Сергей Высоцкий

Не загоняйте в угол прокурора

Все события и герои романа вымышленные.

Любые аналоги неправомерны.

Автор

ЮБИЛЕЙ

В полдень над подмосковным поселком Переделкино, над большой деревянной дачей известного прозаика Маврина голубело холодное небо. Колючее солнце сумело пробиться сквозь недавно намытые стекла веранды — бутылочно-зеленые, золотистые и фиолетовые. Анемичные цветные блики недолго погостили на большом круглом столе, заставленном блюдами, салатницами и хрустальными ковчегами, с терпеливо ожидающими своей участи, восхитительными закусками. Здесь царил острый запах весны — свежих огурцов, помидоров, пахучих трав и прочей рыночной зелени, сдобренной сметаной и майонезом.

Через час погода испортилась — повалил тяжелый снег, стало тихо, словно поселок упаковали в вату. Перестали реветь идущие на посадку во Внуково самолеты, не доносилось никаких звуков с шоссе. «Москвич»-сапожок, развозивший писателям обеды из столовой Дома творчества, не прибыл к сроку. Было воскресенье, и дорожники, переосмыслив лозунг застойных времен «Все во имя человека», предпочли провести свободное время в кругу семьи или в компании приятелей. Дороги остались нерасчищенными.

Ближе к вечеру мерный стук капель по железу подоконников возвестил о том, что начинается очередная оттепель.

Погода нарушила все планы юбиляра. Он ожидал гостей к трем, к назначенному часу собрались только те, кто жил по соседству в поселке и кто приехал из Москвы на электричке. Рискнувшие сесть в автомобили запаздывали. Начало застолья, запев, как любил говорить юбиляр, получилось скучноватым — каждый вновь прибывший, не слышав первых тостов, неизбежно повторялся в своих славословиях. Получалось без особого тепла, без той искренности, на которую рассчитывал Маврин, приглашая не только литературный бомонд, но и старых друзей военных времен и молодежь. Не добавило теплоты и присутствие на юбилее писателей из враждебных станов расколовшегося Союза. Далекий от шумных цедеэловских баталий, Алексей Дмитриевич и не подозревал, что распря зашла так далеко, что из залов заседаний уже просочилась в домашние застолья. Как ни старался тамада, давний приятель юбиляра критик Борисов, превратить юбилей в праздник, холодные токи неприязни витали над столом, и Маврин чувствовал их спиной.

Даже спич Борисова о том, что аморально заставлять писателя делать политический выбор, что творчество выше политики и каждое проявление его — знак высшей благодати (когда-то Мао выразил эту мысль значительно короче: «Пусть расцветают все цветы»), не заставил поднять забрала наиболее ожесточенных бойцов. Хотя и вызвал одобрение большинства.

И только хозяйка, Алина Маврина, сумела растопить последний лед. Она поднялась, держа в одной руке бокал с шампанским, а другой полуобняв мужа, помедлила несколько секунд, дожидаясь тишины. Высокая, стройная, с раскрасневшимся гладким лицом, она выглядела значительно моложе своих сорока пяти. Чертами лица она удивительно походила на мужа, состарившегося худощавого красавца. Гораздо больше, чем его родная дочь — плотная хмурая женщина с широким невыразительным лицом.

— Только писательские жены знают, что это за каторга — быть женою писателя. За писательских жен! — она быстро наклонилась, поцеловала Маврина и выпила шампанское. Гости оживились. И хотя у писательских жен и у самих писателей, собравшихся за юбилейным столом, были свои, сугубо индивидуальные взгляды на суть проблемы, слова хозяйки пришлись по вкусу.

— За прекрасных каторжанок! — уточнил басом прозаик Дарьев, любитель расставлять точки над «и». Один шутник — критик, как-то не поленился внимательно прочитать многотомную эпопею Дарьева «Большие расстояния» и обнаружил, что автор ни разу не воспользовался многоточием.

Внимательный наблюдатель мог бы заметить, какой недоброжелательный скользящий взгляд бросил Дарьев на сидящую рядом жену, говоря о прекрасных каторжанках. Она, и правда, не вызывала положительных эмоций и была похожа скорее на геометрическую фигуру — на многоугольник, что ли? — чем на женщину.

— Прекрасная каторжанка! Что за чудесный соус вы приготовили к ветчине и ростбифу? — спросил автор детективов Огородников.— В наше голодное время безнравственно подавать такие приправы к столу!

— Да, Алина, соус — чудо! Не темни, открывай секрет,— поддержала Огородникова многоугольная Дарьева.

— А что соус?! — весело отозвалась хозяйка.— У него только название сложное. А всего-то и нужно: лук, уксус, горчица, перец, лавровый лист, апельсины, желе черной и красной смородины, картофельная мука и две чайных ложки мадеры — и все это называется кумберленд.

При упоминании мадеры гости дружно рассмеялись.

— Мадера небось португальская? — спросил молодящийся поэт-песенник.

— Не пил мадеры уже лет двадцать! — с таким тяжелым вздохом сказал кто-то из гостей, что все снова рассмеялись. Оставив в покое высокие материи, гости, наконец-то, ощутили прелестный букет выдержанных армянских коньяков, домашнего вина «Лыхны», присланного юбиляру из Абхазии, оценили кулинарный талант хозяйки, распробовав дивные закуски, приправленные разнообразными соусами, своими названиями под стать романтично звучащему кум-берленду.

Острые идейные разногласия были забыты. А тут и тамада, собравшись с мыслями, подкинул тему, объединившую всех — и правых, и левых: низкие гонорары и высокие налоги. Общий враг был обозначен, душевное равновесие гостей восстановлено. Славили юбиляра и ругали власти предержащие. Только поэт Лис, не упустивший возможности напиться, подпустил яду в адрес маститого именинника. Расплескивая на белоснежной скатерти марочный коньяк, налитый в большой фужер, щуря злые, почти трезвые глаза, он вдруг процитировал Поля Элюара: «Слава, к сожалению, не имеет точного глаза и часто ошибается в выборе».

Помолчав многозначительно и выплеснув, теперь уже на подол соседке, очередную порцию коньяка, он добавил:

— В случае с юбиляром все получилось наоборот.

В гостиной на миг повисла неловкая тишина. Потом кто-то громко сказал:

— Ну Лис, в своем репертуаре!

Все загалдели. Кто осуждал Василия, кто оправдывал, показывая, что он хотел польстить юбиляру, а не обидеть, но невнятно выразился.

Убилава, громоздкий и нескладный, с застывшим лицом, смотрел наглыми глазами на хозяйку и шептал соседу, глухому старику, автору скучнейших исторических романов:

— Что за женщина, честное слово! Клянусь, будет моя. Честное слово, мужа зарежу, забью, крысиным ядом изведу, утоплю в Черном море, клянусь!

Старик из этой тирады услышал только про Черное море и начал рассказывать про то, как во время войны уходил на миноносце из осажденного Севастополя.

В конце вечера юбиляр, провожая гостей, отбывающих постепенно, внимательно заглядывал им в лицо совершенно трезвыми глазами. Долго держал руку в своих больших жестких ладонях, и многим почему-то делалось не по себе от его испытующего взгляда. Он словно бы знал что-то не слишком приятное для них и хотел проверить: а знают ли они об этом сами?

Последним ушел Огородников, заставивший хозяина выпить с ним «стремянную». Маврин сказал жене:

— Детка, давай отпустим и Клавдию? Придет завтра и все перемоет и уберет. Побудем одни.

Пока жена, накинув шубку, провожала до калитки домработницу, Алексей Дмитриевич поднялся в кабинет и раскрыл двери на балкон. Ночь стояла безветренная. Сосны, кусты боярышника и сирени, забор — все вокруг было пышно украшено белыми узорами, а тишину нарушала только громкая капель. Время от времени глухо ухали падающие с деревьев и крыши комья снега.

Маврин смотрел, как жена закрыла калитку и медленно пошла к дому. Одинокий фонарь, горевший в саду, на несколько мгновений осветил ее и посеребрил шубу, сверкнула бриллиантовая сережка. «Она у меня как принцесса в сказочном саду»,— подумал Маврин с теплотой. Но жена вышла из светового круга и превратилась в маленькую одинокую фигурку, затерявшуюся в темном лесу. Алексея Дмитриевича пронзило острое чувство жалости к жене. «Умру скоро,— внезапно подумал он,— Алина останется беззащитной. Все на нее накинутся — Литфонд отберет эту дачу, Моссовет заявит, что городская квартира слишком велика для нее одной, мои дети потребуют раздела имущества…»

— Алеша! — окликнула жена, остановившись перед балконом.— Не простудись. Накинул бы пальто.— Ее слова прозвучали в окружающей тишине чересчур громко.

— Простудиться после такой выпивки невозможно.— Маврин улыбнулся.— Какая красота вокруг! В такую ночь и умереть не страшно.

— Разговорчики! — погрозила ему жена.— Смотри у меня!

Она вошла в дом. Алексей Дмитриевич слышал, как щелкнул замок, потом глухо ударила задвижка — на ночь Маврины всегда крепко запирались.

Через пару минут Алина Максимовна появилась в кабинете:

— Мы в миноре? — спросила она, выйдя на балкон и встав рядом с мужем.

— Наоборот. У меня такая благодать на душе… И голова совсем не хмельная — мог бы сейчас еще бутылку шампанского выпить.

— Вот и прекрасно,— шепнула Алина Максимовна.— Сейчас приму душ, а ты принесешь в спальню шампанское. Только обязательно полусладкое.

— Хорошо, детка,— Маврин обнял жену, поцеловал в лоб и подтолкнул к двери.— Не задерживайся.

Ему всегда было хорошо только с ней. Временами в душу закрадывалась мысль, что он женился на колдунье, только с ней он чувствовал себя мужчиной. Таким же сильным и неутомимым, как в зрелые годы.

Жена ушла. Маврин слышал, как скрипнули ступеньки, потом стукнула дверь, донесся монотонный шум воды. «Это надолго»,— решил Маврин. Алину он считал водопоклонницей. Он поудобней устроился в своем кресле и вдруг с сожалением подумал, что за весь вечер никто не проявил желания потанцевать. Несколько раз Алина предлагала включить музыку, но все дружно отказывались, даже молодежь. Пили, закусывали, спорили о политике, рассказывали анекдоты, злословили. «Неужели мы все так состарились и отяжелели? Ладно мы. А молодые? Может, стеснялись? — Маврин с осуждением покачал головой.— Надо было настоять, показать пример. Мы с Алиной такой бы вальс прокрутили! Или фокстрот!» Маврину нестерпимо захотелось послушать музыку.

Он встал, включил проигрыватель, перебрал пластинки. Тут было много любимых — классика и эстрада. Бах соседствовал с Леграном, Паваротти с Мадонной и Машей Распутиной. Лещенко, Церетели, Клименко, Челентано… Нет, не этого ему хотелось. Вот в сороковом, когда он приехал в Ленинград с финского фронта и зашел к приятелю Виктору Панченко на Седьмую линию, они устроили вечеринку, и он танцевал с младшей сестрой Виктора. Как ее звали? Неважно. А мелодии, под которые они танцевали,— такие щемяще знакомые и далекие! «Под небом знойной Аргентины» — «И внезапно искра пробежала в пальцах наших встретившихся рук». Нет, это не оттуда. Потом Лещенко — «Татьяна, помнишь дни золотые…» Ее звали Татьяной? Нет. И танцевали что-то быстрое. Фокстрот, наверное. Что же за название? Какое-то до боли знакомое слово. «Кариока»? Какая партнерша была нежная! И ее духи!… Он весь растворился в ней!

«Где-то у меня есть гора довоенных пластинок,— подумал Маврин и, опустившись на колени перед книжным шкафом, стал перебирать старые, тяжелые пластинки в видавших виды конвертах. Шульженко, Утесов, Вадим Козин… А вот и знакомая синяя этикетка! Он так обрадовался, словно встретил старого друга. Маврин не стал читать этикетку — пришлось бы искать очки,— он был уверен, что это именно та пластинка.

Еле слышно гудел аппарат — большой японский музыкальный центр. «Нам бы в молодости такую штуку»,— усмехнулся Алексей Дмитриевич и поставил пластинку. Вместо знакомой мелодии услышал какие-то завывания.

— Скорость, скорость,— прошептал он, останавливая проигрыватель. Такие пластинки давно не выпускают. Есть ли на этом аппарате нужная скорость? Оказалось, что чужеземные конструкторы и ее предусмотрели. Негромкая мелодия полилась в тишине. Маврин, размягчаясь душою, вернулся к креслу и стал садиться. И внезапно почувствовал, что его повело в сторону, что он теряет сознание. И тут же увидел себя на улице большого города и узнал улицу. Это была Садовая в Ленинграде. Он стоял на остановке, дожидался трамвая. Тройку. Почувствовав на себе взгляд, обернулся — за большой витриной магазина, облокотившись о прилавок, стояла девушка и улыбалась, глядя на Маврина. Никогда он не видел такой доброй и нежной улыбки. И такой красивой девушки. В улыбке были и призыв, и признание, и надежда. Маврин сделал шаг к витрине, но в это время к остановке подкатил грохочущий трамвай с номером три на крыше. Маврин помахал девушке и уехал на нем.

Всю последующую жизнь в нем жила маленькая и острая заноза — сожаление, что он сделал только один шаг к улыбающейся девушке.

Трамвай грохотал и покачивался. Несся по городу. И в этот миг все существо Алексея Дмитриевича наполнилось тихим гласом: «Счастлив тот, кто увидит улыбку».

ОБИТЕЛЬ СМЕРТИ

Машина «скорой помощи» свернула с проспекта и медленно поехала по заснеженной аллее в глубину старого больничного парка. У приземистого серо-желтого, с облупившейся штукатуркой, здания она остановилась, водитель выключил мотор, но с минуту из машины никто не выходил. Наконец хлопнула дверца — вылез крупный молодой парень в грязноватом белом халате. Он лениво потянулся, вынул из грудного кармашка сигарету, закурил. Из машины вышел второй санитар — тоже в неопрятном, несвежем халате и в синей шапочке с надписью «карху». Этот был постарше и пониже первого, с небритым плоским лицом и пустыми глазами. Он открыл заднюю дверцу машины и призывно махнул напарнику. Вдвоем они вытащили носилки, на которых лежало тело, покрытое простыней. Почти одновременно санитары издали какой-то гортанный звук, вроде, «гоп-ля-ля!» и, слегка сгибаясь под тяжестью ноши, понесли в морг очередного покойника.

Санитарные кареты приезжали и уезжали. Все они были похожи друг на друга своим затрапезным видом, обшарпанными дверцами, облупившейся краской на окнах, своими санитарами в неопрятных халатах. И пушистый ковер снега, всю ночь падавшего на город и теперь слепящего глаза отвыкших от такой щедрой белизны горожан, только подчеркивал убожество и нелепость этой службы смерти.

Подъехал к моргу первый ритуальный автобус, и с десяток хмурых молчаливых людей курили перед подъездом, ожидая, когда состоится событие, гнусно именуемое «вынос тела». Гнусно и предательски по отношению к умершему.

Неяркое февральское солнце сверкнуло сквозь легкие быстрые облака, и сразу все вокруг помягчело, подернулось дымкой. Исчезла витавшая в атмосфере напряженность, ожили, отбросив голубоватые тени, старые липы, закапало с крыш, и даже воробьи зачирикали весело и напористо.

Молодой санитар, приехавший с первой «скорой помощью», вышел из морга, остановился на крыльце и, подняв голову, зажмурился под солнечными лучами. Поискав глазами место поуютнее, он отошел к углу здания — туда, где солнечным лучам не мешали ветки лип. Закурив, парень оглянулся и вытащил из кармана черную жестяную банку пива. Привычным движением он открыл ее и, запрокинув голову, залихватски влил в себя содержимое. Наверное, он очень любил пиво или был с большого похмелья, потому что на лице его отразилось блаженство. Но это выражение оказалось мимолетным, оно тут же сменилось недоумением, а потом гримасой боли и ужаса. Санитар будто переломился пополам, схватившись руками за живот, несколько секунд постоял так в оцепенении и тут же рухнул с жалобным стоном на белый снег. Черная банка датского пива «Туборг» упала рядом. Несколько мужчин, ожидавших начала церемонии, обернулись, услышав стон и глухой звук падения тела.

— Чего это он? Надрался с утра? — сказал один из мужчин — маленький, невзрачный.

— Не похоже,— буркнул худой с большими белесыми глазами мужчина и кинулся к упавшему. За ним потянулись несколько любопытных.

Глаза у лежащего санитара закатились.

— Припадок,— сказал кто-то из толпы.— Наверное, эпилептик.

— Сам ты эпилептик,— пробормотал склонившийся над телом худощавый мужчина. Он был врач и хорошо знал, как выглядит смерть.

Прошло некоторое время, пока вызвали врачей из соседнего хирургического отделения. Пришли двое санитаров, из тех, с которыми работал умерший. Привычные к покойникам, они и тут не очень удивились: вытащили из стоявшей рядом «скорой» носилки и унесли товарища туда, куда носили всех остальных своих клиентов. Толпившихся у входа людей пригласили в ритуальный зал прощаться со своим усопшим.

Перед моргом опустело, и только через час приехали следователь районной прокуратуры Владимир Фризе и оперативная группа с Петровки, 38.

Погибшего звали Николаем Уткиным. Служил он в малом предприятии «Харон»[1], не так давно организованном для доставки покойников в морги. Деньги в «Хароне» брали большие, но и справлялись с работой отменно. Без волокиты. Уткин исполнял обязанности санитара и шофера. Да и весь «подвижной состав» малого предприятия подбирался по принципу — прежде всего водитель, а потом уже санитар.

Судмедэксперт Шаров еще до вскрытия уверил Фризе, что причина смерти Уткина — отравление цианидом. Его предположение скоро подтвердилось. Недаром Шаров работал судмедэкспертом уже семнадцатый год.

Едва было произнесено слово «отравление», Фризе, успевший выяснить у свидетелей, что смерть наступила после того, как санитар выпил пиво, послал оперативника отыскать банку из-под пива, но тот вернулся ни с чем. Банки на месте смерти Уткина не оказалось. Несмотря на скептическую улыбку обиженного оперативника, Фризе сам дотошно прочесал всю территорию перед моргом, но банка словно сквозь землю провалилась.

Внутренне холодея оттого, что придется долго работать в таком малоприятном заведении, как морг, Владимир Петрович начал допрос свидетелей. Первым был напарник погибшего.

В крошечном кабинете было неуютно и промозгло. Фризе подумал о том, что создавать здесь уют, когда лишь стена отделяет хозяина этой комнаты от покойницкой, выглядело бы противоестественным. Но тут же ему полезли в голову примеры прямо противоположные, и, чтобы оборвать эту цепочку ассоциаций, он сказал сидевшему напротив свидетелю:

— Ну, что ж, рассказывайте.

— А что рассказывать-то? Что рассказывать?! — напористо, с каким-то даже скрытым вызовом откликнулся санитар. Звали его Аркадий Кирпичников. Неопрятный, съежившийся не то от холода, не то от прожитой жизни, он производил жалкое впечатление.

— Расскажите о том, как прошло ваше дежурство.

— А что дежурство-то? — все так же напористо отбрехивался Кирпичников. Видать, привык получать от окружающих одни только неприятности и постоянно находился в полной боевой готовности, чтобы отразить нападение.

— Аркадий Васильевич, не нервничайте,— миролюбиво призвал его Фризе.— Вы же с Уткиным не один год вместе проработали, дружили, наверное? Вот я и хотел узнать…

— А чего мне нервничать?! — по инерции брюзгливо отозвался санитар, но слова следователя его успокоили. Он глубоко вздохнул словно выпустил из легких воздух, мешавший ему сосредоточиться, и начал рассказывать.

Они с Уткиным заступили на дежурство вчера. Дежурство прошло спокойно — два выезда за вечер и ночь. И оба недалеко. С Большой Полянки привезли умершую от старости старушку и мужчину с Комсомольского проспекта. Последний выезд — в Переделкино. В семь утра. Коля Уткин не хотел ехать — за час не управиться, а в восемь у них кончалась смена. Но ехать было некому, да еще бригадир сказал, что обещали хороший магарыч.

— Сдержали обещание? — спросил Фризе. Спросил просто из любопытства.

— А-а! Пятихатку вдова сунула.

— Когда же вы вернулись из Переделкина?

— В половине девятого.

— И что произошло?

Кирпичников с недоумением посмотрел на следователя. Глаза его, белесые и пустые, неприятно отсвечивали.

— Что вы делали, вернувшись? — уточнил Фризе.

— Отнесли жмурика… Покойника, значит. Коля сказал, что пойдет сигарету на улице выкурит, а я пошел переодеваться. Выхожу из бытовки, мне и подносят плюху — Колюн дуба врезал.

— Закончив дежурство, вы пиво пили?

— Нет.

— А Уткин?

— И Уткин не пил. Мы ночью перекусили. Выпили по стакану водки.

— Когда вы закусывали?

— Около двух. Старушку привезли и закусили.

— Вот про закуску и поговорим подробнее.

Кирпичников рассказал, что на дежурство они всегда еду приносят из дома. Во время еды обязательно выпивают бутылку водки.

— А как же?! — санитар со значением кивнул головой в сторону двери.— Служба такая.

Больше бутылки «коллеги» никогда не пили. Такой порядок установили по предложению Уткина и никогда его не нарушали. А что до водки, то она имелась всегда в избытке. Чаще всего подносили родственники умерших. Иногда скапливалось по нескольку десятков бутылок. Тогда санитары уносили водку домой. Кирпичников попытался рассказать, как поступали с водкой дома, но Фризе прервал его:

— А вот экспертиза показала, что ваш друг Уткин перед смертью пива все-таки выпил! Где он его мог взять?

Санитар пропустил вопрос мимо ушей. Он, видно, решил во что бы то ни стало рассказать следователю о судьбе принесенной домой водки.

— Мы эту водку всю дома выпиваем,— долдонил он, разглядывая потеки на давно не беленой стене.— Не то, что некоторые спекулянты.

— Да разве я сомневаюсь? — сказал Фризе.— Только меня не водка, меня пиво интересует.

— Какое пиво? — насторожился санитар.

Фризе повторил вопрос.

— Может, к автомату на проспект сбегал?

— Исключено. Он никуда не бегал. Вышел из морга на солнышко, закурил и пивка выпил.

— Да что вы к пиву-то прицепились? — вдруг рассердился Кирпичников.— Ну, выпил он пива, не выпил… Умер-то он от чего? Уж не от отравленного ли пива?

«А он не такой и глупый, как кажется,— подумал Фризе.— Просек, что к чему».

— Почему вы так подумали?

— Ха! Еще спрашиваете? Да вы же меня замутузили с этим пивом!

— Замутузил? — Фризе понравилось словечко, и он, словно прикидывая его на вес, повторил: — Замутузил, значит. А что делать? Выяснить-то надо. Да, выпил твой Уткин перед самой смертью баночного пива. Как ты правильно догадался — отравленного. Где взял? Может, там, где взял, все банки отравлены. У тебя баночного нет?

— Отравленного?

— Да хоть какого? — сказал Фризе.— Если я тебе банку покажу, ты мне скажешь, откуда Уткин ее взял?

— На проспекте датским торгуют. «Туборг», черные банки по сорок рублей.

«Дался ему этот проспект!» — рассердился Фризе, но перебивать Кирпичникова не стал.

— Миха Чердынцев там частенько покупает. Может, Коля у него перехватил?

— Умница,— похвалил Фризе, подумав еще раз о том, что он явно недооценил собеседника. Похоже, что, пережив первый испуг от встречи со следователем и преодолевая похмелье, Кирпичников стал соображать получше.— Этот Чердынцев сегодня работает?

— На вызове. Скоро явится.

— Когда вы из Переделкина приехали, он был здесь?

— Нет. А вдруг Коля к нему в шкафчик залез? Приспичило!

— У вас это бывает? В чужой шкафчик?

— Да нет. За это можно не только по морде схлопотать,— мрачно усмехнулся санитар.— Но чтобы вы знали — если пиво «Туборг», у Михи такое пиво бывает.

— Банку не нашли. Свидетели видели, как Уткин пил, как упал. А банка пропала.

— Ни хрена себе! — Кирпичников присвистнул.— Это в анатомичке сказали, что пивко виновато?

Фризе кивнул:

— Датское. «Туборг». Послушай, Аркадий, а не подносили вам пиво в тех квартирах, куда вы сегодня ночью ездили?

— Куда там! На Большой Полянке, где бабушку брали,— коммуналка, считай, как нищие живут. На Комсомольском все строго, видать, персональный пенсионер умер, бывший большой начальник. Тоже все без шику. Пузырек «Пшеничной», правда, сунули. Что было, то было.

— А в Переделкино?

— В Переделкино? — санитар задумался, как будто уже забыл, как там было.— Богатый человек умер. Писатель. Весь дом в книгах. По фамилии Маврин.— Кирпичников покосился на дверь, за которой мертвецы дожидались вечного успокоения.

— Там не поднесли по баночке?

— Нет.

«Надо проверить,— подумал Фризе.— Язык у Аркадия Васильевича не больно-то поворачивается о поездке в Переделкино рассказывать».

И спросил:

— Может, Чердынцев уже вернулся?

— А кто его знает?

— Ты меня подожди,— строго сказал Фризе.— Ни шагу отсюда. Я задам Чердынцеву пару вопросов и вернусь.

Кирпичников равнодушно пожал плечами и вытащил из кармана пластинку жевательной резинки.

Тридцатилетний бородатый здоровяк, больше похожий на кооператора, чем на санитара из морга, натягивал на волосатые ноги джинсы-варенку.

— Ошиблись дверью, господин,— строго, но без хамства предупредил он следователя, остановившегося на пороге.

— Вы Чердынцев?

— Чердынцев. Михаил Ульянович.— Спокойный, уверенный в себе человек, совсем не похожий на спившегося Кирпичникова. Да еще краснощекий.

Фризе вошел в комнату, плотно закрыл за собой дверь, сел на большую железную скамью и только после этого представился.

Никакие чувства не отразились на лице санитара. Он слегка поднял брови, не торопясь надел джинсовую куртку на меху и, застегнув многочисленные «молнии», сел напротив Фризе.

— Вы знаете о смерти Уткина?

— Знаю.

— От кого?!

— Я, гражданин прокурор, не люблю в прятки играть. Вас интересует, не продал ли я Уткину баночное пиво? Не продал. И сам он без моего разрешения не брал.

Чердынцев встал, подошел к ряду давно не крашеных, облезлых шкафчиков, нашел в связке нужный ключ и открыл дверцу. Там висела пара белоснежных халатов и какое-то белье. На верхней полке стояли несколько банок «Туборга».

— Сколько? — спросил Фризе.

— Шесть. Позавчера я купил десять. Четыре выпил.

— Где покупали?

— На проспекте, в кооперативном киоске.

— Своих приятелей не угощали пивом?

— Хотите спросить, не травил ли? Не травил и не угощал. И приятелей у меня здесь нет. Сослуживцы.

— Значит, не угощали.

— Продавать — продавал,— уточнил Чердынцев.— Но очень давно. В декабре. Всего две банки. У такой шпаны, как «Кирпич», даже большие деньги не держатся! А Уткин жмется, на красивую подругу все тратит.

Фризе усмехнулся — кличка «Кирпич», хотя ее происхождение было очевидно, как нельзя точно соответствовала облику санитара, с которым он только что беседовал.

— Пустые банки от этой партии куда выбросили? — Фризе кивнул на шкафчик.

Чердынцев в ответ только хмыкнул, дескать, что за вопрос?

— Куда? — повторил следователь.

— За моргом свалка.

Фризе подумал, что на всякий случай надо будет попросить оперативников еще раз поискать пустые банки. А вдруг?

— У вас еще вопросы? — поинтересовался Чердынцев. Он достал из кармана куртки часы с браслетом и мельком взглянул на циферблат, надевая их на руку.

— Вопросов нет, а банки с пивом придется изъять на исследование. Вы уж извините.

— Извините?! — впервые за весь разговор в голосе Михаила Ульяновича послышалось живое человеческое чувство — раздражение.— Пиво-то денег стоит. А вы одним махом кучу денег из кармана вынимаете.

— Из кармана вы сами вынули, когда пиво покупали,— миролюбиво сказал Фризе.— Да не беспокойтесь, мы все банки откупоривать не станем. Пару откроем, остальные вернем. Я вам телефон оставлю. Позвоните завтра. Может быть, и из этих двух в кувшинчик перельем, придете, выпьете.

Но Чердынцев так расстроился, что даже не заметил иронии.

— Расписку напишете?

— Конечно. Сейчас найду понятых и все оформим.

Отправляясь на розыск понятых, Фризе заглянул в комнату заведующего, предупредить Кирпичникова, чтобы ждал, но санитара в комнате не оказалось. Не было его и около морга. И никто не смог сказать, куда он подевался.

После того, как в присутствии понятых Фризе оформил изъятие на анализ шести банок пива «Туборг», он взял у заведующего домашний телефон Кирпичникова и набрал номер.

— Але,— откликнулся детский голос, но тут же трубку взяла женщина и сердито спросила:

— Кого надо?

— Аркадия.

— Кто его спрашивает?

— Товарищ.

— Не приходил с работы,— сердито отрезала женщина и бросила трубку.

— С какой-нибудь длинноногой завихрился,— прокомментировал заведующий.— Они ребята вольные и при деньгах.

— Что значит «вольные»?

— А то и значит! Сутки отдежурил и трое — гуляй. Никакая жена не проконтролирует, если деньжата в кармане водятся, да колеса в наличии.

— У Кирпичникова есть машина? — перебил Фризе велеречивого собеседника.

— Есть. «Жигули».

Фризе сразу вспомнил испитое невыразительное лицо санитара.

— Как же он ездит? Он ведь с напарником на каждом дежурстве водку пьет! И помногу.

Заведующий нахмурился и стал похож на обиженного боксера:

— Про дежурства у меня сведений нет, а клиенты не жалуются. Я имею в виду родных и близких,— тут же поправился он. Потом секунду помолчал, поиграл брелоками и улыбнулся доброй улыбкой: — Вы разве не знаете, товарищ следователь, сколько пьяных за руль садится?!

— Номер его машины помните? — на всякий случай спросил Фризе.

— Помню. Двадцать два двенадцать. В «Иллюзионе» однажды кинокомедия под таким названием шла. «Машина 22-12». Не смотрели? Очень старая.

— И не слышал. Буквы на номере не помните?

— Буквы не помню. А цвет — красный.

«Ну, что ж,— подумал Фризе,— можно и покинуть эту гнусную обитель смерти».

Несколько раз в течение дня Фризе звонил домой Кирпичникову, но Аркадий Васильевич так и не появлялся. Мать,— следователь выяснил, что женщина, каждый раз снимавшая трубку, мать санитара,— то ли понятия не имела, где обретается ее сын, то ли не хотела говорить. «Да кто его знает, где он?! — меланхолично твердила она.— Небось, на работе».

Не появился Кирпичников дома и вечером. Фризе не мог себе простить, что так ошибся в парне. С первого взгляда санитар показался ему недалеким пьянчужкой, затюканным жизнью парией, а он — владелец «Жигулей», денежный, весьма состоятельный человек. И следователя не побоялся ослушаться ради какой-то — если верить заведующему моргом — длинноногой прелестницы.

ВЫСТРЕЛ ДУПЛЕТОМ

Алина Максимовна, как только открыла дверь, сразу почувствовала, что в доме не все в порядке: обычно, когда она входила с мороза в прихожую, ее захлестывала волна теплого, еще хранящего аромат любимых «мажи» воздуха, и от этого делалось на душе легко и спокойно. А сейчас в лицо ей ударил ледяной сквозняк. И едва ощутимый запах дешевых сигарет.

«Боже, что случилось?! — с тревогой подумала Алина Максимовна и в нерешительности остановилась на пороге.— Неужели воры?»

Первым побуждением было желание броситься в дом посмотреть — что они там натворили? Но она удержалась. Чутко прислушалась, затаив дыхание. В доме стояла тишина. Лишь в кухне неразборчиво бубнило радио.

Маврина не была трусихой — только осторожной и, как большинство неглупых женщин, расчетливой. И эта расчетливость подсказала ей — если, разбив окно, залезли воры, они могут быть еще в доме. Алина Максимовна осторожно отступила назад, стараясь не допустить щелчка, повернула ключ в замке и бегом побежала к калитке.

Через полчаса дачу осматривал наряд милиции.

— Что же вы, хозяюшка, сигнализацию не включили? — попенял Мавриной молодой худенький капитан, осматривая распахнутое настежь окно в «гостевой» комнате. Воры просто выдавили стекло и открыли шпингалеты. Ветер уже успел нанести на синий вьетнамский ковер снежные холмики. Алина Максимовна промолчала, ей и в голову не пришло думать в такой день о сигнализации. Капитан понял неуместность своего вопроса и сказал:

— Извините.

Осмотр он провел быстро и толково — снял отпечатки следов на паркете, нашел два чинарика от «Примы». Один — на кухне, другой — на снегу, перед окном. Алину Максимовну он попросил внимательно осмотреть дом и постараться установить, что пропало. Но посмотрев, как она собирает в спальне вываленное из шкафа на пол белье и платья, махнул рукой:

— Вы, хозяюшка, не торопитесь. Утро вечера мудренее — мы уйдем, а вы завтра утречком не спеша все проверите. И принесете нам список пропавшего, со всеми приметами.

Алина Максимовна улыбнулась. Эта «хозяюшка», да и вся манера говорить — участливо-снисходительно — явно были с «чужого плеча» и никак не соответствовали всему облику капитана, скорее похожего на пианиста, чем на милиционера из пригородного отделения.

Единственное, что смогла определить Маврина сразу,— это пропажа нескольких бутылок водки из холодильника. Французский коньяк и виски в баре, в кабинете покойного мужа, стояли нетронутыми.

— Алкоголик,— вынес приговор один из милиционеров.— Ради выпивки и старался. В прошлом месяце на дачу к Шестинскому забрался мужик — три дня прожил. Пока всю водку не выпил и припасы не подъел.

— Что же коньяк и виски остались? — спросила Алина Максимовна.— Да и не ищут среди одежды водку,— добавила она, вспомнив разговор в спальне.

— Среди белья он, наверное, деньги искал,— объяснил капитан.— Многие так прячут. А французский коньячок, хозяюшка, штука приметная, с ним по городу не походишь.

Маврина хотела возразить, но сдержалась. Ей не терпелось поскорее остаться одной, присутствие посторонних, разговоры, расспросы утомили ее. Капитан, почувствовав ее состояние, сказал:

— Ну, что, ребята, двинемся? — и попросил, обратившись к Алине Максимовне: — Вы уж, если в город уедете, сигнализацию включите.

— Я никуда не уеду,— сказала Маврина и посмотрела на разбитое окно.

Капитан смутился:

— У вас кусок фанеры найдется? Мы сейчас забьем…

— Не надо. Я утром все сделаю сама. А сейчас закрою комнату на ключ.

— Да вы не беспокойтесь, воры не вернутся,— сказал капитан.— Мы тут шуму наделали. Кто ж второй раз полезет! Такого в моей практике не бывало.

Милиционеры уехали. Алина Максимовна медленно обошла все комнаты, с грустью разглядывая следы пребывания посторонних — воров и милиции. Она так любила свою дачу — ее тепло и уют, созданный за долгие годы, старательно подобранную мебель, радующие глаз пейзажи на стенах, а теперь все показалось ей чужим. Ею овладело такое ощущение, что в любой момент здесь опять может появиться посторонний, неприятный, незваный. Разрушилось так остро живущее в ней чувство принадлежности этого дома ей, только ей. Покойный муж относился к даче равнодушно: ему было удобно здесь работать, но не больше. Ему было удобно работать и в номере гостиницы, и в самолете во время дальнего перелета. Он с улыбкой рассказывал, что в послевоенное время в Лефортовской одиночке написал лучшие страницы романа.

Алина Максимовна проверила запоры на дверях, заглянула в «гостевую», через окно которой залезли воры, секунду помедлила, глядя на запорошенный снегом ковер — не убрать ли от греха подальше? И, оставив все как есть, решительно повернула ключ в замке.

Спать Алина Максимовна постелила себе в кабинете мужа, на большом кожаном диване. Она разделась и уже собиралась лечь, когда вдруг вспомнила про ружье, подаренное мужу еще на шестидесятилетие — в то время они праздновали свой медовый месяц. Ружье прекрасной штучной работы, бокфлинт — стояло в шкафу рядом с другими ружьями. Невольно залюбовавшись серебряной насечкой, она чуть помедлила, потом достала из письменного стола коробку патронов и зарядила ружье. С легким щелчком защелкнулся замок. Насколько помнила Алина Максимовна, из этого ружья ни разу не стреляли. Маврин охоту не любил. Ружье она положила рядом с диваном. Подумала: приму душ. Ей казалось, что душ поможет отделаться от преследовавшего в последние часы чувства брезгливости.

В ванной комнате она сбросила накинутый на голое тело халат и внимательно рассмотрела себя в зеркало. Усталое, но красивое лицо, длинная шея, покатые плечи с гладкой бархатистой кожей.

Приняв душ, она зашла на кухню, достала из холодильника бутылку молока и с удовольствием выпила стакан.

Сквозь сон она услышала, что кто-то пытается отворить балконную дверь. Алина Максимовна с трудом разлепила веки и увидела на балконе человека. Алина Максимовна нашарила ружье, притянула к себе, потом, стараясь ничего не задеть, не скрипнуть пружинами, села, направила стволы на дверь и выстрелила дуплетом.

БЕРТА

У следователя прокуратуры Владимира Петровича Фризе была любовница Берта Зыбина. По укоренившейся у нас традиции не называть вещи своими именами, среди близких друзей Владимира Берта именовалась приятельницей. О существовании «приятельницы» Берты знали в прокуратуре все. И в первую очередь сам районный прокурор Олег Михайлович, потому что Берта жила на одной лестничной площадке с Олегом Михайловичем. Прокурор с Бертой был хорошо знаком. Ее все в доме знали. Во-первых, приятельница Фризе была очень красивая, во-вторых, очень высокая — метр восемьдесят восемь. И, главное,— заслуженный мастер спорта Берта Зыбина играла в сборной страны по баскетболу.

Первое время, встречая своего подчиненного, выходящего из соседней квартиры, Олег Михайлович смущался. Но постепенно привык и нередко даже предлагал Фризе, когда у следователя автомобиль был в ремонте, прокатиться до работы на своей персональной машине. Но тот всегда отказывался. На вопрос прокурора «почему?» Владимир Петрович туманно отвечал: «Чтобы не давать лишнего повода».

Постепенно прокурор так освоился с тем, что следователь Фризе время от времени — когда Берта не была на сборах и не выезжала на соревнования — становился его соседом, что даже заглядывал «на огонек». Правда, имея в запасе какой-нибудь сугубо производственный благовидный предлог. На самом деле ему было приятно посидеть с молодежью, выкурить ароматную голландскую сигару, которые привозила Берта своему приятелю из заграничных турне, пригубить хорошего датского ликера. В отличие от прокурора, его супруга ни разу к Берте не заглядывала, заявив «раз и навсегда», что случится это не раньше, чем Фризе и Зыбина вернутся из загса.

— Володя,— сказал однажды Олег Михайлович, раскурив сигару,— вы с Бертой такая хорошая пара. Жду не дождусь, когда погуляю на вашей свадьбе.

— Да, Володя, почему бы не доставить Олегу Михайловичу такое удовольствие? — сказала Берта и покраснела.

Фризе нахмурился.

— Не раньше, чем эта девушка прекратит бегать с мячом на публике.— Несколько секунд он помолчал, а потом добавил: — Спорт убивает женственность.

Берта фыркнула и ушла на кухню.

— Вы не правы, Володя,— тихо сказал прокурор.— Берта — само воплощение женственности.

У Фризе чуть не сорвалось с языка: «Ну и женились бы вы на ней сами!»

Обидное замечание о женственности посеяло в душе Берты червячок сомнения, и когда, просидев в прокуратуре до позднего вечера в бесполезных попытках разыскать так неожиданно исчезнувшего санитара Кирпичникова, Фризе пришел к ней, он застал подругу на диване с книжкой, которую она читала вслух.

— Чего это ты разучиваешь? — спросил он, не очень-то вслушиваясь в бормотание подруги.— Может быть, подкормишь уставшего прокурора?

— Сам, сам, сам,— пробормотала Берта, не отрываясь от книги.

Фризе остановился посреди комнаты и прислушался.

— «Я настраиваюсь на ежедневную — ежедневную энергичную — энергичную половую жизнь и сейчас и через десять лет, и через тридцать лет, и в сто лет. И через десять лет, и через тридцать лет, и через пятьдесят лет у меня будут рождаться здоровые крепкие долголетние дети…»

— Чего, чего это будет у тебя рождаться через пятьдесят лет? — с изумлением спросил Владимир.

— «И через тридцать лет, и через пятьдесят лет я буду молодая, юная, прекрасная красавица…» — продолжала бубнить Берта, не обращая внимания на его вопрос.

Фризе подошел ближе и протянул руку за книгой.

— Дай-ка мне взглянуть.

Берта отодвинула книгу.

— «Я очень люблю мужскую ласку, мужская ласка мне приносит огромное наслаждение. Я очень люблю любовные игры со своим любимым мужем. Мне очень нравится, когда мы голенькие в постели, я так люблю поиграть — поласкаться со своим любимым. Мне очень, очень приятно от его прикосновения, мне очень приятно, когда он нежно погладит мои груди…— Фризе сумел, все-таки, вырвать книгу, но, похоже, Берта знала текст наизусть, потому что продолжала: — Мне очень приятно его прикосновение к соскам, когда он целует соски».

Книга была толстая, в красивом коленкоровом переплете. Называлась она «Животворящая сила».

— Что это за порнография?! — изумился Фризе.

— Никакая не порнография! Рекомендована Минздравом. Неплохо бы и тебе выучить пару настроев. «На долголетнюю мужскую красоту», например. И «против курения».

— Нет, вы только послушайте! «Мне иногда хочется встать на четвереньки, чтобы любимый ввел свой мальчик в меня — в талисманчик, погладил бы руками всю спину…» И это не порнография?! Мы у себя в прокуратуре завели уголовное дело на продавцов такой дребедени и на владельцев видеосалонов, которые гоняют порнуху, а ты…

Он недоговорил. Берта вырвала у него книгу и крикнула:

— Ну и сиди в своей дурацкой прокуратуре! И нечего мне талдычить про то, что спортсменки не женщины, что у них нежности ни на грош.— Она уткнулась в подушку и заплакала.

Фризе осторожно сел рядом с ней на диван, провел рукой по мягким темным волосам. Берта дернула головой, отстраняясь. Он нагнулся и шепнул ей в ухо:

— Эх, ты, дылдочка моя, шутки не понимаешь. Да нежнее тебя нет…— он хотел сказать — «ни одной женщины», но и тут не удержался от шутки и произнес: «Ни одной баскетболистки в мире».

Берта зарыдала в голос.

С трудом ему удалось успокоить свою подругу. Все еще всхлипывая, крепко прижавшись к Владимиру, Берта спрашивала:

— Ты, правда, считаешь меня нежной? Я нежнее, чем другие?

— Нежнее, нежнее. Ты — самая, самая.

— А откуда ты знаешь?

— Ниоткуда. Просто знаю.

— А девочки говорят: нежность — ерунда. Она на площадке мешает. И про меня в «Советском спорте» писали: «мужественный игрок», му-жест-вен-ный! Значит — не женственный!

— Девчонки твои — дуры. Из зависти говорят. А корреспондента пожалеть надо, у него просто словарный запас беден.

Кто-то позвонил несколько раз в квартиру, но они не открыли.

— Наверное, Михалыч,— сказала Берта и вопросительно посмотрела на Фризе.

— Обойдется,— отмахнулся он, целуя ей шею и щеки.

Было два часа ночи, когда Берта вдруг вспомнила:

— Володька! А ведь ты вечером пришел голодный.— И пошла на кухню готовить ужин.

