех шести месяцев – с апреля до октября 1915 года, – наиболее удобных для передвижения, все дороги Малой Азии фактически были заполнены этими ужасными толпами изгнанных. Их можно было видеть в долинах, в горах, шагающими неведомо куда, понимающими только, что любая дорога ведет их к смерти. В ужасных обстоятельствах, о чем подробно было рассказано выше, армянское население покидало селение за селением, город за городом. Насколько нам удалось установить, за шесть месяцев в это ужасное путешествие в Сирийскую пустыню отправилось около 1,2 миллиона человек.

«Молитесь за нас, – говорили они, покидая свои очаги, в которых жили их предки еще около 2500 лет тому назад. – В этом мире мы больше не увидимся, но встретимся когда– нибудь. Молитесь за нас!»

Не успели армяне покинуть свои родные селения, как начались новые мучения. Дороги, по которым им пришлось идти, были немного шире тропинки для осла, и то, что несколько часов назад было подобием стройной процессии, превращалось в беспорядочную толпу людей. Женщины были отделены от своих детей, а мужья – от жен. Старики вскоре потеряли связь со своими семьями и, быстро устав, натрудили ноги. Турки – кучера воловьих повозок путем вымогательства заполучили последние деньги своих нанимателей, неожиданно высаживали их и, сбрасывая пожитки на дорогу, возвращались в свои селения за другими жертвами. Таким образом, за короткое время фактически все – и молодые, и старики – были вынуждены идти пешком. Жандармы, которых правительство приставило якобы для защиты высланных, через несколько часов становились их мучителями. Они шли за своими жертвами с обнаженными штыками, подгоняя ими любого, кто проявлял намерение замедлить шаг, а тех, кто пытался отдохнуть или падал от усталости на дороге, с безграничной жестокостью принуждали догонять двигающуюся толпу. Они кололи штыком даже беременных женщин; если некоторые из них, как это часто случалось, рожали на дороге, их заставляли немедленно вставать и двигаться дальше…

Жестокость полицейских возрастала, видимо, потому, что путешествие затягивалось, казалось, они возмущались тем, что часть их жертв еще остается в живых.

Часто полицейские убивали штыком любого, кто падал на дороге. Армяне умирали сотнями от голода и жажды. Даже когда они подходили к рекам, жандармы не разрешали им пить, чтобы помучить их. Горячие солнечные лучи пустыни обжигали их полуобнаженные тела, а их босые ноги так болели от горячего песка пустыни, что тысячи людей падали и умирали на месте или были убиваемы там, где падали. Таким образом, через несколько дней то, что было процессией нормальных человеческих существ, превратилось в бредущие толпы покрытых пылью скелетов, жадно ищущих пищу, съедающих любые отбросы, которые попадались им по пути, сошедших с ума от тех ужасов, которыми был полон каждый час их существования, страдающих всеми болезнями, какими сопровождаются подобные трудности и лишения, но все еще подгоняемых плетками, прикладами и штыками своих мучителей.

По мере своего продвижения они оставляли позади себя другой караван – караван мертвых и непохороненных трупов стариков и женщин, умерших в последней стадии тифа, дизентерии и холеры, маленьких детей, лежащих на спине и исторгающих свой последний жалкий вопль о пище и воде. Некоторые женщины протягивали своих детей незнакомым людям, умоляя взять их и спасти от мучителей, и, получив отказ, бросали их в колодцы или оставляли в кустарниках, чтобы иметь таким образом возможность, по крайней мере, спокойно умереть. Девушки продавались в рабство, зачастую примерно за 8 центов… Цепь лагерей, переполненных больными и умирающими людьми, лежащими вперемешку с незахороненными или наполовину захороненными трупами, – вот чем был отмечен путь движущихся толп. За ними постоянно следовали летящие в воздухе стаи стервятников и одичавшие собаки, которые вместе со стервятниками накидывались на трупы умерших. Наиболее страшные сцены происходили у рек, особенно у Евфрата. Иногда при переправе полицейские сталкивали женщин в воду, расстреливая всех, кто, плывя к берегу, пытался спастись. Часто женщины спасали свою честь, с детьми на руках бросаясь в реку. Я приведу место из отчета консула: «В последнюю неделю июня из Эрзерума были отправлены в изгнание последовательно несколько партий, и большинство этих людей было убито по дороге; их либо расстреляли, либо утопили. Мадам Заруи, пожилая богатая дама, сброшенная в Евфрат, спаслась, уцепившись за подводный камень. Ей удалось добраться до берега, вернуться в Эрзерум и спрятаться там в доме своих друзей-турок. Она рассказывала князю Аргутинскому, представителю Всероссийского союза городов в Эрзеруме, что не может вспоминать без содрогания, как сотни детей были заколоты штыками турок и брошены в воды Евфрата и как мужчины и женщины, раздетые догола и связанные вместе по сотням, были расстреляны и сброшены в реку. Она рассказала, что в одном месте около Ерзнка, там, где Евфрат делает поворот, тысячи трупов образовали некое подобие плотины, так что река отклонилась от своего русла примерно на сто метров».

Абсурдными являются заверения турецкого правительства о том, что оно якобы серьезно намеревалось переселить армян на новые места; характер обращения с конвоируемыми ясно показывает, что истинной целью Энвера и Талаата было уничтожение армян. Сколько людей из переселяемых на юг достигло пункта своего назначения в таких возмутительных условиях? Пример одного каравана показывает, как продуманно этот план депортации был преобразован в план уничтожения. Сообщения о подробностях, о которых идет речь, были получены мной непосредственно от американского консула в Алеппо, и эти документы находятся теперь в Государственном департаменте в Вашингтоне. 1 июня из Харберда вышла конвоируемая партия из 3 тысяч армян, главным образом женщин, девушек и детей. Следуя своей обычной практике, правительство направило с ними эскорт из 70 жандармов под командой турецкого бея.

Практика уже показала, что эти полицейские вели себя отнюдь не как защитники высланных, а скорее как их мучители и палачи. Не успел караван тронуться в путь, как бей собрал у высланных 400 лир якобы для того, чтобы надежнее оберегать их до прихода в Малатию; отняв у них единственное, что могло обеспечить им пищу в дороге, он сбежал, оставив их на произвол полицейских.

На всем пути до Расул-Айна, который стал первой остановкой на багдадской линии, жизнь этих несчастных высланных была сплошным ужасом. Впереди каравана ехали полицейские, предупреждавшие полудикие горные племена о том, что приближаются несколько тысяч армянских женщин и девушек. Девушек начали похищать… На караван нападали горцы, которые насиловали, убивали женщин, причем к этой дикой оргии присоединились сами полицейские. Несколько мужчин из каравана один за другим были убиты…

Наконец, пресытившись за тридцать дней грабежами, побоями, насилием и убийствами своих жертв, полицейские совсем покинули их. Через два дня на эту партию напали курды и согнали вместе всех оставшихся в живых мужчин, которых оказалось около 150 человек в возрасте от 15 до 90 лет; их сразу же увели в сторону и перебили всех до одного. Но в тот же самый день к партии, шедшей из Харберда, присоединилась другая партия из Себастии, увеличив тем самым численность каравана до 18 тысяч человек…

В течение следующих пяти дней они не видели ни кусочка хлеба и ни капли воды. «Сотни людей умерли по дороге, – говорится в отчете, – их языки стали похожими на кусочек древесного угля, и, когда через пять дней они подошли к источнику, естественно, вся партия кинулась к нему. Но здесь полицейские, преградив им путь, не дали возможности выпить хотя бы каплю воды. Они намеревались продавать воду по цене от одной до трех лир за чашку, а иногда, получив деньги, отказывались давать воду. В другом месте, где были колодцы, женщины бросались прямо в колодцы, так как не было веревки или ведра, чтобы зачерпнуть воду. Они тонули в колодцах, и, хотя их трупы оставались там, люди все же пили воду из этих колодцев… Когда эти люди, совершенно нагие, шли мимо одного арабского селения, арабы, сжалившись над ними, дали им обрывки старой одежды, чтобы они могли прикрыть свою наготу. Некоторые из высланных, у которых еще были деньги, покупали себе кое-какую одежду, но все же многие голыми прошли весь путь до города Алеппо. Бедные женщины, стыдясь своей наготы, едва могли идти: все они шли согнувшись вдвое».

На семнадцатый день эти бедные создания достигли Алеппо. Из объединенного каравана в 18 тысяч человек пункта своего назначения достигли только 150 женщин и детей. Некоторые наиболее привлекательные из оставшихся в живых стали пленницами курдов и турок, все же остальные погибли.

Я рассказал отнюдь не самые ужасные подробности, так как полное описание этих оргий садистов, жертвами которых явились армяне мужчины и женщины, никак не может быть опубликовано в каком-либо американском издании. Этот несчастный, обреченный народ ежедневно испытывал на себе все преступления, какие только может изобрести извращенный инстинкт человеческого ума, и все утонченные пытки и мучения, какие только может себе представить самое богатое воображение. Я уверен, что во всей истории человечества нет такого числа ужасающих фактов. Великие избиения и гонения, наблюдавшиеся в прошлом, кажутся почти ничтожными по сравнению со страданиями армянского народа в 1915 году. Резня альбигойцев в начале XIII века всегда считалась одним из самых печальных событий в истории. Во время этой вспышки фанатизма было убито около 60 тысяч человек. В Варфоломеевскую ночь лишилось жизни около 30 тысяч человеческих созданий. Во время «Сицилийской вечерни», которая всегда фигурирует как одна из наиболее жестоких вспышек насилия, было уничтожено 8 тысяч человек. Целые тома написаны об испанской инквизиции времен Торквемады, и все же за восемнадцать лет его пребывания у власти было казнено немногим более 8 тысяч еретиков. Возможно, что депортация армян более всего напоминает лишь одно событие – это изгнание евреев из Испании Фердинандом и Изабеллой. Согласно Прескотту, из своих домов были изгнаны и рассеяны по всей Африке и Европе 160 тысяч человек. Однако все эти гонения кажутся незначительными в сравнении со страданиями армян, среди которых было уничтожено по меньшей мере 600 тысяч, а возможно, и 1 миллион человек.

Если внести некоторые изменения в изложенное здесь об армянах, мы получили бы истории греков и сирийцев. В действительности греки были первыми жертвами националистической идеи. Я уже описывал, как за несколько месяцев до начала европейской войны османское правительство начало переселять турецкоподданных греков с побережья Малой Азии… В течение трех или четырех месяцев более 100 тысяч греков были выселены из мест, где они жили столетиями, и переселены на побережье Средиземного моря, а оттуда на греческие острова и во внутренние области страны… Возможно, вследствие того, что цивилизованный мир не протестовал против этих переселений, турки впоследствии решили применить тот же метод, но в еще больших масштабах, не только к грекам, но и к армянам, сирийцам, несторианцам и к представителям других подвластных им народов. Действительно, Бедри-бей, префект полиции Константинополя, сам рассказывал одному из моих секретарей, что они решили применить подобный метод ко всем другим народам империи…

Глава 25

Талаат объясняет, почему он депортирует армян

Это было незадолго до того, как история об армянских зверствах во всех своих ужасающих деталях достигла американского посольства. В январе и феврале начали поступать отдельные обрывочные сообщения, но в первое время считалось, что все это является продолжением беспорядков, в течение многих лет будораживших армянские провинции. Когда появились сообщения из Урумии, и Энвер, и Талаат отмахнулись от них, назвав преувеличениями. Когда же мы впервые услышали о беспорядках в Ване, они заявили, что речь идет о восстании толпы и очень скоро ситуация окажется под контролем. Теперь я понимаю, что в те первые месяцы турецкое правительство было преисполнено решимости как можно дольше держать эти факты в тайне от внешнего мира. Они хотели, чтобы Европа и Америка услышали об уничтожении армянского народа, уже когда все будет кончено. А поскольку турки в первую очередь старались держать в неведении именно Соединенные Штаты, то, обсуждая проблемы со мной и моим персоналом, они прибегали к самым беззастенчивым уклонениям и увиливаниям.

В начале апреля власти арестовали около 200 армян в Константинополе и выслали их в глубь страны. Многие из тех, кто был депортирован в те дни, являлись видными деятелями социальной и финансовой сфер, образования и промышленности. Большую часть этих людей я знал и потому живо интересовался их судьбами. Но когда я заговорил о них с Талаатом, он ответил, что правительство действовало в порядке самозащиты. Армяне в Ване показали себя активными бунтовщиками. Было известно, что высланные жители Константинополя вели переписку с русскими, и имелись все основания опасаться, что они начнут восстание против центрального правительства. Поэтому самым безопасным планом представлялась отправка их в Ангору и другие города внутри страны. Талаат категорически отрицал, что это часть некоего общего плана освобождения города от армянского населения, и утверждал, что основную часть армян в Константинополе никто не побеспокоит.

Только вскоре из внутренних частей страны стали приходить весьма специфические и чрезвычайно тревожные сообщения. Вывод флота союзников из Дарданелл положил начало резкому изменению обстановки. И до тех пор существовали многочисленные признаки того, что в армянских провинциях не все хорошо. Когда же стало совершенно ясно, что традиционные друзья армян – англичане, французы и русские – не смогут прийти им на помощь, маски были сброшены. В апреле меня неожиданно лишили привилегии использования шифра для связи с американскими консулами. Письма начали подвергаться жесточайшей цензуре. Такие меры могли означать только одно: в Малой Азии происходило то, что власти были намерены любой ценой скрыть. Но в этом они не преуспели. Несмотря на всяческие препятствия, чинимые путешественникам, некоторые американцы, главным образом миссионеры, проникали в запретные районы. Потом они часами сидели в моем кабинете и, не в силах сдержать слезы, рассказывали об ужасах, через которые им довелось пройти. Некоторых из этих людей, и мужчин и женщин, сцены, которым они стали свидетелями, довели до нервного расстройства. Во многих случаях они привозили с собой письма от американских консулов, подтверждавшие самое страшное из их рассказов и добавлявшие еще множество непечатных подробностей. Сущность всех этих сообщений из первых рук заключалась в следующем: крайняя жестокость и злодейство турок, постоянно проявлявшиеся на протяжении веков, на этот раз превзошли себя. Мне сказали, что существовала только одна надежда спасти почти 2 миллиона человек от кровавой расправы и голода – это моральный авторитет Соединенных Штатов. Люди обреченной нации объявили, что, если американский посол не сможет остановить турок, весь армянский народ исчезнет. Причем ко мне обращались не только американские и канадские миссионеры. О вмешательстве меня просили даже их немецкие коллеги. Они подтвердили все самое плохое из того, что я уже слышал, причем не скупились на упреки своей собственной стране. Они не скрывали унижения, которое испытывали, будучи немцами, из-за того, что их страна выступала союзником людей, способных творить такие неслыханные зверства. Тем не менее они достаточно хорошо понимали немецкую политику и не сомневались: Германия не станет вмешиваться. Они говорили, что ждать помощи от кайзера нет смысла. Америка должна остановить массовые убийства, или они будут продолжаться.

Если подходить с формальной точки зрения, я не имел права вмешиваться. В соответствии с буквой закона обращение турецкого правительства со своими подданными оставалось внутренним делом Турции. Если оно напрямую не затрагивало американские интересы и жизнь американских граждан, оно было вне юрисдикции американского правительства. Когда я впервые попытался обратиться к Талаату с этим вопросом, он в весьма недвусмысленных выражениях обратил мое внимание именно на этот факт. Эта беседа была одной из самых волнующих из всех, которые мне приходилось вести. Незадолго до этого меня посетили два миссионера, рассказавшие о пугающих событиях в Конии. Выслушав их рассказы, я не смог удержаться и немедленно отправился в Оттоманскую Порту. Мне не потребовалось много времени, чтобы убедиться: Талаат находится далеко не в лучшем расположении духа. В течение многих месяцев он пытался добиться освобождения своих ближайших друзей Аюба Сабри и Зиннауна, которые содержались в плену у англичан на Мальте. Его неудачи в этом вопросе были постоянным источником гнева и раздражения; он не мог не говорить об этом, постоянно выдвигал все новые и новые предложения, позволившие бы вернуть его друзей обратно в Турцию, и уже не единожды обращался ко мне за помощью. Турецкий глава обычно приходил в неистовство, думая о своих отсутствующих друзьях, и, заставая его в такие минуты, мы обычно говорили, что он находится в «настроении Аюб Сабри». В то утро министр внутренних дел был в «настроении Аюб Сабри», причем в его наихудшем варианте. Он снова попытался освободить пленных и снова потерпел неудачу. Как обычно, он старался соблюсти внешнее спокойствие и быть по отношению ко мне вежливым, но его короткие, отрывистые фразы, бульдожья жесткость, а главное, сжатые кулаки, которые он держал на столе, показывали, что момент крайне неблагоприятен для обращения к его совести или чувству сострадания. Сначала я заговорил с ним о канадском миссионере докторе Макнотоне, который подвергся жестокому обращению в Малой Азии.