Утром, когда Фризе собрался на службу, Берта спала. Чтобы не разбудить ее, Владимир не стал молоть кофе, выпил растворимого. Перед уходом заглянул в спальню — не проснулась ли? Берта спала и по одеялу рассыпались ее волосы. Что и говорить, утренний сон у нее был крепок. На полу, недалеко от кровати, валялась книга в зеленой обложке — причина вчерашних горьких слез. «Помоги себе сам»,— было написано на обложке.— «Метод СОЭВУС — метод психокоррекции».

«А что? Забавная книжка,— подумал Фризе и улыбнулся.— Почти Декамерон. Там загоняли дьявола в ад, здесь — мальчика в талисманчик. Где проходит граница между наукой и пошлостью?»

В прокуратуру он пришел веселый. Уже в коридоре, унылом и холодном, Фризе перехватила секретарша из приемной прокурора Маргарита.

— Сам спрашивал.

Владимир посмотрел на часы: без десяти девять. «Не иначе, какой-нибудь сюрприз»,— подумал Фризе.

Вид у прокурора был озабоченный. Олег Михайлович умел преподносить себя сотрудникам деловым и озабоченным, считая, не без основания, что в наше время мало хорошо делать дело. Надо, чтобы все окружающие видели, что ты всерьез этим делом увлечен.

Он ничего не сказал о том, что звонил вчера в дверь Бертиной квартиры, только взглянул оценивающе на Фризе и тут же опустил глаза. Еле заметная усмешка тронула его полные губы.

— Володя, ты вчера допрашивал санитара из морга? — прокурор взглянул на лежащую перед ним бумагу.— Кирпичникова?

— Допрашивал. Только он, можно сказать, у меня из-под носа сбежал. Я его до самого вечера разыскивал.

— И не разыскал?

— Что-то с ним случилось?

Прокурор нахмурился, он не любил, когда у него перехватывали инициативу.

— И для дела, и для самого Кирпичникова было бы полезнее, чтобы ты его вчера разыскал. Да еще и задержал на двадцать четыре часа.

— Не было оснований для задержания.

— А поискать как следует у тебя времени не хватило?

Фризе промолчал.

— Ночью его убили.

— Ну и раскладочка! — изумился Фризе.— Одного отравили. А каким способом ухлопали другого?

— Снесли полголовы картечью.

— Убийца, естественно, с повинной не явился?

— Ошибаешься. Убийца тут же вызвал милицию. Это вдова писателя Маврина.

— Час от часу не легче! Где же их дорожки пересекались?

— В Переделкино, на даче Мавриных.

Шеф рассказал, что вечером Алина Максимовна вызвала милицию, потому что на даче похозяйничали воры, разбив стекло в одной из комнат первого этажа. Ничего ценного не пропало. Только несколько бутылок водки из холодильника, да какая-то закуска. Милиция решила, что залез пьянчуга, мучимый желанием опохмелиться. Правда, приехавшего на вызов капитана насторожило то, что преступник рылся в шкафах. Капитан договорился с хозяйкой, что утром она внимательно осмотрит дом и постарается определить, что пропало. Но среди ночи Алина Максимовна, спавшая на втором этаже, в кабинете покойного супруга, увидела, что в балконную дверь кто-то пытается войти. И выстрелила из охотничьего ружья из обоих стволов.

— И это был Кирпичников?

— Да, Кирпичников. Которого ты вчера так и не смог разыскать.

Фризе вспомнил загорелое, красноватое лицо санитара, светлые, словно выгоревшие глаза.

— Наверное, побывав на даче Маврина, этот Кирпичников решил, что там есть чем поживиться,— сказал прокурор.— В первый раз — вечером — хозяйка его вспугнула.

— А чтобы не делиться с приятелем, «Кирпич» его утром отравил?

Прокурор легонько постучал костяшками пальцев по столу:

— Не усложняй! Все может выглядеть значительно проще. «Кирпич» — это его кличка?

— Да. Как видите, у него и кличка есть. А что же вдова?

— Алина Максимовна, как мне сообщили, мужественная женщина. Самообладания не потеряла. Готовится к похоронам мужа. Я решил сегодня ее в прокуратуру не вызывать. Ты съездишь к ней.

Фризе согласно кивнул.

Прокурор помолчал, потом спросил:

— Володя, что ты обо всем этом думаешь?

— Ума не приложу! — искренне отозвался Фризе.— Если бы не отравление Уткина, еще можно было строить какие-то домыслы! А так…

— Что показала экспертиза?

— Быстродействующий яд семейства цианидов. А в банках с «Туборгом», изъятых у сослуживца Чердынцева, на яд никакого намека. Помойку оперативники перелопатили, нашли несколько пустых банок — все чисто. А та банка, из которой пил Уткин, словно растворилась! Свидетели видели, как он пил пиво, как упал, уронив банку. Но в суматохе она пропала.

— Унес преступник?

— Черт его знает, кто унес! — в сердцах сказал Фризе и посмотрел на шефа.— Ну, я поеду, Олег Михайлович? У меня сегодня машина на профилактике.

Последнюю фразу Владимир произнес с намеком. Вдруг шеф расщедрится и предложит свою. Но Олег Михйлович коротко бросил:

— Поезжай.

Когда Фризе направился к двери, прокурор неожиданно спросил:

— Володя, эти санитары из морга так много зарабатывают, что позволяют себе пробавляться датским пивом?

Фризе только пожал плечами.

«ТИХОЕ ПРИСТАНИЩЕ»

В Москве опять потеплело. На мостовых и тротуарах стояла каша из воды и снега. Сухими и чистыми добирались до места назначения лишь самые ловкие пешеходы, умевшие ускользнуть от потоков грязи, рвущейся из-под машин.

В электричку Фризе сел с мокрыми ногами. Он посмотрел на часы — половина одиннадцатого. Берта, наверное, уже приняла душ и, надев свой черно-белый махровый халат, пьет кофе со сливками. «Я бы сейчас выпил еще и рюмку коньяку, чтобы не простыть,— помечтал Владимир, закрыв глаза.— А потом на часок в теплую постель».

Он открыл глаза. Низко слоились серые облака. Наполовину упрятанный за ними Университет потерял свое первозданное изящество и выглядел разлапистым пеньком. На пригородных грязных платформах дожидались своих электричек неприветливые хмурые люди. Фризе подумал про Кирпичникова. У того тоже было хмурое злое лицо. Туповатый взгляд, который ввел следователя в заблуждение. Выстрел вдовы Мавриной снес санитару полголовы. Выстрел дуплетом. И второй дуплет — в течение суток убиты два санитара из кооператива «Харон». Или из малого предприятия «Харон»? Разница между двумя этими новыми формами собственности казалась Фризе призрачной.

Убиты не просто два санитара, а напарники. Невольно Фризе начал думать, что такое совпадение не случайно, что, как бы по-разному они ни погибли, причина их смерти одна. Едва подумав об этом, он тут же себя остановил: если убийство Уткина выглядит преднамеренно, то смерть Кирпичникова — случайна. И, главное, она легко объяснима. Побывав в богатом доме, санитар решил поживиться. Залез вечером, но его спугнули. Полез ночью. Какое-то маниакальное стремление ограбить дачу во что бы то ни стало. Непомерная жадность? Нет! Никакой вор не полезет в один дом за одну ночь дважды. Прежде следует хорошенько оглядеться. А ведь Кирпичников, к тому же, утром вел душеспасительную беседу со следователем. Мог бы и насторожиться. Он же от следователя спокойно сбежал. Зачем же он стремился побывать на даче? Попасть под картечь Алины Максимовны? Настоящий вор себя так не повел бы, а был ли он настоящим вором?

Во всей этой истории Фризе настораживала разнокалиберность действующих лиц и, как сказал бы шеф, неадекватность личности убитого способу, которым он был убит. Правда, последнее касалось лишь Уткина. Ну, не странно ли, что простого санитара убили с помощью яда, каким-то образом упрятанного в банку дорогого импортного пива?!

Сквозь треск и шипение поездной трансляции донеслось что-то отдаленно похожее на слово «Переделкино».

«Хватит утомлять себя всякой ерундой,— решил Фризе.— Я должен предстать перед вдовой хоть и с мокрыми ногами, но со светлой головой». Он придерживался теории, что преступление может быть раскрыто лишь в процессе накопления информации. Нет информации — нечего выстраивать версии. Под ними нет фундамента. Накопление информации — ключ к разгадке. Как в растворе, насыщенном солью, начинают выпадать кристаллики, так и в голове следователя, обладающего подробной информацией, вызревает одна-единственная, ведущая к разгадке, версия. И нечего распыляться!

Сойдя с платформы, он двинулся по скользкой тропинке вдоль узкого шоссе, миновал кладбище на взгорке, лесопилку. У ограды Дома творчества писателей спросил пожилого мужчину в красивой дубленке, как найти дачу Маврина?

— Налево, вдоль ограды, пятьсот метров. Увидите двухэтажные хоромы. Там и обитал классик.

Фризе поблагодарил.

— Да знаете ли вы, что он умер? — решил уточнить обладатель дубленки.

— Знаю.

— Вот видите, и классики не вечны,— сказал мужчина вдогонку. Фризе почудилось в его голосе скрытое удовлетворение. Похоже, мужчина был тоже писатель.

Идя к дому Маврина, следователь пытался вспомнить, читал ли что-нибудь из книг умершего. Названия вспомнил тут же — они были постоянно на слуху. О книгах Маврина писали, по ним снимались фильмы, ставились радиоспектакли. Высокая, худая фигура Маврина, его породистое умное лицо постоянно мелькало на экранах телевизора в хроникальных кадрах.

Фризе остановился перед входом в дом, который удивительно подходил под определение «хоромы». С башенками, верандами, эркерами, пилястрами, балкончиками — дом выглядел франтом на фоне стройного сосняка. На стене красовалась табличка с названием «Тихое пристанище». Владимир Петрович мельком оглядел окна — одно из них, на балконе, было занавешено чем-то белым,— и, вздохнув, позвонил. Содержание книг Маврина он так и не вспомнил. Полутора километров дороги ему для этого не хватило.

Открыла дверь молодая женщина. Вернее, Фризе в первый момент показалось, что она молода, на самом деле ей было не меньше сорока. Она принадлежала к той породе московских красавиц, возраст которых трудно определить. Эти женщины всегда чьи-нибудь жены — крупных начальников, преуспевающих дельцов, удачливых писателей. То ли они такие сытые и гладкие, потому что «чьи-то жены», то ли «чьи-то жены», потому что сытые и гладкие. Фризе подозревал, что такая порода «московских красавиц» выведена за долгие годы советской власти, как, например, «буденновская» порода лошадей.

Владимир Петрович предполагал, что увидит, если не убитую горем вдову, то хотя бы скорбящую женщину. Он приготовился принести извинения за свой несвоевременный визит, но при виде следователя красивые губы вдовы тронула едва заметная улыбка и она приветливо сказала:

— О! Какой мужчина пожаловал ко мне в гости! А я боялась, что кофе придется пить в одиночестве.

Фризе такая улыбка была хорошо знакома. Она могла означать все, что угодно: иронию, восхищение и просто врожденную благожелательность.

По привычке, чуть склонив голову в дверях — чтобы не задеть за притолоку,— Владимир вошел в прихожую и остановился.

— Я, наверное, разочарую вас, Алина Максимовна,— визит следователя прокуратуры…

— Меня уже трудно чем-либо разочаровать,— перебила его Маврина и опять улыбнулась. Теперь грустной, рассеянной улыбкой.— Следователю крепкий кофе не противопоказан?

— Вменяется в обязанность.

Она ввела Фризе в гостиную, где упоительно пахло кофе, и — едва-едва — хорошими терпкими духами. На большом круглом столе, накрытом вишневой скатертью, стоял один прибор, тарелка с тостами, молочник.

— Присаживайтесь, будьте добры.— Алина Максимовна пододвинула стул рядом со своим, подошла к буфету и достала второй прибор. Фризе невольно бросил взгляд на ее фигуру и тут же отвел глаза. Фигура у Алины Максимовны, одетой в легкую черную блузку и модные — до колен — брючки, выглядела очень соблазнительно. И Фризе огорчился. Ему не нравилась эта порода гладких красавиц. Но в Мавриной было еще что-то такое, что притягивало взгляд. И, поняв — что, он рассердился на себя.

На небольшом столике шумно выпустила пар кофеварка. Разлив кофе, Маврина села рядом:

— Вы не испортите мне аппетита, если начнете свой допрос за кофе. Вас зовут…

— Владимир Петрович Фризе.

Кофе был выше всех похвал, сливки подогреты.

— За одни сутки я стала вдовой, потерпевшей и убийцей. Какое из этих несчастий вас интересует?

— Все три.

— И смерть мужа? — Маврина удивленно подняла брови.

— Не сама смерть. Вы знаете, что погибли оба санитара, которые приезжали забрать тело умершего?

— Оба? Какой-то рок, право.

— Да. Одного санитара отравили сразу же после того, как он приехал из Переделкино.

Она поставила чашку и с тревогой посмотрела на следователя.

— Отравили?

— Очень сильный яд. Полной уверенности у нас нет, но, похоже, он получил его с пивом. Выпил банку датского пива и мгновенно умер.

— А второго санитара убила я.— Алина Максимовна провела ладонью по лицу, взяла чашку и залпом выпила кофе.

— Ну, вот,— огорчился Фризе.— Беседы со следователем малоприятны.

— Не обращайте внимания,— сказала Маврина. Она мгновенно справилась с собой и налила в чашку остатки кофе.— Сейчас заварю еще.

— Мне достаточно,— остановил ее Фризе.— Такой замечательный кофе не пьют литрами.

— Вам понравился? — обрадовалась хозяйка.— Настоящий «мокко».— Лицо ее стало озабоченным. Вы ищете связь между тремя смертями? Но Алеша умер от инфаркта. Я получила сегодня документы в больнице. Делали вскрытие… Вы, наверное, знаете?

Фризе кивнул.

— Одного санитара убила я,— уже второй раз она повторила эту фразу. Только теперь произнесла ее жестко, без тени сожаления.— Это ведь называется самообороной?

— Вам не в чем себя упрекнуть, Алина Максимовна.

— Какая же может быть связь между тремя смертями? — она смотрела на Фризе пристально и красивые глаза ее стали похожи на колючие льдинки.

— С вами интересно разговаривать,— улыбнулся Фризе.— Я просто не мог не задать себе этого вопроса. Но цель моего прихода совсем другая. Вы проверили, что пропало на даче после «первого» визита вора?

С минуту Маврина сидела молча, рассеянно ломая на мелкие кусочки поджаренный хлеб. Наконец, сказала задумчиво:

— Что пропало?… Пропала водка из холодильника, какая-то еда. Деньги. Сколько — не знаю. Помню, что на полке в шкафу всегда хранились деньги на текущие расходы. Сейчас их нет. Из письменного стола Алексея Дмитриевича вытащили ящики и вывернули все на ковер. Наверное, тоже искали деньги. Его документы, рукописи я не проверяла, но воров ведь рукописи не интересуют?!

— Чаще всего нет,— осторожно сказал Владимир.— Но проверить не мешает. А как вы объясните, что вечером преступник залез в комнату на первом этаже, а потом, ночью, полез на второй?

— Может быть, он и пробовал пойти старым путем? Но я закрыла ту комнату на ключ. А в кабинете, где я спала, была приоткрыта балконная дверь.

— Вы оставили открытую дверь, не побоялись?

— В доме жарко. Мы часто оставляли открытыми двери или окно. Это же второй этаж.

— Простите меня за назойливость — то ружье зарегистировано?

— Да. Мужу подарили на шестидесятилетие. Но оружием он не интересовался, а я иногда стреляю на стенде. И даже ездила с друзьями на охоту.

Зазвонил телефон. Алина Максимовна с неудовольствием посмотрела на него. Похоже, не хотела снимать трубку. Но телефон продолжал звонить. Не спеша она подошла к аппарату — желтой, маленькой трубке, висящей на стене.

— Да,— сказала она тихо.— Ах, это вы, Убилава? Рада слышать. Я сейчас не одна. Если вас так интересует — следователь прокуратуры.

Она стояла в полоборота к Фризе, и он опять, взглянув на нее, отвел глаза. Долго смотреть на эту женщину было опасно.

Алина Максимовна произнесла всего несколько ничего не значащих фраз ровным, приветливым голосом, и эта приветливость была неприятна следователю. «У тебя же, милочка, муж умер, ночью ты застрелила человека, а сейчас любезничаешь с каким-то Убилавой». Фризе попробовал представить себе, как должна разговаривать женщина в ее положении. Ни один из промелькнувших в голове вариантов не подходил к Мавриной.

Алина Максимовна повесила трубку и спросила:

— Я сварю еще кофе?

— Нет, нет! — запротестовал Фризе и поспешно встал из-за стола.— Если я не утомил вас, может быть, покажете мне комнату, через которую залезли в дом? И кабинет мужа.

Алина Максимовна достала ключи из сумочки, жестом пригласила Фризе следовать за собой. Они молча прошли по довольно длинному коридору, и Владимир вспомнил мужчину, показавшего дорогу к дому Маврина, и его язвительное замечание о «хоромах». Действительно, дом был огромный.

В конце коридора хозяйка открыла одну из дверей. Как и все двери в этом доме, она была сделана из дуба и выглядела неприступной. Остановившись на пороге, Маврина пропустила следователя в комнату. Искоса взглянув на хозяйку, Фризе понял, что приветливый ровный голос Алины Максимовны в разговоре с Убилавой, почти светская беседа с ним за кофе, умело положенная косметика и пребывание в прекрасной форме, все это — неимоверные усилия воли, многолетняя привычка не распускаться. Сейчас лицо у нее выглядело застывшим и отрешенным.

Светлый отлакированный паркет в комнате был затоптан грязными следами, через разбитое окно метель намела целую гряду снега. На клетчатом шотландском пледе, покрывавшем широкую кровать, тоже лежал снег. Рядом с кроватью валялась разбитая фаянсовая ночная лампа. И на все это разорение Маврина смотрела равнодушно.

— Потопталась здесь милиция?

— Да. Снимали отпечатки, слепки следов.

— А разбитая лампа? — Фризе внимательно, метр за метром, ощупывал взглядом комнату.

— Наверное, свалил ветер. Когда я была здесь первый раз, все стояло на месте. Только разбито окно и снег на полу. Я ничего не трогала — закрыла комнату на ключ и ушла.

— Что отсюда пропало?

— По-моему, ничего. Я не проверяла. Да здесь и нет ничего ценного. Комната для гостей. Кровать, письменный стол…— она сделала широкий жест рукой, словно призывала следователя убедиться, что в комнате действительно нет ничего ценного.

Фризе остановился у разбитого окна. Рама была распахнута и тихо поскрипывала от гулявшего по дому сквозняка. За окном стоял сосновый лес.

— Эта сторона дома противоположная улице? — спросил Фризе.— Самая глухая?

— Да. Там дальше парк.

— И если хочешь подойти к дому незаметно, лучше идти со стороны парка? К окнам этой комнаты?

— Не очень-то приятно лазать по сугробам.

— Куда выходит балкон в кабинете мужа?

— На противоположную сторону. К дороге. Поднимемся, посмотрим? — Алина Максимовна закрыла комнату на ключ, подергала за ручку — проверила, надежно ли?

Кабинет Маврина был просторным и светлым. Две стены занимали шкафы с книгами, на третьей висел портрет писателя, перевитый наискось черной лентой. Портрет показался Фризе неудачным слишком застывшими и самодовольными были черты лица. И только острые, маленькие глаза, казалось, знали цену каждому, кто входил в этот кабинет.

Владимир Петрович прошелся вдоль шкафов. В одном из них пестрели издания «Академии».

Балконная дверь была завешена белой скатертью. Владимир Петрович слегка отвел ее. Выбитые стекла, расщепленные переплеты рамы. Кусок рамы аккуратно выпилен. «Коллеги всерьез поработали»,— подумал Фризе. На раме, на битом стекле, на бетоне балкона виднелись бурые пятна крови. Метрах в тридцати от дома проходила дорога. Территория участка была отгорожена высоким — метра два, не меньше — забором. В заборе — калитка с крепкими засовами.

Фризе опустил скатерть, повернулся к Мавриной. Она сидела на диване под портретом мужа.

— Отсюда я стреляла. Навскидку. Я кажусь вам циничной?

— Вы закрыли на ночь калитку? — оставив без внимания ее вопрос, спросил следователь.

— Конечно. И вечером калитка была заперта. Но замки и калитки — для честных людей.

— В какой комнате умер ваш супруг?

— Вот здесь.— Алина Максимовна протянула руку и осторожно дотронулась до массивного кожаного кресла.— Когда я вошла, подумала, что он задремал. Алеша любил сидеть в этом кресле, смотреть в окно. Ночью перед домом горит фонарь, сосны в снегу. Фантастическое зрелище.

Фризе слушал, не перебивая.

— Я постелила на диване и подошла к нему.— Алина Максимовна закрыла глаза ладонью, но тут же опустила руку.— Он был еще теплый. И вы не поверите — улыбался.

Фризе рассеянно разглядывал корешки книг, бронзовые статуэтки на многочисленных столиках и тумбочках. Потом достал из кармана визитную карточку и, секунду поколебавшись, приписал на ней свой домашний телефон.

— Алина Максимовна, я вам и так надоел, но если будет что-то новое, позвоните.

— Обязательно позвоню, Владимир Петрович.

«Даже не спросила, каких новостей я от нее жду»,— думал Фризе, выходя из дома. Он внимательно осмотрел калитку, прошел вдоль зеленого забора: никаких свидетельств того, что кто-то недавно перелезал через него. Ровная цепочка неторопливых следов по периметру участка говорила о том, что оперативники, приезжавшие на происшествие, знали свое дело. Стоя у забора, Фризе внимательно оглядел фасад дачи. На балкон можно было забраться по густо разросшимся веткам дикого винограда. Он решил проверить свое предположение и пошел к дому напрямик, по снежной целине. И под балконом поддал ногой какую-то банку, запорошенную снегом. Это оказалась банка из-под пива «Туборг». Фризе постоял минуту в задумчивости — по закону ему следовало найти сейчас понятых и в их присутствии изъять банку, как вещественное доказательство. Иначе она не может фигурировать в суде, как подтверждение того, что и банку отравленного пива санитар Уткин мог взять в доме Мавриных. Фризе усмехнулся. Это доказательство для людей без воображения. Любой умный человек сможет найти десяток убедительных причин, чтобы вызвать к нему недоверие. Заявит, например, что я подкинул банку и только после этого пригласил понятых. И еще — Владимиру совсем не хотелось до поры до времени посвящать хозяйку дачи в свое открытие. Поэтому он достал из кейса конверт и осторожно упаковал в него банку.

Со станции Владимир позвонил Мавриной. Номер был долго занят — Фризе даже пропустил одну электричку,— наконец, спокойный голос произнес «да».

— Алина Максимовна, надоевший вам следователь Фризе.

— Слушаю, Владимир Петрович. Вы что-то забыли спросить?

«А она даже запомнила мое имя»,— усмехнулся Фризе.

— Забыл, Алина Максимовна, не сердитесь. Ваш супруг пил датское пиво? Баночное, «Туборг»?

— Какой странный вопрос! — в голосе Мавриной не было недовольства, только удивление.— Алеша не пил ни датское, ни жигулевское. Нет, нет, в нашем доме пиво исключалось.

— Она красива? — спросил прокурор, когда Владимир зашел к нему на следующий день, чтобы доложить о поездке в Переделкино.

— Хорошо ухоженная московская дамочка.— Фризе пожал плечами и почувствовал, что краснеет.— Лет сорока.

— Ого! А Маврин праздновал семидесятипятилетие.— Олег Михайлович взял со стола «Литературку», где был напечатан некролог.— Породистое лицо. Наверное, от женщин не было отбоя?

— Алина Максимовна его вторая жена, первая умерла.

— Хотел бы я знать, что у нее на уме?

Фризе удивленно посмотрел на шефа:

— Зачем?

— Если молодая, красивая женщина, подразумевается, убитая горем, без раздумья палит из ружья в человека, тут в пору задуматься.

— Палит ночью! В вора, который лезет в окно.

— Так-то оно так…— с сомнением сказал прокурор.— Но даже не каждый мужик на это решится. А тут — интеллигентная дамочка! Хорошо бы, все-таки, выяснить, что она собой представляет.

— Самое большее, на что мы можем рассчитывать,— узнать мнение об Алине Максимовне ее друзей и знакомых.

— Опять ты за свое!

— На том стоим,— самодовольно ухмыльнулся Фризе и с горячностью продолжал: — Олег Михайлович, мы ведь живем не своими представлениями об окружающей действительности, а тем, что думают о ней посторонние, иногда даже чуждые нам по взглядам люди: знакомые, газетчики, обозреватели телевидения, ученые.

Прокурор вздохнул.

— И политические деятели! — продолжал Фризе.— К сожалению, очень часто — люди ограниченные и глупые.

— Ладно, ладно! Чтобы разузнать о Мавриной, не надо обращаться к политическим деятелям.

— Это к слову,— нахмурился Фризе. Он был недоволен, что позволил себе погорячиться. В последнее время он вдруг решил, что его характер излишне эмоционален для следователя и пытался приучить себя быть бесстрастным. Правда, пока без особых успехов.— Меня самого Алина Максимовна очень интересует. Особенно после ее заявления, что в их доме никогда не бывает пива.

— Ты эту банку из-под пива изъял с понятыми?

— Нет,— беспечно ответил Фризе.— Сунул в кейс и отвез в институт судебных экспертиз. Результат — никаких ядов, никакой химии.

— Так! А если бы там обнаружили следы яда? Ни один судья не признал бы твою банку уликой!

— Олег Михайлович…— начал Фризе. Но прокурор перебил его:

— Не хочу слушать твои оправдания и байки про интуицию! Был бы ты стажером…

Зазвонил телефон, и прокурор снял трубку, не досказав, что бы произошло, будь Фризе стажером. Но Владимир давно усвоил урок и мог повторить, разбуди его даже среди ночи: будь Фризе стажером, прокурор записал бы ему в характеристику: «Условно годен только для работы в нотариальной конторе». Конторой Олег Михайлович пугал стажеров, как старая нянька пугает ребенка милицией. «Не доешь кашу — позову милиционера».

Владимир Фризе появился в прокуратуре пять лет назад. Он закончил юрфак, был оставлен в аспирантуре, защитился за два года, но на этом его научная карьера закончилась. В огромном городе просто не нашлось вакансии для свежеиспеченного кандидата юридических наук.

Получасовой разговор Фризе с районным прокурором укрепил последнего в твердом намерении: этого дылду, несмотря на предписание из Генеральной прокуратуры, он уволит, как только закончится испытательный срок. Резонов к тому прокурору виделось много: неудавшийся ученый. Насколько помнил, ни один из них не стал хорошим практиком. Слишком длинный. Прокурор не мог вспомнить такого высокого работника прокуратуры. Игорь Иванович Карпец? Но он — директор института, профессор. Профессорство Карпеца как бы подтвердило в глазах прокурора непригодность Фризе для практической работы. Он понимал уязвимость этого довода, но отказываться от него не хотел.

И третье, конечно же, самое главное,— Фризе, новоиспеченный следователь районной прокуратуры с испытательным сроком, попросил прокурора чуть ли не в ультимативной форме принять к сведению, что в отпуск он всегда ходит в сентябре. Только в сентябре!

— У нас в прокуратуре такая нагрузка, что иногда по два года не вырваться,— прокурор даже не успел рассердиться, выслушав ультиматум. Только рассмеялся не в силах скрыть своего изумления.

— Постараюсь со всеми делами справляться вовремя,— спокойно, никак не среагировав на смех начальства, объявил Фризе.

— А-а! — тут уже у прокурора, обычно быстрого на слово, не нашлось достойного ответа. Он встал, протянул следователю руку:

— Желаю.— И повторил еще раз: — Желаю!

Скоро даже в городской прокуратуре узнали, что превыше всех благ на свете Фризе ценит отпуск в сентябре. Коллеги ломали головы: почему именно в сентябре? Убирает урожай у себя в огороде? Участвует в каких-нибудь традиционных соревнованиях? Вон какой длинный, наверное, баскетболист. А может быть, проходит курс лечения? Цветущий внешний вид не гарантирует стопроцентного здоровья. А помощник прокурора Виктор Андреев убежденно заявил в присутствии нескольких сотрудников: «Да алкоголик он, но цивилизованный. Забульбенивает только раз в году, но пьет всегда в сентябре. Осенняя ипохондрия. Это бывает…» С Андреевым не согласились, но к новичку приглядывались внимательно.

Все прояснилось, когда следователь Гапочка, разговорившись с новичком по душам, спросил его:

— Володя, почему ты в отпуск в сентябре норовишь пойти?

Фризе с удивлением посмотрел на коллегу:

— Ты что, никогда в осеннем лесу не бывал? Тепло, солнце не жарит, дачники все умотали. Бабье лето. Лес-то какой! И грибы…

— Понятно,— со смущением ответил Гапочка, сраженный железной логикой новичка и в успокоение себе подумал: «Наверное, такому длинному грибы собирать очень трудно». Через несколько минут он сказал с укоризной:

— Знаешь, Володя, сентябрь прекрасный месяц и каждый был бы рад отдохнуть в это время. На юге бархатный сезон…

— Раз никто не ставил шефу условие отдыхать в сентябре, значит, не очень-то хотели.

— И твои условия всегда выполняют?

Фризе улыбнулся, потом демонстративно осмотрел кабинет, словно хотел убедиться, что никто их не подслушивает, и сказал шепотом:

— Посмотрим. Лиха беда — начало.

ГРАФИКИ МАЙОРА ПОКРИЖИЧИНСКОГО

У старшего оперуполномоченного уголовного розыска Ерохина всегда было озабоченное лицо. Другим его никто и не видел, наверное, и жена тоже. Фризе как-то сказал ему:

— Интересно бы, Дима, посмотреть на тебя спящего — лицо такое же озабоченное?

И вот сейчас, войдя в свой кабинет, Фризе увидел спящего опера. Ерохин спал, утонув в стареньком потертом кресле, руки его свисали до полу, на лице светилась блаженная улыбка. Рядом, на маленьком столике, стояла кофеварка.

Владимир постоял с минуту перед товарищем, удивленно покачал головой и осторожно, чтобы не разбудить его, стал варить кофе. Ерохин проснулся, когда Фризе поставил рядом с ним чашку горячего ароматного напитка.

— Что ты на меня так уставился? — спросил он, открывая глаза.— Давно не видел? — лицо у него уже приняло свое обычное выражение.

— Никогда! Никогда не видел тебя улыбающимся.

— И не увидишь. В такое время живем. Сегодня ночью на Киевском вокзале проститутку заточкой…

— Дима, кофе стынет.

— Кофе? Я разве сварил?

— Я сварил. А ты поспал часок.

— Хватит болтать! Я никогда не могу заснуть сидя. Какая-то странная особенность организма.— Ерохин взял со столика чашку, с удовольствием отхлебнул.— Хочешь поскорее узнать про хоронщиков?

— Пока не выпьем кофе, ничего не хочу знать. Лови кайф, не дергайся.

Ерохин пил и недоверчиво хмурился, как будто определял, не подмешали ли в кофе наркотик отцы колумбийской мафии.

— Значит так,— сказал он, отставив чашку.— Пройдемся вдоль и поперек. Когда умер Уткин, у морга толпились люди, приехавшие хоронить одного старичка…— он заглянул в записную книжку,— старичка Бинева, доктора наук.

— Давай короче, без подробностей.

— Подробности в нашем деле — главное, товарищ младший советник.

— Что меня сегодня все учат?! — вспылил Фризе.

— Учить — не лечить. Для самолюбия приятно и ответственности никакой. Едем дальше, раз ты сегодня такой нервный. Старичок Бинев из института ферросплавов. Я вчера там полдня провел, устанавливал, кто провожал старичка в последний путь. Можешь себе представить — всех установил, а банку из-под пива никто из них не брал!

— Что за люди пришли на похороны?

— Тебе фамилии нужны? — удивился Ерохин.

— Да зачем мне фамилии?! Сам подумай хоть капельку! Пришли сослуживцы, друзья, родные — народ солидный, серьезные ученые! Кто сознается, что подобрал банку из-под пива? Даже если она и очень красивая?

— То, что банку могли поднять, ты под сомнение не ставишь? Понятно. Но ведь я им доходчиво объяснял, что банка не простая. Из-под отравленного пива.

— Первый раз в жизни вижу такого доверчивого полицейского,— пробормотал Фризе.

— Жизнь у тебя еще слишком короткая,— огрызнулся старший оперуполномоченный, но вид у него был смущенный.

— Ну, а что из себя представляют эти два санитара?

— Непростые ребята. У них нынче кооператив… Нет, малое предприятие,— поправил себя Ерохин.— Что, впрочем, один хрен. Так что к больнице они постольку-поскольку относятся. За последний год серьезных жалоб не поступало — так, по мелочам. То кольцо с бриллиантом пропало, то бумажник с валютой.

— Хороши мелочи! С мертвых снимали?

— Бумажник из-под подушки вытащили, кольцо лежало на журнальном столике. Но, понимаешь, ни один случай воровства доказать не удалось.

— Наверное, не очень-то старались.

— Наверное. Но перед санитарами бригада врачей приезжала, соседи приходили, родственники. С кого спрашивать? Да и Кирпичников с Уткиным в те смены, когда были пропажи, не работали.

— А как они, эти «ангелы», между собой, дружно живут?

— Поножовщины не зарегистрировано,— осторожно сказал Ерохин.

— Глухо, значит.

— Зацепка есть. Один мужик с Петровки разрабатывал…

— Чего ты тянешь в час по чайной ложке? Может, выложишь все сразу?!

— Зарегистрировано уже несколько крупных краж из квартир, в которых побывали санитары из «Харона».

— Тю, тю, тю! — возбужденно присвистнул Фризе.— С этого и надо было начинать! — Поездка в Переделкино, разговор с вдовой Маврина, взломанная дача «Тихое пристанище» — все вдруг выстроилось перед внутренним взором следователя четким пунктиром.

— Склеивается?

— Пожалуй, что да,— задумчиво подтвердил Владимир и тут же, словно споткнувшись, легко бросил: — Нет!

На смену секундной возбужденности пришло разочарование.

— Они же не такие олухи, чтобы лезть в квартиры, в которых только что побывали?

— Правильно,— с удовлетворением подтвердил майор.— Проходило по несколько месяцев прежде, чем использовали наколку. Мужик с Петровки не уверен, что брали квартиры сами санитары. Они могли только наводить.

— Но на дачу Маврина залезли сразу! На следующую ночь. Вернее, и вечером, и ночью. Кто залез вечером, можно только предполагать. А ночью — напарник Уткина — Кирпичников. Ему вдовушка залепила в голову заряд картечи. Так что теория твоего знакомого с Петровки в нашем случае не подходит.

О событиях в «Тихом пристанище» Ерохин ничего не знал, и Владимир коротко рассказал ему все, включая легкую трепку, полученную от прокурора.

— А я-то думаю, что ты на хороших людей кидаешься? — попытался улыбнуться старший оперуполномоченный, но улыбка получилась кислой.

— Ладно тебе! Давай подробности.

— Да какие подробности?! Подробности у майора По-крижичинского.

— Ничего себе, фамилия!

— Не у всех же такие короткие. Сослуживцы его Кри-жем зовут.

— И что этот майор Криж выяснил? Если конкретно?

— Есть у него кое-что. Понимаешь, он составил график, кто из санитаров дежурил, когда произошли кражи. Один график накладывает на другой.

— Прямо так и накладывает? Один на другой? — с издевкой спросил Фризе. Ерохин не смутился.

— Очень наглядно получается. Я видел. Тот, кто приезжал на квартиру за умершим, на день кражи всегда имел стопроцентное алиби. У них, похоже, все продумано.

— У майора Покрижичинского есть что-нибудь кроме графиков? Свидетельские показания, вещдоки?

— Были. А теперь, похоже, нет. Его отстранили от расследования и отправили в отпуск.

— Поразительная забота о здоровье. Вот бы у нас так же, как на Петровке! Он что, перенапрягся?

— Наверное,— шепотом сказал Ерохин.— Ты бы, Володя, не гудел так сильно. Главное в том, что дело вообще закрыли.

— Почему? — невольно заражаясь подозрительностью товарища, сбавил тон следователь.

Ерохин показал большим пальцем вверх:

— Мэрия. Расценили как попытку дискредитировать частное предпринимательство, «задушить ростки нового»,— усмехнулся он.

— Как в мэрии про расследование узнали?

Вместо ответа майор вдруг пропел:

— По свету много я бродил и мой… тут-тук — со мной — вместо того, чтобы произнести «сурок», он в такт постучал костяшками пальцев по столу.

Несколько минут Фризе молча переваривал информацию. Потом с сомнением спросил:

— Ты не ошибаешься?

— Запиши: 231-82-99, Покрижичинский Станислав Васильевич. Это его домашний телефон. Позвони, проверь.— Ерохин посмотрел на следователя пристальным взглядом.— А можешь и не звонить. Как только глубже копнем этих харонов, и нас остерегут.

— Ладно, хватит болтать! — начал сердиться Фризе.— Одно дело — дергать кооператив с проверками, ставить палки в колеса, другое — расследовать убийство. Никакая мэрия мешать этому не будет. Телефон я записал. Теперь об этой дурацкой банке… Нам без нее не обойтись. Началось-то все со смерти Уткина, а Уткин выпил отравленного пива.

— Ты говоришь: «Все началось со смерти Уткина…» А что все? По-моему, то, что началось со смерти Уткина, этой смертью и закончилось. Уткин и Кирпичников — разные эпизоды. Старушка Маврина засадила картечью в санитара, подумав, что лезет вор. Вор и лез.

— Видел бы ты эту старушку! — усмехнулся Фризе.

— Божий одуванчик?

— Ага! Лет на тридцать пять — сорок. И стройна, как манекенщица.

— Надо же! Богатая наследница?

— Дима, давай не будем отвлекаться. Ты мастак уводить от главного.

— Извини.

— Мне нужна банка.

— И мне тоже. Я опросил всех! Понимаешь, всех, ожидавших у морга. Начать по второму заходу?

— У тебя есть их адреса?

— Зачем? Я собрал их всех вместе в институте. Мы скрупулезно восстановили «картину битвы».

— Возьми в институте их домашние адреса и побеседуй днем с родственниками. То, о чем постеснялся сказать какой-нибудь профессор, может выложить его теща или дочь. Да мало ли?!

— Ну, что ж, попробую,— без особого энтузиазма согласился старший оперуполномоченный.

— Если адресов очень много — я могу тебе помочь.

— Хорошо бы, Володя,— повеселел Ерохин.— Тебе тоже не помешает пообщаться с ученым народом.

Но когда Ерохин удалился в институт ферросплавов раздобывать адреса сотрудников, побывавших на панихиде усопшего сослуживца Бинева, Фризе решил, что майор справится и в одиночку. И отправился в офис Юрия Игнатьевича Грачева, директора малого предприятия «Харон» при мэрии.

РУКОВОДИТЕЛЬ «ХАРОНА»

Руководитель «Харона» был молод, плечист и имел огромный живот. Живот нависал над широким кожаным ремнем, который чудом удерживал на председателе фирменные джинсы. Фризе не переставал удивляться — откуда среди его ровесников взялось столько упитанных сверх всякой меры мужчин. Как правило, это были люди деловые: кооператоры и рэкетиры, шоферы такси и рыночные торговцы. «Резкая смена образа жизни? — думал Фризе.— Вчера стоял у станка, вкалывал на конвейере, а сегодня засел в офисе или за прилавком?» Как-то он поделился своими наблюдениями с Бертой.

— Разъелись! — вынесла она свой безапелляционный приговор.— И не выдумывай никаких других причин. Имеют «бабки» и свободный доступ к приличной жратве.

Владимир хотел возразить, но Берта спросила:

— Ты «Регтайм» Доктороу читал?

Фризе «Регтайм» не читал. Он знал только, что регтайм — стиль в негритянской музыке двадцатых годов и любил этот стиль.

— Так вот,— продолжала Берта,— американцы во времена регтайма обжирались почище наших желудкоголовых. Доктороу писал, что еда была в то время заклятием успеха. Персона, несущая впереди свое пузо, считалась на вершине благополучия. Сечешь?

Спорить с «Большой Бертой» Фризе не стал. Он сложил ладони трубочкой и, прищурившись, посмотрел одним глазом на свою подругу: нет, представить себе Берту с большим животом было просто невозможно.

— Рано или поздно, живот у меня появится,— многозначительно сказала она.

И вот сегодня, глядя на пузатого председателя, вальяжно расхаживающего по своему огромному кабинету, Фризе вспомнил тот разговор. Непохоже было на то, что Юрий Игнатьевич Грачев хоть месяц отработал на заводе или на стройке. Самым трудным испытанием в его трудовой биографии могла быть недолгая работа у чертежного кульмана. Так что теория о резкой смене образа жизни явно не вытанцовывалась. По крайней мере в отношении его.

— За два года работы нашего малого предприятия — не кооператива, уважаемый господин Фризе, а малого предприятия! — ни одной жалобы.— Юрий Игнатьевич посмотрел на Фризе так, словно ожидал, что следователь тут же бросится пожимать ему руку. Владимир молчал. Лицо у председателя сделалось слегка обиженным, но глаза явно трусили.— Ни одной! — повторил он.— Это при том, что на малые предприятия, как и на кооперативы, обыватель смотрит волком. И напрасно. Мы облегчаем ему жизнь…

Фризе едва удержался, чтобы не добавить: «и кошельки».

— А сколько мы жертвуем на культуру? Вы знаете?

Фризе не знал.

— Вот видите? А по телеку об этом не раз вещали. Мы — спонсоры Российского конкурса красоты. Отстегнули миллион…

— Меня интересуют ваши работники. Конкретные люди. Кирпичников, например.

Грачев перестал ходить, сел за стол, переложил с места на место пачку каких-то бумажек, перевернул листки перекидного календаря и только тогда ответил, не глядя на следователя:

— У меня нет никаких претензий к моим работникам. И к Аркаше Кирпичникову тоже. Безотказный парень. Не рвач, не хам. Чего он полез на дачу Маврина? Вы знаете? Спьяну?

— Никаких следов алкоголя.

— Может быть, ему понравилась вдова?

— Вы с ней знакомы?

— Откуда? — Грачев впервые взглянул Фризе в глаза и широко развел руками. Полы пиджака разошлись и Фризе увидел подмышкой кобуру.

— Я даже не знал, что у Маврина есть жена,— торопливо сказал председатель и замолк, почувствовав, что обнаружил свое вооружение.

— А разрешение? — спросил Фризе, показав глазами на кобуру.

— Это игрушка. Газовый. Закон разрешает.

— Закон молчит — это будет точнее.— Владимир Петрович протянул руку.

— Какое недоверие! — криво усмехнулся Грачев, передавая пистолет. Фризе успел заметить, что кобура такая, какими пользуются в КГБ.

Пистолет оказался действительно газовый, немецкого производства. Еще совсем новый. Фризе достал обойму, взглянул на патроны. Маленький крестик венчал начинку тусклых латунных цилиндров: патроны были с нервно-паралитическим газом.

— Поосторожнее с ним,— возвращая пистолет председателю, сказал Владимир.— Больного человека, сердечника, таким патроном на тот свет отправить — раз плюнуть.

— Я с больными дела не имею,— рассмеялся Грачев. Те несколько минут, что Фризе рассматривал его оружие, он сидел не шелохнувшись. От напряжения на верхней его губе выступили капельки пота. И теперь, засовывая пистолет в кобуру, он явно почувствовал облегчение, расслабился.— Мой контингент — или здоровые, или мертвые.

Что-то в его словах не понравилось Фризе. Пошловатый юмор? Бездушное словечко «контингент»? Нет, скорее всего интонация, с какой он произнес слово «мертвые».

— Ладно. Вернемся к контингенту. Кирпичников, значит, был парнем хорошим. Здесь вы следуете традициям древних римлян. «О мертвых или хорошо, или ничего».