– Этот человек – английский шпион, – ответил Талаат. – У нас есть доказательства.

– Позвольте мне ознакомиться с ними.

– Мы ничего не станем делать ни для одного англичанина или канадца, пока они не освободят Аюба и Зиннауна.

– Но вы же обещали обращаться с англичанами, находящимися на службе у американцев, как с американцами, – ответил я.

– Возможно, – не стал спорить Талаат, – но обещания не держат вечно. Я отзываю это обещание. На всякое обещание есть лимит времени.

– Но если обещание ни к чему не обязывает, тогда что это? – спросил я.

– Гарантия, – быстро ответил Талаат.

Это тонкое, чисто турецкое отличие имело немалый метафизический интерес, но у меня были практические вопросы, которые следовало обсудить. И я заговорил об армянах в Конии. Не успев начать, я почувствовал, что настроение Талаата стало еще более враждебным. Его глаза загорелись, он стиснул зубы, подался вперед и процедил:

– Они американцы?

Подтекст этого вопроса едва ли был дипломатическим: это был просто способ дать мне понять, что я занимаюсь не своим делом. Через несколько мгновений Талаат выразил свою мысль более развернуто.

– Армянам нельзя доверять, – сказал он, – и, кстати, то, что мы с ними делаем, не касается Соединенных Штатов.

Я ответил, что всегда считал себя другом армян и был шокирован, узнав, какому обращению они подвергаются. Но в ответ он только покачал головой, что означало отказ обсуждать со мной этот вопрос. Я понял, что ничего не добьюсь, если буду продолжать настаивать. И заговорил о другом англичанине, с которым обращались недолжным образом.

– Он англичанин, разве не так? – заявил Талаат. – Значит, я буду обращаться с ним как захочу.

– Ну, съешьте его, если хотите, – сказал я.

– Не стану. У меня будет несварение.

Талаат тоже находился в некоем бесшабашном настроении.

– Gott, strafe England! – выкрикнул он одну из немногих знакомых ему немецких фраз. – Что касается ваших армян, мы не будем говорить о будущем. Мы живем сегодняшним днем. А если речь идет об англичанах, можете телеграфировать в Вашингтон, что я не сделаю для них ничего, пока не освободят Аюба.

Затем он принял картинную позу, прижал руку к сердцу и сказал по-английски (я думаю, это было все, что он знал на этом языке):

– Аюб Сабри, он – мой брат.

Несмотря на это, я снова попросил за доктора Макнотона.

– Он не американец, – сказал Талаат. – Он канадец.

– Но это почти одно и то же, – возразил я.

– Ладно, – хмыкнул Талаат, – я отпущу его, если вы пообещаете, что Соединенные Штаты аннексируют Канаду.

– Обещаю, – быстро ответил я, и мы оба засмеялись этой нехитрой шутке.

– Всякий раз, когда вы сюда приходите, – твердо сказал Талаат, – вам удается что-то у меня украсть. Хорошо, считайте, что вы получили своего Макнотона.

Конечно, эта беседа не была многообещающим началом, если говорить об армянах, но Талаат далеко не всегда был в «настроении Аюб Сабри». Его настроение менялось легко и быстро, как у ребенка; сегодня он мог быть в ярости и проявлять несговорчивость по любым вопросам, но уже назавтра становился добрым, понимающим и в высшей степени снисходительным. Поэтому было бы во всех отношениях благоразумнее дождаться более благоприятного момента, чтобы затронуть вопрос, который мгновенно пробуждал в нем варвара. Такая возможность вскоре представилась. Как-то раз, вскоре после описанной мной выше беседы, я снова пришел к Талаату. Первое, что он сделал, – это открыл ящик стола и вытащил пачку желтых телеграмм.

– Почему вы не дадите эти деньги нам? – с ухмылкой спросил он.

– Какие деньги? – удивился я.

– Здесь для вас телеграмма из Америки. Вам посылают много денег для армян. Вы не должны использовать их таким образом. Отдайте их нам, туркам, они нужны нам не меньше, чем им.

– Я не получал никаких телеграмм, – ответил я.

– Пока нет, но получите, – сказал он. – Вы же знаете, что я всегда получаю ваши телеграммы раньше. И, только ознакомившись с их содержанием, отправляю их вам.

Это утверждение было чистейшей правдой. Каждое утро все некодированные телеграммы, полученные в Константинополе, передавались Талаату, который читал их и только после этого давал согласие на их отправку адресату. Даже телеграммы посольств не были исключением, хотя, конечно, это не касалось шифрованных сообщений. В другой момент я непременно выразил бы протест по поводу нарушения моих прав, но обаятельная искренность Талаата по вопросу о вскрытии моей корреспонденции, которой он в самом прямом смысле помахал перед моим носом, дала мне прекрасную возможность перейти к запретной теме.

Правда, в этом случае, как и во многих других, Талаат был донельзя уклончив, ничего не обещал и с ожесточенной враждебностью высказался об интересе, который американский народ проявлял к армянам. Свою политику он объяснял тем, что армяне поддерживали постоянные связи с русскими. Из этих бесед я вынес твердое убеждение, что Талаат был непримиримым врагом этого преследуемого народа. «У меня создалось впечатление, – записал я в своем дневнике 3 августа, – что Талаат желает уничтожить несчастных армян». Он сказал мне, что комитет «Единения и прогресса» рассмотрел вопрос во всех деталях и что проводимая политика будет именно такой, какую он официально принял. По его мнению, я не должен думать, что решения о депортации принимались поспешно и непродуманно, в действительности они явились результатом длительных и тщательных обсуждений. На мои непрекращающиеся просьбы о том, что он должен проявить милосердие к армянам, Талаат отвечал то серьезно, то зло, то легкомысленно.

– Когда-нибудь, – как-то сказал он, – я приду, и мы с вами обсудим армянский вопрос. – После этого он добавил по-турецки: – Но только этот день никогда не наступит.

– Почему вас так интересуют армяне? – полюбопытствовал он в другой раз. – Вы иудей, они христиане. Мусульмане и евреи всегда поддерживали гармоничные отношения. Мы здесь хорошо обращаемся с евреями. Полагаю, вам не на что жаловаться. Почему вы не хотите позволить нам обращаться с этими христианами по нашему усмотрению?

Я часто отмечал, что турки практически любой вопрос рассматривают как личное дело, и все же такая точка зрения меня ошеломила. Между тем в ней полностью проявился турецкий менталитет. Факт, что над всеми расовыми и религиозными соображениями могут стоять такие понятия, как гуманность и цивилизованность, никогда не приходил, да и не мог прийти ему в голову. Турки могут понять христианина, который борется за христианина, еврея, который заступается за еврея, но такие абстракции, как справедливость и порядочность, не входили в систему их ценностей.

– Создается впечатление, что вы не осознаете очевидного: здесь я не еврей, а американский посол, – сказал я. – В моей стране живет более девяноста семи миллионов христиан и около трех миллионов евреев. Так что, по крайней мере в качестве посла, я на девяносто семь процентов христианин. Но в конце концов, главное не это. Я обращаюсь к вам не от имени конкретной расы или религии, а просто как человек. Вы часто говорили, что хотите сделать Турцию частью современного прогрессивного мира. То, как вы обращаетесь с армянами, не поможет вам воплотить это желание в жизнь. Вы сами себя ставите в ряд отсталых, реакционных людей.

– Мы хорошо относимся к американцам, – сказал в ответ Талаат. – Вам не на что жаловаться.

– Но американцы возмущены вашими преследованиями армян, – возразил я. – Вы должны основывать свои принципы на гуманности, а не на расовой дискриминации, иначе Соединенные Штаты не смогут относиться к вам как к другу и равному. И вы должны понимать, что в христианском мире имеют место существенные перемены. Христиане забывают о различиях между ними, секты сближаются, становятся единым целым. Вы свысока смотрите на американских миссионеров, но не забывайте, что лучшая часть Америки поддерживает их религиозную работу, так же как и их образовательные учреждения. Американцы не только материалисты, думающие в первую очередь о деньгах. Они гуманисты и заинтересованы в распространении справедливости и цивилизации по всему миру. После того как война окончится, вы столкнетесь с качественно новой ситуацией. Вы считаете, что победитель может игнорировать весь остальной мир, но в этом вы не правы. Везде придется считаться с общественным мнением, и в особенности в Соединенных Штатах. Наши люди никогда не забудут эти массовые убийства. Они всегда будут против полного уничтожения христиан в Турции. Они отнесутся к этому как к преднамеренному уничтожению и предъявят обвинения ответственным за это. Вы не сумеете защититься, имея ваш сегодняшний политический статус, и заявить, что действовали как министр внутренних дел, а не как Талаат. Вы отрицаете все идеи справедливости, как мы их понимаем в нашей стране.

Странно, но моя речь не оскорбила Талаата, но и не поколебала его решительности. С таким же успехом я мог обращаться к каменной стене. От моих абстракций он немедленно перешел к конкретике.

– Эти люди, – заявил он, – отказались разоружиться, когда мы этого потребовали. Они выступили против нас в Ване и Зейтуне, и они помогали русским. Есть только один способ защитить себя от них в будущем – депортировать их.

– Предположим, несколько армян действительно предали вас, – не стал спорить я. – Но разве это достаточно серьезный повод для уничтожения целого народа? Разве это может являться извинением страданий женщин и детей?

– Это неизбежно, – ответил он.

Последняя ремарка разъяснила мне многое, но еще более характерным оказалось замечание, высказанное Талаатом репортеру «Берлинер тагеблатт», задавшему ему тот же вопрос.

– Нас упрекают, – сказал он, – в том, что мы не делаем различий между невинными и виновными армянами, но ведь это совершенно невозможно: невинные сегодня могут стать виновными завтра.

Одной из причин, по которой Талаат не мог обсуждать эту проблему со мной свободно, была национальность посольского переводчика. Он был армянином. В начале августа Талаат отправил ко мне посыльного с приглашением прибыть одному, переводчика он обещал предоставить своего. Так Талаат впервые признал, что его обращение с армянами было делом, касающимся меня. Беседа состоялась спустя два дня. Так случилось, что после моего предыдущего визита к Талаату я сбрил бороду. Как только я вошел, министр заговорил в своей обычной добродушно-шутливой манере.

– Вы снова стали молодым человеком, – сказал он. – Вы теперь так молоды, что я больше не могу обращаться к вам за советами.

– Я сбрил бороду, – ответил я, – потому что она поседела от переживаний из-за вашего обращения с армянами.

После этого ритуального обмена комплиментами мы перешли к делу.

– Я просил вас прийти, – начал Талаат, – чтобы объяснить нашу позицию по армянской проблеме в целом. У нас есть три основные причины выражать недовольство армянами. Во– первых, они обогатились за счет турок. Во-вторых, они хотят господствовать над нами и создать отдельное государство. В-третьих, они открыто поощряют наших врагов. Они помогали русским на Кавказе, и наши неудачи там по большей части объясняются их действиями. Поэтому мы пришли к твердому решению лишить их силы еще до того, как окончится война.

На каждое из утверждений, изложенных Талаатом, у меня было достаточно возражений. Его первое заявление было попросту признанием того бесспорного факта, что армяне были более работящими и способными, чем недалекие и ленивые турки. Резня, как средство уничтожения конкуренции в бизнесе, была слишком уж оригинальной концепцией. Его обвинение в том, что армяне плели сети заговоров против турок и открыто выражали симпатии их врагам, при беспристрастном рассмотрении сводилось к одному: армяне постоянно обращались к европейским державам с просьбой защитить их от грабежей, убийств и издевательств. Армянская проблема, как и любая расовая проблема, была результатом вековой несправедливости и угнетения. Для нее могло быть только одно решение: создание упорядоченной системы управления, при которой все граждане считались бы равными, а все преступления против личности наказывались как действия отдельных лиц, а не народов. Я уже давно вел споры по этим вопросам.

– Вам нет смысла спорить, – сказал Талаат, – поскольку мы уже избавились от двух третей армян. Их не осталось в Битлисе, Ване и Эрзеруме. Ненависть между турками и армянами сейчас достигла такой степени, что мы просто вынуждены с ними покончить. Если мы этого не сделаем, они будут мстить.

– Если вы не считаетесь с соображениями человечности, – ответил я, – подумайте хотя бы о материальном ущербе. Эти люди работают. Более того, они контролируют ряд отраслей вашей промышленности. Они являются налогоплательщиками. Вы не опасаетесь, что потери станут невосполнимыми?

– Нас не волнуют коммерческие потери, – сообщил Талаат. – Мы все подсчитали и знаем, что они не превысят пяти миллионов фунтов. Тут беспокоиться не о чем. Я просил вас прийти, поскольку желал уведомить о следующем: наша армянская политика является твердой и ее ничто не изменит. Армян не будет в Анатолии. Если хотят, пусть живут в пустыне, но только не здесь.

Я снова попытался убедить Талаата, что такое обращение с армянами уничтожает Турцию в глазах всего мира и что страна никогда не оправится от такой негативной славы.

– Вы совершаете ужасную ошибку, – сказал я и повторил это трижды.

– Да, возможно, мы делаем ошибки, – ответил он, – но, – он стиснул зубы и покачал головой, – никогда не будем сожалеть об этом.

У меня было много бесед с Талаатом об армянах, но мне ни разу не удалось заставить его хотя бы в малейшей степени изменить свою позицию. Он всегда возвращался к основным моментам, о которых я только что говорил. Он был всегда готов выполнить просьбу, произнесенную от имени американцев и даже французов или англичан, но я никогда не добился ни одной уступки армянам. Мне всегда казалось, что он был глубоко лично заинтересован в этом вопросе, причем его антагонизм по отношению к армянам лишь возрастал по мере усиления их страданий. Однажды, обсуждая судьбу конкретного армянина, я сказал Талаату, что он ошибочно посчитал этого человека врагом турок, на самом деле он их друг.

– Ни один армянин, – ответил Талаат, – не может оставаться нашим другом после того, что мы с ними сделали.

Однажды Талаат обратился с требованием, шокировавшим меня в высшей степени. Ничего подобного мне в жизни не приходилось слышать. Дело в том, что некоторые американские страховые компании традиционно вели дела с армянами. То, как армяне относились к страхованию жизни, на мой взгляд, было еще одним доказательством их бережливости и расчетливости.

– Я бы хотел, – заявил Талаат, – чтобы американские страховые компании выслали нам полный список армянских держателей страховых полисов. Сейчас практически все они мертвы и не оставили наследников, а значит, выморочное имущество должно перейти в казну. Их деньги должно получить правительство. Вы сделаете это?

Это было уже слишком, и я утратил сдержанность.

– Вы никогда не получите ничего подобного от меня, – сказал я, встал и вышел.

Еще один эпизод, касающийся армян, привел Талаата в самое дикое настроение. В конце сентября миссис Моргентау уехала в Америку. На нее произвели крайне тяжелое впечатления страдания несчастных армян, она почувствовала, что не может больше жить в этой варварской стране и уедет домой. Но она решила попробовать еще раз вмешаться в судьбу этих людей, причем сделать это лично. Она ехала через Болгарию, где получила уведомление, что царица Элеонора будет рада ее принять. Царица Элеонора была благородной женщиной, ведущей печальную и одинокую жизнь. Она тратила много времени, пытаясь улучшить положение бедняков в Болгарии. Она знала все о социальной работе в американских городах и еще несколько лет назад запланировала посещение нашей страны, чтобы изучить все интересующие ее вопросы лично. Во время визита миссис Моргентау у царицы было две американских медсестры из американской общественной организации «Генри Стрит. Сеттльмент», которые инструктировали болгарских девушек о методах работы американского Красного Креста.

Моя жена была заинтересована в посещении царицы, поскольку планировала в частной беседе замолвить слово за армян. В то время вопрос о вступлении Болгарии в войну достиг критической стадии, и Турция была готова пойти на уступки, чтобы получить ее в качестве союзника. Поэтому момент для такой просьбы был весьма подходящим.

Царица приняла миссис Моргентау в неофициальной обстановке и в течение часа слушала ее рассказ о горькой судьбе армян в Турции. Большинство из того, что она сказала, было абсолютно новым для царицы. Европейская пресса по этому поводу почти ничего не писала, а если бы и писала, царица Элеонора была именно тем человеком, от которого правду попытались бы скрывать как можно дольше. Миссис Моргентау изложила ей все факты относительно положения армянских женщин и детей и попросила вмешаться. Она зашла довольно далеко и даже намекнула, что, если Болгария, которая в прошлом тоже пострадала от жестокости турок, теперь станет их союзницей в войне, это будет ужасно. Царица была очень тронута. Она поблагодарила мою жену за содержательную беседу и сказала, что немедленно разберется и решит, что можно сделать.

Когда миссис Моргентау собиралась уходить, она увидела стоящего у двери герцога Мекленбург-Шверинского. Герцог как раз в это время был в Софии, пытаясь ускорить вступление Болгарии в войну. Царица представила его миссис Моргентау. Его высочество был любезен, но выглядел холодным и уязвленным. Судя по его виду и неприязненным взглядам, временами бросаемым на миссис Моргентау, он слышал большую часть беседы. Поскольку он прилагал все усилия, чтобы Болгария вступила в войну на стороне Германии, неудивительно, что он с неудовольствием отнесся к горячей просьбе миссис Моргентау, убеждавшей, что Болгария не должна становиться союзницей Турции.

Царица Элеонора чрезвычайно заинтересовалась армянской проблемой, и болгарский посол в Турции получил приказ выразить протест. Приказ был выполнен, правда, протест ничего не дал, только вызвал сильный гнев Талаата по отношению к американскому послу. Через несколько дней повседневные дела призвали меня в Высокую Порту, и Талаат встретил меня в весьма мрачном расположении духа. На все мои вопросы он отвечал резко и односложно. Позже мне сказали, что в такое состояние его привело вмешательство миссис Моргентау и ее пламенная речь перед царицей. Но прошло несколько дней, и он снова вернул себе обычное добродушие. Болгария стала союзницей Турции.

Отношение Талаата к армянам лучше всего выражено в хвастливой фразе, которую он произнес перед своими друзьями: «Я сделал для решения армянской проблемы за три месяца больше, чем Абдул-Хамид за тридцать лет».

Глава 26

Энвер-паша обсуждает армянский вопрос

Все это время я оказывал давление и на Энвера. Как я уже говорил, военный министр был другим человеком, не похожим на Талаата. Ему значительно успешнее удавалось скрывать свои истинные чувства; обычно он был учтив, хладнокровен и безупречно вежлив. И вначале он не проявлял такую ожесточенность, как Талаат, обсуждая армянский вопрос. От первых рассказов он отмахивался, называя их дикими преувеличениями, считал беспорядки в Ване нормальным явлением и всячески успокаивал меня, заверяя, что мои страхи относительно уничтожения армянского народа ни на чем не основаны. Пытаясь обмануть меня, Энвер делал открытые признания другим людям – и это непреложный факт. В частности, он не скрывал реальной ситуации от доктора Лепсиуса, представлявшего миссионерские интересы Германии. Доктор Лепсиус был благородным человеком, христианином до мозга костей. Он знал об убийствах армян в 1895 году и уже тогда собирал крупные суммы денег, чтобы построить приюты для армянских детей-сирот, лишившихся родителей. В 1915 году он приехал снова, чтобы разобраться с армянской проблемой. Он попросил разрешения ознакомиться с докладами американских консулов, которое я ему дал. Эти документы, дополненные другой информацией, полученной доктором Лепсиусом из других источников, в основном от немецких миссионеров, работавших внутри страны, не оставили у него сомнений относительно политики турок. Он был возмущен поведением собственного правительства. Он сказал мне, что ощущает только стыд и унижение, потому что является немцем. Турки уничтожают свое христианское население, а Германия, называющая себя христианской страной, даже не пытается что-то изменить. От него Энвер не стал скрывать официальные цели. Доктор Лепсиус был потрясен откровениями турецкого политика: тот сказал ему, что у турок наконец появилась возможность избавиться от армян и они намерены ею воспользоваться.

К этому времени Энвер стал откровеннее и со мной. Обстоятельные отчеты, которые были в моем распоряжении, делали бессмысленными попытки продолжать скрывать ситуацию от меня, поэтому мы стали часто и продолжительно говорить на эту тему. Одну из бесед я помню особенно хорошо. Я уведомил Энвера, что намерен детально разобраться в ситуации, и он отвел для разговора со мной достаточно времени.

– Армяне были предупреждены, – начал Энвер, – о том, что произойдет, если они присоединятся к нашим врагам. Три месяца назад я послал за армянским патриархом и сказал ему, что, если армяне попытаются устроить революцию или станут помогать русским, я не смогу защитить их от беды. Мое предупреждение не дало результата. Армяне затеяли революцию и начали активно помогать русским. Вы знаете, что случилось в Ване. Они захватили город, использовали бомбы, разрушая правительственные здания и убивая многих мусульман. Мы знали, что они планировали восстания и в других местах. Вы должны понимать, что мы сражаемся за свою жизнь в Дарданеллах, жертвуя тысячами людей. Пока мы вовлечены в столь тяжелые военные операции, мы не можем позволить своим же гражданам нанести нам удар в спину. Мы должны предотвратить это любой ценой и любыми средствами. Скажу вам чистую правду: я ничего не имею против армян, наоборот, я восхищаюсь их умом и работоспособностью и больше всего хотел бы видеть их полноправной частью нашего народа. Но если они присоединятся к нашим врагам, как они это сделали в районе Вана, то будут уничтожены. Я очень стараюсь, чтобы не было допущено никакой несправедливости; только недавно я приказал вернуть трех депортированных армян домой – выяснилось, что они невиновны.

Россия, Франция, Великобритания и Америка оказывают армянам плохую услугу, всячески выказывая им симпатию и поощряя. Я знаю, что значит такое поощрение для людей, склонных к революциям. Когда наше «Единение и прогресс» вступила в конфликт с Абдул-Хамидом, именно внешний мир оказал нам моральную поддержку. Вы здорово помогли нам, и вам мы в значительной степени обязаны своим успехом. Точно так же внешний мир сегодня помогает армянам и их революционной программе. Я уверен, что, если бы эти страны не поддерживали армян, те давно отказались бы от попыток противодействия существующему правительству и стали бы законопослушными гражданами. Сейчас мы полностью контролируем ситуацию в стране и можем легко уничтожить любых бунтовщиков.

– Предположим, – сказал я, – то, что вы говорите, правда. Почему бы тогда не наказать только виновных? Зачем жертвовать целым народом из-за предполагаемого преступления отдельных личностей?

– Ваша точка зрения хороша для мирных времен, – ответил Энвер. – Тогда мы можем ограничиваться словами, чтобы успокоить армян и греков, но во время войны мы не могли заниматься расследованиями и переговорами. Мы должны действовать быстро и решительно. Я также думаю, что армяне совершают серьезную ошибку, полагаясь на русских. Русские предпочтут видеть их мертвыми, а не живыми. Армяне представляют для русских такую же опасность, как для нас. Если они сформируют в Турции независимое правительство, армяне в России попытаются сделать то же самое. Кроме того, армяне также повинны в массовых убийствах. В районе Вана спастись удалось только тридцати тысячам турок, остальные были убиты армянами и курдами. Я пытался защитить не участвующих в боевых действиях людей на Кавказе, но обнаружил, что ситуация уже вышла из-под контроля. В Константинополе около семидесяти тысяч армян, и им, за исключением дашнаков и заговорщиков, никто не будет досаждать. В любом случае, полагаю, вы можете быть спокойным: массовых убийств армян больше не будет.

Я не принял всерьез последнее заявление Энвера. Как раз в то время, когда он дал такое обещание, массовые убийства и депортации уже несколько месяцев шли повсеместно во всех армянских провинциях.

Когда информация достигла Соединенных Штатов, вопрос помощи стал еще более острым. В конце июля до меня дошли сведения, что 5 тысяч армян из Зейтуна и Султание вообще не получают продовольствия. Я заговорил о них с Энвером, и он твердо пообещал, что люди получат пищу. К предложению о поездке туда американских представителей, призванных позаботиться о ссыльных, он отнесся без всякой благосклонности.

– Такие действия американцев станут поддержкой, поощрением армян, и те снова начнут причинять нам неприятности, – сказал он. – В Турции живет двадцать восемь миллионов турок и один миллион армян. Мы не хотим, чтобы этот миллион нарушал покой остальной, значительно большей части населения. Хуже всего то, что армяне являются сепаратистами. Они хотят иметь собственное государство и потому позволили русским обмануть себя. Положившись на мнимую дружбу России, они помогли русским в войне. Мы считаем, что они должны вести себя как турки. Вы должны помнить, что, когда начали революцию в Турции, нас было всего две сотни. Имея столь немногочисленных сторонников, мы смогли обмануть султана и общество, считавших, что мы стократ больше и сильнее. Только благодаря отваге и дерзости мы создали конституцию. Собственный революционный опыт заставляет нас опасаться армян. Если две сотни турок смогли сбросить правительство, тогда несколько сотен блестящих, образованных армян тем более сумеют это сделать. Поэтому мы и разработали план рассеивания их таким образом, чтобы они не могли собраться вместе и причинить нам зло. Как я вам уже говорил, я предупредил армянского патриарха, что, если армяне спровоцируют конфликт, пока мы заняты войной, турки нанесут ответный удар, и он будет беспощадным.

Энвер всегда отвергал предложения о помощи армянам со стороны американских миссионеров и других друзей этого гонимого народа.

– Все они, – твердил он, – проявляют к ним слишком большую симпатию.

Я предложил, чтобы несколько американцев отправились в Тарсус и Чок-Марсеван.

– Если они поедут туда, то, боюсь, спровоцируют беспорядки, которые могут окончиться весьма печально. Так что для самих же армян лучше, чтобы американцы и тем более миссионеры держались от них подальше.

– Но вы же ведете свою страну к экономической катастрофе, – сказал я в другой раз, пытаясь донести до него то же, что в свое время говорил Талаату.

Он ответил почти такими же словами, что продемонстрировало единство правящей элиты в этом вопросе.

– Сейчас экономические соображения для нас не важны. Важно только одно – победить. Мы думаем только об этом. Если мы победим, все будет в порядке, если нет, все в любом случае будет не так, как хотелось бы. Мы находимся в отчаянной ситуации, это я не боюсь признать, и сражаемся так, как сражаются отчаявшиеся люди. Мы не позволим армянам напасть на нас с тыла.

Вопрос помощи голодающим армянам постоянно обострялся, но Энвер продолжал настаивать, чтобы американцы держались подальше от армянских провинций.

– Как мы можем обеспечить хлеб для армян, – заявил он, – если нам самим его не хватает? Я знаю, что им плохо и что, вероятнее всего, наступающей зимой они вообще не увидят хлеба. Но мы с огромным трудом достаем муку и одежду даже здесь, в Константинополе.

Я сказал, что располагаю деньгами, а американские миссионеры стремятся поехать к беженцам и использовать деньги для закупки самого необходимого.

– Мы не хотим, чтобы американцы кормили армян, – безапелляционно объявил Энвер. – Так для них будет только хуже. Как я уже вам говорил, они верят, что имеют друзей по всему миру, поэтому и позволяют себе выступать против правительства, тем самым навлекая на себя несчастья. Если американцы начнут распределять среди армян продовольствие и одежду, те начнут думать, что имеют влиятельных друзей в Соединенных Штатах. Это подтолкнет их к очередному взрыву неповиновения, и нам придется снова их наказывать. Если вы передадите ваши деньги туркам, мы позаботимся о том, чтобы армяне получили хлеб.

Энвер давал подобные рекомендации, сохраняя совершенно бесстрастное выражение лица, причем не единожды. В тот самый момент, когда Энвер предлагал такой механизм помощи армянам, турецкие полицейские и официальные лица не просто грабили армян, отбирая у них последние пожитки и деньги. Они раздевали женщин и кололи штыками их обнаженные дела, гнали по выжженной солнцем пустыне. А военный министр спокойно предлагал, чтобы мы отдали американские деньги туркам, которые позаботятся об армянах! Как бы то ни было, мне следовало быть тактичным.

– Если вы или другие члены правительства возьмете распределение под свою личную ответственность, – сказал я, – конечно, мы с радостью доверим вам эти деньги. Но естественно, никто не ждет, что мы отдадим деньги людям, которые убивают армян и насилуют их женщин.

Но Энвер снова вернулся к своему первоначальному утверждению.

– Они не должны знать, – настаивал он, – что у них есть друзья в Соединенных Штатах. Это их погубит. Лучше уж пусть они голодают! Причем, заявляя это, я действительно думаю о благе армян. Как только они поймут, что у них нет друзей в других странах, они успокоятся, признают, что Турция – их родина, и станут законопослушными гражданами. Ваша страна не помогает им, проявляя симпатию. Вы только навлекаете на них еще большие несчастья.

Иными словами, чем больше денег пошлют американцы для закупки продовольствия армянам, тем больше армян будет убито. Логика Энвера отдавала безумием. Правда, он в конце концов несколько смягчился и позволил мне помочь несчастным через некоторых миссионеров. Во всех наших беседах он непременно прибегал к лицемерию, заявляя, что в действительности является искренним другом гонимой нации и даже самые суровые меры, принимаемые им, на деле являются замаскированным милосердием. Поскольку Энвер всегда утверждал, что желает обращаться с армянами по справедливости, в этом его отношение ко мне было не таким, как у Талаата, который открыто утверждал, что все армяне будут депортированы. Я постоянно ломал голову над составлением хитроумных планов помощи несчастным людям. Я предложил, чтобы он, если хочет быть справедливым, защитил невинных беженцев и облегчил их участь. Для этой цели он должен назначить специальный армянский комитет, который оказывал бы им помощь, и направить дельного армянина, такого, например, как бывший министр почт и телеграфа Оскан-эфен– ди, чтобы тот, изучив обстановку, представил предложения по ликвидации существующего зла. Энвер не одобрил ни одного из моих предложений. Что касается первого, его, по утверждению Энвера, не поймут его коллеги, что же касается второго, оказывается, военный министр всегда восхищался Осканом, прекрасно зарекомендовавшим себя в составе кабинета, и всегда поддерживал его борьбу с неэффективностью в работе чиновников, но теперь ему нельзя доверять, потому что он дашнак.

В другой беседе я начал с того, что центральное правительство, возможно, не виновато в массовых убийствах. Мне показалось, что такое заявление должно было ему понравиться.

– Я, конечно, уверен, что кабинет не мог отдать приказ творить такие страшные злодеяния, – сказал я. – Вы, Талаат и другие вряд ли можете считаться ответственными. Несомненно, ваши подчиненные зашли намного дальше, чем вы хотели. Я отлично понимаю, как трудно иногда бывает контролировать своих подчиненных.

Энвер выпрямился и настороженно застыл. Я видел, что мои замечания не только не способствовали началу спокойной, дружественной беседы, но и сильно оскорбили его. Ведь я позволил себе намекнуть, что в Турции может происходить нечто, о чем он не знает.

– Вы ошибаетесь, – сухо изрек он. – В этой стране все под нашим контролем. Я не имею ни малейшего желания перекладывать вину на своих подчиненных, напротив, я считаю себя ответственным за все происходящее. Решение о депортации принял кабинет, и я абсолютно убежден, что мы имели на это право, поскольку армяне настроены крайне враждебно к оттоманскому правительству. Мы являемся истинными правителями Турции, и никто из наших подчиненных не осмелился бы сделать нечто подобное без приказа.

Энвер пытался смягчать варварство своей политики, проявляя милосердие в отдельных случаях. Все усилия, которые я прилагал, чтобы остановить повсеместное уничтожение армянского народа, оказались бесплодными, но нескольких армян я все же сумел спасти от смерти. Однажды я получил информацию от американского консула в Смирне о том, что семеро армян приговорены к повешению. Эти люди обвинялись в некоем неясном политическом проступке, совершенном еще в 1909 году, хотя ни Рахми-бей, вали Смирны, ни военный командующий не верили в их вину. Когда поступил приказ о казни, эти чиновники телеграфировали в Константинополь, что по оттоманским законам обвиняемый имеет право обратиться о помиловании к султану. Ответ на эту телеграмму является превосходной иллюстрацией соблюдения прав армян в те дни.

«С точки зрения закона вы правы. Повесьте их, а потом отправляйте прошение о помиловании».

Я посетил Энвера во время Байрама – величайшего мусульманского религиозного праздника, чтобы поговорить об этих людях. Этот день следует за Рамазаном – месячным постом. У Байрама есть нечто общее с Рождеством – в этот день мусульмане обмениваются небольшими подарками, обычно сладостями. После обычных поздравлений я сказал Энверу:

– Сегодня Байрам, а вы мне не прислали никакого подарка.

Энвер улыбнулся:

– Что вы хотите? Прислать вам коробку конфет?

– О нет, – ответил я, – от меня вы так дешево не отделаетесь. Я хочу, чтобы вы помиловали семерых армян, приговоренных военным трибуналом в Смирне.

Такого Энвер явно не ожидал.

– У вас оригинальный способ просить о помиловании, – сказал он, – но, если вы ставите вопрос так, я не могу отказаться.

Он немедленно послал за помощником и отправил телеграмму в Смирну с приказом освободить приговоренных.