— Да, представьте себе. Это справедливо и по отношению к бедняге Кирпичникову, и по отношению ко всему нашему предприятию. «Смерть решает все».

— Юрист? — Фризе постарался не показать удивления.

— Юрист.

— Ну, тогда вам не надо объяснять прописные истины.

— Какие?

— Обязанности свидетеля при расследовании убийства.

— И права, кстати.

— И права,— согласился Фризе.

— Какое убийство вы имеете в виду?

— Оба.

Грачев помолчал, сосредоточенно разглядывая свою пухлую ладонь. Чувствовалось, что он снова насторожился. «Судя по тому, как он все время пугается, ни в прокуратуре, ни в милиции гражданин Грачев не служил,— подумал Фризе.— И в КГБ — тоже. Чего, чего, а уверенность в себе у них на всю жизнь остается, как тавро на элитной скотине». Наконец, председатель спросил:

— Вы считаете, что Уткина убили?

— Самоубийцы не прибегают к помощи пива с цианом.

— А банку от пива нашли? — похоже, Грачев был неплохо информирован.

— Нет. Но в желудке у покойного обнаружили пиво с ядом. Ваши ребята много зарабатывают?

— Много. У них хватает и на пиво, и на многое другое.

— Как вы подбираете себе работников?

— По деловым качествам.— Грачев позволил себе легкую усмешку. Первый испуг у него прошел. Приглядываясь к руководителю «Харона», Фризе думал о том, что этот толстяк или патологический трус или честный парень, еще не привыкший к общению со следователями. На закаленного в общении с властями дельца он похож не был.

Почувствовав на себе пристальный взгляд следователя, Грачев поскучнел.

— Прежде всего мы требуем профессионализма и отличного здоровья. Каждый — шофер первого класса и санитар. Ребята работают сутками, есть дома без лифтов. Попробуйте потаскать носилки с мертвыми по узким лестницам! У нас нет вымогателей. Таких, которые выжимают из клиента на лишнюю бутылку. Для этого мы и платим по-царски.— Он помолчал, припоминая, какие еще требования он предъявляет к своим работникам. Добавил:

— И еще одно специфическое условие — крепкие нервы. Люди должны быть невосприимчивы к виду мертвых. Вы сами должны понимать,— в голосе Грачева появилось раздражение,— нельзя показывать клиентам свою брезгливость или страх! Это не каждому по силам.

— Да. Здесь требуется особый склад характера,— согласился Фризе, подумав, что сам Грачев не смог бы работать с мертвыми.— Поэтому я и спросил, как вы подбираете людей.

— У кого-то есть знакомые, кто-то случайно узнал о нашем предприятии,— туманно ответил Грачев. Фризе отметил, что директор слова не сказал о самой простой возможности набрать штат — обратиться в крупные больницы. Значит, со стороны людей в «Харон» не брали.

— А уходят от вас люди?

— Нет. От добра добра не ищут,— твердо ответил Грачев.— Никакого отсева. Этим мы и сильны.

— Да. А тут сразу двое,— сказал Фризе.— И при таких обстоятельствах!

— Это не может повредить нашей репутации.— На верхней губе Грачева опять выступили капельки пота.— С Кирпичниковым произошел несчастный случай. Что-то неладное. Эта вдова… Вы спрашивали ее? Может, она пригласила Аркашу?

— Залезть ночью через балкон? — Фризе вспомнил невзрачного Кирпича и красавицу Маврину.

Грачев встал:

— Извините. Мне надо уезжать в Моссовет. Депутатские обязанности отнимают много времени.

«Он еще и депутат Моссовета? — удивился Фризе.— Ничегошеньки! Ни с какого края не подсунешься. И значок депутатский не носит. Обычно стараются повесить на самое видное место!»

Они вышли вместе из подъезда.

— Вас подвезти? — спросил Грачев, показывая на новенький «Мерседес» оливкового цвета.

— Спасибо. Я на колесах.

Грачев проследил за взглядом, который Фризе бросил на свои «Жигули», и восхитился:

— О! «Десятка»! Прекрасный аппарат. Прокурорское жалованье позволяет? — спросил он вполголоса.— Ведь по нынешним ценам — миллион!

— Что нам стоит…— усмехнулся Владимир и, отсалютовав директору, направился к машине.

— И на бензин хватает? — крикнул ему вслед Грачев, но Фризе даже не обернулся.

НИНА

— Были ли у Коли враги? — в голосе у говорящей прозвучало такое удивление, что Фризе не сомневался в ответе. И ошибся.

— Господи! — девушка сцепила пальцы с длинными сиреневыми ногтями так, что они побелели.— Да только одни враги его и окружали!

— Наверное, это гипербола, не больше? — улыбнулся Фризе, подумав, что слово «гипербола» не слишком привычно для подруги санитара Уткина.

— Нет, господин следователь, не гипербола,— не моргнув глазом, возразила девушка.— Если бы вы знали, в каком обществе мы крутились в последние два года…

— Хотел бы знать.

— Только не от меня,— она нахмурилась, и Владимир, разглядывая ее красивое лицо, понял свою ошибку. Девушка не была лишь «хорошо упакованной куклой» с двумя-треми извилинами. Ее большие темные глаза смотрели внимательно и настороженно.— Никакие рассказы вам не помогут. Для этого надо хоть месяц там поработать.— Она неожиданно улыбнулась и добавила: — Попахать.

— Не хочешь рассказывать подробно — не надо. Отвечай на вопросы.

Нина опять улыбнулась и сказала:

— Я где-то читала: что в нашей жизни самое простое? Задавать вопросы. А что самое трудное? Отвечать на них! Хорошо же вы распределили наши обязанности!

— Я обещаю тебе ответить на твои вопросы.

— Нет у меня никаких вопросов,— со вздохом сказала она и заплакала. Заплакала тихо, без надрыва, но как-то очень горько. Фризе не стал ее успокаивать. Сидел молча, урадкой рассматривал комнату. Все здесь было устроено со вкусом — кожаная мягкая мебель под цвет слоновой кости, инкрустированные горка с посудой и большой подсервантник, на котором стояли большой японский телевизор и видеомагнитофон. На полу пушистый серо-голубой ковер. Красиво, но холодновато, как в номере шикарной гостиницы.

Нина сидела, не поднимая головы, приложив к глазам платочек. Ну просто воплощение скорбящей красоты. Фризе с непонятным самому себе чувством досады подумал, что еще два-три дня назад сюда приходил отработавший смену Уткин, а работа его состояла в том, что он ездил за покойниками, укладывал их на носилки, потом с носилок на столы в морге. А здесь, приняв душ,— наверное, он все-таки принимал душ,— садился за стол со своей красивой любовницей и за ужином рассказывал ей о том, как прошла смена. А о чем еще он мог рассказывать? А потом… Стоп, товарищ следователь! — остановил себя Фризе.— Злопыхаете. Вы к своей Берте тоже не с вернисажей приезжаете.

— Вот и все! — Нина подняла на Фризе свои чуть припухшие, но все такие же красивые глаза.— Хорошо, что вы меня не стали успокаивать. А то бы я надолго разнюнилась.— Она встала, подошла к бару, налила в бокалы коньяку из темной матовой бутылки. Не спрашивая, подала один Фризе. Он лишь пригубил его. Французский коньяк был хорош, но Владимир с сожалением вспомнил армянские: «Отборный», «Двин».

— Вы не думайте, что я такая уж дура — не понимаю, почему спросили о врагах. Но… ничего серьезного за ним не числилось — не болтал, не стучал, не высовывался. Не за что приговаривать. А ножку подставить, чтобы шею сломал,— пожалуйста.

Фризе слушал внимательно, не перебивая, боясь, чтобы девушка не замолчала. Она чутко уловила его интерес и спросила:

— На магнитофон не пишете?

— Нет.

— Косо смотрели на тех, кто жил без шика.— Владимир невольно взглянул на роскошный бар, забитый напитками. Нина усмехнулась.— Председатель снимает круглый год столик в «Пекине». Обедает там каждый день. И еще снят столик рядом, для двух охранников.

Фризе вспомнил Грачева. Подумал: «А в Моссовет на заседания он тоже с охранником ездит?»

— Ну, а я для них была раздражающим фактором. То один подкатывался, то другой. Шеф заработал от меня пощечину. Он Коле после этого сказал: «Эта баба не для тебя. Найди попроще».

— Ревновали, значит.

Нина горько усмехнулась:

— Такое чувство им неведомо. Грозили меня «поставить на хор».

«Поставить на хор» на блатном языке означало групповое изнасилование.

— Почему вы не поженились?

— Почему? — девушка так удивилась, словно Фризе спросил, почему они с Николаем не уехали жить на Багамские острова.— И кем бы я сейчас была? Молодой вдовой с парой детишек. А так я еще смогу себе мужа приличного найти. Вы, гражданин следователь, женаты?

— Нет.

— Ну, вот, кандидат номер один. У меня глаз — алмаз. Вижу, что я вам понравилась.— Разухабистый тон никак не соответствовал ее грустному взгляду. Пустой бокал на подлокотнике кресла выдавал причину таких откровений.

Тут же она взяла себя в руки.

— Если хотите серьезно — любой, с кем Коля работал и…— она помедлила, подбирая слово, скривила губы,— и общался, мог ему, между делом, и бледную поганку в пиве настоять.

— Бледную поганку?

Легкая тень раздражения пробежала по лицу Нины:

— Это первое, что на ум пришло. Не поганку, так что-нибудь еще. Крысиного яду, толченого стекла. Да так, чтобы никто не заметил. Вот как сейчас — нет человека, и виноватых нет.

— Будут! А с вашей помощью могли бы найти быстрее.

— Нет, трус в карты не играет.— Нина поднялась с кресла.— Я обещала Колиной маме приготовить все к поминкам.

«Красивая,— спасу нет»,— подумал Фризе, вставая. Спросил:

— Где вы познакомились с Уткиным?

— Учились в Плехановском в одной группе. Удовлетворены?

— Запишите мой телефон,— попросил Фризе.

— Зачем? Думаете, в трудную минуту потянет на откровенность? Или…— она нахально улыбнулась, бросив на Владимира оценивающий взгляд.

— Дура! — не сдержался Фризе.— Если вдруг прижмут старые знакомые!

— Дура — это совсем по-мужски,— с обидой сказала она, но телефон записала.

Любой хороший шанс — не более как открывшаяся тебе возможность достичь желанного результата. Есть люди — по-видимому, их большинство,— жизнь которых не задалась, хотя провидение постоянно представляет им шанс круто изменить ее к лучшему. Ведь для того, чтобы использовать свой шанс, нужны решительность, готовность рискнуть и умение выложиться до последнего дыхания, чтобы развить успех. Но редкие люди обладают еще и способностью — ее, наверное, можно назвать экстрасенсорной — предчувствия своего шанса. Когда внезапное и непонятное на первый взгляд возбуждение дает тебе сигнал — не проворонь того, с чем ты соприкоснулся, но еще не успел понять. «Что ж, своего шанса я, кажется, не упустил»,— подумал Фризе. Но если бы он не забил себе голову делами следствия, то, может быть, не был бы так категоричен.

Расхаживая по своему крошечному кабинету — семь шагов от двери до окна,— Фризе восстановил в мельчайших подробностях свой разговор с Ниной Серовой. Время от времени он присаживался к столу и записывал ее ответы. На свою память он пожаловаться не мог, и через час весь их разговор был изложен на бумаге со стенографической точностью. «Вот, милая девушка, вы спрашивали про магнитофон, он всегда со мной»,— не без самодовольства подумал Фризе.

Два факта из тех, что упомянула Серова, придавали делу «Харона» еще более мрачную окраску. Но сами по себе не выводили следствие из тупика. Владимир подчеркнул жирной чертой фразы: «Ничего серьезного за ним не числилось — не болтал, не стучал, не высовывался. Не за что приговаривать». И еще — фразу о бледных поганках. Она вырвалась у Нины после слез, после эмоционального срыва. Серова, похоже, даже не осознала, что высказала так глубоко упрятанное. А с бледной поганкой нечаянно проговорилась и разозлилась, осознав свою промашку.

ТОРТ «ПРАЛИНЭ»

Майор Покрижичинский долго отказывался от встречи.

— Какой может быть разговор? Я отстранен от следствия, да и дело закрыто, закрыто, товарищ Фризе.— В голосе прорывались нотки обиды.

Некоторое время в трубке слышалось шумное дыхание. «Он толстяк, этот майор,— подумал Фризе.— Или астматик».

Наконец Покрижичинский сказал:

— Давайте погуляем полчасика.

— Может, выпьем кофе на Страстном бульваре? В «Лакомке»?

— Там очередь.

— Я заранее займу.— Фризе был как никогда покладист.— Приходите к одиннадцати. Самый высокий мужчина в очереди буду я.

Покрижичинский засмеялся и сказал:

— Буду.

Только когда майор подошел к нему и протянул руку, назвав свою фамилию, Фризе понял причину этого смеха: Покрижичинский едва тянул на метр шестьдесят.

— Хороши бы мы с вами были на прогулке,— сказал майор,— когда, взяв кофе и несколько булочек, они заняли укромный столик в углу. В цивильном костюме он ничем особо не выделялся из толпы — пожилых низкорослых мужчин у нас хватает. Но в милицейском мундире Покрижичинский, наверное, производил комичное впечатление. Маленький, толстый, с лысиной, обрамленной пушистой порослью сивых волос.

— Бросьте вы это дело,— с какой-то покорной обреченностью посоветовал майор, выслушав рассказ Фризе о его расследовании в малом предприятии «Харон».

— Не понимаю. Один санитар отравлен, другой убит… Станислав Васильевич, как я могу бросить?

— Заставят. Вы думаете, у нас что-нибудь изменилось? Говорю по слогам: ни-че-го! Новые законы? Ха-ха-ха! А люди-то те же. Сколько мы с вами компаний пережили? Дружины, профилактика, выездные суды, всех на поруки, больше сажать, меньше сажать, закрыть тюрьмы, открыть тюрьмы! А-а! — он лениво отмахнулся.— Начинаешь об этом говорить, во рту горько становится. Сейчас кампания за кооперативы. И не смейте их,— говорю по слогам: ди-скре-ди-ти-ро-вать! Во сколько слогов! Я ведь тоже за кооперативы, Владимир Петрович. Только учитываю, что потянулся к ним в первую очередь наш контингент. Уголовный. Эти ребятки посообразительней, прошли серьезные университеты и за себя постоять могут, и боссов новоявленных в обиду не дадут.

— Да знаю я все это,— вежливо, но твердо сказал Фризе. Похоже было, что майор может говорить на такие темы до бесконечности.

— Конечно, знаете,— покорно согласился собеседник.— А знаете ли вы о том, что «Харон» оплачивает почти все заграничные поездки нашего местного руководства? И в валюте тоже.— Заметив удивление в глазах Фризе, майор усмехнулся.— Вот и я так же удивлялся. Люди есть люди. Демократы, консерваторы, правые, левые. Проблема не в том, в какой партии ты состоишь, а в том, хороший ты человек или плохой. С принципами или без оных.

Фризе мог бы поспорить на эту тему, но его целью были не задушевные беседы на отвлеченные темы, а получение конкретной информации. Поэтому он спросил:

— У вас есть доказательства?

— О том, что они ездят за счет «Харона»? Сколько угодно. Это не скроешь. Они только не афишируют, кто платит. Кстати, «Харон» зарегистрирован как малое предприятие при городской мэрии. А вот о том, сколько СКВ они оставляют на своих заграничных счетах, у меня теперь доказательств нет.

— Как это?

— А так. Некоторое время тому назад меня пригласили в госпиталь, в кардиологическое отделение. Там в отдельной палате лежал парень из «Харона», ждал операции на сердце. Степанков. Сильно трусил он перед операцией. Как и любой другой на его месте. Наговорил он мне на диктофон три кассеты, шесть часов. И о валютных вкладах за границей, и о том, кто и сколько берет за ордер на помещение, в какой валюте. Вы у директора «Харона» были? — неожиданно спросил майор.

— Был. Вальяжный господин в прекрасном офисе.

— Так вот, на этот прекрасный офис начальство выдало три ордера трем разным кооперативам. «Харон» заплатил сверх миллион наличными и стал владельцем.

— А остальным вернули деньги? — Фризе усмехнулся, уже предчувствуя ответ.

— Вернули! — хохотнул Покрижичинский.— С процентами. Так вот — когда у меня отобрали дело, кассеты с записями пропали. Ну… сами кассеты остались, а записи пропали. Теперь там записан какой-то хэви-металл. Я в этих попках мало разбираюсь.

— А Степанков?

— Операции на сердце — дело опасное.— Майор вздохнул.— Да нет, это я так, от безысходности. Операция у него прошла удачно, но о дальнейшей его судьбе я ничего не знаю. Меня же отстранили. Есть еще вопросы?

— Есть. Ваши графики. Кражи из тех квартир, где побывали служащие «Харона».

Около их столика остановилась крашеная блондинка со злым лицом. В руках она держала чашечку с кофе. Рука дрожала и кофе расплескался на блюдце.

— Господа,— произнесла она капризным голосом,— вы сюда поболтать пришли? Освободите даме место.— Перегаром от нее несло, как от винокуренного завода.

— Мы ждем заказ.— Фризе встал и подошел к барменше. Он заранее заплатил еще за пару чашек. Барменша улыбнулась ему и подала кофе.

— Во говнюки! — выругалась пьяная блондинка.— Будут сидеть, пока со стульями не срастутся.— Зубы у нее были мелкие, как у мыши, но в лице еще угадывалась былая красота.

— Предприятие «Харон» — как торт «Пралинэ» — многослойно. Я занимался кражами и на Степанкова случайно наткнулся. Выяснил — санитары не воруют. Получают большие бабки за свою непосредственную работу и за наводку. Это — один слой. Второй — боевики. Официально считаются телохранителями, экспедиторами, водителями. А между делом, по наводке санитаров, «берут» квартиры. Кроме похоронных забот в «Хароне» занимаются и внешнеторговыми операциями и биржевыми.

— И у вас есть показания свидетелей, вещественные доказательства?

Покрижичинский не ответил. Быстрым — словно только сморгнул — взглядом окинул маленький зал кафе, плеснул в чашки какой-то жидкости из плоской блестящей фляжки. Фризе даже не успел заметить, откуда он достал фляжку, тут же исчезнувшую.

— Не пугайтесь,— улыбнулся майор.— Это хороший коньяк. Как профилактика против гриппа.

Кофе, и правда, стал ароматным и крепким. Покрижичинский выпил свой кофе одним глотком, как водку.

— Теперь о материалах дела. Их нет. И дела нет. То, чем я располагаю теперь, не больше чем сплетня. Говорю по слогам: сплет-ня. И вам тоже не дадут собрать никакой компромат. Не по сезону! Поверьте старому сыщику. Но если я вас не остудил — милости прошу.

Фризе почувствовал, как рука майора уперлась в его колено, глаза выразительно стрельнули вниз. Он осторожно протянул руку под стол и наткнулся на плотную пачку бумаг, схваченных тугой резинкой.

— В кармашек, в кармашек! Изучите дома,— пропел майор.

«С нервами у товарища не все в порядке,— подумал Фризе, пряча пакет в карман брюк.— Может быть, и от дела его отстранили по этой причине?»

— Вы не сомневайтесь в моих умственных способностях,— улыбнулся майор.— Манией преследования я не болен. Как ни парадоксально, эпоха такая. Вы заметили, сколько за последнее время было громких убийств? И все остались нераскрытыми. Перечислять, я думаю, излишне?

— Да,— согласился Владимир Петрович.— Я знаю, что вы имеете в виду.

Прощаясь около входа в метро, Покрижичинский сказал:

— Если мои заметки сгодятся, буду рад. Можете даже снять копии. Только не храните в служебном сейфе.— И неожиданно, дурашливо пропел: «Пошел козел в кооператив, купил козе презерватив». И подмигнул залихватски. В большой меховой шапке, в старенькой дубленке, он был похож на знаменитого полярника Ивана Папанина. Такого, каким его запечатлел фотограф на льдине.

КОЛЛЕКЦИЯ ДОЦЕНТА ГАРБУЗА

Когда Фризе пришел в прокуратуру, у него в кабинете опять сидел Ерохин и заряжал кофеварку кофе.

— Ты что, полицейский, переселился ко мне? Хочешь меня подсидеть?

— О нем заботятся, кофеек варят, а он недоволен.

— Я сегодня только тем и занимаюсь, что кофе пью.

— Вот-вот, а полицейский, напившись утром жидкого чая, бегает по городу, выполняя твое поручение.

— Важно не то, кто сколько бегает, а результат. Говорю по слогам: ре-зуль-тат.

— С Покрижичинский встречался! Чудной мужик, верно?

— Результат! — с нажимом повторил Фризе.

— Ты, Владимир, все-таки молодец,— со вздохом признал Ерохин.

Он включил кофеварку, освободил хозяйское кресло, сам сел за пустующий стол напротив.

— Молодец,— повторил Дмитрий с завистью.— Меня такая хорошая мысль — поработать с домочадцами — не озарила. Но интуиции и мне не занимать! Представляешь, первый заход и в яблочко! А ведь у меня девятнадцать адресов в записной книжке.

— Не морочь мне голову! Нашел ты банку или нет?

— А что, по-твоему, в этом пакете? — Ерохин показал глазами на стандартный кулек, в которые продавцы обычно насыпают крупу или песок, в те редкие дни, когда эти продукты бывают в продаже. Фризе кулек этот заметил сразу, как вошел в кабинет, но решил, что Ерохин раздобыл где-то пряников к кофе. Он любил пряники, особенно с повидлом.

— Ты оформил изъятие? — с тревогой спросил Фризе.

— Так точно, гражданин младший советник юстиции. С соблюдением всех процессуальных правил. Не то, что некоторые.

— Молодец. И протокол изъятия у тебя с собой? — Фризе не притрагивался к заветному кульку, боясь спугнуть удачу.

— Читай,— Ерохин вынул из кейса несколько листков бумаги, протянул Фризе. Быстро пробежав глазами протокол, Фризе спросил:

— Банку не полапал?

— Я-то нет. А представляешь, как замусолил ее доцент Гарбуз? Ведь он целый день таскал ее в кармане — и на панихиде, и в крематории, и на поминках.

— Упаковал ее хорошо?

— Чего ты меня пытаешь?! — рассердился Ерохин.— Вот она перед тобой. Распакуй — убедишься.

— Дима, кофеварка взорвется. Сейчас выпьешь кофе, а потом я всю неделю буду поить тебя шампанским.

— У меня от шампанского отрыжка, предпочел бы коньяк.

— Будешь пить коньяк. Как говорят нынче политики, в пределах разумной достаточности.

— Значит, по сто пятьдесят,— прокомментировал майор и принялся разливать кофе.

— Нет, нет, мне не надо.— Фризе встал, защелкнул замок в дверях, открыл сейф и вынул из нее бутылку виски.

— Ну и ну! — только вымолвил Ерохин.

— Не беспокойся, виски сверх премиального фонда. Коньяк ты будешь пить во внеслужебное время.— Фризе достал из стола две чашки, плеснул в них виски.

— Володя, что десять граммов, что сто. Ответственность одинаковая, а удовольствие разное.

Фризе засмеялся и налил почти по полной чашке:

— Это я тебя просто подразнить решил.

Они выпили до дна, и Ерохин деловито сполоснул чашки кофе:

— Береженого Бог бережет.

Пока он с выражением блаженства на лице потягивал кофе, Фризе убрал бутылку в сейф и еще раз прочитал протокол изъятия банки из-под пива «Туборг» в квартире доцента Гарбуза Семена Семеновича. Все было оформлено с дотошной пунктуальностью. И приложена объяснительная записка самого Семена Семеновича о том, что он подобрал банку на снегу, рядом с моргом Градской больницы с «целью коллекционирования». Доцент написал также, что свидетелей экспроприации пустой банки не было, так как, несмотря на познавательные цели изъятия банки, Семен Семенович «испытывал неловкость и поднял банку незаметно». Первоначально вместо слова «изъятия» было написано «подобрания». Фризе подумал, что зачеркнул Гарбуз его не без подсказки старшего оперуполномоченного. «Изъятие» звучало сугубо по-милицейски.

После того, как Ерохин закончил с кофе, Владимир попросил показать банку:

— Только, ради Бога, осторожнее.

Черная банка была упакована по всем правилам криминалистического искусства. Фризе невольно подумал, что даже его друг Шахов, криминалист-исследователь из Института судебных экспертиз, которому он собирался отправить на исследование это вещественное доказательство, вполне одобрит старания майора.

Не притрагиваясь к банке, Владимир внимательно, сантиметр за сантиметром, изучил ее поверхность. На букве «о» в слове «Туборг» обнаружил крошечный мазок, даже не мазок, а чуть расплывшуюся смазанную точку, не то восковую, не то пластилиновую. «Когда эксперты разрежут банку, прокол изнутри будет виден прекрасно»,— подумал он. Он так же осторожно, как Ерохин, доставал ее из кулька, снова упаковал банку и позвонил Шахову.

— Федя, можешь бросить все срочные дела? И самые срочные тоже? Очень прошу. А обед перенести на ужин. Поужинаем вместе. Еще один хороший человек. Ты угадал, полицейский. Я обязался целую неделю поить его коньяком. Нет, только в рабочие дни. Суббота и воскресенье не в счет.

Шахов поупрямился для порядка, но долго противостоять Владимиру не смог.

— Едем! — Фризе энергично махнул рукой, призывая Ерохина поторопиться.

— Если ты за рулем, то я не поеду. Иди к шефу, проси машину.

— У него прошлогоднего снега не выпросишь. Да что ты боишься, я не зря тебя беру с собой. В случае чего, отмажешь. Велика беда — сто граммов учительского виски?! «Учительского»! Специально для учителей гонят в Шотландии. А мы с тобой кто? Суровые блюстители порядка!

— Вот именно,— проворчал Ерохин, надевая куртку и осторожно беря со стола кулек с банкой.— Не люблю я грешить по мелочам. Если тебя остановят, я свои ксивы даже не вытащу, не надейся.

— Не любишь грешить по мелочам, не пил бы виски,— усмехнулся Фризе, запирая кабинет.— Тоже мне, законник.

— А ты, кстати, меня надул. Сказал, будешь поить коньяком наделю, а теперь скатился до пяти дней.

— Это я только Федору сказал, чтобы он не слишком завидовал.

Так, беззлобно пикируясь, они вышли из прокуратуры.

По дороге в институт Фризе сказал:

— Теперь давай подробности про доцента.

— Большего внимания заслуживает его матушка, Александра Андреевна, такие пироги с капустой печет!

— Дима, высажу из машины.

— Ты псих, Фризе. Если бы не матушка, не нашли бы мы никакой банки. Приехал, звоню. Открывает седой колобок в переднике. Представляюсь по форме. А она мне: «Миленький, у меня пироги в духовке, если я сейчас тебя слушать буду, подсохнут они. А то еще и сгорят. Дуй за мной на кухню».

Я чувствую, в воздухе благоухает. А на кухню вошел — обомлел,— все полочки, полочки по стенам, а на полочках все баночки, баночки. И все из-под пива. Я к бабушке с вопросом, а она все твердит: «Сиди, миленький, сиди, не говори под руку». Достает противень с пирожками, перышко макает в растопленное масло и смазывает. Пироги румяные. От такого благолепия я забыл, зачем пришел. Сижу, на пироги таращусь. Александра Андреевна их смазала, листками белыми прикрыла и полотенцами укутала. Потом заварила чай, хорошо заварила, от души — разлила по чашкам, пирожки на блюдо. Попитались мы с ней, поговорили о жизни и только после этого она меня спросила, зачем пожаловал? А к тому времени я уже вещественное доказательство на одной из полок обнаружил. Там еще «Туборги» стояли, но другого цвета. Остальное — дело техники.

Доцент Гарбуз, ее сынок, банку в день похорон Бинева принес. Позвонила она ему в институт ферросплавов, он и приехал тут же. Благо недалеко. Один момент только острый был — бабуля банку с полки сняла и передником вытирать собралась…

— Да, действительно моментик!

— Тебе смешно, а я даже пирог на пол выронил. Такая жалость.

Они ехали по тихой московской улочке, где сохранились деревянные двухэтажные дома и каменные усадьбы, которые итальянцы наверняка называли бы палаццо, если бы не отваливающаяся штукатурка и отбитые носы у грудастых дам, поддерживающих капители. Правда, несколько таких домиков были недавно отремонтированы, окна у них забраны решетками, словно на добротной тюрьме, а яркая реклама на крышах написана по-английски.

— «Роммельмеер и Бабкин. Компьютеры по ценам ниже рыночных»,— прочитал майор.— Первая надпись на русском попалась. Володя, а почему же они не разоряются?

Ответить Фризе не успел. Из подворотни с мяуканьем выскочил ошалелый черный кот и застыл, как вкопанный, посреди дороги. Владимир нажал на тормоз. Кот недовольно посмотрел на остановившийся в нескольких метрах автомобиль, оглянулся назад. Его никто не преследовал. Как ни в чем не бывало, спокойно и важно кот пошел через дорогу.

— Ну, артист! — пробормотал Ерохин и посмотрел на Фризе. Тот спокойно провожал котяру взглядом, не делая никаких попыток продолжить путь.

— Володя, ты чего? Напугался? Или в приметы веришь?

— В черных котов верю.

— Брось меня разыгрывать! То заторопился, как на пожар, теперь время тянешь. Поехали!

— Пройдет первая машина, и поедем.

— Да здесь такая тихая улица! Час простоим! — возмутился Ерохин.

— Дима, к черным кошкам в нашей семье отношение особое.

— А может быть, это кот?! — улыбнулся майор, но Фризе на его шутку внимание не обратил.

— Мой дед в тридцать восьмом году возвращался ночью от своей приятельницы. Дорогу ему перебежала черная кошка. Дед, светлая ему память, не долго думая вернулся к подруге. Утром позвонил сослуживцу и узнал, что его разыскивает НКВД. И на квартире его всю ночь засада ждала. Сечешь?

Новенький черный «БМВ» с красноватым номером совместного предприятия промчался по улице и, скрипнув тормозами, застыл у одного из зарешеченных особняков. Фризе тронул машину.

— И что же с дедом? — заинтересовался Ерохин.

— Перехватил у друзей деньжат и уехал в Сибирь. Там и отсиделся. Даже фамилии не менял, работал под своим именем. Его и не искали — разверстку по врагам народа на этот момент выполнили и притормозили.

— Смотри-ка ты! Вот и не верь после этого в приметы — майор был искренне восхищен.

— Его, правда, после войны достали,— усмехнулся Фризе.— Но времена стали помягче. Не долго держали. Даже все имущество возвратили в сохранности. Деду повезло — в его квартиру вселился один советский туз районного масштаба. Тоже коллекционер. Он дедовы коллекции картин и оружия холил и лелеял. Думал, навечно получил. А тут дедуля и заявляется.

— Значит, все твои картины, коллекция оружия…— начал Ерохин, но Владимир его перебил:

— Значит! Значит! Семейные реликвии.

Фризе не стал рассказывать, что десять лет назад его отец, академик, крупный специалист по ракетным двигателям с твердым топливом, резко затормозил на мокром асфальте перед перебегавшей дорогу кошкой и сделал Владимира круглым сиротой. Рассказ вышел бы слишком грустным.

Оставшуюся дорогу до института судебных экспертиз они доехали без приключений и, пока Шахов занимался у себя в лаборатории исследованием банки, играли в шахматы. Успели закончить две партии. В самый разгар третьей пришел Федор.

Засохшие капли пива содержали цианид той же группы, что был обнаружен в желудке санитара Уткина. В банке был тончайший прокол, залепленный автомобильной шпаклевкой. Шахов положил на стол несколько фотографий. На одной из них, сделанной с внутренней стороны, как и полагал Фризе, отверстие было особенно заметно.

— А пальчиков мои ребята наснимали — как будто каждый второй москвич за эту банку подержался.

«Господи,— подумал Фризе,— что же за жизнь у нас нищая, когда из-за говенной пивной банки серьезному ученому врать приходится».

ОТКРЫТЫЕ ДВЕРИ

Лифт не работал, и Фризе поднимался на четырнадцатый этаж пешком. Где-то он прочитал, что лучшее средство от инфаркта — ежедневно подниматься пешком на пять этажей. «Но не на четырнадцатый же! — думал он, останавливаясь передохнуть на девятом и вспомнив рекомендацию врача.— Четырнадцать этажей даже для моего здорового сердца многовато».

Добравшись, наконец, до своей квартиры и вставив ключ в затейливый финский замок, он понял, что замок открыт, а защелка заблокирована. Был открыт и второй замок, попроще, но поувесистей.

— «Воры?! — подумал Владимир и пожалел, что оставил свой табельный пистолет в прокуратуре, в сейфе.— А как же сигнализация?»

Осторожно он открыл дверь, не издав ни шороха, ни скрипа. Прислушался. Из открытой двери гостиной доносилось строгое тиканье напольных часов. Прихожая выглядела нетронутой: ряд начищенных туфель, тапочки, свои и Бертины. В огромном трюмо отражалась чуть приоткрытая дверь в кухню. И эта дверь выглядела вполне мирно.

«Неужели я забыл запереть квартиру? — подумал Фризе.— А когда ходил за газетой, поставил замок на защелку». Но он твердо помнил, что запер оба замка и всегда, спускаясь за газетами, захлопывал двери квартиры и брал с собой ключи.

Минуты две он прислушивался, а потом вошел в прихожую, на всякий случай оставив дверь нараспашку. Первым делом он взглянул на черную коробку милицейской охраны: красная лампочка сигнализации спокойно мигала — значит, охрана не срабатывала. Фризе торопливо набрал нужные цифры — ему не хотелось объясняться с милиционерами, если окажется, что он сам забыл запереть дверь. Осторожно, шаг за шагом, Владимир обошел все комнаты. Никаких следов пребывания посторонних. Все картины на своих местах — две его любимые марины Лагорио, доставшиеся в наследство от бабушки. И дедов перстень с огромным рубином в серебряной шкатулке для карт. А так же тоненькая пачка червонцев — последняя получка. Он позвонил в отдел охраны, назвал свой номер, поинтересовался, не срабатывала ли сигнализация?

— Мы бы давно у вас были,— обиделся дежурный.— А что случилось?

— Дверь оказалась открытой.

— Настежь?

Фризе объяснил.

— Повнимательнее надо быть,— назидательно сказал дежурный.— Уходя, не забывайте подергать дверь.

«Тебя бы за нос подергать!» — сердито подумал Фризе, но на душе у него стало спокойнее.

«Вот осел! — думал он.— Как я опростоволосился? От «пивного дела» мозги набекрень пошли?»

Историю с отравлением он окрестил «пивным делом». Вспомнив про банку «Туборга», найденную в саду около дачи Мавриных, Фризе захотелось пива. Он ощутил у себя на губах горьковатую пену и с тоской посмотрел на холодильник — там не было не только «Туборга», но и «Жигулевского». Да и запасы продовольствия подходили к концу.

Владимир ограничился чашкой чая с бутербродом, полежал полчаса на диване с книгой Макбейна про американских сыщиков из 87-го полицейского отделения, потом переоделся в спортивные брюки и толстый шерстяной пуловер, который привезла ему Берта из поездки в Данию. Натянув пуховик и спортивную шапочку, он позвонил Берте. Телефон выдавал длинные тягучие гудки. И неудивительно. Подруга обещала прийти домой в девять, а сейчас было еще без двадцати. Но ключ от Бертиной квартиры у него имелся. Фризе включил сигнализацию, тщательно запер дверь на оба замка. Вспомнил рекомендацию дежурного из отдела охраны и для верности подергал за ручку.

Он не собирался ехать на машине — Берта жила рядом — и только бросил мимолетный взгляд на свои «Жигули». Как обычно. В наше время это совсем не лишний ритуал. Машина была на месте, там, где он поставил ее полтора часа тому назад. Но что-то насторожило Фризе, слегка царапнуло его внимание. Он остановился и сразу понял, в чем дело — к «Жигулям» совсем недавно подходили. Снег шел весь вечер, а следы были свежие. Даже не просто следы, а целая дорожка. Могли подходить и мальчишки, и просто любопытный. У Фризе была «десятка», а они в городе появились недавно. Помня, что «береженого Бог бережет», Владимир решил проверить, все ли в порядке. Его ожидал сюрприз — дверца рядом с водительским сиденьем была открыта!

«Это уже из области мистики»,— прошептал он расстроенно, окидывая быстрым взглядом салон и пытаясь определить, что украдено. Опять, как и в квартире, все было на месте: приемник, меховая накидка на сиденье, приборы и пачка «Мальборо» в бардачке. Фризе уже вздохнул с облегчением, подумав, что сегодня какой-нибудь особый день — уж не магнитный ли? — напрочь лишивший его внимательности, когда заметил на сиденье маленькое черное колесико — ручку настройки от приемника. Кто-то снял колесико и положил на самое видное место. Кто-то позаботился показать ему, что незапертая дверь — не плод его рассеянности, а нечто иное.

Он сел в машину, достал из бардачка сигареты и закурил. «Мне дают понять, что я уязвим! Что в любой момент могут войти в квартиру, угнать или повредить машину. Зачем? Намекают на то, чтобы я проявил благоразумие?»

Владимир мысленно раскрыл свой служебный сейф и представил, как вынимает хранящиеся в нем дела и раскладывает на столе.

Дело об ограблении пьяного на станции Кунцево… Грабитель, бомж Александр Яковлев, сам убогий хромой пьяница, дожидается судного дня в следственном изоляторе. Мстить за него некому. Даже среди бомжей и спившихся старых проституток Яковлев был парией. Дело об убийстве милиционера Севастьянова. Подозреваемый — Роман Дьячков по кличке «Псих» — числится во всесоюзном розыске. Из показаний его друзей и родственников складывается довольно любопытный портрет «бегуна»: седой, полный — по некоторым определениям даже толстый — респектабельный мужчина, любитель сладко поесть и застольный говорун. И еще — вор Дьячков мгновенно, по пустяковому поводу, мог впасть в бешенство. Его боялись даже признанные паханы. «Дьячков способен на все,— решил Фризе.— Особенно сейчас, когда я обложил его со всех сторон, словно лису флажками». Но то, что произошло с квартирой и машиной, никак не увязывалось с характером Романа-Психа. Попав в квартиру, он сумел бы за пару минут устроить там склад вторсырья. От одной мысли об этом Фризе поежился.

Еще одно дело — бытовое убийство: жена чересчур удачно запустила в супруга чугунной сковородкой, на которой пекла оладьи. Вся вина убитого состояла в том, что он «надоел своими советами, как испечь оладьи попышнее».

Оставалось последнее дело: о смерти санитаров «Харона» — одного от отравления, другого — застреленного Алиной Мавриной из охотничьего ружья ее покойного супруга.

Вот и все: за исключением нескольких мелочей — табельного оружия, початой бутылки виски и двух новых галстуков — сейф был пустым.

«Ну не Алина же Максимовна проделала со мной эти фокусы?» — усмехнулся Фризе. Он представил, как красивая вдова, вместо того, чтобы готовить похороны супруга, крадется по лестнице на четырнадцатый этаж, осторожно подбирает отмычки к замкам. На ней легкое меховое манто и тонкие лайковые перчатки. А в это время он, Фризе, неслышными шагами подходит сзади, берет ее за талию и молча ведет в квартиру.

Неужели ребята из «Харона»? Правда, он ведь только начал расследование! Еще ничего не обнаружил. Но ведь и они, если это действительно они, почти ничего не сделали. Лишь открыли двери. Тонкий намек? Как там говорили древние римляне? Понимающему достаточно полуслова.

Он почувствовал, что замерз, и взглянул на часы. Двадцать минут десятого. Берта давно уже дома. Может уже приготовила что-нибудь вкусное. Время от времени она баловала его настоящим стейком из рыночной вырезки или же судаком орли. Такие пиры устраивались крайне редко и «только в рекламных целях», как говорила Берта. Чтобы Фризе, если у него возникнет мысль о женитьбе, не забывал о ее выдающихся кулинарных способностях. Пока же мысль о женитьбе в их разговорах носила отвлеченно-философский характер и не приобрела формы осознанной необходимости.

«Поеду-ка я к Берте на машине,— чуть поколебавшись, решил Владимир.— И останусь у нее ночевать».

Если у Фризе и была тайная надежда, что под окнами Бертиного дома «Жигули» будут в большей безопасности, то едва он поднялся на четвертый этаж, эта надежда тут же улетучилась. Встревоженная Берта стояла у дверей своей квартиры, а какой-то смазливый тип в адидасовском спортивном костюме ковырялся в замке.

— Володька! — обрадовалась Берта, увидев Фризе, выходящего из лифта.— Наконец-то! Меня, наверное, обокрали! В квартиру не попасть.

Смазливый тип разогнул спину и обернулся:

— Берта Александровна! Если бы обокрали — дверь была бы нараспашку. А у вас замочки клевые. Любой вор об них зубы сломает.— Он перевел взгляд на Фризе и почтительно поздоровался.

«Здравствуйте» получилось у Владимира не очень приветливым, но парень не обиделся и спросил вежливо:

— Извините, а вы в какой команде играете? — Почему-то каждый, кто знал, что Берта баскетболистка, увидев Фризе, автоматически причисляли его к тому же спортивному клану. Люди считали, что иначе и быть не может.

— В «Динамо»,— ответил Владимир и добавил, на всякий случай: — Во втором составе.

Парень был явно разочарован. Может быть, это и помогло ему справиться с замком. Через минуту он выковырял из скважины обломок ключа.

— Видали фитюльку? — показал он обломок Берте.— Дайте-ка мне ваш ключ, сейчас сравним.

Берта покорно отдала парню связку ключей. Он быстро нашел аналог и радостно воскликнул:

— Надо же, один к одному! — Присмотрелся повнимательней и покачал головой.— Нет, разница есть, иначе не сломался бы.

— Можно забрать его? — протянул руку Фризе.

— Конечно,— парень отдал ему обломок, Берте связку ключей.— Эту железку надо бы Олегу Михайловичу показать.— Он кивнул на квартиру прокурора, чем показал свою широкую осведомленность о жильцах дома.— Он живо бы вам ключ отыскал,— и засмеялся ехидным многозначительным смешком.

— Владик…— Берта раскрыла свою сумочку.

— Нет, нет, нет! — почти пропел парень.— Никакой оплаты. Я и так ваш вечный должник. Будьте здоровы, радуйте нас, болельщиков. А вам,— он улыбнулся Фризе,— желаю поскорей перейти в основной состав. Знакомство обязывает.— И он скрылся в лифте, так осторожно прикрыв дверь, что Фризе даже не услышал щелчка.

— Шуба на месте, кубки на месте, сережки в порядке,— бормотала Берта, бестолково открывая то дверцы шкафа, то ящики.— Тряпки на месте. Скажи, пожалуйста, и деньги на месте! — она вынула из хрустального ковчега пачку десяток в банковской упаковке.

— Володька, ничего не пропало! А я так перетрусила. Жуть!

«Ничего не скажу,— решил Фризе, видя, как радуется подруга.— И поживу у нее недельку. Скоро Берте в Женеву на Европейское первенство. Нечего девицу пугать».

— Тебе же Владик сказал — раз ключ в замке сломался, в квартиру воры не добрались.

— Ту думаешь, это воры? Точно?

— Ну… может быть, Олег Михайлович.

— Володька, что ты меня разыгрываешь! А вот Женя Соловьева…— Берта схватила телефонную трубку и стала быстро крутить диск. Владимир нажал на рычаг:

— Остынь! Что там с этой Женей Соловьевой?

Женя была школьной подругой Берты.

— Я давала ей запасные ключи. Ну, те, что на гвоздике висят. Может быть, это она приходила?

— Зачем ты ей давала ключи и что она могла делать без тебя в квартире?

— Я давно хотела отдать ей свои старые кроссовки и отрез на платье.

Берта обладала одним несовременным качеством — она была патологически-беззащитно доброй и раздаривала направо и налево все барахло, не говоря о сувенирах, которые привозила из частых поездок за границу. Если бы не ее рост, а следовательно, и размеры одежды, которую она носила, Берта бы никогда не смогла прилично одеваться.

— Почему твоя Женя не могла прийти, когда ты дома?

— Потому что в три часа ей назначила портниха. А портниха — лучшая в Москве! У нее расписана каждая минута.

Владимир хотел сказать, что гонорара, который Женя заплатит лучшей портнихе, хватило бы на четыре отреза, но промолчал. Он знал, что ответит Берта на его замечание: «Какой ты, Володя, странный, ей-Богу. Разве ты не хочешь, чтобы Женя ходила в хорошем костюме?» На это Фризе возразить было нечего.

И старые (почти новые) кроссовки, и отрез на платье лежали в прихожей на столике. Похоже, что Женя не сумела до них добраться. Фризе с надеждой подумал: вдруг это она сломала ключ в замке? Начала поворачивать не в ту сторону? Но надежда тут же испарилась, как только он вспомнил эту приятельницу. Всегда собранная, целеустремленная, все знающая и все умеющая. Типичная руководительница кружка «Умелые руки». Нет, Женя никогда не сломала бы ключ на пути к заветному отрезу.

— Звони,— Владимир снял трубку и протянул Берте.

Женя тут же откликнулась. Глядя на огорченное лицо подруги, Фризе понял, что Берту сурово отчитали. Она вяло оправдывалась и скоро положила трубку. Похоже, после того, как ее положила Женя.

— Ну, вот, обиделась. Неужели она думает, что я специально сломала ключ в замке?

— Когда она приходила?

— В три. Замок уже был сломан. Господи! Все-таки это воры! Если бы ключ у них не сломался, они прихватили бы и Женин отрез. Володя, ты ведь голоден?

— Не сильно. Перед отъездом погонял чайку. А здесь надеялся получить кровавый стейк.

— Правда? Как ты догадался, что я загляну на рынок?

Фризе показал пальцем на свой нос:

— Теперь уже поздно, согласен слопать что-нибудь попроще.

Пока Берта готовила на кухне ужин, он ломал голову над тем, как ему теперь поступить. Рассказать ли все прокурору и коллегам? Промолчать? Подождать следующего хода неизвестного противника? А что он может сказать прокурору? Открытые двери в квартире и в машине, обломок ключа в замке Бертиной квартиры. Шеф может сказать, как и мент из службы охраны: будьте внимательны, товарищ следователь. С квартирой Берты полная несусветица — милейший Олег Михайлович только усмехнется: «Володя, для вас ведь не секрет — за моей квартирой приглядывают. Кто же сунется в квартиру напротив?» Сунулись.

Коллегам тоже не расскажешь, посмеются. Остался только Анатолий Ерохин. Тот может и поехидничать, но ему Фризе мог доверить свои самые нелепые подозрения, рассчитывая на совет и поддержку. Да и убийства в «Хароне» они разрабатывали вместе.

Проще всего уладился вопрос с Бертой. После ужина с шампанским — почти всю бутылку пришлось выпить Фризе одному — Берта, как она говорила, «усиленно держала форму», она опять вспомнила про замок.

— Володя, что же делать? Как я буду тут жить с чувством страха? Куда смотрит прокуратура и лично прокурор Владимир Фризе?

— Он смотрит на свою любимую девушку.

— Нет, правда! Вот возьму и куплю в Женеве автомат. Там оружия хватает.

Фризе засмеялся, представив, как Берта ходит по квартире с автоматом.

— Нет, за автомат меня посадят. Лучше куплю самый современный замок. И тебе тоже. Даже два, второй на дачу.

«Про дачу я и забыл,— подумал Владимир Петрович.— Они ведь могли и там побывать».

— Чего ты молчишь! Спать захотел? — она принялась расстегивать пуговицы на его рубашке.

— На даче хорошие замки бесполезны,— задумчиво сказал Фризе.— Вышиб любое окно — и ку-ку.

— Значит, куплю тебе все-таки автомат. И, потом, Володька, ты должен сейчас пожить у меня. Во-первых, ты давно не стоял у меня постоем, во-вторых, обещал, и, в-третьих, тебе будет спокойнее за меня. Правда ведь?

МАСТЕР ОСТРЫХ СЮЖЕТОВ

— Владимир Петрович? — Голос звонившего был мягкий, благожелательный.

— Он самый.

— Вам бьет челом писатель Герман Огородников.

— Рад вас слышать,— отозвался Фризе, хотя ни одной книги Германа Огородникова не читал.

— И мне очень приятно, что судьба свела меня с вами.

«Вот еще!» — удивился Владимир Петрович. Этот обмен любезностями мог продолжаться бесконечно. Фраза о судьбе ничуть не заинтересовала следователя. Он не раз сталкивался с людьми, которые обычную вежливость принимали на свой счет со стремительностью группы захвата. Поэтому осторожно спросил:

— У вас ко мне конкретное дело?

— Еще какое конкретное! Я вам все подробности объясню…

— У нас сегодня четверг…— задумчиво начал Фризе, прикидывая, на какой день пригласить писателя, но Огородников перебил его:

— Владимир Петрович, я в двух шагах от вас, в кабинете Олега Михайловича. С его подачи и звоню.

Огородников лишил возможности выбора и Фризе сдался. «Шеф хитер, как старый лис,— подумал он.— Сам звонить не стал. Что ж, надеюсь, что судьба нас тут же и разведет с товарищем писателем. По крайней мере до тех пор, пока у меня появится свободное время».

Герман Огородников был крупным пожилым мужчиной с худым брылястым лицом и оттопыренными ушами. Модные усы были главным его украшением. Весь упакованный в джинсу, он напоминал слишком рано состарившегося плейбоя. «На шестьдесят тянет»,— успел подумать Фризе, вставая из-за стола навстречу гостю.

— Владимир Петрович, голубчик, рад с вами познакомиться.— Писатель на удивление точно был похож на свой голос — такой же мягкий и доброжелательный.

— Присаживайтесь,— пригласил Фризе и сам сел напротив. Стул под Огородниковым опасно скрипнул.

Писатель молча, с ритуальной торжественностью достал из объемистой фирменной сумки книгу и раскрыл на титульном листе. На следователя смотрел с портрета еще один Огородников, тоже с усами, но лет на десять помоложе. Красивым размашистым почерком Герман Степанович написал на титуле: «Дорогому Владимиру Петровичу Фризе, талантливому следователю и Человеку на добрую дружбу». Перед тем, как написать фамилию, Огородников замешкался, потом достал из одного из многочисленных карманов записную книжку и сверился с ней. Закончив священнодейство, он протянул Фризе книгу:

— На строгий суд. Вы же знаете — я пишу детективы.

Фризе не знал и сделал неопределенный жест руками, который можно было истолковать двояко: «ну, конечно, кто же этого не знает!» или «извините великодушно, я исправлюсь».

— В последнем моем романе «Выстрел вдогонку» главный герой — следователь прокуратуры.

— Герман Степанович,— перебил писателя Фризе.— Какое же у вас ко мне конкретное дело?

— Есть, есть! — с живостью откликнулся Огородников.— Но изложить его деловым бюрократическим языком, принятым в прокуратуре, довольно сложно.— Благожелательность Германа Степановича имела пределы.

— Вы попросту, я постараюсь понять.

— Вы расследуете сейчас дело об убийстве Маврина…

Владимир хотел возразить, но Огородников остановил его, предупредительно подняв ладонь.— Я старый друг Маврина. Да, да, несмотря на разницу в возрасте. И я пишу сейчас новый детектив. Каждый раз, когда я начинаю роман, я иду или в прокуратуру, в следственное управление, или на Петровку, 38, к сыщикам. Езжу с ними на происшествия, знакомлюсь с материалами предварительного расследования. Вы же читали мои книги — там нет развесистой клюквы. Я иду путем Сименона, а не старушки Агаты. Простите мою самонадеянность. Теперь вы, наверняка, уже догадались, с какой просьбой я к вам пришел? Да, да! Я хочу быть рядом с вами, пока вы расследуете дело о смерти моего друга Маврина. Я уже вижу новый роман, понимаете?

Фризе, стараясь не показать своего удивления, не торопился с ответом. В молчании следователя Огородников почувствовал угрозу своим планам.

— Владимир Петрович, я понимаю, что существует профессиональная тайна, неразглашение результатов следствия и прочие ограды, за которые вы можете легко спрятаться. Но писатель Огородников — особый случай.— Он стремительным движением достал из кармана сразу несколько красных книжечек и разложил перед Фризе:

— Смотрите, это удостоверение нештатного консультанта МВД по печати. За подписью самого министра! Это — из ГУВД. Здесь даже нет слова «нештатный»! А это мне выдали в прокуратуре России. Смотрите, смотрите — подписал Сам! Да и как иначе — миллионы читателей, знакомясь с моими романами, проникаются уважением к стражам порядка.— Он замолчал и легкая гримаса раздражения промелькнула у него на лице. Наверное, Огородников не совсем еще потерял способность видеть себя со стороны и сейчас почувствовал острое недовольство собой, тем, что он, известный писатель, пожилой человек, суетливо демонстрирует удостоверения и разглагольствует о своих романах. И перед кем? Перед обыкновенным мальчишкой — следователем районной прокуратуры. Но что-то в этом мальчишке со странной фамилией было неординарное. Это он смутно чувствовал. Внимательный, даже пристальный взгляд? Может быть, какое-то тщательно скрываемое за приветливой улыбкой превосходство? Чушь. Тогда что же? Прекрасно сидящий темно-серый костюм? И скромный красивый галстук. И сам он — худой, подтянутый, внимательный, внешне благожелательный. Можно даже сказать, рафинированный. Огородников впервые почувствовал себя неуютно в своей нарочито небрежной, но очень дорогой джинсе. Он всегда так одевался, направляясь в какое-нибудь официальное заведение. «Пусть бюрократы и аппаратчики чувствуют, что я независим, раскован, лишен предрассудков. И богат». Иногда он одевал золотую цепочку с декоративной бритвой и большой перстень с бриллиантом. И чувствовал себя прекрасно, непринужденно разговаривая с министром или генералом. А тут вдруг испытал острое чувство дискомфорта. Следователь был вежлив и писатель никак не мог понять, что же в его манере держать себя или в его характере вызывает чувство зависти.

Он собрал удостоверения, спрятал их в карман и, переломив свое раздражение, с улыбкой спросил:

— Чувствую, что мое предложение вам не по душе?

— Герман Степанович, вы ведь были на юбилее у Маврина? В то воскресенье?

— Да. С женой.

— Вот вы пишете детективы…— Фризе хотел добавить, что он, к сожалению, не читал, но сдержался.— И воображение, естественно, у вас развито сильно. Если вы считаете, что Маврина убили…

— А вы так не считаете?

— Не считаю.

— А ваш шеф склоняется именно к такой мысли.

— Значит, он держит свои мысли от меня в секрете. О насильственной смерти Маврина и разговора не заходило. Такого уголовного дела не существует.— Фризе посмотрел на скептическую ухмылку писателя и его посетила озорная мысль.

— Ну, что ж! Давайте рассмотрим такой казус,— я думаю, в разговоре с писателем это допустимо,— а вдруг кто-то из гостей Маврина помог ему отправиться к праотцам, ad patres,— как говорили в древности. О чем бы больше всего мечтал убийца, совершив преступление?

— Чтобы его не обнаружили! — не задумываясь, выпалил Огородников.

Фризе удовлетворенно рассмеялся.

— Конечно, конечно, Герман Степанович. Это, так сказать, его заветная мечта. А пока идет следствие, убийце хотелось бы знать, что предпримет следователь, какие улики он раздобыл. Правильно?

Лицо Огородникова внезапно сделалось белым, как будто чья-то рука стерла лежащий на нем грим.

— Вы не боитесь, что я могу вас заподозрить?

Несколько секунд писатель сидел молча. Потом сказал:

— Боюсь. Теперь боюсь.

— Вот видите! Но у нас с вами, Герман Степанович, разговор приватный, правда?

Огородников кивнул.

— Поэтому предостерегу вас: если бы мы расследовали убийство Маврина, вы и так были бы на подозрении. Как и все, кто присутствовал на юбилее. Будьте осторожны.— Он неожиданно улыбнулся доброй подкупающей улыбкой.— Это я сказал, приняв вашу гипотезу об убийстве, а на самом деле Маврин умер своей смертью.

«Он что, решил поиздеваться надо мной?!» — подумал Огородников. Впервые за долгие годы Герман Степанович находился в таком смятении, что просто не мог сообразить, как ему достойно ответить этому мальчишке. Он понимал, что если вспылит, наговорит колкостей, то просто покажет свое бессилие, будет выглядеть смешно. Но остроумного ответа не находил, как будто поглупел внезапно.

— Оригинальный у вас склад ума,— только и сумел он промямлить.

— Что вы, что вы! — возразил следователь.— Мне просто интересно порассуждать вместе с писателем. С мастером детектива. И у меня вдруг мелькнула мысль… Как это говорится у вас? Сюжетный ход? Вы так к моим словам и отнеситесь. Преступник, пользуясь своим положением, получает возможность следить за тем, как его ищут. Как вы думаете, в истории мирового детектива это уже было?

— В истории детектива все было,— через силу улыбнулся Огородников. Загар постепенно возвращался на его лицо.— Но ваш ход любопытен. Даже очень.

— И вы, Герман Степанович, подумайте вот еще над чем: если следователь будет внимательным, он ведь тоже многое получит от общения с любознательным преступником. Не правда ли? — Фризе почувствовал, просто физически ощутил, как напрягся Огородников, стараясь не показать растерянности.— Хороший сюжет? — он снова улыбнулся чуть смущенной улыбкой.— А по истории с санитаром… Давайте договоримся так — не нарушая процессуальных законов, не разглашая секретов следствия, я буду рассказывать вам о движении дела в общих чертах. Принимается? — Он встал, протянул Огородникову руку.

— Принимается,— выдавил писатель.— И учтите, Владимир Петрович, я тоже могу оказаться вам полезным. Совсем как в вашем сюжете.— Рукопожатие его было вялым, рука влажной.— Между прочим — месяца два назад Маврин получил из архива Госбезопасности копию доноса, по которому его посадили после войны на восемь лет. Вы знаете, что он сидел?

Фризе не ответил.

— Донос писал старый друг Маврина, литературный критик Борисов.

— Но ведь Борисов был в числе приглашенных на юбилей!

Огородников отметил в глазах следователя огонек любопытства. «Вот тебе! — подумал он с удовлетворением.— Получай, всезнайка!»

— Вот именно! Был в числе приглашенных, сделал оригинальный подарок и произнес великолепный тост за юбиляра.

— Почему же Маврин не захотел предать факт доноса гласности?

— Вы думаете, найдется добрый самаритянин, отсидевший восемь лет и решивший смолчать? — вопросом на вопрос ответил Огородников.— Старик просто ждал удобного случая. Хотел устроить похороны старого друга с большой помпой. И не дождался!

В школе Фризе развлекал друзей тем, что лепил их фигурки из пластилина. Когда он был в ударе, ему хватало одного урока, чтобы вылепить целую сценку: «Рыба» на геометрии», например. Всего три фигурки — Коля Рыбин с лицом окуня, выброшенного на сковородку, учитель математики Максимыч, с тоской глядящий на тонущего ученика, и подсказывающая Рыбину Ольга Стерлядкина. Сходство было изумительным. Однако было одно «но»… И это «но» привело Фризе на заседание педсовета, когда фигурка Максимыча попалась случайно на глаза Варваре Гавриловне, завучу. Она решила, что Фризе вылепил «издевательский» портрет. Напрасно сам Максимыч протестовал на педсовете, убеждая коллег, что он получился «такой, как в жизни». Его, «как лицо оскорбленное» (выражение Варвары Гавриловны), лишили слова.

Фризе отчаянно изворачивался:

— Я же хотел высмеять Рыбина! — взывал он к педсовету.— И тех, кто ему подсказывает!

— Действительно! — поддержал его добрый Максимыч.— Талантливо высмеял.— И директор, единственный, кто, кроме Максимыча, сочувствовал Фризе, согласно кивал головой. Но учителя осерчали. Особенно педагоги из младших классов. Каждый содрогался от мысли, что этот верзила начнет лепить их портреты и выставит на всеобщее посмешище. Почему-то учителям и в голову не приходило, что их скульптурные портреты могут получиться симпатичными.

Почувствовав, что жаркие прения грозят закончиться плачевно, Фризе схватил фигурку Максимыча с директорского стола, вызвав негодующий вопль педсовета. От общей накаленности атмосферы в учительской пластилин смягчился и стал податливым. Владимир любовно провел рукой по голове своего детища, пригладил пиджак и обратился к негодующим учителям:

— Ну, посмотрите же,— волосы — как у Анатолия Максимовича, нос и уши — один к одному! А подбородок? И глядит строго. А как же иначе? — Он снова поставил фигурку на стол.— Я же лепил его с большим уважением.

И правда — Максимыч строго смотрел на присутствующих. Нормальный нос и волосы не стоят дыбом.

— А бутылка? — крикнула учительница географии.— Он вытащил у коллеги из заднего кармана бутылку!

— О чем вы говорите, Галина Георгиевна? Это же пластилин.

— Не знаю,— буркнула географичка.— Бутылка была!

— И, по-моему, Анатолий Максимович спал,— сказал преподаватель физкультуры.— А сейчас не спит.

Директор осторожно повернул фигурку к себе лицом, пригляделся. Перед ним был вполне приличный скучный преподаватель математики. Уже без изюминки. Директор был разочарован и сказал будничным тоном:

— Может быть, займемся теперь делом и рассмотрим расписание экзаменов?

— Пусть нас дурачат и дальше? — спросил кто-то из любителей расставлять точки над Но вопрос повис в воздухе.

Фигурка Максимыча затерялась где-то в школьной канцелярии, а фигурки Рыбина и Стерлядкиной Фризе подарил их оригиналам. После школы, кстати, Стерлядкина вышла за Рыбина замуж.

Закончив юрфак, Фризе не избавился от своего увлечения. Когда он оставался в одиночестве, пальцы его требовали работы. И если был пластилин, он лепил из него, если не было — лепил из хлебного мякиша.

Сегодня вечером пластилина у него было в достатке.

Фризе сел в кресло, раскрыл большую коробку и стал машинально разминать податливый материал длинными сильными пальцами. Его мысли были заняты Огородниковым. Неожиданное требование писателя информировать его о ходе расследования выглядело смехотворным. Нынче и безусый юнец знает, что у следствия могут быть свои секреты. Или лауреат милицейских премий избалован вниманием генералов и уверовал в то, что инженеру человеческих душ разрешено больше, тем самим этим душам? Обойдется. Закончится следствие — милости просим. Но откуда такая настойчивость? Только ли стремление раздобыть горячий материал? Может, любопытство? Или писательская интуиция, знание каких-то глубоких подспудных течений в литературном мире?

Владимир усмехнулся и тут же отверг интуицию. Любой намек на нее у Огородникова показался следователю несерьезным. После встречи с писателем Фризе не давала покоя мысль: как сумел Огородников написать два десятка популярных романов и повестей? Фризе не мог вынести о них собственного суждения — никогда не читал. Но романы пользовались успехом, переиздавались, их хвалили и ругали. А сам автор производил впечатление человека недалекого. Низкий лоб с тремя глубокими морщинами. Большой палец следователя легко коснулся ставшего податливым пластилина. Большие брыли. Глаза — щелочки, оттопыренные уши. Огородников собственной персоной вдруг глянул из-под нависших век на Фризе. «Почему он получается у меня хитрованом, а не самодовольным тупицей?» — подумал Фризе. Но до законченного портрета было далеко. Вот здесь — усы, чуть оттопыренная нижняя губа, крутой подбородок, редкие волосики на голове и пошлые бачки, дополнили портрет. Фризе с раздражением подумал, что на этот раз его постигла неудача: портрет писателя не передавал его сути. Того впечатления, которое он произвел на Владимира. На скульптурном портрете хитрость преобладала над самодовольством. Фризе поставил маленький бюстик на полку, где пребывали в покое уже многие герои его расследований.

Утром, перед уходом на службу, Владимир мельком взглянул на вчерашнюю пластилиновую поделку. Герман Огородников, прикинувшись туповатым нахалом, щурился на него, стараясь прикрыть сквозящую в умных глазах хитрецу под нависшими веками. Фризе улыбнулся и погрозил Огородникову пальцем.

МАЛОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ

На службе Владимир достал из сейфа записки, полученные от Покрижичинского. И почувствовал укор совести, что не выполнил просьбу майора, не убрал записи подальше от служебного кабинета. «Не до такой же степени все дошло!» — подумал он в оправдание. Но недовольство не проходило, и это было недовольство самим собой. Он внимательно просмотрел все листочки, исписанные мелким четким почерком, хотя, казалось, уже знал все наизусть. Нет, никаких упоминаний о смертях, несчастных случаях, отравлениях грибами здесь не было. Списки сотрудников, пометки о том, кто из санитаров забирал покойников из квартир, подвергшихся ограблению, крестики рядом с именами боевиков! Фризе обратил внимание, что нигде не были упомянуты люди, уволившиеся из кооператива. О новичках можно было судить по датам, проставленным карандашом в скобках. Неужели за два года никто не ушел? Никакой «текучссти кадров», как говорили чиновники в прошлом. Не таком уж далеком прошлом.

Владимир снял трубку, набрал служебный номер Покрижичинского. Длинные, тягучие гудки. Домашний его номер тоже не отвечал. Справляться у сослуживцев майора Фризе не стал. Зачем вызывать ненужные вопросы? Наверное, он еще в отпуске.

«Может быть, Ерохин знает?» — Фризе позвонил старшему оперуполномоченному. Его телефон тоже молчал. «Работнички! Никого на месте нет!» Ворчал он зря и сам это знал. Милицию ноги кормят. На звонки исправно отвечает только дежурная служба и бездельники.

Собрав документы и убрав их в сейф, Фризе пошел обедать, что означало — если повезет, съесть холодную котлету и выпить кофе с коржиком.

После обеда, не оправдавшего даже самых скромных надежд, он снова достал записки майора с Петровки. В списке сотрудников кооператива «Харон» нашел Зеленкову, которая значилась инспектором по кадрам. Все как у больших! Аккуратист Покрижичинский записал против ее фамилии телефон. Фризе не хотелось своим звонком заранее настораживать инспектора и он заглянул в приемную прокурора, к его секретарше, «твердокаменной» Марго. Это звание Маргарита получила из-за того, что однажды в прокуратуру города пришла «телега», в которой ее обвиняли в мелких поборах — духами и конфетами — за мелкие же услуги: без очереди попасть к прокурору на прием, продвинуть побыстрее документы к рассмотрению. Когда письмо обсуждали на общем собрании, шеф отвел от Марго все обвинения, назвав ее «твердокаменным кадром».

Фризе положил перед Маргаритой листок со служебным телефоном Зеленковой и объяснил, что от нее требуется.

— Это законно? — поинтересовалась секретарша.

— Законно, лапочка,— успокоил ее Фризе.— За вранье еще никому больше десяти лет не давали.

— Фризе! — игриво сказала Марго.— Ты дошутишься!

— Самое большее, что мне грозит, это женитьба на тебе.

— Не самая плохая мысль! — пытаясь продолжать разговор на той же шутливой ноте, отозвалась молодая женщина и неожиданно густо покраснела. Фризе тоже почувствовал неловкость и сказал грубовато:

— Марго, хватит издеваться над хорошим человеком, звони скорее.

«Какой у меня в последнее время урожай по матримониальной части»,— подумал Фризе, глядя на «твердокаменную», нажимающую кнопки на панели телефона. Краска медленно сходила с ее пухлых, как у школьницы, щек. Он вспомнил Нину Серову и неожиданное чувство сожаления о чем-то, что он должен был сделать, но не сделал, сжало его сердце и тут же отпустило. Маргарита уже говорила по телефону. Она подключила динамик, и Фризе слушал, что отвечает собеседница.

— Малое предприятие «Харон»?

— Да,— трубку сняла женщина, и Владимир решил, что это и есть инспектор по кадрам.

— Мне сказали, что вам требуется опытная машинистка?

— Кто вам сказал?

— Ну… это долго пересказывать. Сестра моей соседки.

— Вам приходилось работать на факсе?

Марго посмотрела на Фризе и он усиленно закивал головой.

— Приходилось. И я могу стенографировать.

— Где вы сейчас работаете?

Марго секунду помедлила и тут же ответила:

— В Госкомитете по статистике.— Все в прокуратуре знали, что в комитете служит ее отец на какой-то большой должности.

— Сколько вам лет?

— Двадцать шесть. Я печатаю с шестнадцати,— тут же добавила Марго.

«Вот партизанка! — с восхищением подумал Фризе.— Не проговорилась и тут». Маргарите было двадцать девять, но она усиленно скрывала свой возраст от сослуживцев.

— Пожалуй, вы нам подойдете,— сказала женщина,— только… Вы не обижайтесь, с вами будет еще беседовать председатель и…— она опять замялась.— Короче говоря, он старается, чтобы все женщины у нас выглядели не хуже, чем манекенщицы у Кардена.— Она засмеялась.— Так что решайте сами, приезжать вам или нет.

Фризе усиленно закивал.

— Я приеду,— не слишком уверенно ответила Марго.— Могу сейчас.

— Хорошо. Соседка вам не сказала, как нас найти?

— Нет.

— Большой Гнездниковский, дом три, строение один. Увидите вывеску — «Харон» — шесть ступенек вниз. Первая дверь налево. Меня зовут Лидия Васильевна.

Фризе быстро записывал все это в свой блокнот. Очень кстати, что инспектрисса по кадрам располагалась довольно далеко от апартаментов председателя.

Маргарита положила трубку, вид у нее был несколько растерянный. Она даже, вопреки привычке, назвала Фризе по имени.

— Володя, как ты думаешь, я бы не прошла по конкурсу в этом дурацком «Хароне»?

— Ты прошла конкурс у нас — это важнее. А у председателя «Харона» извращенный вкус — манекенщицы у Кардена больные женщины.

— Больные? Чем, Володя?

— Дистрофией. Систематическое недоедание, понимаешь? Они тебе не конкурентки.

Он быстро поцеловал Маргариту в щеку и удалился, оставив молодую женщину в глубокой задумчивости.

Ехать до Большого Гнездниковского было пять минут. Следуя указаниям Лидии Васильевны, он спустился на шесть ступенек в полуподвальное помещение, толкнул тяжелую бронированную дверь со смотровым глазком и очутился в коридоре, обшитом светлыми деревянными панелями. Если бы не влажный воздух, попахивающий плесенью, этот, хорошо освещенный лампами дневного света коридор ничем не отличался от «коридоров власти». Бывшей власти и нынешней.

Лидия Васильевна сидела в крохотной уютной комнатке. Большой пузатый шкаф,— Фризе сразу решил, что это просто декорированный деревом сейф, небольшой стол со стандартными коробками картотеки, красивая настольная лампа, из тех, что можно встретить в рекламных каталогах Неккермана, толстый ковер на полу, прикрытый половичком из рисовой соломки,— защита от грязной обуви посетителей. На стене — яркий календарь с красивыми женщинами.

Сама инспектриса никак не подходила под стандарты Пьера Кардена. «Значит, родственница кого-то из членов правления»,— решил Фризе. Это была разъевшаяся кобылица килограммов на девяносто. Черноволосая, бровастая, с темным пушком на верхней губе. Фризе называл таких женщин «бабаусиками». Когда он вошел без стука, Лидия Васильевна заполняла листок по учету кадров, на котором уже была наклеена ее фотография. Делала она это очень старательно, положив свои внушительные груди на стол и выпятив нижнюю губу. Она вздрогнула, когда Фризе сказал:

— Здравствйте, я вам не очень помешал?

— Вы как привидение. Возникли ниоткуда,— недовольно сказала женщина.

— Я думаю, привидения не такие уж редкие гости в вашем предприятии? — усмехнулся Фризе, присаживаясь на стул и расстегивая куртку, чтобы достать удостоверение.

Инспектриса смотрела на неожиданного посетителя озадаченно. Похоже, не могла решить: прогнать его или выслушать?

Фризе не дал ей времени на раздумья, положил на стол, прямо на анкету, которую она заполняла, свое удостоверение и представился:

— Фризе из прокуратуры.

— Что из прокуратуры? — не поняла инспектриса.

— Кто,— поправил он.— Фризе Владимир Петрович. Следователь. Это я. И мне бы хотелось посмотреть списки всех ваших сотрудников со дня основания кооператива.

Женщина молча смотрела на Фризе. Видать, с сообразительностью у нее было не все в порядке. Наконец выражение растерянности на ее лице сменилось строгой гримасой.

— Для этого нужен ордер. Ордер на обыск.— Детективные романы явно входили в круг ее чтения.

— Я не произвожу у вас обыск. Просто следственно-розыскные действия. Статья семидесятая уголовно-процессуального кодекса РСФСР. Вы должны, по закону,— Фризе направил указательный палец в направлении ее большой груди,— оказать мне всяческое содействие.

Упоминание статьи произвело впечатление.

— Пожалуйста, я покажу вам учетные карточки на всех сотрудников. Но только поставлю в известность председателя.

— Юрия Игнатьевича? — весело сказал Фризе.— Не стоит лишний раз дергаться. Я только что от него.— Это был блеф, но Владимир решил: если инспектрисса позвонит председателю и выяснит, что они не встречались сегодня, всегда можно выкрутиться. «Только что от него», если, как любят говорить юристы, «толковать расширительно»,— может означать и вчерашнюю встречу. Не в прошлом же году он посетил Грачева?!

— Ой, да как-то неправильно получается,— покачала головой Зеленкова.— Без Юрия Игнатьевича… Да и смотрели уже наши карточки. Из милиции приходил майор. На шарик похожий.

— Лидия Васильевна, мне карточки не нужны,— сказал Фризе, и женщина даже не удивилась, откуда он знает ее имя. Наверное, считала, что следователю все положено знать по службе.— Вы же не храните карточки на тех людей, которые ушли из кооператива? Работают в другом месте?

— Не храним. Только карточки Кирпичникова и Уткина я еще не вынимала.

— Ну, конечно, всего три дня прошло.

— Вот ужас-то! — вздохнула инспектриса и на глазах у нее появились слезы.

— Да. Ужас,— согласился Фризе и спросил: — Другие карточки вы уже вынули, а в книге, наверное, записаны все? — Фризе не был уверен, что такая книга существует, никто ведь не предписывает, каким способом учитывать свою рабсилу. Но он надеялся — а вдруг?

— Есть у нас амбарная книга,— не очень уверенно, с опаской сказала инспектрисса.— Я туда каждого заношу при выдаче удостоверения.

— Вот и славненько,— обрадовался Фризе.— Давайте сюда вашу амбарную. Я тут, при вас, ее полистаю и дальше отправлюсь.

— Жуликов ловить? — позволила себе разок улыбнуться бабаусик. В другой обстановке она, похоже, посмеяться любила.

— И жуликов тоже,— согласился Фризе.

Лидия Васильевна встала, и тут обнаружилось, что не такая уж она толстая. Грудь и плечи — да, могучие, а ниже — все в полном ажуре. И двигалась она легко и соблазнительно.

За инкрустированной деревянной дверцей пузатого шкафа и впрямь оказался сейф. Достав из кармашка красивой куртки ключи, кадровичка открыла сейф и вынула папку на «молнии». Расстегнув «молнию», достала из папки обыкновенную тетрадь и подала Фризе.

— Садитесь на мое место,— сказала она,— а я на минутку выйду.— Она закрыла сейф и окинула комнату быстрым взглядом, определяя, не оставила ли чего-нибудь такое, что настырный следователь решит присвоить! Наверное, ничего подходящего не было, и Лидия Васильевна, пробормотав: «Я сейчас», вышла из комнаты, защелкнув замок.

Фризе с любопытством раскрыл тетрадь и вынул свой блокнот.

Через минуту-другую звякнул телефонный аппарат — такой же, кнопочный, как в приемной прокурора, только японский. На спаренном с ним телефоне набирали номер. Не колеблясь ни секунды, Владимир снял трубку. Сначала были длинные гудки, потом ленивый женский голос сказал:

— Приемная господина Грачева.

— Раиса, это я, Лида. Шеф у себя?

— Укатил к мэру.

— А Гриша?

— Гриша и все остальные в бизнесцентре. Какого-то поляка принимают.— Потом перешла на шепот: — В бане.

— Ну да? — так же шепотом удивилась Лидия Васильевна.— И Маринка с ними?

— И сестры Федоровы,— женщины понимающе захихикали. А Фризе подумал о том, что неизвестные ему Маринка и сестры Федоровы наверняка не посрамили бы российскую марку у Кардена, коль удостоились званого банкета в сауне Центра международной торговли в честь польского гостя.

Лидия Васильевна пожаловалась Раисе на внезапный налет следователя и повесила трубку.

Перед тем, как углубиться в изучение записей в тетради, Фризе бегло просмотрел анкету, которую заполняла инспектрисса перед его приходом. Он узнал, что она еще не замужем и собирается ехать в командировку в Голландию.

Кроме звонка председателю у Лидии Васильевны были еще какие-то неотложные дела, так что к ее возвращению Фризе успел найти в амбарной книге все, что его интересовало, и в потертом блокноте появились три фамилии бывших сотрудников предприятия «Харон». Один из них, с редкой фамилией Дюкарев, уволился по собственному желанию. Похоже, что с ним Фризе уже доводилось встречаться. А двое других — Лопатин и Жданов — «выбыли по случаю смерти». Кроме фамилий, в следовательском блокноте появились и адреса. Что-что, а книгу выдачи удостоверений Зеленкова вела с прилежанием.

Когда Лидия Васильевна вошла в свой кабинетик, Фризе со скучающим видом листал обнаруженный на ее столе журнал «Он».

— Вы уже управились? — удивилась Лидия Васильевна.

— Давно. Минут двадцать вас ожидаю,— Фризе поднялся.

— Да вы шутник. Я и вышла-то на минуту. Сегодня у нас фруктовый заказ привезли,— она взяла книгу, и вдруг улыбка сошла у нее с лица.— Вы листы отсюда не вырывали?

— У вас доброе лицо. Откуда же такая подозрительность?

— Я шучу,— сказала Зеленкова скучным голосом, но лицо у нее было расстроенное. Улыбка появилась только после того, как она пересчитала все страницы, смешно слюнявя указательный палец. Полного душевного равновесия она так и не обрела, потому что тут же высказала предположение, что Фризе все перефотографировал.

— Теперь продам пленку конкурирующей фирме,— засмеялся Фризе.

— У нас нет достойных конкурентов.

— Вас ждут серьезные неприятности,— пообещал Владимир. Инспектриса сделала удивленные глаза, но вопрос застрял у нее на губах, потому что Фризе быстро спросил: — Куда ушел водитель Дюкарев?

— Жора Дюкарев? — она с трудом переключилась с одной темы на другую.— Ах, Дюкарев! В двенадцатый таксопарк.

ДЮК

Юрия Дюкарева Фризе нашел быстро. Он подъехал к таксомоторному парку и, притормозив, высматривал место, где бы поставить машину — территория перед воротами парка была плотно заставлена личными автомобилями таксистов. И тут он увидел живописную картину. У стены, за баррикадой из ящиков с водкой и шампанским, стоял Дюк. Веселый, в распахнутом на груди чистеньком ватнике, в белой шерстяной шапочке, Дюк разговаривал с двумя молодыми мужиками. Судя по тому, с каким довольным видом они потягивали пиво прямо из бутылки, мужики были таксистами, освободившимися после смены.

Пока Фризе припарковывал свою машину, к Дюкареву несколько раз подъезжали таксисты и покупали — кто водку, кто шампанское. И все по несколько бутылок.

Два года назад Дюкарев, известный среди московского преступного мира под кличкой Дюк, был арестован по подозрению в убийстве французского бизнесмена. Фризе вел это дело и очень скоро убедился в том, что Дюк к убийству не имеет никакого отношения. А загребли его, по выражению самого Дюкарева, «по злобе». За то, что во время предыдущих арестов — и полученных сроков — «не раскололся», не выдал сообщников. На самом же деле фамилию Дюка назвал один из действительных участников преступления, надеясь отвести подозрение от себя. Фризе отпустил Дюкарева и извинился перед ним. Тот удивился и сказал:

— Хорошо бы, гражданин начальник, ты свои красивые слова не тет на тет мне проворковал, а в таксопарке перед мужиками. И громко.

— Нет проблем,— согласился Фризе.— Поедем хоть сейчас.

Дюкарев несколько секунд молчал, соображал, нет ли в словах следователя подвоха. Жизненный опыт подсказывал ему, что, когда следователь мягко стелет, подследственному жестко спать.

— Да ладно! — наконец буркнул он.— Не ты меня брал, не тебе и грехи замаливать.— И, усмехнувшись, добавил: — Папа Фризе. Это вас, Владимир Петрович, так в следственном изоляторе прозвали. За рост, наверное.

Два года Фризе не слышал о Дюкареве. До того момента, пока не обнаружил его фамилию в «амбарной» книге «Харона».

Фризе был уверен, что Дюк увидел его боковым зрением, но вида не подал, не повернул головы. Продолжал веселую болтовню с приятелями. Когда Владимир остановился перед его «торговой точкой», он повернулся в его сторону и, чуть перехлестывая в изображении полноты чувств, воскликнул, протягивая руку:

— Какие покупатели у нас сегодня! Здравствуйте, Владимир Петрович!

Фризе пожал протянутую руку.

— Шампанское, водочка? — Дюк был навеселе и добродушно улыбался.— Не стесняйтесь. Торгую по закону, президент разрешил.

— И подешевле, чем у комков,— сказал один из любителей пива.

— Точно! — обрадовался поддержке Дюк.— У меня покупатель свой — таксист-кирюха.

— Нам бы словом перекинуться.

— Перекинемся! Почему бы и не поговорить с хорошим человеком.

В это время возле ящиков остановился пожилой хмурый мужчина в модной пуховой куртке.

— Вы — Юра? — спросил он Дюка.

— Мы — Юра,— засмеялся тот.— А вы?

— А мы за помощью. Залезли вчера ночью в машину,— он показал на стоявшую недалеко «Волгу»,— разбили боковое стекло… Все станции техобслуживания объехал, все магазины — пусто. Приятель сказал, что сможете помочь.— Мужчина покосился на Фризе.

— Свои люди,— успокоил Дюк, по-своему поняв взгляд.— Ленчик,— обратился он к одному из таксистов,— сходи на разборку, попроси мужиков.— Заметив на лице похожего на борца-средневеса Ленчика недовольную гримасу, Дюк добавил: — Сходи, мужику, видишь, сунуться больше некуда.— Обернулся к мужчине.— Сколько заплатишь?

— Сколько спросят, столько и заплачу,— обреченно ответил тот.— Не ночевать же в машине? А гаража у меня нет.

— Видишь, Ленчик, припекло хозяину,— засмеялся Дюк.— Да ты не бойся, мужик, не ограбим.

— Нет вопросов! Попрошу ребят с разборки,— согласился таксист и пошел к проходной.

— А ты поторгуй пять минут,— попросил Дюк другого водителя.— Я парой слов с папой Фризе перекинусь.

Они медленно пошли вдоль стены таксопарка. Снег здесь сильно подтаял, смешался с грязью, превратившись в черно-белое месиво.

— Какие дела, гражданин прокурор? — теперь голос Дюка звучал настороженно и все его напускное радушие исчезло.

— Ты в конторе «Харон» работал? — Фризе искоса взглянул на Дюка.

— Ну, ну?

— Несколько дней назад там погибли два работника — Кирпичников и Уткин. Слышал об этом?

— Нет,— равнодушно ответил Юрий.— Мне эти парни без интереса.

— А про Лопатина и Жданова знаешь?

На лице Дюка промелькнула снисходительная усмешка и тут же угасла. Пять минут назад Фризе наблюдал за бесшабашным, хватившим с утра водки, скорым на острое словцо и располагающим к себе коробейником, а сейчас на него смотрел умный, собранный мужчина с трезвыми недобрыми глазами.

— Владимир Петрович, ты же знаешь — ничего я тебе не скажу. Закладывать — не мое ремесло.

— Я тебя не собирался раскалывать.

— Вот это правильно. Просто решил проведать?

— Захотелось узнать — почему не ужился с ними? Обидели?

— Обидели! Меня? Шутишь, что ли?! — Дюк побелел от злости. Один глаз у него задергался, и Фризе подумал, что Дюк начнет сейчас орать и рвать на себе рубаху. Такое бывало с ним на допросах. Но сегодня обошлось без цирка.

— С-суки! Фраера поганые.— Злость заливала его до самой макушки.— Ты, папа Фризе, знаешь Дюка. У меня в любой камере — лучшее место. А эти ублюдки захотели покомандовать. Они бы в зоне все у меня на цирлах ходили! — Он замолк, так же внезапно успокоился, как и психанул. Словно кран повернул.— Под блатных работают, а за башли готовы отца родного в ломбард сдать. Ладно, вода все это! Утечет. У нас с тобой, прокурор, заботы разные. Шампанеи не разопьем бутылек? — перед Фризе опять стоял хмельной коробейник перестройки.

— Я на колесах,— Фризе показал на свой «Жигуль».

— Ну, хоп! — Дюк протянул руку.— Когда душа затоскует, подгребай. Для хорошего человека любой «керосин» найду.— Он внимательно посмотрел на Фризе и добавил: — Зекс[2]. Если ты их пасешь, могут окоротку дать. Мелкая шпана. Без ствола глаз на улицу не кажи.— Дюк еле заметно подмигнул.— Не так, как сегодня.

«Бестия! — подумал Фризе, садясь в машину.— Углядел, что я без оружия?! Опасный барбос». Но, как ни странно, зла на Дюка не было.

По дороге домой он думал, что из бывшего урки Дюка может получиться приличный бизнесмен. Господин Дюкарев. Зачем воровать, рисковать, если деньги сами в руки плывут? Торгуй, спекулируй, наживайся — президент разрешил! Из «Харона» Юрий слинял. Уже хорошо. Не из-за того же, что не захотел под чужую дудку плясать? Фризе пришла мысль о том, что Дюк — единственный из шоферов-санитаров покинул «Харон» в добром здравии. Побоялись связываться? Мысли его перекинулись на «торговое предприятие» Дюка. Вот уж к кому рэкетиры не сунутся.

«Ну, и какую же информацию я получил от Дюка? — размышлял Владимир, возвращаясь в прокуратуру.— Ноль. Предупреждение о том, что шпана из «Харона» опасна?! Не-ет, не только это. Если подумать хорошенько… Почему Дюк так взбеленился при упоминании о своей службе в «Хароне»? Им пытались командовать. Не начальство же он имел в виду. Когда обстоятельства заставляют бывшего вора идти на службу, он добровольно принимает условия игры: начальство на то и начальство, чтобы командовать. А значит, в похоронном заведении им пыталось командовать не начальство, а «ублюдки», «мелкая шпана», тот, кто заправляет в «Хароне» помимо начальства, а может быть, и с его благословения».

Пока Фризе ехал в прокуратуру, его не покидало чувство неловкости — вся эта комедия, разыгранная перед простоватой женщиной в конторе «Харона» теперь казалась ему излишней. Рано или поздно там узнают, с какой целью ему потребовался полный список сотрудников. И в том, что Зеленковой грозила серьезная выволочка, у Фризе сомнений не было. Единственное утешение — день-два форы для него.

Два часа потратил Фризе на то, чтобы выяснить причину смерти шофера Виктора Лопатина и коммерческого директора кооператива Жданова. Первый погиб в автомобильной катастрофе, второй — от острого отравления грибами!

Владимир не мог совладать с нервным возбуждением и, едва закончил последний телефонный разговор со следователем госавтоинспекции, соскочил со стула и принялся ходить по кабинету. Было над чем задуматься! Вчера прелестная и умная подруга санитара случайно — случайно ли? — проговаривается о том, что Уткин — не первая жертва, а человек, связавший свою судьбу с «Хароном», может умереть от бледной поганки. Проходят сутки и выясняется, что некто Жданов отправился к праотцам именно таким способом. Отравился грибами! А смерть Виктора Лопатина?! Какое будничное дело — «ДТП», дорожно-транспортное происшествие! В Москве ежедневно погибает на дорогах пять — семь человек. Но шофер директора «Харона», ехавший на дачу на собственном «Вольво», столкнулся лоб в лоб с выскочившим на встречную полосу «КамАЗом». «КамАЗ» этот с места катастрофы скрылся, а свидетели заявили, что номерные знаки на нем отсутствовали!