Вот как в Турции совершалось правосудие и принимались решения, касающиеся жизни и смерти людей. Ничто не может показать яснее, как низко турки ценили человеческую жизнь и ту мизерную степень, в которой принцип управлял их поступками. Энвер освободил этих людей не потому, что заинтересовался этим делом, а в качестве личного одолжения мне, да и то в основном благодаря необычному способу изложения моей просьбы. Во всех моих разговорах об армянах военный министр рассматривал проблему в большей или меньшей степени случайно, мимоходом. Он мог обсуждать судьбу нации, волею случая отвлекшись от главной темы, и говорить об убийствах детей равнодушно, как будто мы беседовали о погоде.

Однажды Энвер предложил мне поехать вместе с ним в Белградский лес. Поскольку я никогда не упускал возможности повлиять на него, то приглашение принял. Мы доехали на машине до Буюкдере, где нас ожидали четыре человека с лошадьми. Во время прогулки по великолепному лесу Энвер стал более общительным и разговорчивым. Он с любовью говорил об отце и матери, рассказал, что, когда они поженились, отцу было шестнадцать, а матери всего одиннадцать. Сам он родился, когда его матери было пятнадцать. Рассказывая о своей супруге, он стал на удивление мягок и нежен, каковым доселе я его никогда не видел. Он говорил о достоинстве, с которым она вела дом, сожалел, что мусульманские понятия о морали не позволяют ей участвовать в социальной жизни, однако выразил желание, чтобы она и миссис Моргентау как– нибудь встретились. Энвер сказал, что он ведет строительство нового дворца на Босфоре, и, когда работы будут закончены, его супруга непременно пригласит миссис Моргентау на завтрак. Как раз в это время мы проезжали мимо владений сенатора Абрахам-паши – очень богатого армянина. Этот человек был личным другом султана Абдул-Азиза, и, поскольку человек в Турции наследует не только собственность своего отца, но и его друзей, наследный принц Турции, сын Абдул– Азиза, наносил еженедельные визиты сенатору. Проезжая по парку, Энвер с негодованием заметил, что дровосеки рубят деревья, и остановил их. Позже, услышав, что военный министр купил этот парк, я понял причину его негодования. Поскольку Абрахам-паша был армянином, я счел это достаточным поводом, чтобы вновь затронуть интересующий меня вопрос.

Я заговорил о жестоком отношении, которому подвергаются армянские женщины.

– Вы сказали, – проговорил я, – что защитите женщин и детей, но я знаю, что ваши приказы не выполняются.

– Все эти рассказы не могут быть правдой, – ответил он. – Не думаю, что турецкий солдат может обидеть женщину с ребенком.

Возможно, если бы Энвер прочитал сообщения, хранящиеся в архивах американского посольства, он бы изменил свое мнение.

Он еще раз сменил тему разговора и поинтересовался, как мне понравилось седло – это был известный «Макклел– лан». Энвер его однажды испробовал, и ему так понравилось, что он велел изготовить его точную копию (включая цифры в уголке) для себя и ввел его в одном из своих полков. Он рассказал мне о железных дорогах, которые сейчас строит в Палестине, о превосходной работе кабинета, поведал, какие грандиозные возможности открываются в Турции для торговли недвижимостью. Он даже предложил совместно приобрести землю, которая очень быстро дорожает. А я продолжал упорно говорить об армянах, впрочем, преуспел в этом не более, чем раньше.

– Мы не позволим им собираться в местах, где они могут вредить нам и помогать нашим врагам. Мы переселим их в другие места обитания.

Наша верховая прогулка оказалась столь удачной, во всяком случае с точки зрения Энвера, что через несколько дней мы повторили ее вновь, на этот раз с участием Талаата и доктора Гейтса, руководителя Роберт-колледжа. Энвер и я ехали впереди, наши спутники держались сзади. Турецкие чиновники исключительно ревниво относятся к своим привилегиям, и, поскольку военный министр – птица высокого полета, Энвер настоял на соблюдении дистанции между нами и другой парой всадников. Меня это изрядно позабавило, ведь я знал, что Талаат – более влиятельный политик. Но он не возражал против подобной дискриминации и только однажды позволил своей лошади обогнать Энвера и меня. При этом нарушении норм Энвер выказал явное неудовольствие, после чего Талаат придержал лошадь и послушно вернулся на свое место.

– Я просто хотел показать доктору Гейтсу поступь моей лошади, – извиняющимся тоном пробормотал он.

Только меня интересовали более важные вопросы, чем тонкости турецкого чиновничьего этикета; я хотел вернуться к обсуждению армянской проблемы. Но мне снова не удалось достичь хотя бы минимального успеха. Энвер находил более приятные для него темы разговора.

Он заговорил о лошадях, снова продемонстрировав непостоянство, изменчивость турецкого ума. Готовность, с которой турок переходил от актов чудовищной жестокости к актам личной доброты, не могла не удивлять. Энвер сказал, что скоро состоятся скачки, и выразил сожаление, что у него нет жокея.

– Я порекомендую вам английского жокея, – сказал я. – Вы согласны на сделку? Он военнопленный. Если он выиграет, вы дадите ему свободу.

Этот человек по имени Филдс действительно принял участие в скачках как жокей Энвера и пришел к финишу третьим. Он скакал к своей свободе! И поскольку он не пришел первым, министр не был обязан выполнить условия нашего соглашения, однако все равно освободил его.

Во время описываемой мной прогулки Энвер продемонстрировал свои качества меткого стрелка.

В какой-то момент я неожиданно услышал звук выстрела. Это тренировался один из помощников Энвера. Военный министр спрыгнул с лошади, выхватил пистолет и, протянув вперед руку, прицелился.

– Видите ту ветку на дереве? – спросил он. До нее было не менее десяти метров. Когда я кивнул, Энвер выстрелил; ветка упала на землю.

Скорость, с которой Энвер выхватил пистолет, прицелился и сделал выстрел, убедительно объяснила мне влияние, которое военный министр имел в банде, в то время правившей в Турции. Ходило много слухов о том, что Энвер без колебаний использовал именно этот метод убеждения в критических для себя ситуациях. Не знаю, насколько они были правдивыми, но могу засвидетельствовать, что стрелком он был отменным.

Талаат решил развлечь себя аналогичным способом, и в конце концов два чиновника устроили соревнование, причем держались весело и беззаботно, как школьники.

– У вас есть с собой карточка? – спросил Энвер. Он настоял, чтобы я прикрепил ее к дереву, стоявшему в пятнадцати метрах от нас.

Энвер стрелял первым. Его рука была твердой, глаз устремлен в цель, и пуля попала прямо в центр карточки. Этот успех раззадорил Талаата. Он прицелился, но его рука слегка подрагивала. Он не был человеком крепкого телосложения, как его более молодой коллега, и только несколько раз задел края карточки, но не смог повторить достижение Энвера.

– Я стрелял не в человека, – пробурчал он, снова садясь в седло. – В него я бы не промахнулся.

Так закончились мои попытки заинтересовать двух самых влиятельных турецких чиновников своего времени в судьбе одной из ценнейших составных частей их империи.

Я уже говорил, что великий визирь Саид Халим не был влиятельным человеком. Номинально его должность была самой важной в империи; в действительности великий визирь занимался лишь тем, что грел место, на котором сидел, а Талаат и Энвер контролировали его так же, как султана. Теоретически послы должны были вести переговоры с Саидом Халимом, являвшимся министром иностранных дел, но я довольно быстро обнаружил, что с ним ничего невозможно решить, и хотя я продолжал наносить по понедельникам протокольные визиты, но дела предпочитал улаживать с людьми, обладавшими реальной властью. Чтобы меня нельзя было обвинить в недостаточном использовании всех средств влияния на оттоманское правительство, я решил привлечь внимание великого визиря к армянскому вопросу. Он был не турком, а египтянином, к тому же человеком воспитанным и образованным, поэтому мне представлялось маловероятным, что он не проявит заинтересованности в судьбе своих подданных. Как выяснилось, я ошибся. Великий визирь был настроен к армянам так же враждебно, как Талаат и Энвер. Вскоре я понял, что даже само упоминание об армянах раздражает его чрезвычайно. Очевидно, он не желал, чтобы его покой тревожили такими неприятными и совершенно не важными пустяками. Открыто великий визирь продемонстрировал свое отношение, когда греческий поверенный заговорил при нем о преследовании греков. Саид Халим сказал, что такие заявления принесут грекам больше вреда, чем пользы.

– Мы сделаем с ними противоположное тому, о чем нас просят, – объявил великий визирь.

У меня была неблагодарная миссия передать ему от имени британского, французского и русского правительства уведомление о том, что эти государства будут считать людей, находящихся у власти в Оттоманской империи, лично ответственными за зверства по отношению к армянам. Иными словами, это означало, что в случае успеха союзников великий визирь, Талаат, Энвер, Джемаль и их коллеги будут считаться обычными убийцами. Когда я вошел в кабинет, чтобы обсудить это несколько смущавшее меня послание с членом египетского царского дома, он сидел, как обычно, нервно перебирая свои четки и явно пребывая в не слишком хорошем настроении. Он сразу заговорил о полученной телеграмме, при этом его физиономия пылала от гнева. Для начала он произнес длинную и эмоциональную диатрибу, направленную против армян в целом. Он заявил, что армянские «бунтовщики» убили 120 тысяч турок в Ване. Этот и другие его выпады были настолько абсурдными, что я не мог не выступить в защиту преследуемого народа, что еще больше распалило великого визиря. Отвлекшись от армян, он обрушился с оскорблениями на мою страну, повторив уже привычное утверждение, что наша симпатия к армянам является основной причиной всех их несчастий.

Вскоре после этой беседы Саид Халим перестал быть министром иностранных дел. Его преемником стал Халилбей, в течение нескольких лет бывший спикером турецкого парламента. Халил был человеком совершенно другого типа. Он был намного тактичнее, интеллигентнее и влиятельнее. Он был приятным собеседником – эдаким добродушным увальнем – и вовсе не был чужд порядочности, как большинство современных ему турецких политиков. Обычно считалось, что Халил не одобряет действий американцев, но его официальное положение заставляет принимать их и даже, как мне недавно стало известно, защищать. Вскоре после получения поста в кабинете Халил пожелал встретиться со мной и дал несколько путаное объяснение армянской проблемы. У меня уже имелся опыт общения с турецкими чиновниками, и я был в курсе отношения к преследованиям ряда официальных лиц: Талаат жаждал крови и жестокостей, Энвер был тонко расчетливым, а великий визирь – вспыльчивым. Халил же рассматривал уничтожение армянского народа с юмором. Ни один аспект событий, даже самые ужасные вещи, которые я мог упомянуть, не мог поколебать его невозмутимого спокойствия. Для начала он признал, что ничто не может послужить оправданием массовых убийств, но, добавил он, чтобы понять турецкую позицию, необходимо, чтобы я не забывал о некоторых фактах.

– Я согласен, что правительство сделало серьезную ошибку в своем отношении к армянам, – сказал Халил, – но она уже сделана, и ничего изменить нельзя. Но как мы можем поступить теперь? Конечно, если существуют ошибки, которые еще можно исправить, нам следует их исправить. Как и вы, я всем сердцем скорблю о совершенных перегибах и насилии, но я хотел бы изложить вам точку зрения Высокой Порты. Понимаю, что это не оправдание, но думаю, что есть смягчающие обстоятельства, которые следует учесть, прежде чем вынести приговор оттоманскому правительству.

После этого, как и другие его коллеги, он заговорил о событиях в Ване, о стремлении армян к независимости и их помощи русским. Все это я уже много раз слышал.

– Я говорил Варткесу (армянский депутат, который, как многие другие армянские лидеры, впоследствии был убит), что, если его народ действительно стремится к независимому существованию, им следует дождаться подходящего момента. Возможно, русские победят Турцию и оккупируют армянские провинции. Тогда желание армян стать самостоятельными будет вполне понятно. Почему бы, говорил я Варткесу, не подождать? Я предупреждал его, что мы не позволим армянам сесть себе на шею, а если они начнут открыто проявлять враждебность, мы сумеем избавиться от них, сеющих беспокойство в тылу нашей армии, и удалим их на безопасное состояние – сошлем на юг. Энвер, как вы знаете, об этом же предупреждал их патриарха. Но, несмотря на наши дружеские увещевания, они подняли мятеж.

Я спросил, как можно помочь им, и сообщил, что уже располагаю для этой цели суммой 20 тысяч фунтов (100 тысяч долларов).

– Только оттоманское правительство, – любезно ответил он, – должно заботиться о том, чтобы эти люди были устроены, имели крышу над головой и пропитание, во всяком случае до тех пор, пока они не смогут обеспечивать себя сами. Правительство выполнит свою обязанность. Кстати, двадцать тысяч фунтов, которые у вас есть, – это почти ничего.

– Согласен, но это только начало, – ответил я. – Уверен, я получу намного больше.

– Энвер-паша считает, – сказал мой собеседник, – что иностранцы не должны помогать армянам. Не буду утверждать, что его соображения правильные или, наоборот, неправильные. Я просто перечислю их вам, а дальше можете судить сами. Энвер говорит, что армяне – идеалисты и что, предложив им помощь, иностранцы будут способствовать ненужному росту их национального самосознания. Он намерен полностью и навсегда прекратить контакты армян с иностранцами.

– Таков способ Энвера остановить их деятельность? – спросил я.

Халил очень добродушно улыбнулся этому в какой-то степени провокационному вопросу и ответил:

– У армян больше нет возможностей действовать.

Поскольку к этому времени было убито уже около 500 тысяч армян, этот ответ Халила обладал очевидным достоинством, коего не хватало большинству других, – он был правдивым.

– Сколько армян в южных провинциях нуждаются в помощи? – спросил он и сам себе ответил: – Не знаю и не хочу гадать.

– Но речь идет о нескольких сотен тысяч?

– Полагаю, что да, но не знаю, сколько именно сотен тысяч. – Сделав паузу, он продолжил: – Многие пострадали только потому, что Энвер не мог выделить солдат, чтобы защитить их. В некоторых местах их сопровождали регулярные войска, которые вели себя безупречно. Сорок человек погибли, защищая армян. Но нам пришлось призвать многих полицейских на армейскую службу, а армянами стали заниматься новые люди. На их счету много преступных нарушений закона, это правда.

– Многие турки не одобряют такие меры, – сказал я.

– Не смею отрицать, – ответил как всегда невозмутимый Халил, после чего откланялся.

Энвер, Халил и их коллеги проявляли максимальное единодушие в одном: иностранцы не должны оказывать помощь армянам. Через несколько дней после этого визита в американское посольство прибыл заместитель госсекретаря. Он принес мне сообщение от Джемаля. Джемаль, под юрисдикцией которого находились сирийские христиане, был очень раздражен интересом, проявляемым американскими консулами к армянам. Он просил меня приказать этим чиновникам «прекратить вмешательства в армянские дела». Джемаль не трудился разбираться, кто прав, кто виноват, и наказывал всех. Через некоторое время после этого Халил пожаловался, что американские консулы продолжают слать информацию о положении армян в Америку и теперь правительство требует прекращения преследований.

Между прочим, большинство этих сообщений отправляли не консулы, а я, и я не намеревался останавливаться.

Глава 27

«Я не стану делать для армян ничего», – говорит немецкий посол

Думаю, ни один из аспектов армянского вопроса не вызвал такого интереса, как этот. Участвуют ли в происходящем немцы? В какой степени кайзер ответственен за уничтожение целой нации? Проявляют ли немцы благосклонность, молча соглашаются или выступают против преследований? За последние четыре года Германия стала ответственной за многие самые черные страницы в истории, неужели на ней лежит ответственность и за эти преступления?

Полагаю, многие усмотрят в замечаниях турецкой верхушки сходство с немецкой философией войны. Позвольте мне еще раз процитировать некоторые фразы, использованные Энвером и другими турецкими чиновниками при обсуждении массовых убийств армян. «Армяне сами навлекли на себя свои несчастья», «Их заранее предупреждали о том, что с ними случится», «Мы сражались за существование нашей нации», «Любые средства, которые позволят нам достичь цели, оправданны», «У нас нет времени разделять виновных и невиновных», «Единственное, что нас сейчас занимает, – это победа в войне».

Во всех них есть что-то знакомое, не правда ли? И в самом деле, я мог бы переписать все беседы с Энвером, заменив Армению на Бельгию, вложить слова в уста немецкого генерала, и мы получим почти точное описание отношения немцев к зависимым от них народам. Но учение пруссаков еще глубже. Существует одна черта в армянских делах, которая стала новой, – и она была совсем не турецкой. В течение веков отношение турок к своим армянам и другим подчиненным народам было варварским. Их методы всегда были жестокими, грубыми и ненаучными. Они выбивали мозги армян дубинкой – это неприятное сравнение является самой точной иллюстрацией примитивных методов, которыми решалась армянская проблема. Турки понимали толк в убийстве, но в их исполнении убийство не было искусством. События 1915–1916 годов продемонстрировали появление новых черт. Речь идет о концепции депортации. За прошедшие пять веков турки изобрели бесчисленные способы физического уничтожения своих христиан, но им никогда не приходило в голову, что их можно выдворять из домов, где жили их отцы, деды и прадеды, и высылать в безжизненную пустыню. Где родилась эта идея? Я уже описывал, как в 1914 году, непосредственно перед началом войны в Европе, правительство переселило около 100 тысяч греков из мест их постоянного обитания в приморских районах Азии на острова в Эгейском море. Я также говорил, что адмирал Узедом, один из крупных немецких экспертов ВМФ в Турции, рассказал мне, как немцы порекомендовали туркам эту депортацию. Но самый главный момент заключается в том, что эта идея депортации людей en masse[20] сегодня является исконно германской. Ее может встретить любой человек, читающий пангерманскую литературу. Энтузиасты немецкого мира запланировали, как часть своей программы, выселение французов из определенных частей Франции, бельгийцев из Бельгии, поляков из Польши, славян из России и других народов с территорий, на которых они жили тысячелетиями, и расселение на освободившихся площадях немцев. Вряд ли стоит отдельно упоминать о том, что немцы пропагандировали эту идею как часть государственной политики: ни для кого не секрет, что они этим занимались последние четыре года. Они выселили, мы даже не знаем точное число, бельгийцев и французов со своих родных земель. Австро-Венгрия уничтожила большую часть сербского населения и ввезла тысячи сербских детей на свои территории, намереваясь вырастить их лояльными подданными своей империи. Какова была интенсивность перемещения населения, мы не узнаем до конца войны, известно только, что оно велось весьма стремительно.

Некоторые немецкие писатели поддерживали применение этой политики и к армянам. По словам парижской газеты «Темпе», Пауль Рорбах «на конференции, состоявшейся некоторое время назад в Берлине, рекомендовал избавить Армению от армян. Их следовало расселить в направлении Месопотамии, а их места занять туркам, причем таким образом, чтобы Армения была избавлена от русского влияния, а в Месопотамии появились фермеры, которых там не хватает». Цель этого мероприятия была достаточно очевидна. Германия строила Багдадскую железную дорогу через пустыни Месопотамии. Это был важнейший элемент построения новой великой Германской империи, которая простиралась бы от Гамбурга до Персидского залива. Но строительство и работа железной дороги не могли быть успешными, если вокруг нее не будет работоспособного и экономного населения. Ленивые турки на эту роль никак не подходили. Зато вполне годились армяне. Так что идея насильственно выселить этих людей из районов, где они жили в течение многих веков, и перевезти в горячую безжизненную пустыню четко укладывалась в немецкую концепцию искусства управления государством. Тот факт, что эти люди испокон веков жили в умеренном климате, в глазах пангерманских теоретиков существенного значения не имел. Я выяснил, что немцы уже давно широко насаждали эту идею, а некоторые немецкие ученые даже читали лекции по этому вопросу на Востоке. «Помню, как я посетил лекцию известного немецкого профессора, – рассказывал мне один американец. – Он настойчиво убеждал своих слушателей, что на протяжении всей истории турки совершали грубейшую ошибку, проявляя ненужное милосердие к нетурецкому населению. Единственный способ обеспечения процветания Турецкой империи, по его словам, – это действовать без всяких сантиментов по отношению ко всем живущим на территории Турции национальностям и расам, не поддерживающим планы турок».

Пангерманисты причастны к армянской проблеме. Я процитирую слова автора «Средней Европы» Фридриха Наумана, вероятно одного из лучших пропагандистов идей пангерманизма. В своем труде об Азии Науман, ранее бывший священником, уделяет много внимания массовым убийствам армян 1895–1896 годов. Достаточно привести несколько строк, чтобы показать отношение немецкой государственной политики к такому бесчестью. «Принимая во внимание убийство 80—100 тысяч армян, мы можем прийти только к одному мнению: мы должны с гневом и страстью осудить и убийц, и подстрекателей. Они совершили самые гнусные убийства массы людей, более многочисленные и жестокие, чем во время кампании Шарлеманя против саксонцев. Пытки, описанные Лепсиусом, превосходят все, что мы знали ранее. Что тогда не позволяет нам напасть на турок, сказав им: «Эй, ты, убирайся отсюда!»? Нам мешает только одно: турок ответит, что будет бороться за свое существование, и мы ему поверим. Мы верим, несмотря на негодование, которые вызывает в нас кровавое мусульманское варварство, что турки защищаются на законных основаниях. В армянском вопросе и массовых убийствах мы видим прежде всего дело турецкой внутренней политики, эпизод агонии, через которую проходит великая империя, не собирающаяся умирать, не сделав последней попытки спастись, пусть даже ценой кровопролития. Все великие державы, за исключением Германии, приняли политику, направленную на изменение текущего состояния дел в Турции. Соответственно, они требуют для подданных Турции прав человека, гуманности, цивилизованности, политических свобод – словом, всего того, что сделает их равными туркам. Но так же, как древнее римское деспотическое государство не могло терпеть религию назарян, Турция, являющаяся политическим преемником Восточной Римской империи, не может терпеть присутствия свободного западного христианства среди своих подданных. Для Турции армянский вопрос есть вопрос жизни и смерти. По этой причине она действует в традициях азиатского варварства; она уничтожила армян, чтобы они еще долго не смогли заявить о себе как о политической силе. Конечно, это ужасный акт, акт политического отчаяния, позорный в деталях, и все же он является частью политической истории на свой, азиатский манер… Несмотря на недовольство, которое испытывает немецкий христианин, узнав о свершившихся фактах, ему ничего не остается делать, как терпеть, конечно, насколько это возможно, и предоставить событиям идти своим чередом. Наша политика на Востоке уже давно определена: мы принадлежим к группе стран, защищающих Турцию, и именно этот факт должен определять наше поведение… Мы не запрещаем рьяному христианину думать о жертвах этих страшных преступлений, нянчиться с детьми, заботиться о взрослых. Да благословит Господь эти добрые дела, как и все другие проявления веры. Только мы не должны допускать, чтобы акты милосердия принимали форму политических актов, которые причинят вред немецкой политике. Интернационалист, тот, кто принадлежит к английской школе мышления, может идти в ногу с армянами. Националист, тот, кто не намерен жертвовать будущим Германии ради Англии, должен в вопросах внешней политики следовать указанным Бисмарком путем, даже если он кажется безжалостным… Национальная политика: исходя именно из этого, мы, как государственные деятели, должны выказать безразличие к страданиям христиан в Турции, даже если, как люди, мы испытываем боль… Это наш долг, который мы должны понять и признать перед Богом и людьми. Если сегодня мы поддерживаем существование Турецкого государства, то делаем это в собственных интересах, ради нашего великого будущего… С одной стороны, мы должны исполнить наш национальный долг, по другую сторону лежат наши человеческие обязанности. Бывают времена, когда в случае конфликта этих двух начал мы можем выбирать нечто среднее. Это хорошо с человеческой точки зрения, но редко правильно в моральном плане. В этом случае, как и во всех аналогичных ситуациях, мы должны четко знать, по какую сторону лежит величайший и важнейший нравственный долг. Сделав выбор, уже нельзя колебаться. Вильгельм II такой выбор сделал. Он стал другом султана, поскольку думает о великой, независимой Германии».

Такова была немецкая философия применительно к армянам, и я имел возможность наблюдать ее применение на практике. Как только в Константинополь стали поступать первые сообщения, мне пришло в голову, что наиболее реальный способ остановить преступления – это совместное обращение всех дипломатических представительств к оттоманскому правительству. В конце марта я пришел, чтобы обсудить этот вопрос с Вангенхаймом. Его глубочайшая антипатия к армянам стала очевидна сразу. Он начал поносить их, не выбирая выражений, совсем как Талаат и Энвер. Он рассматривал события в Ване как беспричинный бунт, короче говоря, в его глазах, как и в глазах турецких чиновников, армяне были предателями и преступниками.

– Я помогу сионистам, – заявил он, полагая, что это замечание будет приятно лично мне, – но ничего не буду делать для армян.

Вангенхайм старался представить армянский вопрос делом, касающимся главным образом Соединенных Штатов. Очевидно, мои постоянные выступления в их защиту немецкий ум расценил так, что любой акт милосердия по отношению к этим людям станет уступкой Соединенным Штатом. А в тот момент он был вовсе не расположен делать что бы то ни было в угоду американцам.

– Соединенные Штаты – единственная страна, – сказал он, – проявляющая повышенный интерес к армянам. Ваши миссионеры – их лучшие друзья, а ваши люди – их пылкие защитники. Поэтому вопрос помощи им – дело американцев. Как вы можете ожидать моего участия, если Соединенные Штаты продают оружие врагам Германии? Мистер Брайан только что опубликовал ноту, заявив, что было бы противоречием нейтралитету не продавать оружие Англии и Франции. Пока ваше правительство сохраняет такое отношение, мы не станем ничего делать для американцев.

Возможно, только немецкая логика могла найти связь между нашей продажей военных материалов союзникам и издевательствами турок над сотнями тысяч армянских женщин и детей. Но мне больше ничего не удалось добиться от Вангенхайма. Я часто беседовал с ним, но он неизменно отклонял мои просьбы о милосердии к армянам, ссылаясь на использование американских снарядов в Дарданеллах. Вскоре наши отношения стали весьма прохладными, очевидно в результате моего отказа отдать ему «должное» за прекращение депортации французских и британских гражданских лиц на полуостров Галлиполи. После нашего несколько излишне резкого разговора по телефону, когда он потребовал, чтобы я телеграфировал в Вашингтон, что он не наставлял турок в этом вопросе, наши взаимные визиты на несколько недель прекратились.

В Константинополе были влиятельные немцы, не разделявшие точку зрения Вангенхайма. Я уже упоминал о Пауле Вайце, в течение тридцати лет работавшем корреспондентом «Франкфуртер цайтунг», который, вероятно, знал о ближневосточных делах больше, чем любой другой немец. И хотя Вангенхайм постоянно обращался к этому человеку за информацией, но очень редко следовал его советам. Вайц не разделял ортодоксального имперского отношения посла к Армении и считал, что отказ Германии во вмешательстве наносит его стране непоправимый ущерб. Вайц периодически говорил об этом Вангенхайму, но не добился успеха. Вайц сам рассказал мне об этом в январе 1916 года, за несколько недель до моего отъезда из Турции. Далее я привожу его слова: «Я помню, как вы говорили мне вначале, что в армянском вопросе Германия совершает большую ошибку. И я с вами совершенно согласен. Но Вангенхайм дважды вышвыривал меня из комнаты после того, как я пытался довести до него эту мысль».

Другим немцем, выступавшим против зверств турок по отношению к армянам, был советник немецкого посольства Нейрат. Его негодование достигло такой степени, что он практически отказался от дипломатичности в разговорах с Энвером и Талаатом. Позже он мне признался, что не сумел повлиять на них.

– Они непреклонны и намерены продолжать прежний курс, – сказал Нейрат.

Конечно, ни один немец не мог надеяться произвести соответствующее впечатление на турецкое правительство, пока от вмешательства отказывался немецкий посол. Со временем стало совершенно ясно, что Вангенхайм вовсе не намеревался остановить депортации. Однако он явно стремился восстановить дружеские отношения со мной и вскоре стал посылать ко мне третьих лиц, чтобы узнать, почему я прекратил свои визиты. Не знаю, сколько бы еще продлилось это отчуждение, если бы не произошло несчастье. В июне при странных и трагических обстоятельствах погиб германский военный атташе подполковник Лайпциг. Это произошло на железнодорожной станции Луле-Бургас. Подполковник был убит выстрелом из револьвера. Одни говорили, что выстрел произошел случайно, другие – что полковник совершил самоубийство, третьи – что его убили турки, перепутав с Лиманом фон Зандерсом. Лайпциг был близким другом Вангенхайма; в молодости они служили в одном полку, а приехав в Константинополь, были практически неразлучны. Я немедленно прибыл к послу, чтобы выразить свои соболезнования, и нашел его очень удрученным и озабоченным. Вангенхайм сказал, что у него был сердечный приступ, что он очень устал, и обратился с просьбой об отпуске на несколько недель. Я знал, что Вангенхайма угнетает не только смерть друга. Немецкие миссионеры наводнили Германию рассказами о бедственном положении армян. Народ требует от правительства прекратить убийства. Но как бы угнетен и расстроен ни был Вангенхайм, судя по многим признакам, он оставался столь же непреклонным немецким милитаристом, как и раньше. Через несколько дней, во время своего ответного визита, он сказал:

– Где сейчас армия Китченера? – Сделав паузу, он продолжил: – Мы хотим отказаться от Бельгии. Германия намерена построить огромный подводный флот с большим радиусом действия. Поэтому во время следующей войны мы сможем организовать полную блокаду Англии. Нам теперь не нужна Бельгия для баз подводного флота. Мы вернем ее бельгийцам, взяв взамен Конго.

Я снова перевел разговор на тему преследования христиан, и мы долго обсуждали эту проблему.

– Армяне, – сказал Вангенхайм, – в этой войне показали себя врагами турок. Совершенно очевидно, что эти два народа никогда не уживутся в пределах одной страны. Соединенным Штатам следует перевезти часть их в Америку, а мы, немцы, отправим некоторое число армян в Польшу, а на их место в армянские провинции пошлем польских евреев, если они пообещают отказаться от своих сионистских планов.

И снова, хотя я и говорил с большой серьезностью, немецкий посол отказался помочь армянам.

Все же 4 июля Вангенхайм передал официальную ноту протеста. Правда, он разговаривал не с Талаатом или Энвером, единственными людьми, имеющими влияние, а с великим визирем, не обладающим реальной властью. Инцидент имел точно такой же характер, как и его протест, выдвинутый исключительно для соблюдения дипломатической формы, против отправки французских и британских гражданских лиц в Галлиполи с целью служить мишенью для флота союзников. Единственной причиной всего этого было «поставить галочку». Вероятно, лицемерие этого протеста было для меня очевиднее, чем для других, потому что одновременно с заявлением этого так называемого протеста Вангенхайм излагал мне причины, по которым Германия не может предпринять действительно эффективных шагов для прекращения геноцида. Вскоре после этой беседы Вангенхайм получил отпуск и отбыл в Германию. Каким бы черствым ни показал себя Вангенхайм, он все же не был таким безжалостным, как немецкий военно-морской атташе в Константинополе Хуман. Этот человек считался чрезвычайно влиятельным, его положение в Константинополе соответствовало положению Бой-Эда[21] в Соединенных Штатах. Один немецкий дипломат как-то сказал мне, что в Хумане больше турецкого, чем в Энвере или Талаате. Несмотря на такую репутацию, я сделал попытку воспользоваться его влиянием, обратившись к нему еще и потому, что он был другом Энвера и считался важным связующим звеном между немецким посольством и турецкими военными властями. Хуман был личным эмиссаром кайзера, поддерживал постоянную связь с Берлином и, вне всяких сомнений, выражал отношение к проблеме правящих классов Германии. Он обсуждал армянский вопрос с откровенностью и жестокостью.

– Я прожил в Турции большую часть жизни, – сказал он мне, – и знаю армян. Я также знаю, что армяне и турки не могут жить вместе в одной стране. Одному из этих народов придется уйти. И я не виню турок за то, что они делают с армянами. Полагаю, их действия полностью оправданны. Тот, кто слабее, должен уступить. Армяне желают разделить Турцию на части; они выступают против Турции и Германии в этой войне, поэтому у них нет права на существование здесь. Я думаю, Вангенхайм зашел слишком далеко, выразив протест, по крайней мере, я бы так не поступил.

Услышав такие речи, я ужаснулся, но Хуман продолжил оскорблять армянский народ и выгораживать турок, освобождая их от любой ответственности.

– Вопрос в безопасности, – объяснил он. – Турки должны защищаться, и с этой точки зрения их действия вполне оправданны. Мы же нашли в Кадикее семь тысяч стволов, принадлежавших армянам. Сначала Энвер хотел обращаться с армянами весьма умеренно и четыре месяца назад настаивал, чтобы им был дан еще один шанс продемонстрировать свою лояльность. Но после того, что они натворили в Ване, ему пришлось призвать армию, которая уже давно настаивала на защите тылов. Комитет принял решение о депортации, и Энвер неохотно согласился. Все армяне работают на уничтожение турецкой власти; единственное, что остается, – депортировать их. Энвер еще очень добросердечный человек, сам он не способен и мухи обидеть. Но когда речь идет о защите идей, в которые он верит, он действует решительно и бесстрашно. Более того, младотурки должны избавиться от армян хотя бы в порядке самозащиты. Комитет силен только в Константинополе и еще нескольких крупных городах. Во всех других местах люди в основном «старотурки», а все старые турки являются фанатиками. Существующее правительство не пользуется расположением старых турок, и комитет должен сделать все от него зависящее, чтобы защитить себя. Но не думайте, что вред будет причинен другим христианам. Любой турок легко найдет трех армян среди тысячи турок.