Странно, что в записках Покрижичинского не было и намека на эти две смерти. Майора интересовали только живые? Или он не успел добраться до амбарной книги? Фризе вспомнил слова Станислава Васильевича, что догадки без вещественных доказательств всего лишь сплетни. Где их теперь возьмешь, вещественные доказательства? Надо снова возбуждать уголовные дела по «вновь открывшимся обстоятельствам», а захочет ли начальство пойти на это? Обстоятельств-то с гулькин нос. И оба дела не подследственны их прокуратуре. Правда, уголовное дело с наездом, скорее всего, не закрыто, «повисло» в ряду нераскрытых.

Фризе снова позвонил следователю Госавтоинспекции, который рассказал ему об обстоятельствах смерти Лопатина.

— Висит, висит дело на мне, будь оно неладно! — довольно добродушно доложил капитан Лисицын.— Стопроцентная висячка,— голос у него был густой и сочный.— А ты как на него наткнулся? — поинтересовался гаишник.

— В этом «Хароне» еще два человека погибли.

— В автокатастрофах?

— Да нет. Одного застрелила дама из ружья.

— Слышал, слышал, писательская вдова?

Фризе и не предполагал, что писатель Маврин был такой популярной личностью.

— Второго отравили. Так что, не по твоей части. Вот я и углубился в историю. Не помнишь, куда Лопатин ехал в день смерти?

Лисицын некоторое время молчал. Вспоминал. Все-таки почти год уже прошел.

— Знаешь, друг хороший, вопрос ты задал дельный. Ехал он в пятницу вечером, на собственную дачу в Пахру. Каждую пятницу он туда ездил. По Киевскому шоссе. И чаще всего в одно и то же время. Подходит тебе такая информация?

— Подходит. Если надумаешь ворошить старое, позвони. Окажи любезность.— Фризе продиктовал номер своего телефона и попрощался.

Он еще некоторое время походил по кабинету, обдумывая услышанное от следователя ГАИ. Потом ход его мыслей принял другое направление — гастрономическое. Было пять часов. Подходило время ужина. Не слишком близко подходило, но ведь обед-то не удался — одна котлета с макаронами. А сегодня Большая Берта собиралась заглянуть на рынок и это вселяло в душу Фризе надежду. Он уже решил согрешить и покинуть прокуратуру на полчаса раньше, как зазвонил телефон. Фризе не хотел брать трубку, но могла ведь звонить и Берта с приятными известиями об ужине.

Звонила Алина Максимовна.

— Вы мне очень нужны, Владимир Петрович.— Голос был грустный, но тревоги в нем Фризе не почувствовал.

— Готов встретиться с вами в любое время.— Он совсем не имел в виду, что «любое время» может означать — сейчас. Но Маврина спросила:

— Сейчас можете? Я могу послать за вами машину.

— Не беспокойтесь,— запротестовал Фризе,— я на колесах. Сейчас приеду.

— Прошу вас,— тихо сказала Маврина и повесила трубку.

НЕИЗВЕСТНЫЕ ДЕЙСТВУЮТ

Фризе позвонил Берте, но ее еще не было дома. Он быстро оделся и пошел уже к двери, но, посмотрев на сейф, вернулся. Открыл его и забрал записки Покрижичинского. Положил во внутренний карман куртки. На глаза ему попался пистолет и его он тоже сунул в карман.

Сбегая по стоптанным мраморным ступеням пологой лестницы, Фризе думал о том, что такого ужина, как у Берты, он не дождется, но хоть чаем с бутербродами красивая вдова его накормит. А потому — скорее в Переделкино. Кто знает, может быть и Бертин ужин еще не остынет к его возвращению?

Но быстро добраться до дачи Мавриных не удалось — все четыре ската «Жигулей» были проколоты. У машины был жалкий, обиженный вид.

— Сволочи! — громко выругался Фризе, растерянно глядя на машину. Какой-то прохожий, приняв энергичную реплику на себя, отпрянул от Фризе, чуть не сбив с ног пожилую женщину.

Несколько минут он стоял как вкопанный, не в состоянии принять хоть какое-то решение: то ли, послав к чертям Алину Максимовну, броситься к телефону и обзванивать друзей в попытке раздобыть колеса, то ли вызывать аварийку, то ли ехать под крыло к Берте — туда, где его ожидал ужин и сочувствие.

Решил случай. К прокуратуре подкатила белая «Волга» прокурора. С приходом демократии Олег Михайлович посчитал более приличным ездить на белой машине — черные «Волги» были символом партийной номенклатуры. Увидев прокурора, не спеша вылезающего из машины, Фризе, наконец, обрел способность действовать. Он кинулся наперерез шефу:

— Олег Михайлович, мой «жигуленок» изуродовали,— он показал рукой на машину.— А мне срочно в Переделкино, позвонила вдова Маврина.

— Что?! Прокололи шины прямо перед окнами прокуратуры! — возмутился шеф.— Ну и накручу я хвоста этому Алейникову! — Алейников был начальником районного управления внутренних дел.— Обещаю тебе, Володя.

— А как с машиной? До Переделкина рукой подать.

— Бери. До Киевского вокзала,— недовольно буркнул прокурор. Он любил, когда его персональная «Волга» стояла наготове у подъезда.— Учти, на электричке быстрее. На дорогах гололед и прочее. Уж я-то знаю.

Фризе вскочил в последний вагон нарофоминской электрички за несколько секунд до отправления. Вместе с потоком пассажиров он пошел по вагонам вперед в поисках свободного места. Хмурые сосредоточенные люди плотно сидели на скамьях промороженных вагонов. Ни улыбок, ни смеха. Берта сказала бы: здесь недоброжелательная аура.

В середине состава, когда Фризе уже потерял надежду найти свободное место, его окликнули.

— Владимир Петрович! — голос был приятный и доброжелательный.

Фризе оглянулся и встретился взглядом с писателем Огородниковым.

— Приземляйтесь, мы потеснимся,— он указал на сиденье рядом с собой. Собственно говоря, тесниться там и не требовалось. Огородников, расстегнув добротную дубленку, расположился широко и вольготно. Рядом с ним на скамейке лежал портфель. На портфеле — толстая стопка типографских страниц. Кроме Германа Степановича, на краешке скамьи сидела одетая в легкое демисезонное пальто и мужскую ушанку старушка.

— Садитесь,— писатель запахнул дубленку и положил портфель на колени.

Когда Фризе сел, Огородников показал на стопку страниц: — Верстка новой книги. «На последнем дыхании». Совпис торопит. Они уверены, что книга получит колоссальный резонанс,— он пожал плечами.— Не знаю, им виднее.

Говорил Огородников громко, не стесняясь сидевших рядом пассажиров. Фризе чувствовал их настороженное любопытство и ругал себя за то, что не остался в соседнем вагоне.

— Такой безграмотный набор. Вместо того, чтобы следить за сутью, за ритмикой, я вынужден править орфографические ошибки. Кстати, как вам нравится название?

— Название хорошее,— тихо ответил Фризе.— Но если мне не изменяет память, так назывался один французский фильм.

Сидевший напротив мужчина как-то подозрительно крякнул, будто подавился смешком.

— Не может быть! — лицо Огородникова сразу сделалось неприветливым и даже голос потерял свою мягкость.— А впрочем, фильмы пекут десятками тысяч. Кто помнит их названия? Это, небось, что-нибудь спортивное?

— Нет. Я впервые увидел в нем Бельмондо.

То ли Огородников не знал, кто такой Бельмондо, то ли ему было неприятно говорить о фильме с таким же названием, как и его обещающая сенсацию книга, но он резко переменил тему разговора. И даже спрятал в карман паркер, которым правил верстку.

— А вы знаете, молодой человек, два дня я звоню вам по всем телефонам и не могу дозвониться. Следствие идет полным ходом?

Фризе готов был провалиться сквозь пол на рельсы.

— Герман Степанович,— выразительно посмотрел он на писателя.— Про политику ни слова! Договорились?

Огородников шутки не понял.

— Ну, какая же это политика? Вы обещали держать меня в курсе расследования. Я был вчера у нового министра внутренних дел, дарил ему свои книги. Так вот — мы с ним обменялись информацией об истории с Мавриным.

Он все говорил и говорил, и у Владимира зародилось подозрение: Герман Степанович так словоохотлив, потому что боится, как бы его не стал расспрашивать следователь. «Чего это он? — удивился Фризе.— Неужели я прошлый раз его так напугал? Шуток, что ли, не понимает?»

Потеряв надежду на то, что Огородников перестанет вещать, Владимир Петрович съежился, стараясь занимать как можно меньше места, что при его росте требовало больших усилий. Можно было притвориться спящим, но это означало открытый вызов. Искоса Фризе поглядывал на соседей. Некоторые внимательно прислушивались. Старик в соседнем отсеке пялился на писателя, открыв от усердия рот. Фризе так и подмывало шепнуть ему: дедуля, не забывай про мух. Хотя, какие мухи зимой?! Разве что наглотается гриппозных вирусов. Но большинство людей в «зоне досягаемости» вкрадчивого писательского голоса смотрели на него хмуро или с явным неодобрением. Фризе кожей чувствовал это неодобрение и удивлялся, почему невосприимчив к нему сам Огородников.

Когда они вышли на заледенелую платформу Переделкино, Фризе вздохнул с облегчением.

— Вы к Мавриным? — спросил Огородников и, не дожидаясь ответа, добавил: — Я проведу вас коротким путем.

Фризе смирился.

«Короткий путь» оказался узкой тропинкой. Сначала они шли вдоль железной дороги, потом по какому-то оврагу. Идти пришлось гуськом. Писатель семенил впереди, Фризе вышагивал следом. Разговаривать в таком кильватерном строю было невозможно, но Огородников продолжал что-то бубнить, время от времени останавливаясь и поворачиваясь к Фризе. Тот не успевал затормозить и они сталкивались. Несколько раз Фризе наступал писателю на пятки и чертыхался. Конечно, только мысленно.

В поселке, на перекрестке двух улиц — на одной, на высоком зеленом заборе красовалась табличка, извещающая, что это улица Павленко, другая улица осталась Фризе неизвестной,— Огородников остановился.

— Мне направо, моя дача рядом, а вам прямо. Сориентируетесь? — Фризе кивнул. Огородников снял перчатку, протянул руку: — Владимир Петрович, позвоните мне завтра. Очень прошу. Нам нужно встретиться — вы обещали! Слово серьезного мужчины много значит.— Он все не отпускал руку, цепко ее держал.— Мне показалось,— голос Огородникова зазвучал совсем задушевно.— Мне показалось, когда мы беседовали в электричке, что вы очень, очень скромный, стеснительный человек. Я не ошибся? — Фризе ничего не оставалось, как неопределенно хмыкнуть.— Нет, не ошибся. Прислушайтесь к старому опытному воробью: скромность — не всегда благо. Не обижайтесь, это к вам не относится, скромность сродни серости. У скромного человека ограничены средства выражения. Хотите исторические примеры?

Фризе осторожно, но решительно высвободил свою руку из капкана.

— Извините, Герман Степанович, я опаздываю. Да и вас, наверное, задерживаю.

За забором соседнего дома залаяла собака.

— Не ваша? — спросил Фризе.— Небось, почуяла хозяина. Выгулять надо.

— Нет, не моя! — неожиданно грубо отозвался писатель.— И при чем тут вообще собака?! — Он круто развернулся и, даже не попрощавшись, растворился в плотной темноте безымянной улицы.

«Странный все-таки тип,— думал следователь, вышагивая в одиночестве по пустынной дороге между сплошными высокими заборами, окружающими писательские дачи.— Почему он так среагировал на вопрос о собаке? Да и дорогу он выбрал короткую, похоже, только для себя. От станции до Мавриных минут двадцать, а я уже полчаса шагаю. Может быть, он просто не любит ходить один в потемках?»

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ И ОДНА

Алина Максимовна появилась на крыльце, когда Фризе, стукнув калиткой, шел через сад.

— Господи! Вы без машины! Я же предложила свою,— сказала она, впуская его в дом.— Все время поглядываю в окно — не едете ли? Сегодня такая скользкая дорога.

— Извините за опоздание. Какие-то подонки прокололи шины. Пришлось ехать на электричке.

— Позвонили бы, перенесли встречу на завтра.— В ее голосе слышалось огорчение.— Вы, наверное, голодны? Без ужина?

— Голодный.

— Вот и умница, что признались,— обрадовалась она.— Сейчас я вас покормлю.

Показав Фризе ванную, где можно было вымыть руки, Маврина накрыла на стол. Появились два прибора, бутылка коньяка и хрустальный штоф с шафранного цвета жидкостью. Наверное, настоенной на апельсиновых корочках водкой. И красовались три черные запотевшие банки датского пива «Туборг».

«Что за странная демонстрация?» — удивился Фризе. В это время появилась Алина Максимовна с подносом, на котором стояли тарелки с закусками. Похоже, выставив банки с пивом, хозяйка рассчитывала на эффект, потому что спросила:

— Удивлены? Помните: «В нашем доме пиво исключалось!» — повторила она фразу, сказанную при первом знакомстве.— Что будете пить? Коньяк, водку? — заметив его колебания, Маврина предложила: — Давайте начнем с пива. Не бойтесь, оно не отравлено.

— Откуда оно, Алина Максимовна?

— Я вас заинтриговала?

— Да. Вы купили?

— В том-то и дело, что не купила. Нашла! В кабинете Алексея Дмитриевича.

— Алина Максимовна, извините, но я обязан пиво изъять.— Владимир бросил беглый взгляд на стол и почувствовал, как у него побежала слюна. Такого великолепия ему не смогла бы предложить и Берта. Соленые грибы в сметане, так любимый им отварной язык, лососина, сыр. И тугой аппетитный холодец.— Вы как будто изучили мои гастрономические пристрастия, Алина Максимовна,— сказал он с восхищением.

— Десять лет я изучала вкусы Алексея Дмитриевича. Сегодня утром похоронила его…

— Извините,— тихо сказал Фризе.

— Потом, по обычаю, помянули мужа. Дома, в Москве, собрались только близкие друзья. Алексей Дмитриевич всегда говорил мне, смеясь, что не хотел бы слушать застольные речи на собственных похоронах. «Дай каждому по бутылке, Лина, и пусть выпьют за меня у себя дома, в одиночестве».— Заметив, как серьезно слушает ее Владимир, Маврина улыбнулась: — Ну, что вы, Владимир Петрович, заскучали? Я вам испортила аппетит? Полноте! Муж был большим жизнелюбом, не любил, когда люди грустят. Может, проведете изъятие после ужина?

— Рискуя упасть в голодный обморок, сначала разберусь с пивом.— Фризе, наконец, сел, стараясь не смотреть на стол с закусками.

— Когда вы в прошлый раз спросили меня про пиво, я не солгала. У Алексея Дмитриевича побаливала печень, и он дал мне слово забыть о том, что существует такой напиток. Рюмку водки, коньяка врачи ему разрешали. Только не пиво. Я была уверена,— Маврина покачала головой.— И представьте, на другой день после вашего визита я нашла у него в кабинете огромную упаковку этого «Туборга». Ни наш шофер, ни домохозяйка ничего о пиве не знали. Наверное, он привозил его на такси из валютного магазина, когда никого дома не было.

Потом я стала читать его дневники… Все эти ночи я почти не спала, а дневники, поверьте, самое лучшее, что он написал.— Алина Максимовна вышла в соседнюю комнату и вернулась со стопкой из нескольких тетрадей. Положила их на стол перед Фризе.

— Вам нужно прочесть. Одна беда — из этой тетради вырвано несколько страниц.

— Вашим покойным мужем?

— Не думаю.— Маврина смотрела доверчиво, словно они были единомышленники в каком-то им одним известном предприятии. Наблюдая за ее спокойным лицом, ненароком встречаясь с ее бездонными черными глазами, Фризе не мог отделаться от ощущения, что для вдовы, несколько часов назад похоронившей супруга, Алина Максимовна выглядит чересчур спокойной. Откуда такая выдержка?

— Наверное, и санитара следует исключить. Во-первых, ему не удалось проникнуть в дом. Во-вторых, как говорили древние, что я Гекубе, что Гекуба мне? Чем мог грозить дневник известного писателя не слишком удачливому экспедитору мертвых?

— Вы правы, санитару нужен был не дневник. Дело в том, что я читала выдранные страницы. Тайком от Алеши. Не верьте, если вам скажут, что есть нелюбопытные женщины.

— Ну, Алина Максимовна! — от души восхитился Фризе.— Вы решили накормить меня не только прекрасным ужином, но и сенсацией!

— Это для вас сенсация?

— Да. Так же, как и пиво. Где же вы его нашли?

— Поднимемся в кабинет? — вместо ответа спросила Маврина.

Дверь на балкон в кабинете была уже отремонтирована: стекла вставлены, заменены куски дерева в переплете.

Маврина провела следователя к низкому шкафчику, открыла дверцы. Шкафчик был завален толстыми, туго набитыми папками, рукописями, перевязанными бечевкой, кипами машинописных страниц, не перевязанных ничем. Поверх рукописей была засунута упаковка с красивыми черными пивными банками.

— Вот здесь, поверх своих романов, Алеша и прятал от меня пиво,— с усмешкой сказала Алина Максимовна.

Фризе осторожно достал упаковку. Поставил на письменный стол. В ее гнездах тускло поблескивали двадцать шесть банок.

— Те три, что на столе, отсюда? — спросил Владимир.

— Да.

— Больше вы не брали?

— Нет. Только три.

«И одну взял санитар,— хотел добавить Фризе, но промолчал. Еще неизвестно, была ли вынута отравленная банка из найденной упаковки. И удастся ли когда-нибудь это установить? А вот банка, которую он нашел в саду… Стоп, стоп! Вместе с найденной в саду получается тридцать одна! Значит, отравленную принесли отдельно?»

Фризе оглянулся в поисках пишущей машинки, обнаружил ее в футляре на подоконнике.

— Можно? Я мигом отстукаю протокол.

Алина Максимовна кивнула. Предложила:

— Хотите, я напечатаю, а вы продиктуете?

Через десять минут протокол об изъятии банок был готов. Они оба подписали его, потом Фризе осторожно упаковал все банки в пакет и, наконец-то, с удовольствием сел за стол.

Для начала Владимир воздал должное закускам. Маврина к еде не притронулась — с удовольствием следила, с каким аппетитом ест гость. Они перебрасывались редкими фразами. О погоде, о диких ценах в магазинах и на рынках, о том, что новые власти пытаются достичь для себя лично таких благ, которых старые аппаратчики добивались семьдесят лет.

— Так ведет себя мелкая шпана,— сказал Фризе.— А для мелкой шпаны характерна глупость. Это я вам говорю как криминалист. Кто-то из мудрецов писал: дурак видит выгоду, умный — ее последствия.

— Ой! Голубцы! — воскликнула Алина Максимовна.— Я забыла про голубцы! — Она легко вскочила и выпорхнула из гостиной. И тут же появилась, неся блюдо с голубцами.— Еще бы секунду, и они пригорели. Я вам положу три. Осилите? Приятно смотреть на человека, у которого хороший аппетит.

Голубцы были изумительные, и Фризе чуть было не принялся отпускать комплименты хозяйке, но вовремя вспомнил о том, что у Мавриной есть приходящая прислуга. Скорее всего, голубцы — ее заслуга. Но Алина Максимовна сама разрешила сомнения следователя.

— Голубцы — мое фирменное блюдо. Алеша их очень любил.— Она первый раз назвала покойного мужа Алешей и вложила в это имя столько тепла, грусти, нежности, что Фризе лишь посмеялся в душе над своими недавними сомнениями.

Они выпили лишь по одной рюмке водки, не чокаясь, как и положено пить за усопшего. Выпили молча — любое слово прозвучало бы сейчас фальшиво. Фризе пришлось по душе, что Маврина не настаивала, чтобы он пил еще, не заставляла. Выпивка стояла на столе — ты волен распоряжаться сам.

Она не торопилась рассказывать ему о записях мужа на утраченных страницах. Фризе не настаивал. Ждал. Ждал, несмотря на то, что время уже приближалось к десяти и он представления не имел, как часто ходят по вечерам электрички на Москву. Он лишь позвонил Берте; предупредил, что приедет поздно.

Когда они закончили ужин, Алина Максимовна предложила снова подняться в кабинет.

— Мне будет проще вам все рассказать. Там он и сам мне поможет.

В кабинете горела настольная лампа с зеленым абажуром. Маврина направилась к большому окну, отдернула занавеску. В заснеженном саду горел единственный фонарь на высоком столбе. В отсветах его желтоватого сияния медленно летели к земле крупные снежинки.

— В тот день,— Алина Максимовна горько усмехнулась,— в день юбилея, снег падал стеной. Медленный, пушистый. И — тишина. Даже проклятые самолеты не гудели. Мы с Алешей вышли проводить последних гостей, постояли в саду. Он сказал: «В такой прекрасный вечер и умереть не страшно». И умер через час вот в этом кресле,— она показала на старое кресло с потертыми подлокотниками.— В своем любимом кресле. Счастливый человек.— Она подошла к креслу, провела рукой по спинке. Села. Словно о чем-то вспомнив, положила дневники на журнальный столик.

— Присаживайтесь. Я вас, наверное, раздражаю. Все хожу вокруг да около.— Подождав, пока Фризе сядет, Алина Максимовна раскрыла одну из тетрадей в том месте, где торчала закладка, и протянула ему. Страницы в тетрадке были нумерованы. Фризе посчитал — отсутствовало страниц десять.

— Что за мины расставил на этих страницах Алексей Дмитриевич? Кто боялся на них подорваться?

— В том-то и фокус — там не было никаких мин. Никакой взрывчатки. Чего не скажешь о других страницах. Есть несколько человек, известных писателей, которым публикация дневника могла бы принести несмываемый позор. Эти страницы — целы. Алеша предупредил меня: их имена не должны попасть в прессу…

— Среди них литературный критик Борисов?

— Откуда вы знаете? — Маврина напряглась как струна. Ее темные глаза смотрели теперь с подозрением.— В КГБ мужу обещали этот донос предать забвению. Они все рассказали вам?

— Нет. Даю вам честное слово. Но есть люди, которые все знают. Они не делают из этого секрета и даже строят различные версии, не лишенные здравого смысла.

— Ерунда,— отмахнулась Маврина.— Борисов знал, что муж не собирается публиковать его донос. Кто же вам наябедничал?

У Фризе появилось искушение назвать Огородникова, но он сдержался. Еще начнут выяснять отношения! Он только развел руками, давая понять, что не волен распоряжаться чужими секретами. Но Алина Максимовна не собиралась отступать.

— Герман Огородников? — сказала она, пристально глядя на Владимира.— Он постоянно пасется в прессбюро КГБ. И делал какие-то глупые намеки Алеше. Бедняга. Ему всюду мерещатся интриги. Но сейчас он в трансе. Сдох любимый пес. Наверное, считает, что это козни соседей.

Фризе вспомнил, как дернулся Герман Степанович при упоминании о собаке, и мысленно посетовал на свою оплошность.

— Ладно,— вздохнула Маврина.— Возьмите с собой тетрадь. Вы все поймете. Алеша был счастливый человек. Он постоянно повторял мне строчки Шефнера: «Если помнить все на свете, ставить все в вину судьбе, мы бы, как в потемках дети, заблудились бы в себе». Хорошо, правда?

— Ну, а вырванные страницы? Откуда у вас такая уверенность, что к этому не приложил руку сам автор?

— Когда «скорая» увезла его, я читала Алешины дневники. Все страницы были на месте. Не сомневайтесь.

— Почему же вы не хотите сказать, о чем там говорилось?

— Я разве не сказала? — Маврина резко тряхнула головой, будто сбросила с себя одолевавшие ее сомнения.— На этих страницах Алексей Дмитриевич набросал план своего будущего романа. Какое-то подобие сюжета, черты характеров героев. Несколько блатных фраз. Яркие детали. Он вынашивал идею написать детектив. Даже настоящий триллер. Говорил, что серьезному романисту нечего стыдиться детектива. Приводил в пример Грэма Грина, Пристли, Сомерсета Моэма. Но время шло. Он писал романы, а до триллера руки так и не дошли. Жаловался: никак не найдет достойного сюжета. А недавно он лежал в больнице, познакомился с молодым парнем из какого-то кооператива при мэрии. Парня готовили к операции. Врачи намекнули Алексею, что шансов у кооператора почти нет. Да и парень это чувствовал. И он такого порассказывал мужу! Волосы дыбом! Вернувшись из больницы, муж и сделал эти записи.

— Алина Максимовна, вы не смогли бы восстановить их? Конечно, не дословно. Все, что запомнилось.

— Зачем вам? Парень этот, наверное, умер. Да и рассказал он мужу доверительно. По секрету.

— Я не собираюсь открывать новое уголовное дело. Хочу только понять, почему исчезли эти страницы. Так обещаете?

— Попробую,— нерешительно сказала Маврина.— Только детали я вряд ли смогу передать точно. А имена, наверное, вымышленные.

Фризе поднялся.

— Мне пора. А то опоздаю на последнюю электричку.

— В эти часы у нас можно подхватить такси. Вам повезет, у меня легкая рука. Если бы я знала, что вы без машины! Не отпустила бы шофера.— Взяв со стола одну из тетрадок дневника, Алина Максимовна протянула Фризе: — Вы понимаете, как она дорога для меня?… Может статься, и для литературы. Дневник только для вас, милый Володя. Я вам верю, у вас глаза хорошие.

Они спустились вниз, и Фризе, надев свою яркую пуховку, попробовал положить дневник в карман. Но там уже лежал пистолет и записи Покрижичинского.

— Завернуть в газету? — сказал он, все еще пребывая в смятенных чувствах после «милого Володи». Ни слова не говоря, Алина Максимовна скрылась в гостиной и тут же вернулась с узким черным дипломатом с металлическими ободами по краям и замками с кодом.

— Здесь будет целее,— улыбнулась она.— Мужу подарил его один арабский принц, когда он летал на Ближний Восток. Принц сказал: «Даже агенты спецслужб не смогут узнать, о ком вы пишете свой новый роман, если спрячете рукопись в этом кейсе».

Фризе положил в роскошный кейс тетрадь, достал из кармана бумаги Покрижичинского. Перехватив внимательный взгляд Мавриной, сказал:

— Еще один секретный манускрипт.— Он хотел переложить из кармана и пистолет, да постеснялся вынимать его. Внезапно ему пришла в голову мысль: — Алина Максимовна, в больнице ваш муж, наверное, тоже вел записи? Когда он встречался с кооператором, слушал его рассказы, он же не записывал в дневник?

— Вряд ли Алеша вообще что-то записывал. Может быть, потом? У него была привычка заносить всякие мелочи в записную книжку: незнакомое словечко, бытовые детали, иногда сюжеты.— Маврина, наконец, поняла, к чему клонил Фризе.— Да, да! Сюжеты! Если поискать в его записных книжках, можно, наверное, наткнуться и на того кооператора.

— Записные книжки целы? — с надеждой спросил Фризе.

— Не знаю. Они могут лежать в городе.

— Поищите. Я понимаю, вам сейчас не до них…

— Ну почему же? Мне…— она недоговорила, прижала руку к горлу, как будто этим жестом помогала себе остановиться. Не высказать чего-то такого, о чем никому, кроме нее, знать не следовало.

«Хороша! — подумал Фризе.— Если бы за «милым Володичкой» последовало продолжение, ни один младший советник юстиции не устоял бы».

— Мы вас разоружили,— сказал он. Ружье, из которого Маврина застрелила санитара, прокуратура изъяла.— Не боитесь?

— У Алеши в кабинете,— она показала глазами наверх,— целый арсенал. Он любил ружья. Но это — между нами.— Алина Максимовна засмеялась.

Уже на веранде, поцеловав хозяйке руку, Фризе сказал:

— Алина Максимовна, простите мою настойчивость, но я на секунду хочу вернуться к Борисову.

— А я не хочу! — Маврину словно подменили. Она стала колючей и настороженной. Куда только пропала ее мягкая и обворожительная улыбка.— Володечка! Не спрашивайте меня о Борисове. Вы прочитаете дневники мужа. Поверьте, он все написал искренне. Алексей Дмитриевич не собирался публиковать эти записи.

— Я могу в это поверить…— Фризе начинало раздражать, что Маврина взяла за правило называть его Володечкой. Она что, не принимает его всерьез? Не может ощутить разницы между дружеским разговором и допросом?! — Я могу поверить, что это правда,— повторил он.— Но это только часть правды. А мне нужна вся. Нет объяснения тому, что человек, отсидевший девять лет в лагере, чудом избежавший смерти, прощает доносчику и клеветнику!

— Не хочу говорить о Борисове! — упрямо повторила Маврина.— И не могу взять в толк, к чему все эти разговоры?

— Это не разговоры, Алина Максимовна, а вопрос к свидетелю.

— Свидетелю чего, Володечка?

Фризе еле-еле удержался от какого-нибудь едкого замечания.

— Мой муж умер от старости. Вы этому не верите? Сердце…

— Пиво с цианидом, которое выпил санитар Уткин, могло предназначаться вашему мужу. Вот о чем я думаю, хотя у меня и нет пока — пока! — доказательств. Когда санитары из «Харона» приехали за покойным, Уткин мог незаметно положить в карман банку «Туборга».

— А отравленное пиво подсунул мужу бедный Борисов?

— «Бедный» клеветник Борисов,— усмехнулся Фризе.— Нет, я в этом не уверен. Это лишь одна из версий. И раз она существует — мое дело исследовать ее. Но есть и другая — уцепившись за нее, я, похоже, разворошил осиное гнездо.

НАПАДЕНИЕ

Метель прекратилась. Подмораживало. Сухой снег скрипел под сапогами раздражающе громко.

Обещанное Алиной Максимовной такси с ярким зеленым огоньком не замедлило выехать из какого-то глухого проулка и не остановилось, несмотря на все призывы следователя. Наверное, водителю уже некуда было складывать выручку. Фризе вспомнил мужчину, голосовавшего однажды на Киевском шоссе — он сидел на чемодане, а рядом на асфальте стояла бутылка водки.

Фризе медленно шел между двумя высокими заборами, за которыми спали в своих уютных дачах известные и не слишком известные писатели. А может быть, и не спали, а писали свои романы и поэмы или пили коньяк, если сумели отоварить талоны за декабрь.

«Ну и суматошный денек»,— думал Владимир, прислушиваясь, не заурчит ли в тиши поселка машина. И тут перед его мысленным взором предстал его родной «жигуленок» с проколотыми шинами. Кто это сделал? Обыкновенные хулиганы? Он даже не обратил внимание, с одним ли его «жигуленком» случилась беда. Или досталось и другим машинам? У подъезда прокуратуры парковал машину не он один. Но предчувствие подсказывало ему, чьи руки сделали это дело.

…Человек бесшумно метнулся на Фризе из-за угла, и он, отбросив пакет с банками пива, лишь успел инстинктивно загородиться кейсом. Удар ножа был рассчитан точно в подвздошную артерию. Лезвие со скрежетом пробило обшивку, и от резкого удара кейс вырвался из рук и полетел в канаву, зарывшись в сугробе.

— У, с-сука! — в голосе нападавшего прозвучало такое злобное разочарование, что у Фризе спина покрылась испариной. И тут же он понял причину этого разочарования — ножа в руках у бандита уже не было.

«Что у него в запасе?» — подумал Фризе и рванул «молнию» на куртке, освобождая путь к пистолету и примериваясь для удара ногой. Нападавший ловко, как акробат, отпрыгнул назад, и Фризе понял по развороту руки, что тот сейчас нажмет на спусковой крючок молниеносно выхваченного пистолета. Падая, Фризе услышал один за другим несколько негромких выстрелов. Так щелкают мальчишки, засунув палец за щеку и резко выдернув его. Похоже, пистолет был с глушителем. Фризе спас забор — одного броска ему хватило, чтобы оказаться под защитой углового столба,— и когда нападавший, уверенный, что теперь-то он не оплошал, крадучись двинулся вдоль забора в его сторону, Фризе нажал на спуск. Всего один раз. Звук выстрела разнесся по поселку и отозвался эхом где-то в стороне Мавринской дачи.

У бандита могли быть сообщники и Фризе не торопился подниматься с заснеженной дорожки. Зачем подставляться еще раз? И еще он ждал, когда уляжется неприятная дрожь в ногах. Его удивило, что пытавшийся убить его человек сунулся в снег без стона, без единого звука, словно и не был никогда живым. И сейчас он лежал совсем неподвижно, и эта неподвижность таила в себе угрозу. «Может, затаился и ждет, когда я поднимусь?» — подумал Фризе.

На соседней улице раздался резкий утробный всхлип сирены — выстрел не остался без внимания. Милицейский «Москвич» выскочил из-за угла. Фризе поднялся, положил пистолет в карман. От резкого торможения «Москвич» занесло и он встал поперек дороги. Из машины выскочили два милиционера, один из них с автоматом. Яркий свет фар осветил распластавшееся на снегу тело. Фризе увидел, что нападавший на него человек одет в красивую черно-зеленую куртку. Меховая шапка валялась поодаль. Голова была гладко выбрита.

— Руки вверх! — скомандовал милиционер с автоматом. Фризе поднял руки.

— Сюда, сюда, потихоньку,— милиционер показал дулом автомата на дорогу перед машиной. Второй милиционер, держа руку за пазухой, внимательно оглядывался по сторонам. Как ни был Фризе ошеломлен, он отметил, что ребята опытные, действуют четко. И на место примчались моментально.

Все так же, с поднятыми руками, Владимир перешел канаву по скользкой обледенелой доске и остановился в нескольких шагах от патрульных. Тот, что держал руку за пазухой, подошел к Фризе, скомандовал:

— Руки назад! — и защелкнул наручники.

Роста милиционер был небольшого, по плечо Владимиру, и ему пришлось приподняться на носки, чтобы залезть во внутренний карман куртки и пиджака. Но обыскал он Фризе умело, вынул пистолет, записную книжку. Раскрыв удостоверение, он удивленно воскликнул:

— Олег! — и прочитал вслух: — «Фризе Владимир Петрович, следователь районной прокуратуры».

— Что же вы молчите? — недовольно сказал тот, которого звали Олегом.— Оружие у вас табельное?

— Табельное,— буркнул Фризе.— Чего бы я тут, возле трупа, вам объяснял?

— Правда ваша,— согласился милиционер. Фризе увидел у него две звездочки на погонах.— Все бы прокуроры в наше положение входили.— Он протянул Фризе руку.— Младший оперуполномоченный Волков.— И смутился.— О, черт, Геннадий, браслеты.

Второй милиционер снял наручники. Фамилия его была Завьялов, звание — старший сержант. Он отдал Фризе документы и пистолет. Потом приподнял шапку и ладонью вытер потный лоб. Лоб был крутой и от этого Завьялов напоминал молодого бычка.

— Свяжись с отделением,— сказал ему Волков.— Пусть присылают группу. А мы с товарищем следователем посмотрим, может, жив еще.— Он бросил взгляд на человека, лежащего на снегу.

«У меня даже мысли не мелькнуло, дышит ли?» — огорчился Фризе.

Они подошли к телу.

— Каждую ночь патрулируем. Ехали по соседней улице — и вдруг выстрел. Мы, конечно, ходу,— милиционер нагнулся и приподнял голову лежащего. Лицо с крупными чертами, искаженное гримасой удивления и боли.— Залетный,— прошептал лейтенант.— Похоже, и в розыске не числится, мне его лицо незнакомо.— Он повернул тело. На снегу расплылось большое темное пятно. Несколько минут он пытался определить, нет ли признаков жизни. Потом сказал со вздохом: — Мертвее не бывает. Вы его в сердце.

Рука убитого до сих пор сжимала пистолет с длинным самодельным глушителем. Лейтенант, не притрагиваясь к оружию, с интересом осмотрел его.

— Серьезная машинка. На газовый не похожа. Ваше счастье, что опередили его. Из этой штуки выстрела мы могли бы и не услышать.

— Вы и не услышали.

— Он стрелял?

Фризе кивнул. Лейтенант обрадовался:

— Тогда все проще. Иначе бы, сами знаете, сколько объяснительных записок начальство требует.

— Он не только стрелял. Сначала пером решил побаловаться.— Фризе стал внимательно разглядывать снег.— Я нож «дипломатом» выбил. Придется поискать.— Он спустился в канаву, вытащил из снега чемоданчик и удивленно ойкнул: лезвие проткнуло кейс насквозь, по самую наборную ручку. Кончик лезвия выглядывал из второй стенки.

— Вот это удар! — в голосе лейтенанта сквозило восхищение.— Геннадий, посмотри! — позвал он сержанта.

— Вы в рубашке родились,— сказал сержант, внимательно разглядывая финку.— Чего же он хотел? Кошелек или жизнь?

— Он мне не доложил. Выхожу из-за угла и натыкаюсь на нож.

— Подстерегал? Проходил у тебя по делу? — перешел на «ты» лейтенант.

— Нет. Как и ты, впервые его вижу.

— Дела…— озадаченно сказал лейтенант, а старший сержант лихим жестом сдвинул шапку на брови, отчего теперь стал похож на мальчишку. И на бычка тоже.

— И часто ты здесь ходишь?

— Второй раз. Сегодня позвонила вдова Маврина…

— Алина Максимовна?

— Она самая. Попросила приехать — поделилась новой информацией.

Похоже, что у лейтенанта было много вопросов, но в это время приехал «рафик» с оперативной группой. Включили большой прожектор и началась неспешная, так хорошо знакомая Фризе работа, именуемая официально следственными действиями. Привычная рутина, только на этот раз Фризе находился в необычной для себя роли — главный герой и статист в одном лице.

К Берте он приехал в четыре утра, подбросила оперативная группа. Дневник Маврина и записки Покрижичинского, проткнутые финкой, следователь местной прокуратуры вернул Фризе, а кейс арабского принца оставил у себя. Как вещественное доказательство.

Покорно предоставив Владимиру возможность снять с себя рубашку, Большая Берта, такая теплая и разнеженная, прошептала в полусне:

— Нехороший. Я трижды ставила мясо в духовку. Засушила стейк…

Если бы она знала, какими разносолами потчевала его Алина Максимовна.

Фризе проснулся в одиннадцать утра. «Удивительно, что меня никто не потревожил. Телефон ни разу не звонил?!» Объяснение оказалось простым — уезжая в спортклуб, Берта выдернула шнур из розеток. Из всех трех — в кухне, спальне и в гостиной. И едва он включил телефон, как резкий звонок возвестил о том, что жизнь продолжается.

— Квартира Берты Зыбиной,— сняв трубку, сказал Фризе протокольным голосом.

— Кто говорит? — он узнал сердитый басок прокурора.

— Секретарь Зыбиной по связям с прокуратурой.— Фризе хорошо выспался и предвкушение пары чашек крепкого кофе настраивало его на веселый лад.

— Резвишься, герой! Пора бы доложить о ночных похождениях своему непосредственному начальству.

— Только проснулся, Олег Михайлович. В пять утра освободился.— Он прибавил часок, чтобы прокурору было не обидно от его засыпа.

— Знаю, знаю. Я рад, что ты показал себя молодцом. И, главное, жив-здоров.

— Старался, Олег Михайлович,— смущенно сказал Фризе. От теплоты в голосе шефа у него пропала охота паясничать.

— Наши соседи довольны твоим сотрудничеством. В один момент у них возникло сомнение…

— Сомнение?

— Когда они нашли на соседней улице твою машину. Ты же сказал, что у нее проколоты шины.

— Мою машину? — Фризе от удивления даже встал.

— Твою, твою. Потом нашелся свидетель… А что это я тебе все докладываю? Это ты мне должен доложить. И в письменном виде. Через час у меня.— Он повесил трубку.

С минуту Фризе стоял с трубкой в руке, слушая короткие гудки. Он бы простоял и дольше, но уж очень хотелось кофе. Снова выдернув шнур, он пошел на кухню.

Смакуя обжигающий ароматный напиток, Фризе размышлял, подводил предварительные итоги прошедших суток. Допив третью чашку и даже не притронувшись к бутербродам, приготовленным Бертой и укутанным в фольгу, Фризе сделал вывод: никаких случайностей, совпадений, стечений обстоятельств,— ни один синоним больше не пришел ему на ум,— в том, что с ним произошло, не было. Все эти, на первый взгляд не связанные между собой происшествия — единая цепочка действий в расчете сначала запугать его, а когда первое не сработало, просто ухлопать. От этой мысли стало неуютно. По молодости он еще редко задумывался о смерти, пожалуй, даже совсем не задумывался. Считал это мероприятие отдаленной перспективой. Как, например, назначение Генеральным прокурором. Но вот кто-то взял на себя смелость изменить ход событий, изменить его судьбу.

«Смерть одолевает даже математику»,— вспомнил Фризе строчку, прочитанную недавно у Суворина. И еще: «Что значит, когда я «умру»? Освободится квартира на Коломенской, и хозяин сдаст ее новому жильцу». Что ж, продаст его квартиру и Моссовет. Продаст какому-нибудь новоявленному миллионеру. Может быть, он окажется служащим малого предприятия «Харон». Дедовы картины растащат. Продадут с аукциона дачу. Потому, что у него нет наследников, а самый близкий ему человек — Большая Берта — никто для бездушной машины, именуемой государством. Он вспомнил темный силуэт бандита, застывший на тихой заснеженной улице, и громко сказал: «Не хочу! Не хочу! Не хочу!» Потом включил телефон и позвонил Берте. Томительно долго никто не снимал трубку, затем резкий женский голос выпалил:

— Клуб «Спартак».

— Не могли бы позвать Берту Зыбину?

— Следовало бы знать, молодой человек, что идет тренировка. А с тренировок…

Фризе положил трубку. Он и сам знал, что эта резкая желчная дама никогда никого не позовет — идут ли тренировки, или не идут. «Ну и что? Объявлю Берте о нашей женитьбе вечером. Улетит она в Швейцарию уже не Зыбиной, а Фризе. То-то будут гадать спортивные комментаторы об игроке с незнакомой фамилией!» Тут же он признал свои прогнозы нереальными. До отлета оставалось два дня. Если даже уговорить работников загса поженить их, то Берта не согласится поменять фамилию, пока играет в команде. Да и фамилия Фризе ей никогда не нравилась. «Берта Фризе? Все будут считать меня стопроцентной немкой»,— говорила она. Придется поостеречься, чтобы не сыграть в ящик до ее возвращения. Вообще-то есть дела поважнее женитьбы.

Кто знал, что он едет к Мавриной? Сама Алина Максимовна. Прокурор. Его водитель. Нет, шофер отпадает сразу. Он не знал конечного пункта поездки. Просто отвез Фризе на Киевский вокзал. Знал въедливый автор детективов Огородников. Берта. Как бы по-разному не относился к каждому Фризе, никто из них не мог быть наводчиком. Оставалось одно: за ним велась слежка. Почему бы и нет? Разве не интересно, например, проследить за выражением его лица, когда он подошел к своей разоренной машине? Как говорят, «пустячок, а приятно».

Что ж, как бы за ним не следили,— и кто,— первый урон понесли они сами. Громила с бритой головой — наемный убийца. Операцию эту кто-то готовил всерьез — в карманах убитого не нашли никаких документов, записей, ни одной бумажки с телефоном или адресом, ни одной метки на одежде. Даже билета на электричку не было. И оружие — старый «вальтер». К нему сейчас и патронов-то не найти. И «вальтер» в розыске не числится! Как и его хозяин. Значит, нет отпечатков пальцев в МУРе. Надежда только на центральное дактилоскопическое хранилище.

И еще одну загадку должен был разгадать Фризе: как и, главное, зачем его «Жигули» оказались в Переделкино?

«ЖИГУЛИ» СЛЕДУЮТ ЗА ХОЗЯИНОМ

Когда Фризе приехал в прокуратуру, его «десятка» красовалась у подъезда на почетном месте, там, где обычно стояла «Волга» шефа. Фризе подошел к машине. Колеса были в полном порядке: тугие, упругие, хорошо накачанные. Он постучал по ним ботинком. Но эти колеса — диски и резина — были чужие. Фризе предполагал, что на замену шин ушел бы целый день, поэтому те, кто угнал машину, просто поменяли колеса. Так просто, когда все есть под рукой!

Он проверил двери, заглянул в салон — все на месте, никаких признаков разорения.

«Что ж, и на этом спасибо!» — весело подумал он и поднялся в свой маленький кабинет. Красный кнопочный телефон на его столе насвистывал противным милицейским свистом. Фризе много раз просил завхоза сменить аппарат, его душа автомобилиста не переносила такого кощунства. Но завхоза мало трогали терзания младшего советника юстиции, ему и со старшими хлопот хватало.

В приемной Маргарита обрадованно сказала:

— Наконец-то! Олег Михайлович меня задергал: «Соедините с Фризе!», «Разыщите Фризе», «Посмотрите Фризе в кабинете!»

— Да, Ритуля, ты даже подурнела от перегрузок. В малое предприятие «Харон» тебя бы сегодня не взяли.

Он уже собирался открыть дверь в кабинет шефа, но Маргарита ухватила его за рукав и спросила шепотом:

— Говорят, ты человека убил?

— Троих,— так же шепотом ответил он.— Два трупа засунул в канализацию.— Он приложил палец к губам и подмигнул. Но при упоминании об убитом на душе стало муторно.

— Наконец-то! — тем же восклицанием, что и секретарша, приветствовал его прокурор. Он вышел из-за стола и протянул обе руки.— Рад, что ты жив и невредим,— прокурор улыбнулся.

Фризе показалось, что глаза у него тревожные. Каждый сотрудник прокуратуры не раз испытывал на себе холодный спокойный взгляд голубых глаз начальника. Сейчас прокурор сиял, а глаза были тревожные. Это было так необычно, что Фризе спросил:

— Что-нибудь случилось, Олег Михайлович?

— Случилось? Все, что случилось, случилось с тобой. Ты герой дня.

— Скорее, ночи,— усмехнулся Фризе. У него отлегло от сердца — слова шефа свидетельствовали, что никаких неприятностей не предвидится. Он подробно рассказал все, начиная со звонка Мавриной.

Прокурор слушал молча. Лишь в самом начале он заметил:

— Я как-то не уловил, что ты к вдове едешь. Понял лишь, что в Переделкино. А зачем? Дал бы я тебе машину.

Одну деталь Фризе утаил от шефа: свою просьбу к Мавриной восстановить утраченные страницы. Упомяни он об этом, пришлось бы рассказывать, что вдова тайком перечитывала дневники мужа. Это было не главным, она могла заглянуть в эти дневники и после смерти мужа. Словно кто-то одернул его: попридержи язык, оставь хоть что-то в запасе.

А прокурора все, что имело отношение к дневникам и запискам покойного, интересовало в первую очередь. И понятно: творец популярных детективов Огородников начал свой визит в прокуратуру с шефа. И, конечно, порассказал ему о доносе Борисова и о своей версии смерти писателя.

Расспросы прокурор начал издалека, и, когда Фризе закончил рассказ, он кивнул удовлетворенно и похвалил:

— Еще раз повторяю: молодец. Напишешь короткий рапорт о применении табельного оружия и на этом поставим точку. Удачно получилось, что пистолет оказался при тебе. А этот кейс, что спас тебя от ножа, твой?

— Увы! Не знаю, как буду расплачиваться с Мавриной. Она сказала, что кейс подарил мужу арабский принц.

— Зачем он тебе понадобился?

— Чем бы я защищался? — засмеялся Фризе.— Да ведь и пиво я на всякий случай изъял у вдовы.

— Дневники она не дала почитать?

— Предложила приехать в любое время и полистать,— схитрил Фризе. Ему хотелось сначала самому их прочитать.— Я это сделаю обязательно, только мысли Огородникова вряд ли подтвердятся, хотя и выглядят заманчиво-правдоподобными. Маврин не собирался разоблачать Борисова. Даже пригласил его на юбилей.

— Он что же, к концу жизни толстовцем стал?

Фризе промолчал.

— Мы должны все проверить. Не бросая тень ни на Борисова, ни на работников «Харона». Понял? В конце концов Маврин умер своей смертью. Но почитать его дневники следует непременно. Это и по-человечески интересно, правда?

— Интересно, Олег Михайлович.

— Про человеческий интерес это я к слову,— нахмурился прокурор.— Но ты ведешь дело, и в нем не должно быть никаких недосмотров. Понял? Это приказ. Дело об убийстве Кирпичникова закрывай. Тут все ясно. А с Уткиным… Плохо, конечно, что они из одного малого предприятия и работали в паре. Но ситуации совсем разные. Ты согласен со мной?

— Согласен. Но так же, как и вы, Олег Михайлович, морщусь, будто клюкву раскусил.

Прокурор натужно расхохотался:

— Ха-а-рошая клюквина. Недозрелая. Маврина — богатая вдова?

— Жутко богатая. Одна дача миллион стоит.

— Насчет дачи ты загнул. Дача казенная, литфондовская. Правда, сейчас владельцы хотят откупить по дешевке. Только вряд ли вдове уступят. Вот твоя дача точно миллион стоит. И собственная.

Материальное положение своего подчиненного прокурор всегда воспринимал чересчур лично. Вслух он никогда не высказывался, но Фризе был уверен, что начальник считал его баловнем судьбы. «Человек должен владеть только тем, что положено ему по чину»,— таковым было кредо Олега Михайловича.

— Может быть, кто-то другой займется этой братией? — спросил Фризе с кислой миной.— Гапочка, например.

Прокурор смотрел на следователя укоризненно:

— Володя, мы с вами работаем вместе уже лет пять, а вы для меня все еще загадка.

— Это чей недостаток, Олег Михайлович, мой или ваш?

— Мой, конечно,— сердито сказал прокурор.— Неужели вам самому неинтересно довести дело до конца?

— Я не любопытен.

— Нелюбопытный следователь? Это что-то новое в моей практике. Володя, не морочь мне голову! — прокурор демонстративно схватил первую попавшуюся на столе папку и раскрыл ее.

Фризе вздохнул и медленно подошел к окну. Очередная оттепель распустила неубранный снег, улицы превратились в бескрайние лужи, люди помоложе скакали через них как зайцы, а старики обреченно шлепали прямо по воде. У молочного магазина, напротив прокуратуры, стояла длинная очередь. Мужчина в длинной голубой дубленке нес картонные секции с яйцами. «Сейчас бы яичницу с ветчиной,— подумал Фризе.— И полить бы кетчупом!» Но ни яиц, ни ветчины у него дома не было. Только кетчуп.

Фризе снова вздохнул и повернулся к прокурору. Олег Михайлович все еще делал вид, что изучает содержимое папки. Следователю вдруг захотелось показать шефу язык и он с трудом сдержался. Вместо этого вздохнул еще раз и молча вышел из кабинета. Прокурор, подняв взгляд от бумаг, проводил Фризе укоризненным взглядом. Прошептал: «Артист».

ОСТЫВШИЙ СЛЕД

— Ну уж, нет! — ярился Ерохин.— Ищи подтверждения своим фантазиям сам!

Таким сердитым майор бывал крайне редко. А поводом к неожиданному всплеску эмоций послужила просьба отыскать мавринского соседа по палате. Того, который поведал писателю криминальные подробности о «Хароне».

— Дима! — Фризе не мог понять, что так рассердило друга.

— Не надо меня уговаривать! Ты не можешь пожаловаться: я всегда доверял тебе. Твоей способности к анализу, твоей интуиции! Еще чему-то мне непонятному, черт возьми! Но в этой истории ты заблудился.

— Дима! — повторил Фризе примирительно.

— Да! Дима, Дима, Дима! И этот Дима видит в твоих рассуждениях сплошные натяжки! Если ты считаешь, что молодчики из «Харона» решили убить Маврина и уничтожить его записи разговоров с больным бедолагой, то почему они ждали целый месяц?!

Фризе хотел ответить, но майор остановил его нетерпеливым жестом:

— И как это так получилось, что их же работник, санитар — водитель Уткин выпил яд, предназначенный Маврину?!

— Дима,— тихо сказал Фризе,— ваш Мурашов уехал в отпуск. На Камчатку.

Ерохин посмотрел на Владимира как на сумасшедшего.

— Да! — подтвердил Фризе.— Абсолютно достоверные сведения.

— Ну и что? Он мне не докладывает. Пусть едет, куда ему вздумается.

— Вот и те, кто заправляет «Хароном», не докладывают своим «шестеркам» о том, о чем им знать необязательно. Улавливаешь мою мысль?

— Все так логично! — буркнул Ерохин.

— Теперь по поводу месячного срока. Если тот парень после операции остался жив, он что, тут же пришел к своим шефам и покаялся? Ставьте на правеж, я, господа, раскололся перед писучим фраером?!

— Значит, он и сейчас молчит. Если только жив.

— А ты забыл Покрижичинского? Магнитофонные записи бесед стерли. А перед этим могли дать прослушать заинтересованным лицам. Да и Маврин мог рассказать кому-то из друзей.

— Где «Харон» и где друзья Маврина?!

— Во главе «Харона» стоят светские люди. Не удивлюсь, если они еще и меценаты. Сам от Грачева слышал.

Старший оперуполномоченный надолго замолчал. Сидел хмурый, с недовольным видом. То ли искал контраргументы, то ли сердился на себя за то, что дал так легко себя переубедить.

Фризе смолол кофе, зарядил кофеварку. Потом взялся за телефон.

По сведениям Крижа, парня, заговорившего перед операцией, звали Слава Степанков. Алина Максимовна имени его не знала, тем не менее Фризе решил, что таких совпадений не бывает — речь может идти только об одном человеке. Неважно, что Маврина назвала его кооператором, а Покричижинский — служащим малого предприятия. Для обывателя эти разъевшиеся нувориши — все кооператоры. Только Криж упоминал госпиталь, а Маврина — кардиологическую больницу. Впрочем, госпиталь для майора звучит привычнее.

Владимир позвонил Мавриной. Телефон не отозвался ни в Москве, ни в Переделкино. Зато Покрижичинский оказался дома.

— Наслышан о твоих приключениях,— сказал майор.— Думаю, не раз меня вспомнил, а?

— Такую фамилию уж если запомнишь, то навсегда,— пошутил Владимир и спросил про госпиталь.

— Это я по привычке госпиталем назвал. Кардиологическая больница, точно! Хочешь потянуть за эту ниточку? Бог в помощь!

О том, что он узнал от Мавриной, Фризе промолчал.

Потом он напоил кофе молчаливого Ерохина и поручил выяснить все, что возможно, о разоткровенничавшемся в роковой час кооператоре. Теперь уже Дмитрий не сопротивлялся. Он хотел устроиться у телефона и «малой кровью», как он выразился, навести справки. Тем более что больница находилась на самой окраине Москвы, рядом с кольцевой дорогой. Майор был без машины — он редко садился за руль зимой,— а если ехать городским транспортом, дня как не бывало. Но Фризе «облегченный» вариант не устраивал.

— Друг мой, ты не хуже меня знаешь разницу между тем, что пропищит тебе в телефонную трубку медсестра из регистратуры и лечебным делом, которое можно пролистать из конца в конец. Да вдруг тебе встретится еще и медбрат, которому кооператор тоже поплакался перед операцией.

Полтора часа дороги, с двумя пересадками, суровый вахтер, равнодушно скользнувший сонным оком по милицейскому удостоверению и пославший его хозяина в бюро пропусков, у которого стояла очередь, вконец испортили настроение Ерохину. Поднявшись на шестой этаж, майор с трудом отыскал нужную комнату. На дверях висели таблички: «д.м.н. Васильев Е.С.» и «к.м.н. Калязин М.И.».

Майор постучался и услышал из-за двери: «Н-да!»

Это был светлый уютный кабинет, мало похожий на кабинеты медицинских учреждений, в которых приходилось бывать Ерохину. Стеллаж с книгами, большая фотография Луи Армстронга, самозабвенно дующего в трубу, кофеварка на полке, немытые чашки из-под кофе рядом с кипой медицинских журналов, всевозможные медицинские атрибуты, включая велоэргометр, но они как-то стушевались на красочном фоне уютного беспорядка. Часть кабинета была отгорожена высокой ширмой. За маленьким письменным столом сидел мужчина в белом халате и заполнял карточки. Он повернул лицо к Ерохину, а рука его продолжала строчить по бумаге. Ерохин вежливо поздоровался, стараясь забыть про все препоны, которые пришлось преодолеть, прежде чем добраться до этого кабинета.

— Н-да?! — отозвался человек.

— Майор Ерохин из уголовного розыска,— скучно проконстатировал оперуполномоченный.— Разрешите присесть? — и не дожидаясь очередного «н-да», с удовольствием сел в мягкое кресло у журнального столика.

Поведение гостя озадачило мужчину. Его рука, наконец, остановилась, а сам он снял занимавшие большую часть лица очки, но тут же надел их снова. Берег ли он свой голос, экономил ли слова, но только он не издал ни звука.

— Два месяца назад в вашем отделении лежал молодой человек, Вячеслав Степанков.— Майор посмотрел на мужчину, пытаясь увидеть хоть какую-то ответную реакцию. Ее не последовало.— Мне бы хотелось узнать о его судьбе и посмотреть лечебное дело. Так, кажется, оно называется?

— Н-да. Мы справок не даем.

«Наконец-то заговорил, молчальник»,— с облегчением вздохнул Ерохин.

— Врачебная тайна. Н-н-да!

У этого доктора было странное лицо — не толстое, нет, а чрезвычайно поперечное. Приплюснутое. Оттого очки закрывали даже его рот. «Не задевает ли он ложкой за очки, когда ест? — подумал Ерохин.— А целуется как?» И спросил:

— Вы, наверное, про клятву Гиппократа мне расскажете?

Неожиданно из-за ширмы раздался хохот, потом скрип пружин и, наконец, оттуда вышел заспанный небритый молодой человек в спортивном адидасовском костюме.

— Маркс Иванович, хорошо тебя уели! Ребятам из уголовного розыска палец в рот не клади — откусят! — сказал он, тряся большой головой.

Он подошел к Ерохину и с размаху щелкнул своей ладонью о вовремя подставленную ладонь майора.— Молодец, полицейский.

Оттого, что он так же шутливо, как и Фризе, назвал его полицейским, майор повеселел: «С этим небритым мы кашу сварим».

— Не хотел вас будить, Егор Сергеевич,— начал оправдываться Калязин.

— В наказание мой чашки вне очереди, а я кофе сварю. За кофе мы с майором и поговорим о том, о сем. Свои тайны ему выдадим и у него кое-что выведаем.

Егор Сергеевич был высок, подтянут. Лицо улыбчивое, руки большие, с длинными сильными кистями. Руки настоящего хирурга. Делал он все быстро, без суеты, в движениях чувствовалась природой данная экономность.

Через десять минут все трое пили кофе из тонких фарфоровых чашечек и коньяк из банальных граненых стаканов. Коньяк был греческий. Прекрасный «Метакса». Ерохин много о нем слышал, но пить его не приходилось.

— Не осуждайте нас, майор,— разливая коньяк из длинной бутылки, говорил Васильев.— Я сейчас домой, сутки отдежурил. Ночью две трудные операции были. Маркс Иванович у нас не оперирует. Кардиотерапевт. Хотите, он вас на велоэргометре погоняет? До и после приема «лекарства».— Он поднял стакан с коньяком.

Ерохин не хотел. Он коротко рассказал врачам, какие заботы привели его в больницу. Прекрасный коньяк смягчил его душу и разгладил морщины на лице.

— Мне ваши медицинские секреты ни к чему. Хотелось бы знать, откуда этот больной. В смысле — где работал? Где жил? Анкетные данные. А от чего он умер — не моя компетенция. Его болезни меня не интересуют.

Маркс Иванович по-прежнему молчал, но теперь молчал приветливо. Кивал своей плоской головой. Ерохину казалось, что кивает он в такт его вопросам.

— Почему вы думаете, что Степанков умер? — спросил Васильев.— Живой! Выносливый парень. И мы не оплошали. Хорошо провели операцию. Без ложной скромности говорю.

— Живой? — изумился майор.— Так это же подарок судьбы! И можно узнать, где он живет, и все такое прочее?

— Конечно, можно. Раз в месяц он проходит у нас обследование. Мы ему кардиостимулятор вживили. Японский. Дорогая штука. Как уж он достал — не знаю, но пока доступны они только очень богатым людям. Коньяк мы, между прочим, его пьем. Славный коньяк.

Ерохин, пригубивший коньяк, чуть не поперхнулся и поставил стакан на стол.

— Что-нибудь не так, майор? — спросил Калязин.— Уж не опасный ли преступник наш бывший пациент? — Маркс Иванович впервые произнес такую длинную фразу, и получилось неплохо.

— Нет, не преступник,— не очень убедительно сказал майор.— Понимаете…

— Понимаем,— улыбнулся Васильев.— Выкладывайте подробности, мы тогда еще лучше поймем. А пока допьем коньяк. Даже если он контрабандный, от этого хуже не стал. И подарил мне его Степанков от всего сердца. Подлеченного.

Они дружно выпили и принялись за кофе. Ерохин судорожно соображал, какие подробности можно выложить этим людям. О кооператоре, пожалуй, они знают намного больше, чем он сам…

— Так что же в вашем полицейском досье? Выкладывайте, выкладывайте,— напомнил Васильев.

— В одно и то же время со Степанковым у вас в отделении лежал писатель Маврин.

— Лежал,— кивнул Калязин.— Семьдесят пять-а здоровье отменное. Кто бы мог подумать? Н-да!

— Прекрасный мужик,— подтвердил Васильев.— Добрый и умный. Про таких говорят: понимающему достаточно полуслова. Степанков ему порассказывал о себе и о своих шефах. Маврин даже решился взяться за детектив. В жизни не писал — и на тебе. Алексей Дмитриевич умел располагать к себе людей. Ему человек мог любые тайны доверить. Степанков мог и пооткровенничать, уж очень он перед операцией волновался. И причины были. Мы от него не скрывали.— Васильев помолчал.— Что же, хотите теперь эти тайны из парня вытрясти?

— Да нет. Дело в том, что Маврин многие годы вел дневник и всю историю Степанкова в дневнике записал. Страниц десять, что ли… И эти страницы — тю-тю! — Он жестом показал, как будто выдирает из тетради страницы.— На следующий день после смерти Маврина кто-то залез на дачу и все перевернул вверх дном. А ночью полез через балкон санитар из малого предприятия «Харон», и жена Маврина всадила ему в голову дуплет картечи.

Врачи переглянулись.

— Степанков как раз работает на этом малом предприятии,— сказал Васильев.

— Н-да,— подтвердил Маркс Иванович.

— Они не только похоронными делами занимаются,— Васильев вынул из кармана пачку «Столичных», повертел ее и отправил на прежнее место.— Кооператив многоотраслевой. Или малое предприятие? Черт, не помню, как точно. Они и продают, и покупают. Лес, бензин, автомобили «Вольво». Числятся при мэрии. Так, Маркс?

— Н-да.

— Вы на Маркса Ивановича не обижайтесь,— сказал Васильев и подмигнул майору.— Он человек немногословный. Это в наше время неоценимое достоинство.

Широкие щеки Калязина чуть-чуть порозовели. Он опять чуть не произнес свое «н-н-да», но спохватился и только деликатно кашлянул.

Васильев снял трубку с телефонного аппарата, набрал номер и ласково попросил:

— Верочка, найди историю болезни Степанкова. Ноги в руки и ко мне. Умница.— Он положил трубку и обернулся к майору.— Сейчас доставят. Верочка — девушка быстрая.

— Н-да,— вздохнул Калязин укоризненно. Просто потрясающе, как много оттенков имела его коронная фраза.

— Дима, можно я вас так запросто? — спросил Васильев. Ерохин кивнул.— Год назад у Детского фонда украли миллион. Студента-охранника убили. Преступники найдены?

— Нет.— Майор начал было объяснять, какие трудности возникли на пути следствия, но Васильев остановил его.

— В тюрьме, перед самым освобождением, нашли повешенным Смирнова-Осташвили. Докопались, в чем там дело?

— Нет.

— А убийство Меня?

— КГБ…— успел произнести Ерохин, намереваясь сослаться на то, что следствие взяла в свои руки эта организация, как доктор задал уже следующий вопрос:

— Я вчера вечером слышал обзор радио «Свобода» — что-то вроде «Россия — итоги года». Там комментатор прямо сказал о взяточничестве в Московской мэрии, вспомнил дореволюционный анекдот. К городскому голове приходит купец и предлагает взятку: «Ваше благородие, я даю вам триста рублей и ни одна сволочь об этом не будет знать». «Давай пятьсот,— отвечает голова,— и пусть это будет известно всему городу».

— Н-н-да-а! — захохотал Маркс Иванович.

— Я всего лишь старший оперуполномоченный уголовного розыска…— с обидой начал майор и так густо свел морщины, что лоб у него побелел. Он хотел сказать, что, будь его воля, он бы не трепал языком о демократии, а навел для начала элементарный порядок. Без которого никакая демократия невозможна. Но в это время зазвонил телефон. Васильев слушал несколько секунд:

— Верочка, узнай в центральной регистратуре.— Прослушав еще несколько секунд, он поскучнел: — Может быть, кто-то из диссертантов взял на просмотр? Они постоянно охотятся за таким материалом. Даю тебе сутки на поиски, поняла, любовь моя?!

Некоторое время он сидел молча, внимательно глядя на майора, как будто впервые увидел его. Словно продолжая спор с самим собой, произнес:

— Но это же абсурд! Степанков каждый месяц должен проходить у нас обследование — раз! Мы знаем его имя. Кстати, Маркс, вы помните отчество Степанкова?

— Нет. Н-да.

— И я не помню. Зовут Слава. Это может быть и Ярослав, и Святослав, Вячеслав, и так далее. Место работы его известно! «Харон», правда, Дима?

— Это вы так утверждаете! Проверим.

— Вот тебе и миллион из Детского фонда,— сказал Васильев задумчиво и, посмотрев на единственный загнутый палец, разогнул его. Разлил остатки коньяка, и они молча выпили.

— Найдутся бумажки,— изрек Калязин. Надежды на то, что найдется сам Степанков, похоже, у него не было.

Васильев довез майора до прокуратуры на своей «Волге». «Хороши мы будем, если какой-нибудь инспектор решит проверить водителя на алкоголь»,— думал Ерохин и беспокойно вглядывался, высматривая притаившуюся на обочине машину ГАИ. Но доктор ехал предельно осторожно, ни разу не превысил скорость. Так ездят в меру выпившие интеллигентные люди.

Прощаясь, они обменялись телефонами.

— Завтра вечером позвоните. Я надеюсь, что виновато только наше разгильдяйство. Всеобщее,— добавил он и крепко пожал майору руку.

ЕЩЕ ОДИН СЮРПРИЗ

После отъезда майора в больницу на поиски кооператора Фризе позвонил в Институт судебных экспертиз. Договорился с Федором Шаховым о проверке привезенного из Переделкино пива. Особых надежд на успех у него не было. Не в каждую же банку преступники впрыскивали яд! Беглый осмотр, который провел Владимир, убедил его в том, что банки не проколоты. Да и упакованы в полиэтилен они были основательно.

«А чьи, собственно, «пальчики» я надеюсь найти? — думал Фризе.— Не проверять же всех подряд работников «Харона» или гостей на трагическом юбилее Маврина?!» Даже получение отпечатков пальцев критика Борисова чревато серьезными осложнениями. «Наверное, так чувствует себя человек на минном поле»,— грустно усмехнулся следователь своим мыслям.

Негромкая милицейская трель прервала размышления Фризе. Телефонные звонки теперь не слишком его раздражали — не поленившись, он отвинтил у телефона дно и положил туда бумажную салфетку.

— Владимир Петрович? — спросил незнакомый мужской голос.

— Да.

— Это Волков из Переделкино.

— А, лейтенант,— Фризе вспомнил молодого милиционера, так кстати оказавшегося неподалеку от места, где на него напал бандит. Телефон до неузнаваемости изменил его голос.

— Узнал! — удовлетворенно констатировал Волков и тут же быстро добавил: — Звоню из автомата. Нужно встретиться. Есть для тебя информация.

— Где?

— Ты на машине?

— Куда подъехать? — вместо ответа спросил Фризе.

— К Киевскому вокзалу. Жду у выхода из метро на площади.

Минут через пятнадцать Владимир подъехал к вокзалу. У спуска в туннель было полно народу и ни одного милиционера в форме. Фризе остановил машину и стал внимательно вглядываться в лица. Два кавказца по-своему истолковали его взгляд и не спеша, с чувством собственного достоинства, двинулись к машине. Один уже взялся за ручку двери, когда появился лейтенант. В болотного цвета модной пуховке с сиреневым воротником он выглядел совсем как мальчишка. Фризе открыл дверцу.

— Э-э, дорогой, тебя только и ждали тут! — с ленивой угрозой сказал кавказский претендент на поездку.

Волков на секунду повернулся к нему и что-то негромко сказал. Наверное, что-то очень доходчивое,— мужчина отпрянул от машины, как ошпаренный.

— Какое петушиное слово ты ему замолвил? — спросил Фризе, отъезжая.

— Сказал, что «Жигули» не для него — машина не престижная. Ты далеко не уезжай, у меня через пятнадцать минут электричка.

Фризе выехал на Бережковскую набережную и остановился напротив Славянской гостиницы.

— Разговор-то у меня короткий,— Волков внимательно посмотрел на Владимира. Взгляд его серых глаз был пристальный, милицейский, и совсем не гармонировал с молодым приветливым лицом.— Но не хотел по телефону… Ты хорошо помнишь подробности? — Он не сказал, какие подробности, но Фризе понял, что лейтенант имел в виду.

— Еще бы! Да и вообще я памятливый.

— У нападавшего на руках были перчатки?

— Нет. По-моему, ты их вынул из кармана его куртки. Когда искал документы.

— Все точно. Так вот, теперь слушай внимательно: ни на ноже, ни на пистолете нет никаких пальчиков! И твой коллега из нашей прокуратуры утверждает: их и не было. Бандит «работал» в перчатках.

— Странно…

— Странно? — Фризе уловил сарказм в его интонации.— До того странно, что теперь нельзя установить, кто на тебя напал. А уж то, что это мужик тертый и в зоне не один раз побывал, у меня сомнений нет.

Не сомневался в этом и Фризе, но он не мог понять озабоченности лейтенанта.

— Нет «пальчиков» на оружии, но ведь есть сами пальцы?!

— Какие пальцы?! — взволнованно сказал лейтенант.— Ты что, не знаешь!? Труп пропал из морга!

Фризе присвистнул. Теперь ему стало понятно волнение лейтенанта. А ведь он сначала подумал, что Волков просто возмущен безалаберностью следователя, допустившего халатность.

— И как же он пропал?

— Как! Сопоставь это с исчезновением «пальчиков» с оружия…

«И вспомни, что ты занимаешься делом «Харона»,— подумал Фризе.— Ребятками, которые доставляют мертвых в морги и крематории».

— … А если хочешь узнать официальную версию — звони своему коллеге Эдварду Геннадиевичу Сушкину. Он тебе расскажет, как плохо у нас работают службы быта. Покойников иногда просто теряют при перевозке… Ладно, подкинь меня поближе к вокзалу. А то следующая электричка через час.

Фризе оглянулся на дорогу — машин поблизости не было, и он развернулся, нарушая все правила, переехав сплошную разделительную линию. Инспектор ГАИ у перекрестка засек нарушение, дал красный свет, вылез из своего «стакана» и пошел наперерез «Жигулям». К счастью, это оказался знакомый старлей. Фризе познакомился с ним, помогая однажды ночью догнать нарушителя, сбившего пешехода.

Увидев Владимира, старлей витиевато выругался:

— Прокурор, ты чего заставляешь меня дергаться?

— Тебе лишний раз пройтись не помешает,— улыбнулся Фризе.

— Извини, старшой,— сказал Волков.— Он меня к электричке подвез. На смену опаздываю,— лейтенант вытащил милицейское удостоверение, но гаишник даже не взглянул на него.

— Ты, прокурор, меня не забывай,— сказал он.— Я месяц в багажнике виски «Бурбон» вожу. Разопьем вместе. Помню, как ты страдал, что никогда не пробовал эту марку.

— Не иначе, как дипломата стопорнул,— восхитился Фризе.

Машины, скопившиеся на перекрестке, вдруг настойчиво загудели. Старший лейтенант погрозил им жезлом, кивнул Фризе и пропустил его к вокзалу.

— Ты сам-то что про всю эту историю думаешь? — спросил Владимир, когда Волков открыл дверцу и вышел из машины.

— Что я могу думать?! Это тебя касается, ты и думай.

ИНИЦИАТИВА НАКАЗУЕМА

Берта улетала в Женеву ранним утром. Фризе привез ее в международный аэропорт Шереметьево. Предстояло долгое стояние в очереди на регистрацию. Таможенный и паспортный досмотр отнимали почти столько же времени, как и сам полет. Зал ожидания производил странное впечатление: как будто на концерт всемирно известной рок-звезды продали больше билетов, чем вмещает зал, а звезда не соизволила прибыть и теперь боялись сообщить об этом собравшимся. Люди спали на чемоданах, на раскладушках, прямо на полу. Стояли вплотную друг к другу.

— Выпьем кофе? — Фризе с надеждой посмотрел в сторону кафе.

Там тоже колыхалось море голов. Владимир вспомнил свой первый студенческий полет в Америку. Они делали пересадку на американский «Боинг» в Амстердаме и таким же ранним утром очутились в зале ожидания. Фризе поразили не витрины Фришопа, не игральные автоматы, не красивые девушки за стойками регистратуры. Он с восхищением смотрел за стеклянную стену, отделявшую от общего зала просторный бар. Низкий черный потолок с глубоко запрятанными светильниками, красные кресла у столиков, длинная стойка, яркая мозаика бутылок, два бармена — один протирал бокалы, другой скучающе поглядывал в зал. За столиком — задумавшийся над высоким бокалом пива мужчина. Один! Один на весь бар. Это казалось непостижимым.

— Обойдемся без кофе,— сказала Берта.— Меня напоит и накормит авиакомпания, а ты вернешься домой и покейфуешь без меня, в одиночестве. Не забудь сварить геркулесовую кашу.

Берта уговорила Фризе пожить у нее. Он так и не рассказал ей про открытые замки в квартире и машине, но, похоже, она почувствовала неясную опасность. Любящим женщинам это иногда удается. И еще она ссылалась на обломанный ключ в замке собственной квартиры.

На свободном пятачке посередине зала они стояли, тесно прижатые друг к другу человеческим морем. Берта ждала, когда на спартаковском автобусе приедут «ее девочки» из команды и все время поглядывала на входные стеклянные двери. Фризе смотрел туда же. Неожиданно в потоке людей он заметил знакомую фигуру Грачева — руководителя малого предприятия «Харон». Серая модная кепка с помпоном, серое просторное, почти до пят, пальто из твида. В одной руке — небольшой черный чемодан, скорее похожий на сундучок, в другой — зонт. Этот зонт в морозный день свидетельствовал, что там, куда собрался лететь Грачев, дождливо и тепло. Он спокойно, словно нож масло, рассек толпу, что-то сказал девушке у стойки, затем, обогнув очередь, направился к пограничникам, проверявшим паспорта. И здесь у него все обошлось просто и красиво: подал офицеру паспорт, какую-то бумажку, которую офицер внимательно прочитал и с почтением пропустил Грачева на территорию, уже считавшуюся заграницей. Директор «Харона», которого Фризе предупредил не покидать город, улетел из страны.

— Что за хлюст? — спросила Берта, заметившая, с каким вниманием смотрел Владимир на мужчину с зонтом.

— Раз ты заметила — придется расколоться,— усмехнулся Фризе.— Попросил приятеля проследить за твоей нравственностью в Цюрихе.

— А если без трепатни?

— Это глава «Харона», господин Грачев. В его малом предприятии пахнет жареным, а он по заграницам разъезжает.

— Он тоже летит в Швейцарию? — спросила Берта и в это время увидела своих подруг. Высокие, в ярких куртках, с красивыми сумками — они привлекли всеобщее внимание пассажиров. Какой-то парень крикнул: — Девчата, только победа,— и поднял ладонь, изобразив букву «V». На заспанных лицах девушек появились улыбки. Замелькали фотовспышки — корреспонденты газет не обошли вниманием баскетболисток.

— Я пойду? — Берта прижалась к Владимиру и поцеловала его в щеку.— Следи за мной по телеку и не забывай кормиться.

Пока Берта пробиралась к своим подругам, Фризе лихорадочно соображал, сможет ли он помешать отлету Грачева. Здравый смысл подсказывал: не сможет. Паспортный контроль Юрий Игнатьевич уже прошел, таможне нет дела, что у какого-то следователя районной прокуратуры есть претензии к вылетавшему в служебную командировку гражданину. Оставалось отделение милиции на транспорте.

В небольшой комнате за столом сидел капитан. Руки у него были скрещены на груди, голова опущена. При появлении Фризе он даже не пошевелился. «Спит»,— подумал Владимир и осторожно сел на стул.

— Что случилось, гражданин? — неожиданно бодрым голосом, не поднимая головы, спросил капитан.

Фризе улыбнулся:

— Как вы догадались, что не гражданка?

— Гражданка заговорила бы от самых дверей.— Он посмотрел одним глазом, второй продолжал спать.

Фризе коротко рассказал, в чем дело. Капитан окончательно проснулся и посмотрел на него осмысленно:

— Ксивы с тобой?

Фризе предъявил удостоверение, капитан бросил на него беглый взгляд и кивнул:

— Сейчас снимем с рейса. Как зовут? — он записал фамилию и имя директора, снял телефонную трубку.

— Грачев — депутат городского Совета,— добавил Фризе, уже предчувствуя, что за этим последует. Трубка вернулась в исходное положение, а капитан, склонив голову на бок, посмотрел на Владимира, как смотрит няня в детском саду на оконфузившегося ребенка. Наверное, он хотел и подоходчивее высказаться, но недостаточно проснулся для этого. Да слов и не требовалось.

— Ну, извини! — сказал Фризе.— Я шефу позвоню?

Голос у прокурора был недовольный. Да и кто может радоваться, когда его будят ни свет, ни заря. Выслушав Владимира, он сказал:

— Нечего было и пытаться задержать. Никуда твой «Харон» не денется. А на скандал бы ты нарвался.

Фризе осторожно положил трубку, хотел поблагодарить капитана, но тот снова сидел, скрестив руки и уронив голову на грудь. Спал, наверстывая упущенное за ночь. Но когда Фризе пошел к двери, пробормотал:

— Инициатива наказуема, браток. Пора бы усвоить!

Садясь в «жигуленок», Фризе увидел, как к зданию аэропорта, к тому входу, который когда-то гостеприимно принимал очень большое начальство, подкатил черный «Мерседес» и машина сопровождения — «Волга», с мигалками на крыше. Из «Мерседеса» не очень ловко выбрался полный сутулый человек. Лицо чем-то напоминало птицу — усталого, выдохшегося орлана с большим опущенным клювом. Он постоянно мелькал на телеэкранах, на митингах, презентациях и симпозиумах. Этот человек, в дни выборов пообещавший москвичам вывести их из прозябания и заасфальтировать мостовые, добился своего: стал одним из столпов администрации. И теперь все ждали — когда же тронемся в путь по гладкому асфальту.

Ссутулившись, бочком, как будто стесняясь того, что ему приходится идти к самолету тем же путем, которым ходили презираемые им предшественники, «орлан» прошествовал к элитному входу. Один из сопровождающих распахнул перед ним дверь, другой важно прошествовал сзади с красивым замшевым чемоданом.

«Опять за помощью полетел!» — со злостью подумал Фризе и вспомнил, как два года назад, осенью, видел выступление «орлана» и его очень приятного, можно сказать, рафинированного заместителя, заявивших: хватит москвичам ездить на поля и убирать картошку вместо тех, в чьи обязанности это входит! Не те времена. Пока искали виноватых и митинговали — пошли дожди, картошка сгнила на полях, и на следующий год крестьяне сократили посевы. Неприхотливые клубни стали покупать за валюту.

«Эх, и чудики! — сказала тогда Берта. Она всегда старалась быть снисходительной в оценках.— Убрали бы сначала урожай, а потом искали «рыжего».

До начала работы оставалось два часа, и Фризе решил вернуться в свое временное пристанище — позавтракать и почитать, наконец, дневник Маврина. Дорога из аэропорта показалась как никогда утомительной. Снег валил стеной, под пушистым покровом образовалась предательская ледяная корка, машины буксовали. На Тверской образовался затор минут на пятнадцать. «Нет в мире счастья»,— меланхолично думал Фризе. Для домашнего кайфа времени не оставалось. Хотелось подремать. Неожиданно он вспомнил об усатом председателе — самое время заглянуть на Большой Гнездниковский к Лидии Васильевне! Ее подвал рядом, из машины уже виден дом на Пушкинской площади, магазин «Армения», где не так уж и давно — всего лет пять-шесть назад — можно было купить бутылку армянского коньяка ереванского разлива И всего за восемь двадцать. И без бутылки на обмен.

В крошечных апартаментах инспектрисы произошла смена царств — за ее столом сидел пожилой хмурый мужчина с короткой прической, в темном костюме, при галстуке. «Отставной военный»,— подумал Фризе, представившись и предъявляя свое удостоверение. По тому, каким наметанным взглядом скользнул мужчина по его лицу, Фризе понял, что этот отставник служил в милиции, в каком-нибудь захолустном отделении, что он неудачник и не смог дослужиться до приличного чина из-за того, что был или нечист на руку, или скор на расправу. Таких людей — из милиции они, или из прокуратуры — Фризе побаивался. Тот же урка. Только в форме. Никогда не знаешь, кто он на самом деле.

Изучив удостоверение, мужчина вернул его, не проронив ни слова. Готовности к контакту у него явно не наблюдалось.

— Вас как зовут?

— Андрей Андреевич.

— Андрей Андреевич, мне необходимо посмотреть книгу учета сотрудников кооператива. Идет следствие…

— Осведомлен,— не дал закончить фразу Андрей Андреевич.— Вот карточки учета на весь контингент. Есть листки по учету кадров — они точно соответствуют этим карточкам. Достать?

— Не надо. Я посмотрю картотеку.— Фризе нестерпимо захотелось курить, но куревом 'здесь не пахло, зато витал густой запах «Шипра», в прошлом непременного атрибута дешевой парикмахерской.

Карточка на Степанкова отсутствовала. Не оказалось ее и среди листков по учету кадров, которые были вытащены из сейфа. Не было среди мужчин кооператива и ни одного Андрея Андреевича.

— Андрей Андреевич, а вы работник новый?

— Вас интересует моя анкета? Она у председателя.

«А председатель в Женеве»,— хотел добавить Фризе.

— Вас интересует моя биография? Председатель собирается оформить мне заграничный паспорт.

— Меня интересует фамилия.

— Ермолин.

— Несколько дней назад Лидия Васильевна показала мне «амбарную книгу», в которой записаны все сотрудники кооператива. И те, кто уволен или умер. Мне бы хотелось еще раз на нее взглянуть.

— Лидия Васильевна у нас не работает, и про такую книгу я слышу впервые.

— В том сейфе она лежала,— Владимир бросил быстрый взгляд на стенку, за которой был спрятан сейф.

— Нет там никакой книги. Можете глянуть.

«Наверное, и нет. Люди здесь собрались серьезные».— Фризе вспомнил, что, просматривая картотеку и листки по учету кадров, не обнаружил там и Лидии Васильевны.

— На какую же работу перешла Зеленкова?

Ермолин не удосужился ответить, развел руками.

— Домашний телефон, адрес — что-то же у вас осталось?

— С глаз долой, из сердца вон,— нагло усмехнулся Андрей Андреевич.— Все учетные карточки на тех, кто уходит, уничтожены.

— Это поправимо,— улыбнулся Фризе и встал.— Подруги, знакомые… Человек не иголка. До встречи! — Он повернулся и услышал, как новый кадровик бросил ему в спину:

— Поберегся бы, прокурор.

Фризе резко обернулся. Ермолин, наклонившись над столом, подравнивал стопку анкет, которые только что просматривал Владимир.

На домашний завтрак времени уже не оставалось. Фризе оставил машину в переулке и прошелся до единственного в Москве «Макдональдса». Приятным сюрпризом было отсутствие километровой очереди. Здешние завтраки москвичам теперь стали не по карману.

Еда в этой дорогой забегаловке вполне оправдывала рекламу: мясо — свежее, чипсы — хрустящие. Кофе — не слишком, но ароматен. Фризе не однажды заглядывал сюда — и один, и с Бертой, но старался не распространяться об этом на работе. «Макдональдс» для младшего советника — удовольствие не по карману. Не станешь каждому объяснять, что финансовая независимость досталась Владимиру по наследству.

В прокуратуру он приехал к началу рабочего дня и первым делом взялся за телефон. Три справки хотелось получить срочно: адрес или телефон Степанкова и Зеленковой, сведения о том, не служил ли в органах внутренних дел Ермолин и куда улетел сегодня утром глава московской администрации. Если улетел не один, то кто входил в состав «сопровождающих его лиц»? Если пойти обычным рутинным путем, пришлось бы писать запросы, которые томились бы в канцеляриях, уходило бы драгоценное время. Но Фризе обладал свойством располагать к себе людей добрым юмором и готовностью оказать поддержку товарищу. И такие товарищи имелись у него почти во всех учреждениях города. Со многими он встречался раз или два, но его почему-то хорошо помнили и всегда откликались на просьбы.

Через два часа Фризе уже знал, что глава администрации улетел заключать контракт на поставку в Москву медикаментов, а заодно прочесть несколько лекций в университетах Лозанны и Цюриха. Вместе с ним улетели — его личный помощник Сушкин и московский бизнесмен Грачев. Располагал теперь Фризе телефоном и адресом Зеленковой, и сведениями о том, что капитан милиции Ермолин служил в одном из районных отделений города, получил «служебное несоответствие», был переведен на работу в вытрезвитель. За обирание «клиентов» уволен из органов. Выслушав это сообщение от приятеля с Петровки, Фризе не без внутреннего самодовольства усмехнулся: «Мы, гражданин Ермолин, тоже не лыком шиты. Глаз — алмаз». А вот со Степанковым, как и ожидал Владимир, произошла осечка — точного имени и отчества Фризе не знал, а людей с такой фамилией оказалось в Москве много.

— Тебе, часом, не Генеральный прокурор России нужен? — съехидничал товарищ с Петровки.— Тоже ведь Степанков!

Набирая номер телефона, Фризе мало надеялся застать пышнотелую инспектрису дома — если ее так скоропалительно уволили, то у нее одна забота: отыскать новое место под солнцем. В том, что «солнце» кооператива «Харон» пригревало хорошо, Владимир был уверен. Вопреки ожиданиям, в трубке прозвучало знакомое ленивое контральто: — Але?!

— Здравствуйте, Лидия Васильевна. Вас приветствует знакомый следователь прокуратуры…

Вместо ответа он услышал короткие гудки. Фризе снова набрал номер. Бывшая инспектрисса ушла в глубокую оборону — просто не брала трубку. Измором ее взять не удалось.

После обеда Фризе позвонил Мавриной — ее телефон тоже молчал. Он снова набрал номер Зеленковой. Она еще не успела закончить свое ленивое «але», как Владимир доложил, что вызывает ее в прокуратуру повесткой и посылает за ней милиционера. Неплохой способ припугнуть честного человека. И на Зеленкову этот способ подействовал. Во всяком случае, она сказала:

— В «Хароне» я больше не работаю.

— Во время нашей встречи я заметил, что у вас феноменальная память.