Хуман был не единственным влиятельным немцем, носившим подобные идеи. До меня стали доходить слухи из самых разных источников, что мое постоянное вмешательство в дела армян делает меня все более непопулярным среди немецких чиновников. Однажды ко мне с визитом прибыл советник Нейрат и показал только что полученную им из немецкого министерства иностранных дел телеграмму. В ней содержалась информация о том, что граф Крюи и граф Кромер говорили об армянах в палате лордов и, в своих речах возложив ответственность за массовые убийства на немцев, объявили, что располагают информацией от американского очевидца. В телеграмме также упоминалась статья в «Вестминстер газет», в которой говорится, что в некоторых местах немецкие консулы провоцируют нападения на армян и даже возглавляют их, также приводилось имя Реслера из Алеппо. Нейрат сказал, что правительство поручило ему получить опровержение этих обвинений от американского посла в Константинополе. Я отказался давать какие бы то ни было опровержения, сказав, что не считаю себя вправе официально решать, кто именно, Турция или Германия, виновна в преступлениях.

Тем не менее в дипломатических кругах широко распространилось убеждение, что американский посол ответственен за широкую огласку, которую геноцид армян получил в Европе и Соединенных Штатах. Могу уверенно заявить, что это мнение было правильным. В декабре мой сын, Генри Моргентау-младший, посетил Галлиполи, где его встретили немецкие офицеры во главе с генералом Лиманом фон Зандерсом. Он едва успел переступить порог немецкого штаба, как к нему подошел офицер и сказал:

– Ваш отец пишет в американских газетах очень интересные статьи по армянскому вопросу.

– Мой отец не пишет никаких статей, – ответил мой сын.

– То, что они подписаны не его именем, вовсе не значит, что он их не пишет, – заявил офицер.

Тут вмешался фон Зандерс.

– Ваш отец, – сказал он, – совершает большую ошибку, придавая гласности факты, касающиеся отношения турок к армянам. Это не его дело.

Поскольку разговоры такого рода на меня не действовали, немцы решили перейти к угрозам. В начале осени в Константинополь из Берлина прибыл доктор Носсиг. Доктор Носсиг был немецким евреем и прибыл в Турцию, очевидно, чтобы действовать против сионистов. После нескольких минут разговора с ним стало ясно, что это немецкий политический агент. Он посещал меня дважды: в первый раз его речи были весьма туманны, видимо, для начала он хотел просто познакомиться со мной и втереться в доверие. Во второй раз, порассуждав несколько минут о посторонних вещах, он перешел к делу. Придвинув стул поближе ко мне, он заговорил самым дружелюбным и доверительным тоном.

– Господин посол, – сказал он, – мы оба евреи, и я хотел бы поговорить с вами как еврей с евреем. Надеюсь, вы не почувствуете себя оскорбленным, если я позволю себе дать вам один маленький совет. Вы очень активно проявляете интерес к армянскому вопросу и, полагаю, просто не осознаете, насколько при этом становитесь непопулярным у местных властей. Полагаю, должен вас предупредить, что турецкое правительство намерено настаивать на вашем отзыве. Ваша защита армян бесполезна. Немцы не станут вмешиваться, а вы портите свою репутацию и рискуете карьерой.

– Вы даете мне этот совет, потому что искренне заботитесь о моей судьбе? – полюбопытствовал я.

– Конечно, – ответил он. – Все мы, евреи, гордимся тем, что вы сделали, и не хотели бы, чтобы ваша карьера закончилась бесславно.

– Тогда, – сказал я, – возвращайтесь обратно в немецкое посольство и передайте Вангенхайму мои слова: пусть продолжает добиваться моего отзыва. Если мне суждено стать мучеником, не представляю лучшего дела, ради которого стоит жертвовать. Скажу больше: я буду рад, если меня отзовут, и почту за высочайшую честь, если меня, еврея, отзовут за то, что я использовал все свое влияние, чтобы спасти тысячи христиан.

Доктор Носсиг покинул мой кабинет с большой поспешностью, и больше я его не видел. При следующей встрече с Энвером я не скрыл от него, что до меня дошли слухи о моем грядущем отзыве по настоянию оттоманского правительства. Он весьма эмоционально опроверг их.

– Мы никогда не возьмем на себя ответственность за такую нелепую ошибку, – с чувством сказал он.

И у меня не осталось ни малейших сомнений в том, что попытка запугать меня была предпринята немецким посольством.

Вангенхайм вернулся в Константинополь в начале октября. Я был потрясен происшедшей в нем переменой. В своем дневнике я записал, что он мне напомнил Вотана. Его лицо непрерывно подергивалось, правый глаз был закрыт черной повязкой, он казался нервным и угнетенным. Он сказал, что ему совсем не удалось отдохнуть, большую часть отпуска он провел в Берлине, занимаясь делами. Спустя несколько дней я встретил его на улице. Он сказал, что направляется в американское посольство, и мы вместе вернулись. Незадолго до этого Талаат сказал мне, что намерен депортировать всех армян, еще оставшихся в Турции, и это утверждение заставило меня обратиться с последней просьбой к единственному человеку в Константинополе, который обладал достаточным влиянием, чтобы остановить совершающиеся преступления. Я проводил Вангенхайма на второй этаж посольства, где мы остались одни и были уверены, что нам никто не помешает. Там мы больше часа сидели за столом и в последний раз обсуждали этот вопрос.

– У меня есть информация из Берлина, – сказал он. – Ваш госсекретарь утверждает, что после вступления Болгарии в войну на нашей стороне убито еще больше армян.

– Я ничего подобного не сообщал, – ответил я, – хотя, конечно, не стану отрицать, что передал в Вашингтон очень много информации по армянскому вопросу. Я направлял в Госдепартамент каждый отчет, попавший мне в руки. Теперь они хранятся там, и я уверен: что бы ни случилось со мной, американцы будут располагать полной картиной случившегося, и им не нужен будет мой устный рассказ, чтобы сформировать собственное мнение. Но ваше последнее утверждение не вполне точно. Я только проинформировал госсекретаря, что влияние, которое могла оказать Болгария, чтобы прекратить убийства, потеряно, поскольку она стала союзницей Турции.

Мы снова вернулись к вопросу о депортациях.

– Германия не несет за это ответственности, – сказал Вангенхайм.

– Вы можете это утверждать сколько угодно, все равно никто не поверит. Мир всегда будет считать Германию ответственной за эти преступления. Вину за них унаследуют ваши потомки. Я знаю, что вы заявили письменный протест. Ну и что? Вы знаете не хуже меня, что такой протест бесполезен. Я же не утверждаю, что Германия ответственна за массовые убийства, потому что подстрекает к ним. Она ответственна в том смысле, что, имея достаточно влияния, чтобы их прекратить, не желает этим воспользоваться. Причем ответственность возлагает на вас не только Америка и ваши враги. Однажды сам немецкий народ призовет к ответу свое правительство. Вы же христиане, и наступит время, когда немцы поймут: вы позволили мусульманам уничтожить другую христианскую нацию. Глупо протестовать против того, что эта информация доходит до Государственного департамента. Неужели вы считаете, что столь ужасные зверства можно сохранить в тайне от всего мира? Не стоит занимать позицию страуса, прячущего голову в песок. Не думайте, что, игнорируя чужую жестокость, вы заставите делать то же весь мир. Преступления такой жестокости и масштаба нельзя утаить. Неужели вы считаете, что, узнав о подобном, я не сообщу об этом своему правительству? Кстати, информацию об армянах сообщают мне не только американские миссионеры, но и немецкие.

– Все, что вы говорите, может быть, и правда, – задумчиво проговорил немецкий посол, – но суть в том, что перед нами стоит грандиозная задача: мы должны выиграть войну. Турция разделалась со своими внешними врагами, она сделала это в Дарданеллах и Галлиполи. Теперь она старается решить свои внутренние проблемы. Они все еще опасаются, что им может быть навязан режим капитуляции. Они хотят, прежде чем окажутся ограниченными в своих действиях, урегулировать свои внутренние дела так, чтобы остался минимум шансов вмешательства со стороны иностранцев. Талаат сказал мне, что они постараются завершить все до объявления мира. Они не хотят допустить в будущем, чтобы русские могли вмешаться в дела армян, ведь в России много армян, которые обеспокоены положением своих собратьев по религии в Турции. Гирс все время занимался этим, и турки не намерены позволить послу России или любой другой страны делать это впредь. Армяне – люди очень разные. Вы сталкиваетесь в Константинополе с представителями образованных классов, и ваше впечатление о всех представителях нации складывается по этим людям. Но далеко не все армяне такие. И тем не менее я признаю, что обращаются с ними ужасно. Я послал своего человека, чтобы тот провел расследование, и он сообщил, что самые тяжкие преступления совершают все же не чиновники, а бандиты.

Затем Вангенхайм снова предложил, чтобы часть армян была вывезена в Соединенные Штаты, а я уже в который раз объяснил, почему это невозможно.

– Давайте ненадолго отвлечемся от высоких материй, – сказал я, – забудем о военных нуждах, государственной политике и тому подобных вещах и посмотрим на проблему просто как люди. Помните, что основное число людей, подвергающихся столь жестокому обращению, – это старики, женщины и беспомощные дети. Почему вы, не государственный деятель, а обычный человек, не можете позаботиться о том, чтобы этим людям позволили жить?

– При существующем положении дел в Турции я не буду вмешиваться, – сказал Вангенхайм.

Я понял, что вести дальнейшие разговоры бессмысленно. Он был человеком, лишенным симпатии к людям и сострадания, и я с негодованием отвернулся. Вангенхайм встал и собрался уходить. Неожиданно он судорожно вздохнул, и ноги под ним подогнулись. Я вскочил и успел поддержать его – не дав упасть. В течение минуты он казался совершенно ошеломленным и смотрел на меня, словно не понимая, что происходит. Потом он сделал усилие и выпрямился. Я крепко взял посла под руку, помог спуститься по лестнице и посадил в машину. К этому времени он, как мне показалось, совершенно оправился от внезапного приступа дурноты, после чего добрался благополучно домой. Через два дня, за ужином, с Вангенхаймом случился апоплексический удар. Его перенесли наверх в постель, но он так больше и не пришел в себя. 24 октября меня официально уведомили о том, что немецкий посол скончался. Так что в последний раз я видел Вангенхайма в американском посольстве. Он сидел в моем кабинете, наотрез отказываясь использовать свое влияние для того, чтобы остановить истребление народа. Он был единственным человеком, а его правительство – единственным правительством, которое могло остановить эти преступления, но, как Вангенхайм мне много раз говорил, их главной целью была победа в войне.

Через несколько дней после произошедшего турецкие власти и дипломатические круги простились с посломВангенхай– мом – совершенным воплощением прусской политической системы. Прощание состоялось в саду немецкого посольства в Пера. Было море цветов. Все присутствующие, кроме семьи, послов и представителей султана во время простой, но впечатляющей церемонии, стояли. Затем траурная процессия двинулась. Впереди шли немецкие моряки, которые несли на плечах гроб с телом покойного, за ними – моряки с цветами, а уж потом – все члены дипломатического корпуса и представители турецкого правительства.

Процессию возглавлял великий визирь. Я всю дорогу шел рядом с Энвером. Здесь были все офицеры «Гебена» и «Бреслау» и немецкие генералы, одетые в парадную форму. Казалось, все жители Константинополя выстроились вдоль улиц, по которым шла процессия. Атмосфера царила скорее праздничная, чем траурная. Мы подошли к дворцу султана и проследовали через ворота, в которые входят послы, вручая верительные грамоты. В порту нас ждал пароход. Там советник Нейрат принял тело своего умершего начальника. Гроб, заваленный цветами, погрузили на катер. Когда он отошел от причала, Нейрат, огромный пруссак, облаченный в военную форму и шлем с плюмажем, замер по стойке «смирно». Вангенхайма похоронили в летней резиденции посла в Ферапии рядом с его другом – полковником Лайпцигом. Никакое другое место последнего упокоения не было бы для него более уместным: именно здесь он достиг своего главного дипломатического успеха, отсюда чуть более чем двумя годами ранее по радио направлял «Гебен» и «Бреслау» и благополучно привел их в Константинополь, что сделало неизбежным объединение сил Турции и Германии и открыло дорогу для всех побед и всех ужасов, которые последовали за этим событием.

Глава 28

Энвер вновь возвращается к миру. Прощание с султаном и Турцией

Неудача моих неустанных попыток остановить уничтожение армян сделала Турцию для меня крайне неприятным местом; я не мог больше общаться с людьми, которые, хотя и были неизменно любезными и обходительными по отношению к американскому послу, обагрили свои руки в крови миллиона человеческих существ. Если бы я мог сделать еще хотя бы что-то для американцев, иностранных подданных или преследуемых народов этой империи, я бы, конечно, остался. Однако положение американцев и европейцев как иностранных подданных теперь стало достаточно прочным, а я достиг предела своих возможностей. Кроме того, в Соединенных Штатах приближалось событие, которое, по моему глубокому убеждению, должно было оказать огромное влияние на будущее мира и демократии, – президентская кампания. Я чувствовал, что нет ничего важнее для международной политики, чем переизбрание президента Вильсона. Я не мог даже представить себе более страшной катастрофы для Соединенных Штатов и всего мира, чем провал на выборах этого величайшего государственного деятеля. Я считал, что в этот судьбоносный момент должен служить своей стране дома и сделать все от меня зависящее, чтобы способствовать переизбранию господина Вильсона.

У меня была еще одна причина для возвращения домой: я должен был лично проинформировать президента и Государственный департамент о том, что знал касательно международной обстановки в Европе. Было особенно важно дать им всесторонний обзор вопроса о мире. В конце 1915 и в начале 1916 года это был самый важный предмет обсуждения в Константинополе. Энвер-паша постоянно просил меня обратиться к президенту по вопросу об окончании войны. Он неоднократно заявлял, что Турция устала от войны и что ее спасение зависит от мира, который должен быть заключен как можно быстрее. Я уже описывал ситуацию, сложившуюся через несколько месяцев после начала войны, но к концу 1915 года положение существенно ухудшилось. Когда Турция приняла решение о депортации и массовых убийствах некоторых своих подданных, в первую очередь армян и греков, она подписала смертный приговор собственной экономике. Это были люди, как я уже говорил, управлявшие ее промышленностью, финансами, развивавшими ее сельское хозяйство, поэтому последствия этого преступления национального масштаба теперь начали проявляться повсеместно. Поля оставались невозделанными, каждый день тысячи крестьян умирали от голода. Поскольку армяне и греки были крупнейшими налогоплательщиками, их ликвидация значительно уменьшила государственные доходы, а то, что практически все турецкие порты были блокированы, объясняло отсутствие притока в казну таможенных сборов. Один лишь тот факт, что Турция едва находит средства для выплаты процентов по своему национальному долгу, не говоря уже о текущих, в том числе военных расходах, дает представление о том, в каком тяжелом положении находилась эта страна. Поэтому у Турции имелись все основания стремиться к скорейшему миру. Кроме того, Энвер и правящая партия опасались революции, если война не закончится в минимальные сроки. Примерно в это время я и писал в Госдепартамент: «Эти люди намерены сделать все, чтобы сохранить свою власть».

И все же я относился к заявлениям Энвера о стремлении к миру не слишком серьезно.

– Вы говорите от своего имени и имени своей партии, – как-то поинтересовался я, – или от имени Германии тоже? Я не могу выступать с какими бы то ни было предложениями, пока за вами стоит Германия. Вы консультировались с немцами по этому вопросу?

– Нет, – ответил Энвер, – но я знаю их позицию.

– Этого недостаточно, – ответил я, – вам лучше связаться с немцами через немецкое посольство. Я не стану передавать ваше обращение, не согласованное с вашими союзниками-тевтонцами.

Энвер считал, что обсуждать вопрос с немецким послом бесполезно. Правда, он сообщил, что уезжает в Орсово, город на границе Венгрии и Румынии, где встретится с Фалькенгайном, в то время бывшим начальником полевого Генштаба немецких войск. Фалькенгайн, объяснил Энвер, очень влиятельный человек, с ним и следует обсудить вопрос о мире.

– Почему вы считаете, что вопрос о мире следует обсуждать именно сейчас? – спросил я.

– Потому что через две недели мы полностью уничтожим Сербию. Мы считаем, что это вразумит союзников и подтолкнет их к мирным переговорам. Цель моего визита к Фалькенгайну – завершить приготовления к вторжению в Египет. Мы считаем, что через несколько дней к нам присоединится Греция. Мы уже готовим тонны продовольствия и фуража для отправки в Грецию. Когда мы получим Грецию, следующей будет Румыния. Имея союзниками Грецию и Румынию, мы обеспечим для себя миллионную свежую армию. Все необходимое оружие и боеприпасы мы получим из Германии, как только откроется прямое железнодорожное сообщение. А значит, сейчас самое время говорить о мире.