— Память как память,— отозвалась женщина, но голос ее стал мягче. Лесть, такой ключик, который подходит ко всем замкам.

— Вы, конечно, помните, в каком месяце Степанков получал удостоверение?

— Точную дату не вспомню, два года прошло. По-моему…— тут она словно язык проглотила. Она почувствовала, что опять проговорилась, и не могла придумать, как следует поступить.

— Лидия Васильевна, вспомните! В той «амбарной книге», что вы мне показывали…

Про «амбарную книгу» ей были даны строгие инструкции. Она твердо заявила:

— Никакой книги я вам не показывала!

— Ну как же, тетрадь в клеточку? Я из нее выписки делал.

— Не показывала! Не могла показывать! У нас не было такой книги.

— А если я ее сфотографировал?

Похоже, что Лидия Васильевна не услышала нового аргумента:

— Не было никакой книги! Можете меня вызывать хоть с милиционером, хоть с овчаркой. Я на суде на Библии поклянусь! — В ее голосе появились истерические нотки и Фризе положил трубку. Женщину так запугали, что начни ей жечь пятки, она все равно будет кричать, что никаких списков работников предприятия она не вела.

ГЛАВНОЕ — ЧТОБЫ ОСТАТЬСЯ

Он откинулся на спинку кресла и смотрел в окно. Снег все сыпал на город и мрачный брандмауэр соседнего дома лишь угадывался за белой пеленой. «Сыпал бы не переставая неделю,— думал Фризе.— Занесло бы сугробами улицы, встал транспорт, люди не высовывали носа на улицу. Сидели по своим квартирам жулики и воры, милиционеры и младшие советники юстиции. Замолкли бы телефоны…»

На подоконник прилетела синица — пухленький серо-зеленый комочек. Она повертела головой и требовательно застучала клювом в стекло. Владимир подкармливал синиц семечками, покупая их в подземном переходе на Тверской.

— Стучи, стучи,— сказал Фризе, но с места не тронулся. Лень было двигаться. Синица сердито вспорхнула, взметнув фонтанчик снега.

«Берта уже в Женеве,— с завистью думал Владимир.— Прошла паспортный контроль и едет в гостиницу. Глазеет по сторонам. А Грачева везут фирмачи в шикарном автомобиле, ведут с ним вежливые разговоры и не догадываются, что перед ними жулик. А, может, и того хуже».

Ему стало грустно и одиноко. Все дело с убийством санитаров чудовищно расползалось. За какой факт он не цеплялся, с каким новым свидетелем не знакомился — оказывалось, что этот факт — лишь звено в цепочке, а у свидетеля — криминальная биография. У Владимира пробуждался азарт фокстерьера перед лисьей норой. Но фокстерьером двигал инстинкт, дарованный ему природой, а Фризе, какой бы интуицией и способностью он ни обладал, барахтался в путах служебных инструкций и устаревших законов. Иногда хотелось послать к черту все эти инструкции, политес, которым руководствовался его шеф — независимо от того, кто верховодил: аппаратчики или демократы. Но тогда надо уходить из системы, главное, из любимого дела.

Синица снова застучала в окно, и Фризе, превозмогая усталость и лень, встал и пошел за семечками.

Заливистым милицейским свистком дал о себе знать телефон. Фризе несколько мгновений помедлил, испытывая искушение не брать трубку, но все-таки взял.

— Владимир Петрович, это вы? — голос Мавриной он узнал сразу.

— Так точно!

— Володенька, это ужас какой-то! Мне рассказали о нападении. Вас чуть не убили!

— «Чуть» — не считается,— приходя в замешательство от «Володеньки». Что за странная игра?

— Меня спас ваш кейс,— доложил он.— Но где я найду ему замену? Финка пробила его насквозь.

— Боже мой! — прошептала Маврина.— А если бы… Даже подумать страшно!

— Алина Максимовна, не нашли записную книжку? — спросил Владимир, пытаясь направить ее мысли в другое русло. Задача оказалась не из легких.

— Вам тоже пришлось стрелять? — Это тоже прозвучало, как приобщение к некоему братству: сначала стреляла она, теперь и ему т-о-ж-е пришлось.

— Так как же с записной книжкой?

— Я вам звоню каждые полчаса — на службе занято, дома никто не отвечает. Книжку я нашла в городской квартире, в письменном столе.

— Там есть запись разговора с кооператором?

— Володечка, вы же просили найти именно эту книжку. Я ее и нашла. Она вам срочно нужна?

— Еще как срочно! Вы в городе или на даче?

— В городе. Сейчас сажусь в машину и еду к вам. Скажите адрес.

— Вы поедете с шофером?

— Нет. Я и сама вожу машину. А шофера у меня больше нет. У вдовы другие возможности.

— Алина Максимовна, никуда с этой книжкой из дома не выходите. Заприте дверь покрепче. У вас хорошие запоры?

— Очень хорошие,— с недоумением сказала она.— Только почему такая паника? Неужели и в городе кто-то полезет в мою квартиру? Из-за Алешиной записной книжки?

— Запритесь как следует, никому не открывайте, кроме меня. Я сейчас приеду и мы все обсудим.

— Может быть, мне зарядить еще одно ружье? — с иронией спросила Маврина.

— Зарядите. Это серьезно.

Фризе быстро оделся, секунду постоял у сейфа, решительно открыл его и достал пистолет. И будто ожегся о него. «Странно,— думал он,— несколько дней не вспоминал о том, что из этого оружия убил человека. Даже Маврина, с этим ее «тоже», не высекла из меня искры, а взялся за пистолет — и муторно стало на душе».

Маврина жила рядом с Хамовниками, в современном, как еще недавно называли, номенклатурном доме из светлого кирпича. Старушка-дежурная, дремавшая в вестибюле, встрепенулась, услышав, как хлопнула дверь:

— Вы к кому, молодой человек?

— К Мавриной.

— Дома, дома. Двенадцатый этаж,— сочувственно вздохнула старушка и снова задремала.

Кабина лифта была просторной и светлой, с большим зеркалом. Вполне пристойный вид, если бы не пара рисунков в стиле Мазереля, прокомментированных крепкими словечками — дети бывших номенклатурных работников не остались в стороне от городской цивилизации.

Едва Фризе позвонил, как Алина Максимовна распахнула дверь.

— Ну почему же вы не спрашиваете, кто идет?

— Я видела в окно, как вы подъехали,— она приветливо улыбнулась и показалась еще более красивой, чем раньше. Черные облегающие брюки, серый пушистый джемпер, серебряная цепочка на шее — все было к лицу. Он прошел вслед за ней через просторный холл, заметив, что все его стены увешаны старинными саблями в красивых ножнах, мечами, кольчугами. В углу стояли полные рыцарские доспехи — покойный хозяин всерьез коллекционировал оружие.

Маврина ввела Владимира в кабинет. Кроме окна и двери все остальное пространство занимали книги. Беглого взгляда было достаточно, чтобы заметить несметное число энциклопедий и словарей — Брокгауз и Ефрон, словарь Венгерова, Военная энциклопедия, словарь Гранат… Редчайшие тома Еврейской энциклопедии.

— Сразу видно, что попал в библиотеку писателя! — не смог сдержать своего восхищения Фризе.

— Все эти книги подбирала я,— с гордостью сказала Маврина.— Алеша был равнодушен.

— Равнодушен к вашему выбору?

— Равнодушен к книгам.

Заметив удивление на лице Владимира, она пояснила:

— Он постоянно твердил: «Книги мне только мешают. Они корректируют мое представление о действительной жизни. Мои книги — это люди». Сердился на меня за то, что я окружила его книгами.

«Интересная мысль»,— подумал Фризе, но тут же забыл о чудачестве писателя. Маврина протянула ему блокнот — обыкновенный потрепанный блокнот без корочек, величиной с ладонь, исписанный крупным разболтанным почерком, с потертыми и кое-где загнувшимися краями.

— Садитесь, где вам удобнее, я приготовлю кофе. Мне помнится, мой кофе пришелся вам по вкусу.

Фризе сел в глубокое кожаное кресло, включил торшер и, волнуясь, нетерпеливо начал листать страницы.

«Больничная тягомотина», «старшая сестра — как старшина-украинец в роте — ать-два», «каждый норовит всучить вам свою болезнь со всеми подробностями», «даже за едой про клистиры». «Или толкут в ступе газетную блевотину,— неизвестно, что хуже». «Единственная отрада — мой доктор: все по делу, в душу не лезет, погонял на велоэргометре, сказал «н-да», все понятно: дела мои не слишком плохи».— Фризе улыбнулся, живо представив себе знакомого по рассказам Ерохина Маркса Ивановича. Он нашел и строчки, посвященные Васильеву: «Разговорился с хирургом. Славный малый. На мой вопрос: «Можно ли?» — ответил: «Нужно». «Не больше семидесяти граммов». И приложил палец к губам.»

Наконец Фризе наткнулся на то, что так его интересовал: «Пришел в палату парень. Примерно 30, красавчик, волосы с пробором. Я таких не люблю. Видно, серьезно болен, губы синие, а в глазах (голубых) — страх. Даже ужас. Руки красивые — ни секунды покоя, пальцы все время шевелятся. Хватается то за ухо, то за нос, то просто стучит по колену или стулу. Я слышал — у глубоких стариков перед кончиной пальцы неспокойные — «набирают». Узнал, что я писатель, пришел исповедоваться. На следующей неделе у него операция на сердце. Пытался успокоить. Исповедоваться, говорю, надо священнику. Согласился.

Интересная психология: «Священнику исповедуешься — при нем все и останется, а вы можете в книгу вставить. Неважно, что напишете плохое. Главное — в книжке останется. И чтобы обязательно под своей фамилией».

«Пришел доктор «Н-да», разогнал нас. Моему гостю — на обследование».

«Лежал — думал. Интересное создание — человек: уйду, но пусть хоть что-то останется. Зацепка в мире живых. Алинка прочитала Николая Федорова, рассказывала мне — у него была идея, что придет время (наука позволит) и потомки души всех умерших вернут из космоса, вселят в воссозданные тела. Но нужна память. Зацепка. Может быть, это и у С. живет в подсознании».

Наверное, следующий разговор состоялся со Степанковым через несколько дней — десятка два страниц были заполнены очень меткими и образными замечаниями о больничной жизни, о «пикантной» массажистке, о медсестрах. Маврин записывал новые для него словечки из современного сленга двадцатилетних, несколько теплых слов о жене, ревниво воспринявшей рассказ о «пикантной» массажистке. Чувствовалось, что Маврину была приятна ревность жены. И только одна фраза, напомнившая, что он не забыл визит Степанкова: «Думал о разговоре с С. Интересно, человек, лишающий жизни другого человека, способен думать о встрече в новой жизни со своей жертвой? Надо посоветовать ему облегчить душу перед прокурором».

— Володечка! Кофе готов! — услышал Фризе.— Как вы относитесь к сырникам? Я, правда, сделала их на скорую руку, но творог свежий, рыночный.

Он хотел отказаться — ему казалось, что стоит перелистать еще несколько страниц, и откроется самое главное. Слова писателя о человеке, лишающем жизни себе подобного, наводили на строгие мысли. Но хозяйка, стоявшая в дверях кабинета в кружевном передничке, излучала такую благожелательность и заботу, что отказаться было нельзя.

— Вы не разочарованы? Не напрасно я вас потревожила?

— У вас, Алина Максимовна, столько достоинств!

Она посмотрела с настороженностью, ждала подвоха. Фризе это почувствовал.

— Я говорю совершенно искренне: вы красивы, гостеприимны, прекрасно готовите, варите отличный кофе. У вас редкое самообладание, вы знаете литературу…

— Боже! Ни разу не слышала столько комплиментов от одного мужчины…

— … Может быть, вы еще и занимаетесь фотографией?

— Нет. Муж любил фотографировать людей. Почему вы об этом спрашиваете?

— В доме есть фотоаппарат и хотя бы одна кассета? Я хочу переснять некоторые страницы.

— Боже! — Она почти каждую фразу начинала, вспоминая Бога.— Какая длинная преамбула.— Маврина встала из-за стола и вышла. Через несколько минут вернулась с камерой. Это был прекрасный «Полароид».

Фризе взял аппарат и кассету с фотобумагой:

— Это слишком дорогое удовольствие. А что-нибудь попроще?

— Переснимайте сколько надо и ни о чем не думайте.— Она снова села. Почувствовав, что ее гость торопится скорее вернуться к прерванному чтению, Алина Максимовна больше не стала занимать его разговорами. Они молча допили кофе и Фризе взялся за блокнот.

«Послезавтра у С. операция. Очень боится, я чувствую. Опять разговор о книге. Я ему сказал: «Слава, вы молодой сильный человек, все обойдется. А я старик — успею ли написать книгу?» Он посмотрел на мои записи: — «Дневники?» — Я не ответил.— «Дневники,— догадался он.— Не успеете написать роман, ваши дневники тоже опубликуют. Как у братьев Гонкуров».— Вот, черт! Про братьев Гонкуров знает. Я их дневники и в руках не держал. Да и ничего другого не читал. Слышал. И про гонкуровскую премию».

«Боится, что я ему не верю. Продиктовал номер счета (23-16313104Б) в Швейцарском банке ЖНБ, на который поступает валюта на имя босса (не записываю его фамилию — она у каждого на слуху). Боюсь, не ошибка ли это? Ну уж, ну уж… С.— боевик, как он сам говорит, в малом предприятии «Харон». Перевозят умерших в морги при больницах и т.д. Надводная часть. Под водой — торговля с заграницей: нефть, лес, ценные металлы. Двойная бухгалтерия. Разница — в Швейцарские банки. Для начальства. Все, начиная с босса, ездят по миру за счет «Харона». В валюте не ограничены. Обзаводятся недвижимостью. Там. Рассказал о том, как берут взятки. Подписывают иногда по два-три разрешения разным кооперативам на одно и то же помещение. Такса — «дипломат» с «деревянными» рублями или коробка из-под конфет с долларами. Приходит хозяин, помещение занято. Ордер подписан одним и тем же лицом. И все молчат. Кто поднял шум — работа для боевиков.

Я спросил: а душа?

«Или душа, или жить по-человечески».

— И это означает «по-человечески»? Страшно.

Спросил про «страшно». Впервые засмеялся.

«Всегда отмажут. Директор — депутат. И кое-кому из прокуроров платим».

«Три убийства. Сегодня признался: все-таки страшно. А если есть загробная жизнь? Спросил: «Покаюсь, меня там простят?» Я не верю в загробную жизнь, но ему ответил — чтобы простили, надо всю оставшуюся жизнь прожить праведником. Тогда простят».

«На вечернем обходе доктор сказал мне про С: «Забавный парень. Делаш. Предложил организовать русско-швейцарский фармацевтический банк: «Медицина — неосвоенное пространство. Если выживу…»

«Не спал всю ночь. Зачем я связался? Ничего не обещал, но выслушал!!! Если он останется жив? Прости меня, Господи, за черные мысли. Но ведь страшно?!»

На этом записи о Степанкове кончались. Маврин был напуган. Почему? С. выжил и раскаялся в том, что развязал язык?

«Какую же опасность представляют для Степанкова эти записи? — задал себе вопрос Фризе.— Никакой. Пока не преданы гласности, пока друзья «боевика» не знали, что он развязал язык. А для «Харона»? Для человека, которого Маврин называет боссом? Тоже никакой. Потому что — беллетристика. Нет фактов, фамилий, дат. Надо долго рыть землю, чтобы хоть что-то доказать, и, тем не менее, к Мавриной залезли на дачу. А вам, Фризе, дали понять, чтобы не совали нос куда не нужно. Хотели даже пришить. И еще, как говорится, не вечер. Значит, единственный конкретный факт в записках — номер счета в женевском банке — подлинный. Как сказал бы майор Покрижичинский — под-лин-ный. Держись, Фризе, война будет продолжена».

Он сделал около сотни снимков — израсходовал почти всю бумагу. Получилось прекрасно: пять или шесть четких ясных дубликатов. Снял даже первые страницы писательского блокнота, чтобы у следствия было полное представление о том, откуда взят материал.

Закончив работу, Владимир с облегчением вздохнул и подумал: «Хороший подарок поднесла мне милая Алина Максимовна!»

Маврина словно поджидала этого момента — тут же появилась в дверях:

— Володечка, вы пообедаете у меня? Сейчас подъедет Алешин сын…

Лучше бы ему согласиться и часок провести за столом, в непринужденной беседе с хозяйкой. Да и обед в этом доме, судя по предыдущим, никогда, похоже, не бывал рядовым. Но Фризе торопился. И еще его не покидало чувство, что это не последний обед, на который его приглашают.

— Дела, Алина Максимовна. Вы дали мне такие интересные заметки…

— Интересные? — обрадовалась она.

— Очень интересные. И очень опасные. У вас есть в доме сейф?

— Есть. В кабинете. Замаскирован в книжном шкафу,— она была готова раскрыть перед Фризе все свои секреты.

— Туда и спрячьте записную книжку и незнакомым людям не открывайте двери. Даже милиции. Звоните мне.

— Володя, может быть, вы возьмете ее с собой? В прокуратуре у вас надежнее.— Маврина слегка растерялась.

— Своим знакомым вы так и говорите: записки забрал следователь. Хорошо?

— Хорошо. Если вы так считаете…

Фризе понимал, что думает она о другом: какого черта ты подвергаешь опасности слабую женщину?! Раз это опасно — храни у себя.

— Не бойтесь. Кто же поверит, что следователь добрался до ценной улики и не забрал ее с собой?!

Она улыбнулась и сказала тихо:

— Вы не бросайте меня совсем. Приезжайте просто в гости. Обещаете?

— Обещаю. И, кроме того, Алина Максимовна, я думаю, что Карфаген должен быть разрушен! Этот Борисов…

Несколько секунд она молча смотрела на него и Фризе видел, как улыбка сходит с ее лица, сходит вместе с румянцем, словно кто-то провел по лицу густо напудренной ватой.

— Вы просто обыкновенный шпик. Только очень обаятельный.— Она не отводила глаз и Фризе казалось, что от этого взгляда он начинает дымиться.— Будь вы поменьше ростом, работали бы обыкновенным топтуном. Не больше.— Эту фразу она произнесла еще тише, круто повернулась и скрылась в гостиной. Громко хлопнула дверь и послышались ее сдавленные рыдания.

Владимир стоял, ошеломленный этой вспышкой ненависти, проклиная себя за сорвавшуюся с языка фразу. Разве мог он подумать, что она все поймет, почувствует?! Не переспросит, не посчитает двусмысленной, не примет на свой счет. Самовлюбленный осел, решивший, что доброта и душевность красивой женщины адресованы лишь ему, а не всему окружающему ее миру.

ЗВОНОК ИЗ ЖЕНЕВЫ

Поздно вечером позвонила Берта. Такого с нею еще не бывало — кто способен транжирить валюту за границей?

Сказала, словно отстучал телеграф:

— Слушай и не перебивай. Твой «Харон» Грачев остается насовсем. Дал интервью всем газетам — прокурор Фризе давит предпринимателей, грозит тюрьмой. Меньше миллиона не берет! Ставленник Романова. Не горюй, Во-лодька. Скоро вернусь. Ты меня целуешь?

— Целую,— ответил ошеломленный Фризе и Берта дала отбой.

Сначала он не осмыслил тот факт, что его обвиняют во взятках. Наверное, из-за астрономической, по его мнению, суммы. Он стал вспоминать знакомых ему Романовых. Но кроме одного подследственного, который сидел в тюрьме и по этой причине не мог ему протежировать и партийного босса из политбюро, никого не мог вспомнить.

«Ситуация,— невесело думал Фризе.— Взятки меня не украсят. И шеф расстроится». Но вспомнив про сумму, он повеселел. «Младшему советнику юстиции миллион не дают! Этот идиот хватил через край. Придумал бы что-нибудь более правдоподобное».

Фризе задумался: кому позвонить и узнать про Романова? Если бы он ночевал дома, то заглянул в энциклопедический словарь. Берта словарей в своей маленькой библиотеке не держала.

Владимир набрал номер Ерохина. Тот долго не брал трубку, оказалось — мылся в душе.

— Дима, ты каких-нибудь Романовых знаешь?

— Может, и знаю, только ночью у меня память плохая.

— Напрягись. Мне нужен не просто Романов. А Романов — большой начальник. Который мог бы мне протежировать.

— Моя протекция тебе не сгодится? — пошутил Ерохин.

— Нет. Только Романов. Меня обвиняют в том, что я его ставленник. И знаешь кто? Грачев из «Харона». Он теперь Грачев из Женевы. Остался там. И еще. Говорит, что я беру по миллиону.

— Молодец. Высоко тебя ценит.

— Как насчет Романовых? Вспомнил кого-нибудь?

— Цари не подходят? Хотя постой! Владимир Кириллович, великий князь…

— Мимо. Давай еще…

— Был Григорий Романов, член Политбюро.

— Тоже мимо.

— Не знаю больше. Может, Роман Романов?

— Кто это?

— Точно не скажу. Кажется, деятель искусств.

— Ладно. Спи спокойно.

— Кто тебе про Грачева сказал?

— Берта только что из Женевы звонила.

— Транжирка,— сказал Ерохин и повесил трубку.

Утром Фризе сразу же вызвал шеф. Владимир думал, что он узнает об интервью Грачева значительно позже. Но плохие новости распространяются молниеносно.

— Знаешь, что заявил Грачев в интервью женевским газетам? — прокурор встал с кресла, но из-за стола не вышел. Когда он отчитывал подчиненных, он всегда вставал. Считал, что тогда экзекуция выглядит более убедительно.

— Наслышан. Берта звонила.

— Вот! Еще и Берта! Хороший сюрприз для нее.— Он произнес это так, как будто Берта была его дочерью.

— Ну, Берта знает, что я старый взяточник. Меньше миллиона не беру.

Прокурор вдруг побагровел и заорал:

— Тебе все шуточки! Обвинение во взятках — это, это…— казалось, у него не хватит воздуха в легких, чтобы выдавить из груди проклятое слово.— Это позор! Черт знает что! За всю жизнь не отмоешься.

— Кто поверит глупой болтовне? Когда жулику грозит тюрьма, он сбрехнет и не такое!

— Жаждущих поверить у нас пруд пруди,— стихая, сказал прокурор. Фризе мысленно с ним согласился, но из упрямства продолжал отбрехиваться.

— А я, Олег Михайлович, останусь где-нибудь в Габоне и заявлю, что вы в детские годы убили бабушку лопатой и съели. Поверят?

Прокурор посмотрел на Владимира с ненавистью.

— И этому поверят, когда прочитают в газете или услышат по телеку. Можешь не сомневаться. А сейчас иди и пиши объяснительную записку. Могут потребовать в прокуратуре города. Или в Российской.

— Объяснительную записку, что взяток не брал?

— Записку о том, что ты допрашивал Грачева в связи с убийством двух сотрудников «Харона»! — опять заорал шеф.— И о том, что никаких претензий по деятельности самого малого предприятия у районной прокуратуры нет.

«А если есть? — хотел спросить Фризе, но побоялся, что прокурора хватит удар.— Напишу, что считаю нужным, а ты уж решай».

Он молча вышел из кабинета.

Весь день Владимир промаялся, придумывая, как половчее написать объяснительную записку. И понял, что никаких объяснений шеф от него не дождется, что интуитивное решение, которое он принял, выходя от прокурора, самое правильное.

Съестные запасы, которые оставила Берта, подходили к концу. Владимир зажарил огромный эскалоп на ребрышках, с сожалением убедившись, что он последний. Оставались еще пельмени, но Фризе всегда мерещился в них слабый запах тухлятинки, обильно приправленный специями.

«Ничего. До приезда Берты дотяну,— думал Владимир, уничтожая сочное мясо с жареным картофелем и соленым огурцом.— Есть яйца, тушенка. Буду варить каши».

Даже мысль о кашах не испортила ему настроения. Он радовался, что, отбросив сомнения, решил писать докладную записку Генеральному прокурору. Фризе даже придумал для нее название: «О мафиозных структурах при органах власти столицы» (Малое предприятие «Харон»).

Поужинав, он вздремнул часок, предварительно отключив телефон. Ровно в девять Фризе сидел у большого кухонного стола за своей запиской — ни письменного, ни обеденного стола у Берты не было, а писать за журнальным столиком Владимир не мог — рост не позволял. Закончил он работу в четыре утра, но, тем не менее, на службу пришел бодрый и в прекрасном настроении. Первой в кабинет заглянула Маргарита.

— Поздравляю с выигрышем! — улыбнулась она. Вчера в Женеве женская сборная по баскетболу выиграла свою первую игру.— Может, по этому поводу пригласишь меня пообедать? — Маргарита плотно прикрыла дверь и присела на край стула.

— Лапочка, это мое заветное желание. Но сейчас — цейтнот. Через пару недель…

— Через пару недель баскетболистки вернутся с чемпионата, а твой цейтнот закончится сегодня.

В словах девушки Фризе уловил тревогу и насторожился:

— Что-то случилось?

— Похоже, что да. Шеф вызвал меня на час раньше. Сам уже сидел в кабинете.— Она понизила голос.— Володя, только никому, ладно?

— Маргарита!

— Знаю. К другому бы не пришла. Олег нервничает, как девица перед абортом, и все по твоей милости. Я дважды перепечатывала приказ об отстранении тебя от дела.

В этот момент засвистел телефон и Фризе поднял трубку:

— Прокуратура.

— Здравствуйте, Владимир Петрович. Вы сейчас один? — спокойным и будничным голосом сказал звонивший. Фризе узнал голос помощника прокурора.

— Да, Виктор Евгеньевич, занимаюсь канцелярскими делами.

— Очень кстати. Загляните на пару минут.— Кладя трубку, Фризе лихорадочно вспоминал — не оставлял ли он копии записной книжки Маврина в сейфе. Кажется, нет.

Маргарита торопливо прошептала:

— В первом варианте приказа отстраняли, «как лишившегося доверия», во втором — «за нарушение процессуальных требований». Понял?

Фризе обнял Маргариту и поцеловал.

— Спасибо,— несколько секунд он стоял посреди кабинета в нерешительности, потом открыл сейф, достал бутылку виски.

— Небось, ключи отберут,— подмигнул он Маргарите.— Зачем добру пропадать? Возьмем с собой в «Макдональдс».— Он положил бутылку в кейс.— Только почему вызывает не сам Олег Михайлович?

— Он же твой друг! — усмехнулась Маргарита.— Ты что, не знаешь Олега? Дважды просил позвонить тебе и тут же давал отбой. А теперь смылся. Сказал, что поехал к городскому прокурору.

Когда Фризе открывал дверь кабинета, Маргарита попросила:

— Посмотри, нет ли кого в коридоре? Не хочу, чтобы меня увидели сейчас.

Узкий унылый коридор прокуратуры, в котором два человека едва могли разойтись, был пуст.

«Что же это, Олег Михайлович, испугался посмотреть мне в глаза?» — думал Фризе, входя в приемную. Телефоны на Маргаритином столе надрывались. Двери в кабинет прокурора были распахнуты — это означало, что хозяин отсутствует. Любой посетитель мог в этом удостовериться — прокурор от него не прячется. Демократично, не правда ли? Зато Маргарите строго предписывалось, при каждой отлучке, оставлять вместо себя кого-то из девушек-машинисток.

— Привет, Володя! — помахал рукой помощник прокурора.— Садись, гостем будешь.

У Виктора Андреева «на вооружении» было десятка три расхожих фраз, которыми он постоянно пользовался, не замечая, а может быть, и не желая замечать насмешливые улыбки сослуживцев. «Садись, гостем будешь» он говорил любому, кто приходил в кабинет. Даже тем, кого приводили под стражей. «Привет вам с кисточкой», «где наша не пропадала!», «везет же людям» — на каждый случай у него находилась присказка. Он был за ними, как за броней. Имелись в его арсенале и более сложные мудрости — «ножки мерзнут, ручки зябнут, не пора ли нам дерябнуть» или «если ты беременна, то это только временно, а если не беременна, то это тоже временно».

Андреев и прокурор, щеголяющий при случае латынью, являли собой странный тандем. Плотный прокурор, любивший носить свободные кожаные куртки и пуловеры, и маленький — карманный — помпрокурора, всегда в тройке, при галстуке, с мелковатыми чертами красивого лица и приглаженными волосенками. Один — вальяжный, даже немного напоказ барственный, другой — тоже напоказ — собранный и озабоченный. Почему-то считалось — с подачи самого прокурора,— что он демократ, впадающий иногда в грех панибратства, а Виктор Евгеньевич — блюститель дисциплины и строгих нравов.

— Я чего тебя пригласил? — сказал помпрокурора.— Формальности ради. Ты, конечно в курсе?

— В курсе чего?

— Шеф подписал приказ о твоем отстранении.— Он подвинул лист бумаги, лежавший на столе. Владимир взял его. Приказ был лаконичным: «За нарушение процессуальных требований при расследовании дела об убийстве санитаров Уткина и Кирпичникова (последнего в пределах самообороны) отстранить следователя прокуратуры, младшего советника юстиции Фризе Владимира Петровича от дальнейшего ведения дела».

— В чем выразилось это нарушение?

— Володя, разве тебе шеф не объяснил?

— Нет.

— Быть того не может?! Когда ты его видел последний раз?

— Вчера,— Фризе хотел сказать: «Вчера вечером у меня пили коньяк», но это бы выглядело почти как шантаж.

— И он тебе ничего не сказал?

— Ну, что ты заладил, как попугай? Ничего не сказал.

— Эта история с банкой из-под пива… Изъял улику без надлежащего оформления! Забыл?

— Столько времени с тех пор прошло…— Фризе вдруг стало смешно.— Виктор, вам с шефом руки укоротили? Или…— он с трудом удержался, чтобы не сказать — «позолотили».

— Или — что? — подозрительно спросил Андреев.

— Или шею намылили?

— Намылят. Сейчас грядет комплексная проверка, и если станут известны такие факты, как твое разгильдяйство, мало нам не будет.

— Хватит врать! — жестко сказал Фризе.— В ГУВД без всякой проверки взяли и отстранили сыщика, занимавшегося тем же малым предприятием «Харон», когда запахло жареным. Ты и сам это знаешь, я тебе рассказывал. Теперь пришла моя очередь. Шеф намекал — «полегче», «без нажима». Просил «отбросить предвзятость». Ничего у вас, голубки, не получится.

— Распишись на приказе,— холодно бросил помпрокурора.— И прошу…— он протянул свою маленькую ладонь.— Ключи от сейфа. Сдашь дело Гапочке. Он завтра из командировки возвращается.

Фризе вынул из кармана ключ и, высоко подняв его, бросил в ладонь Андрееву. Тот поморщился. Наверное, получилось больно.

— Расписываться я не буду. Сейчас пойду к Генеральному прокурору.

— Иди. И валюту приготовь,— засмеялся Андреев. Фризе, не прощаясь, пошел к дверям.

— Володька, не дури! Овчинка выделки не стоит,— крикнул ему вдогонку Андреев.— Давай через пару часиков поедем ко мне, пообедаем. Сядем рядком да поговорим ладком.

— Я уже пообещал обедать сегодня с другим,— не обернувшись, бросил Фризе.— С хорошим человеком.

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Уже часа полтора Владимир бесцельно слонялся по кабинету. Шесть шагов от окна до двери, семь — от двери до окна. В сторону окна у него почему-то всегда получалось на шаг больше. Может быть, потому, что в окно все же приятнее было смотреть, чем на дверь, и он инстинктивно делал шаг короче. Он никак не мог сосредоточиться и решить, что ему предпринять. Не помогала трубка. От табачного дыма стоял сизый полумрак. Несколько раз Фризе хватался за телефон, намереваясь позвонить Мавриной. «Что скажу: — простите, не хотел обидеть? Неумело пошутил? Меня не интересуют отношения вашего покойного супруга с этим чертовым критиком Борисовым? В том-то и все дело, что интересуют. И не из праздного любопытства, а потому, что прокурор задолбил, как дятел засохшую елку. Ему мерещится старая интрига. Ему, а не мне, милая Алина Максимовна. Я всего лишь простой служащий и выполняю волю прокурора, расследую среди других и гнилую версию. Хоть и не верю в нее. Придет время, и вы поймете…»

Дверь кабинета приоткрылась и Фризе увидел Маргариту.

— Фризе, у тебя пожар? — Маргарита смешно потянула воздух красивым прямым носом. Подошла к столу.— Очаровательно. Так люблю запах трубочного табака! — В руках секретарши был синий конверт. Она призывно им помахала:

— От дамы, приятной во всех отношениях.

Владимир вскинул руку и попытался перехватить конверт, но Маргарита увернулась.

— Можешь оставить себе,— проворчал Фризе.— Личных писем мне на службу не пишут. Очередная жалоба.

— Ошибаешься. Здесь есть пометка: «Сугубо личное». Первый раз вижу такую подпись: «Сугубо личное». Хорошая приманка для любопытных. Шеф бы не удержался.— Маргарита положила письмо на стол.— А я тут же поспешила к адресату. Цени, Володя. Но — женщина, женщина! Норковая шубка до полу.

— Тебя поразила шубка? — усмехнулся Фризе, разглядывая надпись на конверте, сделанную четким незнакомым женским почерком. Он уже догадывался чьим и торопливо надорвал конверт, вынул несколько исписанных листков, на всякий случай потряс, чтобы показать Маргарите — недозволенных вложений нет. Он не подозревал девушку ни в чем плохом, просто хорошо знал, в какой системе работает.

— Шубка, конечно, классная,— продолжала Маргарита.— Но женщина…

— Красивая? — не отрываясь, спросил Фризе.

— Не в этом дело. Красивых женщин у нас достаточно. А эта — аристократка. Нет, что я болтаю?! Аристократки — они холеные и заносчивые. А приходила милая интеллигентная дама. Володя, ты меня не слушаешь? Мог бы и минутой позже прочитать. Кто она такая?

— Вдова писателя Маврина.

— Ага. Теперь мне понятно, почему у нее заплаканные глаза. Но она, Фризе, лет на десять старше!

— Старше тебя?

— Старше тебя, Володя! — она направилась к двери, потом на секунду обернулась: — Я молодец?

— Умница. Сейчас дочитаю и поцелую тебя.

— Уже не успеешь. Я ухожу домой.

«Милый Володечка! — писала Алина Максимовна.— Простите за грубость и за истерику. Ваша служба такая — не любопытства ради спрашивали меня. Не вы, пришел бы другой. Или вызвали на допрос и светили лампой в лицо. А вашу тактичность и деликатность я приняла за коварство. Мы, женщины, бываем глупы и импульсивны.

Теперь о том, что вас интересует. Я рассказываю, как сложились отношения у Алеши с Борисовым, надеясь на вашу скромность. Если уж удалось сохранить эти факты в тайне при жизни мужа, мне было бы больно стать свидетельницей того, как его имя чернят после смерти. Я заметила — вы любите, при случае, щегольнуть знанием латыни. Так вот: Алеша умер, а о мертвых или хорошо, или ничего.

С Борисовым был знаком с Литинститута. Однажды они поспорили о политике и Борисов крепко ругал Сталина. Маврин совершил подлый поступок — написал об этом. Не в НКВД, нет! В партком. Но никто из членов парткома письма не прочел. Прочла техсекретарь. Вот она-то служила на Лубянке и отнесла письмо прямо туда.

Я рассказываю вам со слов мужа. Но я верила и верю каждому его слову. Я видела, что рана, которую он сам себе нанес, так никогда и не зажила. Поверьте мне — восемь лет лагеря, полученные им, муж перенес спокойно, так как считал расплатой за свой донос. Всегда говорил мне, что эти восемь лет спасли ему жизнь — останься он на свободе, обязательно пустил бы себе пулю в сердце. Простите, Володя, меня за сбивчивость и эмоции. Вам ведь нужны факты?

Борисова, конечно, арестовали. Следователь показал ему письмо Маврина и принес в камеру портфель, набитый книгами и статьями Алексея. Предложил внимательно прочитать их и написать критический разбор на тему: как помогают произведения литератора имярек строить социализм. Если хотите ознакомиться с этим опусом, я могу Вам его показать. Алеша потом говорил, что лучшей критики на свои романы он никогда не читал. Он даже просил потом Борисова опубликовать это «эссе». Борисов обнаружил в книгах Маврина то, о чем не задумывался и сам автор, когда писал их. Он обратился к подтексту. А Маврин просто писал правдивые книги, не думая ни о каком подтексте. Он присутствовал в романах помимо воли творца. Объективно. Несколько капель ненависти, которой критик разбавил свои чернила, довершили картину. Маврин получил восемь лет. Борисова освободили. Не знаю, был ли у него уговор со следователем, но в архивах ГПУ-КГБ не осталось даже Алешиного письма, его уничтожили. И когда пришло время реабилитаций и разоблачений, Маврин предстал перед всеми мучеником режима. Они встретились с Борисовым, выпили два литра водки, поплакали друг у друга на груди и поклялись молчать о том, что случилось. Когда я вышла замуж за Алешу, я думала, что Борисов его самый старый и верный друг. Скорее всего, таю и было на самом деле. Полгода назад в комитете госбезопасности решили передать Союзу писателей всю эту грязь литературного быта. Алеша получил опус Борисова, с которым давно был знаком.

Каким образом с документами познакомился Огородников? Не знаю. Он буквально проходу не давал мужу — советовал опубликовать эссе, заклеймить Борисова в «Литературке». Даже намекал, что если этого не сделает Алексей, он сам напишет и разоблачит Борисова. Когда Маврин послал его к черту, Герман Степанович что-то заподозрил. Он как-то проговорился мне, что пытается отыскать следователя, который вел дело. А потом Алеша умер…

Я ответила на Ваш вопрос, Володя?»

Внизу стояла незатейливая подпись: А.Маврина.

Фризе положил письмо на стол. Вспомнил о том, как уговаривал шефа передать «Переделкинское дело» кому-нибудь другому. Что это было? Интуиция? «Всегда надо прислушиваться к своему внутреннему голосу,— подумал Владимир.— Но слишком часто он входит в противоречие с внутренним голосом начальства. Да и какая к черту интуиция! Просто не хотелось открывать для себя неприглядные стороны писательского быта». Он любил литературу и к писателям относился с большим пиететом.

Взяв листки письма и конверт, Фризе разорвал их на мелкие кусочки, положил в большую, принесенную из дома, бронзовую пепельницу — нагая крестьянка с плетеной корзиной — и зажег. Бумага долго не хотела разгораться, и Владимир одну за другой подкладывал в корзину горящие спички, пока, наконец, не обуглился последний обрывок.

«Предать забвению,— прошептал Фризе.— И оставшиеся в живых имеют право на милосердие».

НЕ ЗАГОНЯЙТЕ В УГОЛ ПРОКУРОРА

От начальства Фризе вернулся в растрепанных чувствах. Открывая двери своего крошечного кабинетика, он пожалел о том, что пришел на службу. Лучше было бы в одиночестве посидеть дома. Подумать о будущем. Самым неприятным ему представлялось признаться сослуживцам, и в первую очередь Олегу Михайловичу, в том, что ни Генеральный прокурор, ни один из его заместителей не нашли времени его выслушать.

Ему повезло, что, поднимаясь к себе, он никого не встретил. Никто не поинтересовался результатами похода к начальству.

Фризе запер кабинет на ключ, снял пальто, достал из ящика старую обкуренную трубку и голубую железную банку. Когда-то в этой банке был табак «Морской кот». Табак давно кончился и Владимир засыпал в нее «Амфору» из жиденького полиэтиленового пакета. Впрочем, делал он это один-два раза в год. Ведь трубку, фирменную трубку «Дан-хил» с индивидуальным номером, полученную в наследство от деда Владимира Францевича, он раскуривал редко. Лишь в тех случаях, когда бывал чем-то сильно расстроен или озадачен. Когда требовалось предельно сосредоточиться. Как сегодня, например.

Неспешная процедура чистки трубки, осторожного набивания табака, раскуривание, удовольствие первых затяжек, облачко сизого дыма, плывущее в окно, настраивали на философский лад. Полулежа в кресле, вытянув под столом длинные ноги и положив их на стул, предназначенный посетителям, Фризе перестал ощущать себя пленником места и времени. Люди, о которых он думал, представали перед ним в своей реальности, становились более понятными их поступки и легче было проследить внутреннюю связь событий и поступков, о которых он подозревал, но из-за пестрой повседневной сутолоки не мог логично выстроить.

Выкурив трубку, Владимир педантично прочистил ее и снова набил. Но прежде чем закурить, сварил кофе.

Несколько раз свиристел проклятый телефон. Подергала ручку двери Маргарита, окликнула негромко:

— Владимир Петрович! Володя! — Постояла минуту и, не дождавшись отклика, ушла. Прислушиваясь к цокоту ее каблуков, Фризе подумал: наверное, она догадалась, что он заперся в кабинете — запах «Амфоры» и кофе выдавали его присутствие. «Шеф, небось, посылал,— решил он.— Обойдется. А Маргарита не выдаст».

Он пил кофе, пускал к потолку голубые колечки дыма и неожиданно понял, что делает это с большим удовольствием. Даже с наслаждением. Сплина как не бывало.

За час до окончания работы Фризе позвонил шефу.

— Я тебя разыскивал,— сухо проинформировал его прокурор.

— Я докладывал вашему помощнику, Олег Михайлович,— весело сказал Фризе.— Ходил в Генеральную прокуратуру. Зайти?

— Расскажешь завтра. Сейчас я уезжаю.

— Олег Михайлович, разрешите завтра на службе не появляться.

— Что еще случилось?

— Послезавтра должен положить Генеральному подробную записку о деле малого предприятия «Харон». Надо постараться. Возьму документы домой, поеду на дачу, напрягу серое вещество.

— Какие документы? — насторожился прокурор.— Ты что, взял дело у Тапочки?

— Нет. Я неточно выразился. Не официальные документы, а свои записи по делу. То-се…

— «То-се» обязан был передать Гапочке.

— Олег Михайлович, с каких пор следователь должен отдавать свои записные книжки?

Прокурор понял, что Переборщил, и спросил уже не так раздраженно:

— Генеральный тебя принял?

— При личной встрече я вам все досконально расскажу,— с вызовом сказал Фризе.

Прокурор молчал. Наверное, не находил приличных слов, чтобы отбрить зарвавшегося собеседника.

— Так как с завтрашним днем? — напомнил Фризе.

— На дачу, значит?

— Да. В одиночестве можно будет сосредоточиться.

— Хорошо,— неожиданно согласился прокурор и повесил трубку.

«Даже не попросил показать, что я там накалякаю»,— подумал Владимир. Позвонил Ерохину.

— Пробился к Генеральному? — в голосе Димы слышалось восхищение.— Поздравляю.

— Ну, не совсем к Генеральному…— уклончиво сказал Фризе. Не хотелось обманывать приятеля.— Но все же…

Пока Фризе рассказывал о том, что собирается завтрашний день провести на даче за составлением записки по делу о «Хароне», Ерохин несколько раз повторил: «Молодец!» По мере рассказа степень восхищения шла на убыль и последний раз слово «молодец» Ерохин произнес с осуждением.

— Шеф отдал тебе дело? — спросил он.

— Не знаешь ты моего шефа! Я его так разозлил, что он неделю будет мочиться кипятком. Но у меня есть заметки Покрижичинского, фотокопии записок Маврина и голова на плечах. Неплохая голова, между прочим.

— Пока есть,— согласился Ерохин.— Володя, почему бы тебе не пригласить меня? Ум хорошо, а два лучше…

— Два таких ума, как наши с тобой, будут мешать друг другу. Если кого и следует прихватить, то ласковую девушку.

— Ну, ну! Бог в помощь! Не забывай только про свои открытые замки. И про убийцу. Если бы ты взял с собой Большую Берту, а не ласковую девушку, было бы спокойнее. Я что-то забыл — твоя дача на Лесной улице? Дом пять?

— Не вздумай приезжать. Не пущу! Докладная Генеральному прокурору — дело нешуточное. Не хочу осрамиться. Чао.— Он набрал номер Покрижичинского. Майор тут же снял трубку, но по привычке молчал, дожидаясь, когда заговорит звонивший. Фризе слушал его шумное дыхание.