Я предложил военному министру обговорить все это с Фалькенгайном во время предстоящей встречи и по возвращении рассказать мне о результатах. Каким-то образом содержание нашей беседы стало известно новому немецкому послу – графу Вольф-Меттерниху, который сразу же прибыл ко мне для беседы. Он явно хотел внушить мне две вещи: что Германия никогда не отдаст Эльзас-Лотарингию и что она будет настаивать на возврате всех своих колоний. Я сказал, что бесполезно говорить о мире, пока Англия не одержит большую военную победу.

– Возможно, это так, – ответил граф, – но вы вряд ли можете ожидать от нас, что мы позволим Англии одержать такую победу только для того, чтобы она сочла себя готовой к мирным переговорам. Хотя, я думаю, вы ошибаетесь. Было бы ошибкой утверждать, что Великобритания еще не одержала ни одной серьезной победы. По моему мнению, на ее счету уже есть ряд побед, и весьма существенных. Посудите сами: она установила безусловное господство на море и вытеснила оттуда всю немецкую торговлю. Она не только не потеряла ни пяди своей территории, но и приобрела новые владения. Она аннексировала Кипр и Египет и завоевала все немецкие колонии. Она владеет большей частью Месопотамии. И вы утверждаете, что Англия ничего не получила от этой войны? Абсурд!

1 декабря Энвер прибыл в американское посольство, чтобы сообщить о результатах переговоров с Фалькенгайном Немецкий начальник Генштаба сообщил, что Германия выступает за мирные переговоры, но не может сформулировать свои условия заранее, поскольку такой акт был бы интерпретирован как признак слабости. И лишь одно очевидно: в настоящий момент союзники могут рассчитывать на значительно более выгодные условия, чем в будущем. Энвер сказал, что немцы не возражают против сдачи всей территории, отвоеванной у Франции и практически всей Бельгии. Еще они настаивают на постоянном разделе Сербии. Не только ни одного акра македонской земли не будет возвращено Сербии, но и отторгнутых частей ее старой территории. Иначе говоря, размеры Сербии значительно уменьшатся, если сравнивать с периодом, предшествовавшим Балканским войнам, и она фактически прекратит свое существование как независимое государство. Суть этих требований была ясна уже тогда: Германия получила то, ради чего затевала войну, – путь от Берлина до Константинополя, а затем и наВосток. Таким образом, германизация части, причем немалой, Средней Европы становилась свершившимся фактом. Очевидно, Германия хотела отдать провинции Северной Франции и Бельгии, чтобы, взамен этого, Антанта согласилась на сохранение ею этих завоеваний. Предложение Фалькенгайна, по существу, не отличалось от выдвинутого Германией в конце 1914 года. Беседа Энвера и Фалькенгайна, в изложении Энвера, показала, что это был не спонтанно возникший план, а схема, разработанная немцами в самом начале.

Во всем этом я не видел предпосылок для раннего мира. Но считал, что должен изложить все эти факты президенту, почему и обратился в Вашингтон с просьбой об отпуске, который и был мне предоставлен. 13 января я имел прощальную встречу с Энвером и Талаатом. Оба чиновника находились в превосходном настроении. Очевидно, они, как и я, вспоминали важные события, происшедшие в Турции и в мире за время, прошедшее после нашей первой встречи с ними два года назад. Тогда Талаат и Энвер были всего лишь отчаянными авантюристами, которые достигли некоторых высот посредством убийств и интриг; их положение было шатким, поскольку в любой момент могла начаться новая революция, которая сбросила бы их в безвестность, из которой они, собственно говоря, и появились. Теперь же они были бесспорными руководителями Оттоманской империи, союзниками сильнейшей в мире (на тот момент) военной державы, победившими – абсурдно, но они всерьез считали так – английский флот. В момент своего наивысшего триумфа – экспедиционные силы союзников ушли из Дарданелл за две недели до этого – и Талаат, и Энвер снова называли свою страну мировой державой.

– Я слышал, что вы отправляетесь домой, чтобы потратить много денег и переизбрать вашего президента, – сказал Талаат. Это был шутливый намек на то, что я был председателем финансового комитета Демократического национального комитета. – Это очень глупо с вашей стороны. Лучше бы вы остались здесь и отдали эти деньги нам. Турции они нужнее. Но мы надеемся, – добавил он вежливо (и неискренне), как восточный человек, – что вы скоро вернетесь. Мы с вами, в полном смысле, выросли и возмужали вместе. Вы приехали сюда примерно тогда же, когда мы пришли к власти, мы хорошо узнали друг друга, не думаю, что нам удастся быстро сойтись с другим человеком. Вы нам нравитесь. Конечно, у нас были разногласия, и временами немалые, но вы всегда оставались честным и справедливым человеком. Мы уважаем американскую политику в Турции такой, как вы ее представляли. Нам не хотелось бы, чтобы вы уезжали даже на несколько месяцев.

Я ответил, что мне приятно слышать эти слова.

– Вы мне доставили большое удовольствие, – сказал я. – И поскольку вы мне так здорово польстили, не сомневаюсь, что вы мне кое-что пообещаете. Вы оба сейчас передо мной, и это мой шанс получить обещания от вас обоих. Будете ли вы относиться к людям, за которых я отвечаю, так же внимательно, как если бы я оставался здесь?

– Если вы имеете в виду американских миссионеров и учителей в колледжах и школах, мы даем вам твердое обещание, – сказал Талаат, а Энвер кивнул. – Их никто не потревожит, и они могут спокойно продолжать работать. Можете не переживать о них.

– А как насчет англичан и французов?

– Ладно, – улыбнулся Талаат, – возможно, у нас и были некоторые трения, но и здесь вы можете быть спокойным. Мы позаботимся и о них.

После этого я в последний раз поднял вопрос, уже много месяцев тяжким грузом лежавший на моем сердце:

– А что вы скажете об армянах?

Приветливость Талаата мгновенно исчезла, его лицо окаменело, а в глазах загорелся звериный огонек.

– Зачем об этом говорить? – сказал он и махнул рукой. – С ними все кончено.

Таким было мое прощание с Талаатом. «Все кончено» – таковы были его последние слова, адресованные мне.

На следующий день я явился на прощальную аудиенцию к султану. Это был все тот же приветливый, добродушный старый джентльмен, которого я впервые увидел два года назад. Он принял меня неофициально, одетый в европейский костюм, и предложил мне сесть рядом с ним. Мы беседовали около двадцати минут, обсудили ряд насущных вопросов, в том числе и дружественные отношения, установившиеся между Америкой и Турцией. Он тепло поблагодарил меня за интерес, проявленный к его стране, и выразил надежду на мое скорое возвращение. Потом он перешел к проблеме войны и мира.

– Любой монарх, естественно, желает мира, – сказал он. – Ни один из нас не одобряет кровопролитие, но бывают времена, когда войны неизбежны. Мы хотим урегулировать наши разногласия мирным путем, но это не всегда получается. Похоже, сейчас именно такой случай. Я говорил британскому послу, что мы не желаем воевать с его страной. И повторяю вам то же самое. Но Турция должна защищать свои права. Россия напала на нас, и нам пришлось защищаться. Таким образом, война не планировалась нами, она началась по воле Аллаха, такова была судьба.

Я выразил надежду на то, что она скоро окончится.

– Да, мы тоже хотим мира, – сказал он. – Но это должен быть мир, гарантирующий права нашей империи. Я уверен, что такая цивилизованная и процветающая страна, как Америка, стремится к миру и она приложит все свои усилия, чтобы принести на землю вечный мир.

Одна фраза султана, произнесенная во время этой аудиенции, произвела на меня большое впечатление. Он сказал: «Россия напала на нас». Этот бесхитростный пожилой человек верил в то, что говорил, это было очевидно. Не приходилось сомневаться и в том, что он ничего не знал о реальных фактах, в частности о том, что турецкие военные корабли под командованием немецких офицеров ввергли Турцию в войну, обстреливая русские портовые города. Вместо того чтобы сказать ему правду, лидеры младотурок навязали старому султану миф о России-агрессоре. Беседа отчетливо демонстрировала, до какой степени мнимый правитель Турции был далек от реальности в своей собственной стране.

Во время нашей встречи Талаат и Энвер не попрощались со мной, сказав, что придут на вокзал. За несколько минут до отхода поезда на перроне появился бледный и взволнованный Бедри и передал их извинения.

– Они не смогут прийти. Наследный принц только что покончил жизнь самоубийством.

Я хорошо знал кронпринца и ожидал, что он составит мне компанию в путешествии до Берлина. Он собирался совершить такую поездку, и его вагон был прицеплен к нашему поезду. Я много раз встречался с Юсуфом Иззеддином, он неоднократно приглашал меня к себе, и мы провели много часов в беседах об Америке и американских институтах – к этой теме он проявлял самый живой интерес. Он много раз говорил, что хотел бы использовать некоторые американские политические принципы в Турции. В то утро, когда мы должны были отбыть в Берлин, наследного принца нашли на полу его виллы в луже крови с перерезанными венами. Юсуф был сыном Абдул-Азиза, который был султаном с 1861 по 1876 год и вскрыл себе вены сорок лет назад. Иными словами, обстоятельства смерти отца и сына были одинаковыми. То, что Юсуф имел просоюзнические взгляды, был против участия Турции в войне на стороне Германии и часто выказывал свое неприятие «Единения и прогресса», дало пищу для самых разных подозрений. Я точно не знаю, какие именно истории о его смерти передавались из уст в уста, но по официальной версии это было самоубийство.

Когда этот вердикт был обнародован, один остроумный француз заметил: «Его самоубили».

Трагическое сообщение, естественно, испортило всем нам настроение, и, когда поезд отошел от вокзала в Константинополе, настроение у отъезжающих было мрачным. Правда, путешествие оказалось интересным. Я ехал на известном Балканском экспрессе, и это был его всего лишь второй рейс до Берлина. Мое купе имело номер 13, и несколько человек явились взглянуть на него. Они сообщили, что во время предыдущего рейса поезд обстреляли и окно моего купе было разбито.

Вскоре после начала путешествия я выяснил, что моим попутчиком является адмирал Узедом. Он сделал прекрасную карьеру в немецком военно-морском флоте, среди прочего был капитаном яхты кайзера «Гогенцоллерн», поэтому находился в дружеских отношениях с его величеством. В последний раз я встречал Узедома в Дарданеллах, где он инспектировал оттоманские фортификационные сооружения. Как только мы встретились, адмирал заговорил о неудачной атаке союзников. Он и тогда и теперь не скрывал своих опасений и считал, что атака могла увенчаться успехом.

– Несколько раз, – сказал он, – мы считали, что они вот– вот прорвутся. Все мы там были чрезвычайно встревожены такой безрадостной перспективой. Нас спас героизм турецких солдат и их готовность жертвовать своей жизнью. Теперь все позади, эта часть нашей задачи выполнена.

Адмирал считал, что англичане были плохо подготовлены, хотя высоко оценил мастерство, с которым было организовано их отступление. Я также получил дополнительную информацию относительно взглядов немцев на массовые убийства армян. Узедом не делал попыток оправдать или обвинить турок. Он говорил об ужасающих вещах спокойно, бесстрастно, как об обычной военной проблеме, и по его замечаниям невозможно было догадаться, что речь идет о жизни миллиона людей. Он просто сказал, что армяне стояли на пути, были препятствием к успеху Германии и потому их было необходимо убрать, словно речь шла о ненужном хламе. Он говорил о них совершенно отстраненно, как будто речь шла о ряде домов, которые следует убрать, чтобы не мешали обстрелу города.

Бедная Сербия! Когда поезд въехал наее опустошенные территории, я получил возможность увидеть, что война сделала с этой маленькой мужественной страной. На протяжении двух лет эта нация одна, практически без помощи союзников, стояла на пути продвижения пангерманских завоеваний, так же как она несколько веков сдерживала натиск турок. И она заплатила высокую цену. Селения, которые мы проезжали, были заброшены, некогда плодородные поля заросли сорняками, дома стояли без крыш, а зачастую были превращены в руины. Когда поезд переезжал реку, я заметил остатки взорванного моста. Немцы построили новые мосты взамен разрушенных. Мы видели оборванных и истощенных женщин и детей, но почти не видели мужчин. Все они были или убиты, или находились в рядах все еще существующей отважной маленькой армии. Мимо нас постоянно шли эшелоны с немецкими солдатами, некоторые из них стояли на станционных стрелках. Мы их прекрасно видели, поскольку поезд буквально полз мимо них. Это и было объяснением царившей вокруг разрухе.

Глава 29

Фон Ягов, Циммерман и американские немцы

Вечером 2 февраля 1916 года наш поезд прибыл на берлинский вокзал. Я специально упомянул дату, потому что этот период ознаменовался важным кризисом в отношениях между Германией и Соединенными Штатами. На вокзале меня встретил мой старый друг и коллега посол Джеймс В. Джерард. Он сказал, что собирает вещи и готовится покинуть Берлин, поскольку разрыв отношений между Германией и Соединенными Штатами – это вопрос дней, а может быть, и часов. В это время немцы и американцы пытались урегулировать дело «Лузитании». Переговоры дошли до того, что имперское правительство выразило готовность принести свои соболезнования, выплатить компенсацию и пообещать впредь не совершать подобного рода действий. Только президент и мистер Лансинг настаивали, чтобы Германия признала незаконность потопления «Лузитании». Это означало, что Германия в будущем не сможет возобновить подводную войну, не выставив себя в неприглядном свете, делая то, что ее же собственное правительство объявило противоречащим международному праву. Наше правительство не было согласно на другое решение, и потому представлялось, что разрыв близок.

– Я больше ничего не могу сделать, – сказал Джерард. – Я бы хотел, чтобы вы переговорили с Циммерманом и фон Яговом и изложили им свою точку зрения.

У меня было много посетителей, и я очень скоро убедился в том, что в Берлине царит напряженная атмосфера и антиамериканский настрой. Практически во всех кругах нашу страну считали союзником Антанты, причем самые абсурдные мысли имели место по поводу наших отношений с Англией. Все считали, что британский посол в Вашингтоне сэр Сесил Спринг-Райс регулярно встречается с кабинетом Вильсона и получает информацию по всем вопросам нашей национальной политики.

В три часа пополудни Джерард проводил меня в кабинет фон Ягова, и мы провели больше часа, обсуждая с министром иностранных дел самые разные вопросы. Фон Ягов был худощавым человеком небольшого роста, обладавшим, на мой взгляд, нервическим темпераментом. На протяжении всей нашей беседы он беспрерывно курил одну сигарету за другой. Он явно был в высшей степени обеспокоен сложившейся ситуацией. Не стоит думать, что немецкое правительство с легкостью шло на разрыв отношений с Соединенными Штатами, в то время как немецкая пресса высмеивала и всячески оскорбляла нас, выставляя на посмешище саму идею того, что Дядя Сэм может отправиться на войну. На меня произвел большое впечатление разительный контраст между пустозвонством журналистов и беспокойством, даже, пожалуй, страхом, проявленным высшим немецким чиновником. Не приходилось сомневаться, что власти не были безразличны к перспективе перехода нашей страны с ее населением и богатыми ресурсами на сторону Антанты, что бы при этом ни кричала берлинская пресса.

– Мы считаем позором требование мистера Лансинга о признании потопления «Лузитании» незаконным актом, – начал фон Ягов. – Он ведет себя как формалист.

– Если вы хотите услышать правду, – ответил я, – могу вас заверить в следующем: не думаю, что для Соединенных Штатов является принципиально важным то, какие именно термины вы употребляете. Но вы должны заверить мировую общественность, что сожалеете об этом деянии, считаете его ошибочным и что ничего подобного больше не произойдет. Иначе Соединенные Штаты не будут удовлетворены.

– Мы не можем это сделать, – ответил он. – Мы обязаны считаться с общественным мнением в Германии. Если мы сделаем подобное заявление, существующий кабинет падет.

– Но я считал, что общественное мнение у вас под контролем, – ответил я. – Возможно, у вас мало времени, но вы, определенно, можете изменить отношение народных масс таким образом, чтобы они одобрили такое решение.

– Если речь идет о газетах, это правда, – сказал фон Ягов. – Мы можем их контролировать. Но это займет некоторое время. Газеты не могут идти на попятную сразу. Они должны делать это постепенно, скажем, в течение двух или трех недель. Но мы можем ими управлять. Зато есть отдельные члены парламента, которыми мы не в состоянии управлять, а они могут причинить столько неприятностей, что всем нам придется уйти в отставку.

– Мне кажется, что вы можете собрать этих людей вместе, – снова заговорил я, – объяснить им необходимость того, чтобы Соединенные Штаты оставались в стороне от войны, и они поймут. Беда в том, что вы, немцы, не знаете специфики моей страны. Вы не думаете, что Соединенные Штаты будут воевать. Вы не понимаете президента Вильсона, вы считаете, что он идеалист и мирный человек, который ни при каких обстоятельствах не возьмет в руки оружие. Тем самым вы делаете величайшую и самую дорогостоящую ошибку, которую только может сделать нация. Президент – человек далеко не однозначный. Не забывайте, что в нем течет шотландская и ирландская кровь. До сегодняшнего дня вы видели только его шотландскую сторону. Шотландская кровь делает его очень осторожным, заставляет взвешивать каждый шаг, добавляет ему терпение и выносливость. Но только в нем также живет огонь и боевой дух ирландцев. Если он однажды вцепится в кого-то, даже лом не поможет разжать его челюсти. Если он решит воевать, он будет драться со всей страстью своей души и пойдет до конца. Вы уже достаточно далеко зашли со своими провокациями, и вряд ли стоит идти дальше. Вы также продолжаете обманываться потому, что некоторые члены конгресса, возможно даже отдельные члены кабинета, выступают за мир. Но вопрос будет решать только один человек – это президент. Он решит так, как считает правильным, и независимо от того, что могут сказать или сделать другие.

Фон Ягов сказал, что я описал ему президента по-новому, но он тем не менее продолжает считать, что Соединенные Штаты не вступят в войну. И тому есть еще одна причина.

– А как насчет американских немцев? – спросил он.

– Я могу рассказать вам о них абсолютно все, – ответил я, – потому что сам являюсь одним из них. Я родился в Германии и провел там первые девять лет своей жизни. Я всегда любил многое из немецкого, например музыку и литературу. Но мои родители покинули эту страну, потому что не были здесь счастливы. Соединенные Штаты дали им дом, сделали их успешными и счастливыми. Таких, как мы, миллионы. Нет ни одного пути к вершинам бизнеса или социального положения, который бы не был для нас открыт. Не думаю, что есть другие люди, так же довольные жизнью, как мы, американские немцы. – Я не мог открыть ему мои собственные мысли, потому что пока еще оставался послом, но я мог и должен был сказать следующее: – Возьмите хотя бы моих детей. В этой войне их симпатии были целиком на стороне Англии и ее союзников. Мой сын сейчас здесь, со мной. Он не устает повторять, что, если Соединенные Штаты вступят в войну, он немедленно вступит в армию. Неужели вы думаете, что в случае нашего вступления в войну они станут на вашу сторону? Это же нелепо. И большинство американцев немецкого происхождения думает в точности так же.

– Меня заверили, – сказал фон Ягов, – что в случае вступления вашей страны в войну американские немцы поднимут восстание.

– Выбросьте подобные глупости из головы, – ответил я. – Первый же, кто пойдет на это, будет наказан так быстро и сурово, что другим будет неповадно. Причем я считаю, что настаивать на самом суровом наказании в первую очередь будут сами же американские немцы.

– Мы бы хотели избежать разрыва с Соединенными Штатами, – сказал фон Ягов, – но нам необходимо время для формирования соответствующего общественного мнения. Есть две партии, имеющие диаметрально противоположные взгляды на подводную войну. Одна из них считает, что подводная война должна стать неограниченной, независимо от ее последствий для Соединенных Штатов или любых других стран. У существующего кабинета противоположная точка зрения. Мы бы хотели урегулировать разногласия с вашим президентом. Но давление со стороны милитаристской фракции возрастает. Они вынудят нас уйти, если мы объявим потопление «Лузитании» незаконным актом. Полагаю, президент Вильсон это поймет. Мы желаем сотрудничать с ним, но вынуждены продвигаться вперед с осторожностью. Полагаю, что мистер Вильсон, если он не желает разрыва, предпочтет видеть у власти нас.

– Иными словами, вы хотите дать понять Вашингтону, – поинтересовался я, – что вопрос, останетесь ли вы у власти, зависит от того, сделаете вы требуемое заявление или нет?

– Именно так, – ответил фон Ягов. – И я бы хотел, чтобы вы телеграфировали это в Вашингтон. Разъясните президенту, что, если мы сейчас уйдем в отставку, нам на смену придут сторонники неограниченной подводной войны.

Немецкий министр явно был изумлен моим описанием президента Вильсона и его готовности воевать.

– Мы считали и считаем его, – сказал фон Ягов, – абсолютно мирным человеком. И мы не верим, что американский народ будет воевать. Ваши люди слишком далеко от полей сражений, да и за что они должны бороться? Ваши материальные интересы никак не затронуты.

– За одну вещь всегда стоит бороться, – ответил я. – Я имею в виду моральные принципы. Совершенно очевидно, что вы не понимаете, что такое американский дух. Вы не можете постичь, что мы держимся в стороне не потому, что не хотим воевать, а потому, что хотим быть абсолютно справедливыми и беспристрастными. Мы хотим сначала получить всю информацию. Не стану отрицать, что мы не имеем желания вмешиваться в иностранные споры, но всегда будем настаивать на своем праве использовать океан по своему усмотрению и не считаем Германию вправе вмешиваться и убивать наших граждан. Повторяю, американец действительно предпочитает держаться в стороне от чужих конфликтов, но если он однажды решит защищать свои права, то сделает это независимо от последствий. Вы, похоже, уверены, что американец не будет драться за принципы, при этом забывая, что все наши войны были делом принципа. Возьмите хотя бы величайшую из них – Гражданскую войну 1861–1865 годов. Мы, северяне, сражались за освобождение рабов, причем для нас это было делом принципа, наши материальные интересы не были затронуты. И мы боролись до конца, хотя при этом нередко брат шел на брата.

– Мы бы не хотели портить отношения с Соединенными Штатами, – сказал фон Ягов. – Мир в мире зависит от трех держав: Соединенных Штатов, Англии и Германии. Мы должны собраться вместе, установить мир и поддерживать его. Я очень вам благодарен за объяснения, теперь я понимаю ситуацию намного лучше. Но я все еще не понимаю, почему ваше правительство обходится с нами совсем не так, как с Англией.

Я дал обычные объяснения: мы рассматриваем свою проблему с каждым народом индивидуально и не можем ставить свое отношение к Германии в зависимость от нашего отношения к Англии.

– Да, конечно, – грустно улыбнулся фон Ягов. – Это напоминает мне о двух мальчиках, игравших в саду. Одного должны наказать первым, а другому придется дожидаться своей очереди. Вильсон собирается отшлепать сначала немецкого мальчика, а уж потом, когда закончит, возьмется за английского. Кстати, – продолжил он, – я бы хотел, чтобы вы телеграфировали президенту Вильсону о нашей встрече и о том, что вы теперь лучше понимаете нашу точку зрения. Не будете ли вы так любезны и не попросите ли его ничего не предпринимать, пока не изложите ему свои соображения лично.

Я с готовностью дал такое обещание и вместе с господином Джерардом покинул фон Ягова.

На 4.30 я был приглашен на чай к доктору Александеру и его супруге. Я не пробыл у них в гостях и четверти часа, когда доложили о приходе Циммермана. Это был совсем другой человек, не похожий на фон Ягова. Он был намного сильнее и духовно, и физически. Он был высок, держался с большим достоинством и властностью, задавал прямые и весьма проницательные вопросы, при этом оставаясь человеком приятным и располагающим к себе.

Говоря об отношениях между Германией и Америкой, Циммерман начал с заявления, которым, как я полагаю, хотел доставить мне удовольствие. Он поведал, как превосходно вели себя во время войны евреи и что немцы чувствуют себя глубоко обязанными им.

– После войны, – сказал он, – отношение к ним будет намного лучше, чем было до войны.

Циммерман сообщил, что фон Ягов рассказал ему о нашей беседе, и попросил меня повторить кое-что лично для него. Он сказал, что чрезвычайно заинтересовался моими рассказами об американских немцах и хотел бы узнать из первых уст факты, на которых основывались мои выводы. Как и многие немцы, он рассматривал германскую часть нашего населения как часть Германии.

– Вы уверены, что подавляющее большинство американцев немецкого происхождения будет лояльно по отношению к Соединенным Штатам в случае войны? – спросил он. – Не являются ли их чувства к родине основополагающими?

– Очевидно, вы считаете американцев немецкого происхождения отдельной частью нашего населения, живущей изолированно от остального народа и почти не связанной с жизнью других американцев. Нельзя сделать более грубой ошибки. Вы можете купить нескольких человек там и здесь, которые при необходимости поднимут шум и станут ратовать за Германию, но я говорю о миллионах американцев, чьи предки были немцами. Эти люди считают себя американцами, и только американцами. Представители второго поколения, как правило, обижаются, если их считают немцами. Их почти невозможно заставить говорить по-немецки; они отказываются говорить на другом языке, кроме английского. Они не читают немецких газет и не ходят в немецкие школы. Они даже не хотят ходить в лютеранские церкви, где служба проходит на немецком языке. В Нью-Йорке живет более миллиона американских немцев, но нам с трудом удалось сохранить единственный немецкий театр. Причина тому проста – эти люди предпочитают театры, в которых спектакли идут на английском языке. Есть еще несколько немецких клубов, но членов в них немного. Американцы немецкого происхождения предпочитают вступать в клубы, общие для всех американцев, и во всех американских клубах их принимают. В политической и социальной жизни Нью-Йорка немного американских немцев, достигших выдающегося положения, хотя довольно много американцев немецкого происхождения занимают видное положение. Если Соединенные Штаты и Германия вступят в войну, не только вы, но и весь мир удивится лояльности наших немцев. И еще одно: если Соединенные Штаты вступят в борьбу, они пойдут до конца, и борьба будет очень долгой и упорной.

По прошествии трех лет у меня нет оснований стыдиться этих пророчеств. Иногда я думаю, вспоминает ли Циммерман о том нашем разговоре.

Выслушав мои объяснения, Циммерман заговорил о Турции. Он интересовался, какова вероятность заключения турками сепаратного мира. Я ответил ему прямо, что турки не считают себя обязанными Германии. Затем продолжил:

– Я много узнал о немецких методах в Турции. Полагаю, было бы большой ошибкой применить аналогичную тактику в Соединенных Штатах. Я говорю об этом, потому что уже были отмечены случаи саботажа. Такие вещи сплачивают американских немцев против вас и более, чем что-либо иное, толкают Соединенные Штаты к Англии.

– Но немецкое правительство не несет никакой ответственности, – возразил Циммерман. – Нам ничего не известно.

Понятно, что я не мог принять это заявление за чистую монету, и последние события доказали его лживость, но тогда мы перешли к другим темам. Снова заговорили о подводных лодках.

– Мы добровольно интернировали свой флот, – сказал Циммерман, – мы ничего не можем делать на море, кроме действий наших субмарин. Я считаю, что Соединенные Штаты совершают большую ошибку, так активно выступая против нашего подводного флота. У вас длинная береговая линия, и вам тоже когда-нибудь могут понадобиться субмарины. Представьте, что одна из европейских держав или, предположим, Япония совершит нападение на вас. Тогда вам очень пригодятся подводные лодки. Кстати, если вы будете настаивать, чтобы наше правительство объявило потопление «Лузи– тании» незаконным актом, вы своими руками толкнете наше правительство к партии Тирпица.

Далее Циммерман снова вернулся к положению в Турции. Его вопросы показали, что он крайне недоволен новым немецким послом графом Вольф-Меттернихом. Похоже, Меттерних не сумел договориться с турецкими правящими классами, чем вызвал раздражение министерства иностранных дел. У Меттерниха было другое отношение к армянской проблеме, отличное от взглядов Вангенхайма, и он всерьез пытался добиться от Энвера и Талаата прекращения массовых убийств. Циммерман сказал, что тем самым Меттерних совершил серьезную ошибку и нивелировал свое влияние в Константинополе. Циммерман даже не пытался скрыть свое недовольство гуманными поступками посла. Теперь мне было ясно, что Вангенхайм выражал официальные взгляды Берлина. Другими словами, я получил от высшего немецкого руководства подтверждение своей давней уверенности в том, что Германия дала свое молчаливое согласие на депортации.

Через несколько дней мы сели на пароход в Копенгагене, который 22 февраля 1916 года вошел в гавань Нью-Йорка. Я был дома.

Примечания

1

Государственный переворот (фр.).

2

Фактически Греция аннексировала острова Хиос и Митилена 13 июня 1914 г.

3

Настоящий, подлинный (лат.).

4

Ярость тевтонцев (лат.).

5

Перевод Н. Славятинского.

6

В 1870 г. в битве у крепости Седан французская армия потерпела сокрушительное поражение перед прусско-германскими войсками. На следующий день остатки французской армии во главе с императором Наполеоном III сдались в плен.

7

Фразу «клочок бумаги» произнес германский рейхсканцлер Бетман– Гольвег (1856–1921) 4 августа 1914 г. в беседе с английским послом в Германии Эдвардом Гошеном Посол предъявил Германии ультиматум, угрожая, что Великобритания объявит Германии войну, если ее войска не покинут территорию Бельгии, куда вермахт вторгся 3 августа 1914 г., поправ нейтралитет этой страны. Рейхсканцлер отклонил ультиматум, а когда посол Англии напомнил ему о международном договоре, согласно которому Пруссия наряду с другими державами обязывалась гарантировать нейтралитет Бельгии, Бетман-Гольвег воскликнул: «Итак, из-за клочка бумаги вы намереваетесь воевать с родственной вам нацией?!»

8

Беспощадно, решительно (нем..).

9

Повод для объявления войны (лат).

10

Господь, покарай Англию (нем.).

11

Жаждущий войны (нем.).

12

В узком, семейном кругу (фр.).

13

Юридический термин времен римского права; формальный повод для объявления войны. Буквально – случай для войны (лат.).

14

Я с немцами (нем.).

15

Блистательная, Высокая, Оттоманская Порта – варианты названий империи, а также турецкое правительство до 1923 г.

16

Дедеагач – ныне Александруполис.

17

Кокс Сэмлюн Салливен (1824–1889) – американский политический деятель и журналист, получивший прозвище Сансет Кокс за пристрастие к описаниям вечернего ландшафта.

18

Шейх уль – Ислам – старейшина ислама. C XVI в. глава мусульманского духовенства, назначавшийся султаном в Османской империи.

19

Селамник – зал аудиенций императорского дворца.

20

В массе, в целом (фр.).

21

Бой – Эда Карл – германский морской атташе в Вашингтоне.

Content

Генри Моргентау
Трагедия армянского народа. История посла Моргентау

ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава 1 Сверхчеловек из Германии в Константинополе

Глава 2 Партийная система в Оттоманской империи и то, каким образом она оказалась полезной немцам

Глава 3 Личный представитель кайзера Вангенхайм не поддерживает продажу американских военных кораблей Греции

Глава 4 Германия мобилизует турецкую армию

Глава 5 Вангенхайм незаконно проводит «Гебен» и «Бреслау» через Дарданеллы

Глава 6 Вангенхайм рассказывает американскому послу о том, как кайзер начал войну

Глава 7 Немецкие планы завоевания новых территорий, угольных бассейнов и получения контрибуций

Глава 8 Классический пример немецкой пропаганды

Глава 9 Германия закрывает Дарданеллы и таким образом отрезает Россию от ее союзников

Глава 10 Турецкое правительство отменяет режим капитуляций – Энвер живет во дворце, обладает деньгами и невестой королевской крови

Глава 11 Германия заставляет Турцию вступить в войну

Глава 12 Турки пытаются обращаться с иностранными врагами прилично, но немцы настаивают на гонениях

Глава 13 Захват Нотр-Дам-Десион

Глава 14 Вангенхайм и «Бетлехем Стил» – священная война, задуманная Германией

Глава 15 Джемаль – беспокойный Марк Антоний. Первая попытка немцев получить выгодный им мир

Глава 16 Турки готовятся бежать из Константинополя и основать новую столицу на полуострове Малая Азия. Флот Антанты атакует Дарданеллы

Глава 17 Энвер демонстрирует «Уязвимость» британского флота. Старомодные укрепления в устье Дарданелл

Глава 18 Армада союзников уходит, хотя была близка к победе

Глава 19 Борьба за три тысячи граждан

Глава 20 Еще немного о приключениях иностранных граждан

Глава 21 Болгария на распутье

Глава 22 Турок возвращается к жизни предков

Глава 23 «Бунт» в провинции Ван

Глава 24 Уничтожение нации

Глава 25 Талаат объясняет, почему он депортирует армян

Глава 26 Энвер-паша обсуждает армянский вопрос

Глава 27 «Я не стану делать для армян ничего», – говорит немецкий посол

Глава 28 Энвер вновь возвращается к миру. Прощание с султаном и Турцией

Глава 29 Фон Ягов, Циммерман и американские немцы

Примечания