— Евгений Константинович, здравствуйте.

— Угу,— откликнулся тот.

— Это Фризе, из районной прокуратуры. У меня сдвинулись дела с интересующим нас заведением.

— Поздравляю,— без энтузиазма откликнулся майор.

— Я должен написать докладную Генеральному. Завтра засяду на даче за сочинение. Но это между нами. Иначе все может лопнуть.

— А что требуется от моей скромной персоны?

— Могу ли я в докладной использовать ваши заметки и сослаться на вас?

— В полной мере! — не задумываясь, ответил майор.— Говорю по слогам: В пол-ной ме-ре! Только все это — пустая трата времени.

— Дача у меня на Николиной горе. Если что-то новое придет в голову — телефон 541-15-45. Позвоните.

— Пустая трата времени и бумаги,— повторил майор.

Владимир зашел в приемную прокурора. Начальство отсутствовало. Обе двери — в комнату прокурора и его помощника — были распахнуты настежь. Маргарита — уже в шапке — подкрашивала губы, внимательно разглядывая себя в зеркало. Фризе сообщил ей, что завтра отсутствует — работает над срочными документами для большого начальства.

— Утром хоть поспишь подольше,— своеобразно отреагировала девушка на его сообщение.

— Я на даче рано просыпаюсь.

— Ты даже на дачу уезжаешь? Счастливчик! Взял бы меня с собой.— И, не дожидаясь ответа, Маргарита спросила: — Где твоя дача?

— На Николиной горе. Лесная улица, пять.

Маргарита посмотрела на Фризе с восхищением:

— Фешенебельное местечко! Живут одни академики. И как туда простой следователь проскочил?

— За взятки, лапочка, за взятки.

— Володька, не была бы я женщиной гордой, приехала бы без приглашения. Так давно на лыжах не каталась.

— Все у нас впереди.

Маргарита безнадежно махнула рукой и опять сосредоточилась на своем лице.

— Привет, лапочка.

— Нескромный вопрос: над срочными документами ты будешь работать в гордом одиночестве или вдвоем?

Приезд Маргариты не входил в его планы и Владимир промычал нечто нечленораздельное.

Фризе хотел известить еще одного человека о том, что собирается делать на даче в ближайшие сутки,— Германа Степановича Огородникова, но не смог придумать правдоподобного повода, чтобы позвонить ему. «Другого случая не представится,— размышлял Фризе.— Если моя авантюра провалится, через пару дней меня уволят без выходного пособия». Надежда была на то, что завтра писатель сам позвонит и поинтересуется в секретариате, почему телефон Фризе молчит.

На дачу он решил ехать с вечера, чтобы не давать противникам шанс расправиться с ним в городе. Они ведь могли снова послать убийцу-одиночку, а Владимиру нужен был большой сбор работников «Харона», его боевиков. Когда вечером он отъехал от своего дома, в багажнике, завернутые в одеяло, лежали два охотничьих ружья — тулка двенадцатого калибра и охотничий пятизарядный автомат — тяжеловатый, но надежный «Зауэр».

Прежде чем выехать на Рублевское шоссе, Фризе медленно проехался по городу, пытаясь заметить, нет ли за ним хвоста. Среди лавины машин, на плохо освещенных улицах сделать это было трудно. И навыков не было. Следователь прокуратуры, в отличие от работников уголовного розыска, мало приспособлен для оперативной работы. Его рабочее место — письменный стол, главное орудие труда — пишущая машинка, авторучка, в лучшем случае — диктофон. Допросы, очные ставки, не такие уж частые выезды на место происшествия…

«Что я затеял? — думал Владимир, бросая настороженные взгляды на машины, в потоке которых мчались его «Жигули»,— какая-то детская авантюра — все эти звонки, вранье про докладную… Я шизофреник. Подозреваю всех. Если бы Берта не уехала, я бы, наверное, устроил проверку и ей! Где «Харон» и где все эти люди, которым я звонил?! Да еще Ерохину! Позор. Просижу день на даче с дурацкими ружьями, а как потом посмотрю в глаза тем, кому наврал с три короба!?» — Он почувствовал, как начинает гореть лицо. Тревога не отпускала. Город казался враждебным, каждая обгоняющая машина таила угрозу. Не покидало чувство, что никто не хочет и пальцем пошевелить в борьбе со всеми этими взяточниками, ворами, гангстерами. Что он одинок. «Маниакальное состояние,— вспомнил Фризе учебник судебной психиатрии.— Но раз я это понимаю, значит, не безнадежен».

Вдруг в голову пришла мысль, чуть не заставившая остановить машину посредине дороги. Что, если неизвестный убийца не только должен был после нападения скрыться на его «Жигулях», но в них и погибнуть? Ведь ребята из «Харона» планируют свои мероприятия всерьез. Недаром у громилы не было при себе документов. По спине пробежали мурашки и нога непроизвольно отпустила педаль газа. Правда, со дня происшествия в Переделкино Владимир уже несколько раз садился за руль и ничего не произошло! Но это были короткие поездки по городу. Ни разу он не развивал скорость больше 60-70 километров, не тормозил резко и не входил в крутые виражи.

«Спокойно,— уговаривал себя Фризе.— Здесь, на шоссе, я все равно ничего не смогу проверить. Остановиться на обочине и залезть под машину — значит подставиться. Завтра в гараже все проверю».

Единственное, что он сделал — поехал так, как будто вез в багажнике хрустальную люстру. Крутой спуск и подъем возле моста в поселке преодолел на второй скорости.

Поселок удивил Владимира. Улицы были расчищены от снега. И даже глухая Лесная. Фонари отбрасывали на сугробы желтый свет, придавая пейзажу налет театральности. Остановив машину около дачи, Фризе выключил двигатель и несколько минут сидел не двигаясь. Внимательно осмотрел окна, дверь на большую веранду. Дом выглядел мирным и гостеприимным. Вдоль забора и у калитки не было видно никаких следов — повсюду нетронутый пушистый покров. И тишина. Легкий гул ветра в вершинах сосен. Вкусно пахло дымком — где-то топили печи.

Фризе с трудом отпер застывший замок калитки и, увязнув в снегу, добрел до веранды. Деревянная лопата, которую он прятал под крыльцом, была на месте. Полчаса ушло на расчистку дорожки и площадки около гаража. Владимир работал с удовольствием, временами давая себе минутный отдых, и тогда стоял, опершись на лопату и вдыхая морозный воздух со слабым запахом хвои, прислушиваясь к далекому шуму редких машин на шоссе. Неожиданно он услышал слабое повизгивание: у раскрытой калитки стоял лохматый пес, дружелюбно помахивая хвостом.

— Что, Василий,— ласково сказал Фризе,— заблудился? Пес тихо заскулил.— Э-э, да ты голодный?! Бросили тебя хозяева?

Собака приблизилась на несколько шагов и умиленно склонила голову.

Владимир поднялся на крыльцо, где были сложены взятые из машины вещи, расстегнул большую сумку, отломил половину батона, присел и протянул хлеб собаке. Пес снова заскулил, но не сдвинулся с места. Видно, были у него причины не доверять человеку.

— Иди, не бойся. Не укушу.

Медленно, шаг за шагом, постоянно оглядываясь, пес все же подошел и осторожно взял из руки хлеб. Он ел не жадно, можно даже сказать, деликатно, но по тому, как он повизгивал, видно было, до чего изголодался. Съев, пес подошел к Владимиру и благодарно ткнулся ему в руку.

— Умница,— похвалил Фризе и погладил его по спине, почувствовав, что пес совсем исхудал. Одна длинная, густая шерсть.— Умница,— повторил он.— Подожди, закончу работу, получишь еще. Сиди здесь.— Он показал рукой на крыльцо.

Минут пятнадцать ушло на расчистку у дверей, все это время пес сидел на ступеньках, не приближаясь к сумкам.

Фризе открыл дверь веранды, занес вещи в дом и позвал собаку. Она с минуту постояла в нерешительности и вошла.

— Умница,— снова похвалил Владимир.— Сейчас разместимся, поужинаем и спать. Завтра у нас тяжелый день. Сторожить меня будешь, барбос.— При слове «сторожить» пес глухо заворчал и повернулся к дверям. «Вот так псина! — тепло подумал Фризе.— Все сечет. А выглядит как заурядная дворняга. Хорошего я себе друга приобрел».

Он покормил пса, накрошив в теплую воду от пельменей белого хлеба. Постелил в кухне половичок и пес свернулся на нем калачиком. Каждый раз, когда Фризе проходил мимо, пес провожал его взглядом золотисто-коричневых глаз. Пока Владимир ужинал, пес лежал спокойно, не попрошайничал, даже не смотрел в сторону стола. Но когда Фризе занялся своим оружием, забеспокоился. Тревожно смотрел со своего половика, как он вынимает из чехлов ружья, собирает их, вкладывает патроны в патронник. Временами пес вскакивал, делал круг по комнате, ложился на свой половичок и следил за вновь обретенным хозяином.

«Решил, что я на охоту собрался? — подумал Фризе.— Но собака не охотничья. Откуда знает, что это за цацки? Почему беспокоится?» Сам он не испытывал никакой тревоги. Деловито заталкивая патроны в магазин карабина, Фризе даже не поежился от мысли, что ему придется стрелять по живым людям. «По живым людям? — горько усмехнулся он, вспомнив бритого парня, напавшего на него в Переделкино.— Нет, к черту сантименты! Если законы спят, можно их разбудить только выстрелами».

Зарядив ружья, Фризе не спеша обошел дом, прикидывая, где удобнее разместить свой арсенал. Карабин он поставил в изголовье кровати, ружье — за занавеской у окна в комнате наверху. Пес, не упускавший из вида все передвижения Фризе, подошел к занавеске, за которой было спрятано ружье, и сердито гавкнул.

— Ты что, дружище? — спросил Фризе. Пес взглянул на него виновато и, повернув голову к окну, снова сердито гавкнул. Владимир погладил собаку.— Спокойно, дурашка, спокойно. Иди на место, спи.— Пес покорно поплелся на кухню и улегся. Несколько раз он тяжело вздохнул, совсем как огорченный человек. И, прикрыв морду хвостом, задремал.

Фризе отправился на улицу. К машине. Ему хотелось проверить свою догадку. Он уже стал отпирать ворота гаража, но передумал. Мороз, холодное помещение, застывший металл… При мысли о том, что придется загонять машину в гараж, лезть в яму, мерзнуть, Владимир поежился. «Завтра,— решил он,— может, это и к лучшему!»

Полстакана коньяка помогли ему справиться с одолевавшей дрожью и через десять минут он уже сидел у письменного стола. Экземпляр своей докладной и фотокопии страниц из блокнота Маврина Фризе положил в папку, набив ее и черновиками обвинительных заключений по старым, давно забытым делам. Первые их страницы он предусмотрительно вынул и сжег в камине. На первый взгляд создавалось полное впечатление, что вся эта тугая папка заполнена документами по делу «Харона».

Фризе окинул быстрым взглядом стол и подумал удовлетворенно: «Полное впечатление бурной деятельности. Неясно только, когда пожалуют гости». И в это время услышал, как настороженно зарычал пес.

НОЧНЫЕ ВИЗИТЫ

Фризе погасил свет и осторожно отодвинул занавеску. На дороге, рядом с его машиной, стоял «Москвич». Мотор работал, горели габаритные огни. Было похоже, что приехавшие не собираются выходить из машины, а просто наблюдают за домом. Но вот невидимый водитель выключил мотор, погасил огни. Пес на кухне угрожающе зарычал и царапнул дверь.

— Тихо, дружище, тихо,— успокоил его Фризе.

Из машины вышла женщина. В первую секунду Владимир подумал о Берте, но тут же увидел, что она значительно ниже ростом. Женщина постояла, внимательно разглядывая дом, потом закрыла дверцу и пошла к калитке. Секунда понадобилась ей, чтобы найти и отодвинуть задвижку. Войдя в сад, она деловито, словно пришла к себе домой, закрыла калитку и двинулась к дому. Теперь Фризе увидел, что на ней короткая меховая шубка и пушистая, тоже меховая, шапка, скорее всего мужская. Лица ее Владимир рассмотреть не мог, видел только, что женщина молода и длиннонога. И только тогда, когда она вошла в полосу света, льющегося из окон веранды, он узнал ее. Нина Серова, любимая женщина покойного санитара Уткина!

Пока она поднималась по ступеням, Фризе напряженно вглядывался в темный силуэт «Москвича»,— не вспыхнет ли огонек сигареты, не мелькнет ли тень? Появление этой женщины не поддавалось никакому объяснению. Кроме одного. Люди, которых Фризе надеялся увидеть на своей даче, прислали разведчика. Только каким образом удалось им втянуть в дело Серову?

Нина уже стучала в дверь:

— Владимир Петрович, вы здесь?

Удивительное дело, пес, только что рычавший, услышав ее голос, успокоился и снова лег.

Выходя на веранду, Фризе погасил свет и там,— если Серова приехала не одна, незачем высвечиваться.

— Владимир Петрович! — крикнула Нина громче. Фризе открыл дверь. Волна ночного морозного воздуха, смешанного с ароматом хороших духов и помады, окутала Владимира. С освещенного крыльца гостье было не разглядеть Владимира, стоящего на темной веранде, и она спросила с тревогой:

— Владимир Петрович, это вы? — Она шагнула через порог и, наткнувшись на Фризе, прижалась к нему и прошептала: — Не опоздала. Гора с плеч…

«Не выталкивать же ее на улицу? Даже если ее послали. А ведь неплохо придумано!» Фризе закрыл дверь на замок, задвинул задвижку и только тогда, взяв Нину за руку, повел в дом. Фризе показалось, что она дрожит.

Переступив порог комнаты, Нина прислонилась к косяку двери. Пес, покинувший свой коврик, смотрел на нее приветливо.

— Смотри, барбос, какая гостья к нам явилась? — Пес замахал хвостом.

— Ты на меня не сердишься? Нет? — спросила Нина.— Пес подошел к ней и прислонился к ее ногам.— Не сердишься, лохматый? А твой хозяин даже здравствуй не сказал.

— Раздевайтесь, Нина.— Фризе протянул руки, чтобы снять с нее шубу. Потом решился и включил свет.

— Я на минутку, Владимир Петрович. Сейчас уеду. И вам нужно уезжать. Я…— она вдруг споткнулась и медленно стала оседать на пол. Фризе подхватил ее на руки и положил на диван. Теперь он почувствовал, что Нину трясет. Ее лицо побелело, веки закрылись.

Несколько мгновений Фризе в растерянности стоял у дивана, пытаясь придумать, как помочь неожиданной гостье. Потом бросился на кухню, где в маленьком шкафчике с незапамятных времен хранились лекарства. Он нашел вату, открыл бутылку с нашатырем, но запах показался настолько противным, что Владимир тут же заткнул горлышко и, покачав головой, улыбнулся. Вернулся в комнату, достал из бара бутылку коньяка, налил почти полстакана и осторожно поднял Нине голову. Она открыла глаза и, увидев его улыбающимся, попыталась улыбнуться. Фризе поднес ей ко рту стакан. Преодолев дрожь, она выпила.

Фризе с удивлением смотрел, как краска возвращается к ее щекам. Он все еще непроизвольно улыбался. «Человеку плохо, а у меня рот до ушей»,— подумал он. Осознав, что все еще держит бутылку в руке, Владимир снова плеснул коньяка в стакан. Внимательно посмотрел на Нину:

— Еще?

Она показала глазами, что у нее кружится голова. Фризе выпил коньяк и сказал:

— Теперь и у меня закружится.

Он принес из спальни подушку и одеяло. То, что его предположение не подтвердилось, доставило ему облегчение и радость. Он не стал задумываться почему. Сказал:

— Сейчас, мадам, я уложу вас поудобнее, укрою потеплее и послушаю.

Нина не сопротивлялась, когда он снимал с нее шубу и сапоги. Она уже не дрожала, руки опять стали теплыми.

— Со мной все в порядке. Я сейчас встану,— прошептала она, пока Владимир подкладывал ей под голову большую подушку.— Владимир Петрович, вам здесь оставаться нельзя. Надо уезжать.

— Нельзя оставаться на своей собственной даче? Объясните, сударыня.

— Садитесь сюда,— попросила Нина и показала на диван.— Мне свет прямо в глаза.

Фризе зажег настольную лампу, погасил люстру. Потом сел, куда она попросила — ей в ноги.

— И куда же мы с вами поедем, хмельные?

— Подумаешь! Я перед тем, как выехать, уже выпила для храбрости. Владимир Петрович, они вас приговорили. Сегодня ночью нагрянут.— Она села, но тут же опустила голову на подушку. То ли переволновалась, то ли много выпила.

— Не бойся,— сказал Фризе как можно спокойнее. А сам лихорадочно перебирал варианты, как ему поступить. Приезд Нины спутал все его карты. Сегодня ему не нужны были свидетели! Разве что приблудный пес. Он, хоть и умница, никогда не проговорится.— Не бойся, Нина! Я тебя спрячу так, что ни один черт не отыщет.

— Мне чего бояться? Я сейчас уеду. Они же за вами приедут! Мне позвонила одна девчонка. Федорова.

— Сестра Федорова? — Фризе вспомнил подслушанный разговор о приеме работниками «Харона» поляков в фешенебельной сауне.

— Вы знаете? Это любовница Степанкова.

— Интересно. У них жены есть или только любовницы?

— Володя! — в голосе была мольба и Фризе смутился. Это был запрещенный удар.— Она позвонила, напрашивалась в гости с ночевкой. Ну, знаете… С одним знакомым. И проболталась, что ее благоверный едет на разборку с прокурором на Николину гору.

Нина попыталась снова сесть и ей это почти удалось. Несколько секунд она держалась прямо и сосредоточенным взглядом смотрела на занавешенное шторой окно. Но как только она повернула голову, ее качнуло прямо на Владимира.

— Да ты, голубушка, совсем пьяная. Далеко сможешь уехать?

— Правда, господин следователь, пьяная.— Нина прижалась к Владимиру, потерлась щекой о щеку.— Как я к тебе доехала? Страх Божий! А трезвая была бы еще на полпути. Собирайся!

— Не бойся, Серова. Я тебя спрячу — не найдут. Обещаю.

— Почему ты назвал меня Серовой? — насторожилась Нина и попыталась отодвинуться, но Фризе держал ее крепко.— Почему? Какие мы официальные! Всяк сверчок знай свой шесток?

— Ты же называешь меня «господин следователь».

— И правда! — простодушно и по-детски вырвалось у Нины. Она словно только сейчас вдумалась в смысл своих слов и прошептала: — Может, это любя? Володя, миленький, я так хочу иметь от тебя сына. Или дочь.

— Да мы же с тобой виделись всего два раза! — изумился Фризе.

— Может быть, у меня и жизнь началась с того момента, как я увидела тебя!

— И когда мы займемся решением этой проблемы? Прямо сейчас?

Нина вырвалась из его рук. Казалось, что хмель моментально испарился из ее красивой головы.

— Нечего смеяться! Не думай, что я такая пьяная и хочу затащить тебя в постель. Подумаешь! — Она осеклась и уже другим, спокойным тоном продолжала: — Помнишь, ты приехал ко мне домой? Спросил, почему мы с Уткиным семью не завели? Я тебе все наврала. Такой же он был, как и все остальные. Пьянь. Ласковая, но пьянь. Дня без выпивки не проходило. И мне рожать от него ребенка? Урода тупого? Побывала я однажды в детдоме для дефективных брошенных ребят! Бр-р. Я тебя в загс не потяну, на алименты не позарюсь. Я ребенка хочу, Володя! Здоровенького, умненького. Чтобы гены хорошие достались. Неужели непонятно?

Фризе смотрел на Нину ошеломленный, не зная — верить или нет. Нельзя сказать, что он не слышал о таких случаях — женщины хотели от мужчины только одного — здорового малыша. Слышал, но не очень-то верил.

Нина засмеялась.

— Девчонки так устраиваются. Забеременела и адью! Даже фамилии свои настоящие не называют. Мужики и рады — попользовался и гуляй. Ну и что? Противно на меня, на пьяную, смотреть? А мне казалось, ты на меня тоже глаз с первой встречи положил. На молодую вдову.

Фризе молча обнял ее, притянул к себе, почувствовал горячее дыхание и слезы. Ему было жалко ее и тревожно. Что, если ее приезд — хорошо разыгранный спектакль? Уж слишком бросалась в глаза разница между самоуверенной, наглой красавицей, с которой он встречался неделю назад, и этой мягкой, покорной женщиной, примчавшейся спасти его. И эта фантастическая идея с ребенком? Бред. Может, все-таки… Красивая женщина многое может. В нужный момент подсыпать снотворного, а то и яду. Тихо. Без выстрелов. Быз выламывания дверей.

Пес неслышно подошел к дивану, посмотрел умными немигающими глазами на Фризе, а ткнулся мордой в Нинины колени.

— Ах ты, изменник! — Владимир хотел погладить собаку, но Нина не отпустила его руку. Положила на грудь.

— Как ты узнала, где моя дача?

— Спросила у прохожих, где живет председатель поссовета. Четвертый встречный показал мне его дом. Председатель рассказал, как найти господина Фризе. Не удовлетворены, мой следователь?

Вместо ответа он поцеловал ее в щеку и тут же чуть не задохнулся от ее поцелуя.

— Нина! Ты же сказала, что надо сматываться! — оторвав от себя девушку, сказал Фризе.— Хочешь усыпить мою бдительность?

— Хочу! С тобой я не боюсь. У тебя есть пистолет?

— Есть,— на всякий случай сказал Владимир.

— Ну и хорошо,— спокойно сказала она и Фризе почудилось разочарование в ее голосе. Нина посмотрела на часы.— Десять! Эти подонки приедут под утро. У нас мало времени.— Она снова попыталась обнять Фризе, но он осторожно освободился из теплых настойчивых рук и поднялся с дивана.

— Полежи. Я загоню твою машину в гараж. Никто не догадается, что ты сюда приезжала.

— Пошли они все! Нельзя же всю жизнь дрожать? — отозвалась она бесшабашно, внимательно следя, как Фризе надел свитер, шапку. Пес, покинув девушку, в ожидании вилял хвостом.

— Володя, у тебя красивые и добрые глаза. Тебе говорили об этом женщины?

— Одна подследственная, лет шестидесяти.

— Все шутишь! А я девчонкой мечтала, что мой муж будет высоким и добрым.

— Где ключи от машины?

— В шубе.

Владимир достал ключи на брелоке и помахал ей рукой:

— Жди, мечтательница! — пропустив перед собой пса, он вышел из дома.

— Там есть ключи от моей квартиры, оставь их себе,— крикнула Нина.

Несколько минут он стоял, прислушиваясь. Пес спокойно пробежался по расчищенной дорожке, деловито пометил свои новые владения. Зарыв морду в снег, принюхался. Где-то далеко прошумела электричка.

Владимир открыл гараж, загнал в него «Москвич». Наглухо — на стальную щеколду — задраил боковую дверь, ведущую из гаража в сад, включил сигнализацию и закрыл ворота. Торопливо забросал снегом следы колес. Свою машину он поставил вплотную к воротам гаража — пусть «гости» думают, что он просто поленился загнать ее в стойло.

Фризе торопился. Слова Нины о том, что «боевики» «Харона» предпочитают приходить под утро, не вызвали у него доверия. Он не мог понять почему? Какая-то деталь, маленький эпизод из ее рассказа противоречил этому. «Расслабился, одурел! — укорил себя Фризе.— Немудрено. Рядом такая женщина! Можно забыть все на свете!» И тут он вспомнил: неизвестная ему лишь по фамилии «сестра Федорова», от которой Нина узнала о предстоящей «разборке», собиралась приехать к ней вечером. Она не смогла бы этого сделать, если бы ее благоверный уезжал «на дело» под утро!

Когда Фризе вернулся, Нина спала. Ее красивое лицо опять было бледным. На миг Владимиру показалось, что девушка не дышит. Он взял ее руку, чтобы послушать пульс. Ее большие чувственные губы тронула улыбка, наверное, ей снился хороший добрый сон. Фризе пристально смотрел на Нину, ожидая, что она проснется, приоткроет глаза, притянет к себе, докажет, что все, о чем она говорила час назад, не просто желание подразнить и пустая бравада. Ему нестерпимо захотелось раздеть ее сонную, лечь рядом, обнять, защитить, спрятать от тех, кто может ее обидеть. «Сейчас я это и сделаю, только положу на место ключи…» Фризе не хотел беспокоить Нину раньше времени и так как она набросила шубу на себя, он поискал глазами Нинину сумочку. Черная сумка лежала на журнальном столике и Фризе раскрыл ее, чтобы опустить туда ключи. Он застыл от неожиданности — из сумочки выглядывал большой тупорылый «кольт».

Фризе мысленно выругался и с недоумением взглянул на Нину. Она по-прежнему улыбалась во сне. Первой мыслью была мысль о предательстве. Владимир потянулся к оружию, и тут же отдернул руку. Для какой бы цели Нина не принесла оружие — сегодня ночью «кольт» был здесь лишним. Он не вписывался в ту пьесу, которую Фризе задумал разыграть. Как не вписывалась и сама молодая гостья.

Владимир бросил ключи в сумочку. Осторожно, обернув руку носовым платком, проверил, заряжен ли револьвер. «Кольт» был в полной боевой готовности — сними с предохранителя и пали.

Спокойно лежавший на ковре пес вскочил и с негромким злобным рычанием подбежал к двери на веранду. Фризе прислушался. Рядом с домом опять остановилась машина — гости зачастили в его тихий приют. Мягко и ровно работал мотор. У него не было сомнений в том, кто приехал. Оставалась минута, чтобы спрятать Нину. Звякнул телефон. Фризе поднял трубку: гудка не было. Гости не теряли времени даром — отключили связь. Значит, знали, где шел телефонный провод.

Владимир осторожно тронул женщину рукой и она открыла глаза. Приложив палец к губам, он показал ей, чтобы поднималась. Судя по тому, как она быстро вскочила, Нина все поняла. Надела шубу, схватила с дивана шапку, подняла с пола сапоги. Тревожно посмотрела на Фризе. Он сделал успокоительный жест рукой и показал на лестницу. Нина оглянулась, увидела свою сумочку и вернулась за ней. Неслышно ступая, они поднялись на второй этаж. Действуя в темноте, на ощупь, Фризе раздвинул дверцы одного из шкафов и показал Нине крошечный закуток под самым коньком крыши. Там можно было только сидеть или лежать на старом диване. Свет проникал из маленького круглого оконца. Зато люк в тайник закрывался изнутри большим ржавым запором. В тридцатые годы дед Фризе прятал в этом закутке своего двоюродного брата от топтунов Николая Ежова.

— В случае чего — выберешься сама,— тихо сказал Фризе.— Под диваном есть энзе…

Нина обняла его и, крепко поцеловав, шепнула:

— Никаких случаев.

Осторожно, стараясь, чтобы не скрипнули старые узкие ступени, Фризе спустился вниз. Аккуратно поставил на место заднюю стенку шкафа, поправил ветхие пиджаки и ватники, много лет неизвестно для чего пылившиеся на деревянных вешалках. Осторожно закрыл дверцы.

Внизу неистово лаял пес. Похоже, что у «гостей» были сведения, что собаки в доме нет, и они держали совет, как теперь поступить. Во всяком случае, дверь пока не ломали. Владимир отогнул край занавески. У самой калитки стояла машина «скорой помощи», а по тропинке шли два человека. На крыльце уже кто-то стоял.

Внезапно по дому потянул сквознячок, повеяло морозным воздухом. «Открыли окно,— понял Владимир.— А я не услышал».

Немудрено было не услышать. Пес лаял как бешеный и, вдруг, словно осекся, жалобно заскулил. Раздался негромкий хлопок — стреляли из пистолета с глушителем. Из-за лая собаки Фризе не услышал первого выстрела.

«Хотите воевать — повоюем»,— прошептал Фризе. Достал из-за занавески двустволку. Патроны, лежавшие на подоконнике, положил в карман.

Один из бандитов, громко стуча ботинками, поднимался по лестнице. Фризе распахнул дверь. Грузный любитель баночного пива Михаил Чердынцев остановился на полпути и с гримасой боли рассматривал разодранную бедным псом ладонь. В другой руке он сжимал автомат Калашникова. Похоже, боль была нешуточной: Чердынцев со стоном стал слизывать с ладони кровь.

— Миша, вы не меня ищете?— негромко спросил Фризе. Это было бравадой, но он не мог стрелять первым. Его спасло только то, что Чердынцев поспешил: нажал на спуск, не перехватив второй рукой автомат — очередь прошла мимо. Пули расщепили балясины лестничных перил. Между ними было метра три, и Владимир выстрелил из одного ствола.

ЕРОХИН СПЕШИТ НА ПОМОЩЬ

Около девяти вечера Ерохину позвонил майор Покрижичинский. Говорил очень тихо, нервничал:

— У наших общих друзей переполох,— прошептал он в трубку.

— У каких? — не понял Ерохин.

— У общих. У наших,— брызгал майор шипящими.— Твоих, моих, Фризе.

— «Харон»?

— Наконец, врубился. По старой памяти, один мой человечек стукнул. Сказал, что сегодня серьезное дело затевается. Все боевики участвуют.

— Где, с кем?

— Он не знает. Догадался по намекам.

— Чего, чего? Не расслышал! Говори по слогам.

— Иди ты! У меня времени в обрез. Ты своему длинному скажи. Он поехал на дачу.

— Точнее бы узнать, Слава. Ты мне своего агента передать не можешь?

— Не могу. Это женщина. Трусиха. Ну, будь здоров!

«От меня так просто не отвертеться!» — подумал Ерохин и позвонил Покрижичинскому домой. Женский голос ответил, что Станислав Васильевич еще не вернулся с работы. В Управлении майора тоже не оказалось. Ерохин выяснил, не дежурит ли он? Нет, не дежурит.

«Вот так Криж! — усмехнулся Ерохин, положив трубку.— Завихрился. Не из квартиры ли своего агента звонил мне? Шептал как заговорщик. Она, небось, в ванную, он — за телефон».

Звонок встревожил старшего оперуполномоченного. Что означает сбор боевиков? Разборку с соперниками? Может, просто большое застолье? Нет. Если бы так, женщина не подняла панику. Она, наверняка, работает в «Хароне».

Он позвонил Фризе на дачу. Телефон молчал. Позвонил домой. Тягучие длинные гудки. Набрал номер Берты — тот же результат. Пока он сидел и раздумывал, чтобы еще предпринять, заверещал его телефон. Почему-то возникло чувство, что сейчас он услышит голос Владимира.

— Да!

Трубка молчала.

— Не надоело молчать? — он прислушивался минуты две. Если бы абонент не мог соединиться, он давно повесил бы трубку и перезвонил. Но на другом конце провода молча выжидали. Ерохин со злостью бросил трубку, благо у него был старый основательный аппарат. Больше никаких звонков не последовало.

«Чего еще потребовалось ему писать?! — раздраженно думал Ерохин.— Ведь пошел в прокуратуру не с пустыми руками, а с подробной запиской по делу». Он стал вспоминать эпизоды дела и не смог придумать ничего, что не попало бы в эту записку. Фризе все делал основательно и пунктуально. «Педант чертов! — выругался Ерохин.— Решил все переписать?» У него в голове шевельнулось подозрение, что Владимир придумал какой-то хитрый ход. Но какие могут быть хитрости, когда он отстранен от дела?

Тревога не проходила. Ерохин поискал в записной книжке телефон дежурного районной прокуратуры.

Дежурил Гапочка. Ерохину не раз приходилось работать с ним в паре.

— Слава, мне Фризе нужен. Не знаешь, где найти?

— Он на даче. Пишет объяснение в любви Генеральному. И завтра там будет, отпросился у шефа. А тебе чего? «Хароном» теперь ведь я занимаюсь. Забыл?

— Я не по делам. Личный вопрос.— Он не стал рассказывать о звонке Покрижичинского, о беспокойстве за товарища. Незачем было впутывать Крижа и его осведомительницу — майор так же, как и Фризе, отстранен от дела. В Управлении Крижа не погладят по головке, если узнают, что он помогал Фризе.

Чувство опасности удержало Ерохина от излишней откровенности.

— Знаю, какие личные вопросы бывают у друзей,— засмеялся Гапочка.— Фризе передаст мне дело в понедельник. Ты тоже приходи.

— Приду. Владимир точно на даче?

— Ну и вопросы та задаешь! Я за ним хвоста не посылал. А то, что собирался на дачу, мне шеф сказал и Маргарита из нашей приемной.

«Вот как! Всех-то оповестил, что пишет записку на даче,— размышлял Ерохин, распрощавшись с Гапочкой.— И Покричижинского, и Маргариту, и шефа, и меня… Интересно, а не дал ли он знать об этом и в «Харон»? Не по его ли поводу боевики засуетились? Криж, наверное, не все сказал!» Тут майор вспомнил о странном звонке, о молчавшей телефонной трубке. «Ведь это они проверяли: не поехал ли и я на дачу!»

Ерохин снова пробовал дозвониться до Фризе. Все три телефона молчали.

…Пока Ерохин добрался до гаража, расположенного за тридевять земель от дома, пока завел свой старенький «Москвич», часы показали полночь. Он гнал машину, не обращая внимания на скользкую дорогу и светофоры. Надеялся только на то, что бандиты не сунутся к Владимиру раньше двух — всегда надежнее заставать противника в постели, сонного и теплого.

За городом, на местном шоссе, пришлось сбавить скорость — дорога напоминала ледяное поле для хоккея. Дорожные указатели попадались редко и Ерохин ориентировался с трудом. Въехав в поселок, он остановился у крутого спуска к реке, рядом с большим, ярко освещенным домом,— хотел спросить у хозяев, как проехать к Лесной улице. Едва он выключил мотор и открыл дверцу, как услышал выстрелы, даже автоматную очередь. Пальба велась совсем рядом, в стороне, куда вела дорога. Он повернул ключ зажигания, нажал на газ. Машина рванулась, колеса пробуксовали на ледяном асфальте. Ерохин с трудом справился с рулевым управлением. Еще несколько метров — и машину понесло бы под гору, на мост.

— Дьявол! — выругался майор, почувствовав, что покрылся потом, и в это время увидел, как с горы по другую сторону реки несется навстречу ему машина, прорезав темноту яркими фарами. Оставались секунды, чтобы освободить дорогу. Ерохин осторожно дал задний ход, открывая проезд, но он уже никому не понадобился. Встречная машина, не сбавляя скорости, вылетела на мост, с оглушительным ударом врезалась в высокий паребрик пешеходной дорожки, встала на дыбы,— Ерохину показалось, что она сейчас вернется в прежнее положение,— и, ломая перила, опрокинулась в реку. Когда он подбежал к месту катастрофы, в глубине маслянистых темных вод виднелось слабое свечение.

На мосту остановился грузовой фургон, пахнуло свежим хлебом.

— Никак навернулся кто? — спросил водитель фургона.

— «Жигули».— Ерохин подошел к «Хлебовозу». Спросил:

— Где телефон, знаешь? Надо вызвать милицию и «скорую».

— Тут рядом. Сейчас вызову. А сам-то ты что? Твой «Москвич» на горе?

— Мой. Тут недалеко стреляли. Проверю и вернусь.— Все время, пока Ерохин разговаривал с шофером фургона, он прислушивался. Выстрелов больше не было слышно.

— Это не ты их дальним светом ослепил? — с подозрением спросил шофер. Ерохин не видел его лица, но по голосу понял, что мужик был пожилой.

— Нет. Я остановился, хотел спросить, как проехать на Лесную. И в это время услышал стрельбу. А потом с той стороны «Жигуль» на большой скорости вылетел. Как с цепи сорвались.

— Ладно, поехал звонить,— сказал мужик.— Мне еще хлеб развозить. Ты смотри, может, выплывет кто?

— Какая глубина?

— Метров пять. Не вздумай нырять, тут и летом от холода ноги сводит.— Он завел мотор.

— Где Лесная улица? — крикнул Ерохин.

— За мостом, налево.

Хлебовозка уехала.

Ерохин стоял у провала и смотрел на воду. Свечение в глубине пропало. Его не покидало ощущение, что он опоздал, что этот шальной автомобиль мчался от дачи Фризе. А вот кто в нем? В темноте было плохо видно, но если бы в нем был Владимир, была бы погоня.

ВЫСТРЕЛ ИЗ «КОЛЬТА»

— Мне одно не понятно: кто застрелил этого бугая? — следователь Васильков из областной прокуратуры кивком головы показал на труп, с которым возился судмедэксперт.— Неужели свои? Случайно?

— Мое табельное оружие в сейфе,— сказал Фризе.— Прошу позвонить в прокуратуру, пусть проверят.

— Ну что ж, для меня и для тебя это будет не лишним. Дружба дружбой…

С Васильковым Фризе был знаком несколько лет. Однажды оба выступали на научно-практической конференции, слегка попикировались, спор продолжили в кулуарах, потом дома у Василькова. Не часто, но не меньше двух раз в году, они встречались. И вот теперь Васильков приехал с оперативной группой из Москвы. Следователь районной прокуратуры, первым заявившийся на место происшествия, решил, что пять трупов заслуживают особого внимания, и позвонил в областную прокуратуру. Сейчас он сидел за письменным столом и писал протокол.

— Впрочем, это формальность,— неожиданно улыбнулся Васильков. Немного болезненное его лицо словно освещалось изнутри, но такое случалось с ним редко.— Пулю мы нашли. К вечеру будем знать, из чего стреляли. Я думаю, «кольт». Главное, Володя, ты цел и невредим! — Васильков снова улыбнулся.— Ну и Мамаево побоище ты устроил!

— Одного.— Фризе поднял палец. Упоминание о «кольте» неприятно поразило его.— Одного я застрелил, когда он пустил в меня очередь из автомата. И одного,— он снова поднял палец,— ранил в ногу. Стрелял из ружья. Охотничий билет и разрешение на него храню дома. Предъявлю по первому требованию.

Судмедэксперт поднял голову:

— Тот, которому вы всадили заряд в ногу, оказался с кардиостимулятором, а умер от перелома шейных позвонков.

— Документы при нем были? — быстро спросил Фризе.

— Ты осматривал трупы из машины? — обратился Васильков к следователю из районной прокуратуры.

— Да,— отозвался следователь. Он взял из стопки документов паспорт и раскрыл его.— Долгинец Эдуард Львович.

— Долгинец? — удивился Фризе.— Ну-ка, ну-ка,— он подошел к следователю. Тот протянул ему паспорт. Владимир взглянул на фотографию и смешанное чувство горечи и удовлетворения охватило его: — Степанков. Разыскиваю две недели. Такие люди его в институте кардиологии на ноги ставили! И поставили! — он швырнул на стол паспорт.

— Значит, фальшивка,— следователь вытащил из кармана большую лупу и нацелился на фотографию.

— Володя, почему они взяли твою машину? — спросил Васильков.

— Да вы взгляните, что осталось от их кареты,— не отрываясь от лупы, весело отозвался следователь.— Товарищ Фризе разделал их «скорую», как Бог черепаху.

— Из этого? — спросил Васильков, показывая на карабин, стоявший у книжного шкафа рядом с двустволкой.

— Из этого. Докладываю: зарегистрирован в ГУВД. Вписан в охотничий билет.

— Приятно иметь дело с законопослушным гражданином,— усмехнулся Васильков. Что-то в его тоне не понравилось Фризе.— А чего ради ты на их машину ополчился?

Фризе обвел глазами кабинет. Два окна с выбитыми стеклами на скорую руку были занавешены одеялами, стекла в книжных шкафах разбиты, книги прошиты очередями из автоматов. Васильков проследил за его взглядом и воздержался от комментариев. Он ждал ответа.

— Мне не хотелось, чтобы они смылись. Надеялся, что милиция быстро придет.

— Да, один против пяти…— Васильков наморщил лоб.— Не великие храбрецы, а? Ты же мог достать их из карабина?

Фризе молчал. Он надеялся, что коллега догадается: не самое приятное ощущение — всаживать пули в живую плоть.

— Владимир Петрович, а ты не подумал, что они возьмут твой «Жигуль»? Это же очевидно.

— В моей машине блокатор и замок на руле.— Конечно, Фризе рисковал — останься кто-то из боевиков живой, они показали бы, что блокатор был выключен, а замок валялся на полу. Но оставалась возможность все свалить на забывчивость.

— Э-э, что такой шпане твои блокаторы! Они для честных людей.— Похоже, что Васильков расстроился из-за раскуроченной машины Фризе.— Ты хоть страховал «Жигуль»?

— Конечно. В новом агентстве. На кругленькую сумму. Не забудь, чтобы после экспертизы мне вернули останки. Для предъявления страховой компании.

— Какая экспертиза? — отмахнулся Васильков.— На шоссе такой гололед! Ты как считаешь, Леонид Иванович?

— С машиной все ясно,— подтвердил местный следователь.— Если бы они лучше знали дорогу, да не гнали так… А тут махнули с горы и даже не пытались притормаживать. О чем мне экспертов спрашивать?

Когда под утро Фризе проводил следователей и заглянул в тайник под крышей, он был пуст. Когда успела гостья улизнуть? Наверное, пока Владимир вместе со следственной бригадой стоял на мосту и следил, как водолазы и пожарники доставали со дна реки «Жигули» с мертвыми бандитами. «Москвич» Серовой стоял в гараже. «Как же, лапушка, добиралась до станции? — с тревогой подумал Фризе.— Одна, ночью! В дорогой шубе!» И тут же вспомнил про «кольт». «А ведь это Нина уложила Селюрина из своей машинки»,— подумал он. Селюрин был самым крупным мужчиной среди нападавших. И, по словам Василькова, уже год находился в розыске за убийство и рэкет.

РУКА БЕРУЩЕГО НЕ ОСКУДЕЕТ?

Воскресенье Фризе провел на даче. Его никто не беспокоил, не донимал вопросами. Только в три часа, когда он, начистив картошки и поставив варить, залез в подпол за солеными грибами, около дома остановилась машина. Из подпола было хорошо слышно, как водитель выключил мотор, хлопнул дверцей. «Кого это мне ветром надуло? — встревожился Владимир, и тут же тревогу затмило сладкое предчувствие: Нина?»

Предчувствие его обмануло. Приехал Ерохин.

Майор тут же взялся помогать на кухне и с воплями «ого!», «вот это вкуснятина!» отправлял в рот то гриб, то кусок баночной ветчины.

— Да не перебивай ты аппетит! — не выдержал Фризе.— Полчаса терпения и поедим как люди. Телефон не работает, на службу никто не вызовет.

— Мой аппетит можно перебить только вместе со мной, но ради друга я готов потерпеть.

Фризе накрыл стол белоснежной скатертью, выставил хорошую посуду, набор ножей и вилок.

— Неплохо получилось бы и на газетке,— проворчал Ерохин.— Нас учили, что главное — содержание.— Но увидев большой штоф с жидкостью цвета темного янтаря — водку, настоянную на калгане, ворчать перестал.

Когда они сели, Владимир налил себе калганной, а изумленному приятелю бокал «Арзни».

— Поиздеваться решил? — Ерохин потянулся к штофу, но Владимир его отодвинул.

— Ты же за рулем! Останешься ночевать — налью. Да и то немного, чтобы к утру протрезвел.

— У меня через час все выветрится! Ты это прекрасно знаешь! А с такой закусью…

Так, препираясь и балагуря, они часа два просидели за столом, «уговорив» всю калганную и добавив еще коньяку. Событий прошедшей ночи, словно по уговору, не касались. Только на прогулке, остановившись на мосту, у наскоро забитой досками дыры в ограждении, куда «ухнули» «Жигули», Фризе спросил:

— Дима, скажи мне честно: они не справились с рулевым управлением?

— Я уже одному следователю дал показания. Захочешь, прочтешь в деле. И отвяжись от меня!

Фризе молча смотрел на незамерзшие воды реки. Он думал о том, какая здесь глубина, и вдруг волна легкой дурноты накатилась на него. Он представил, как судорожно пытаются выбраться из покореженной машины оказавшиеся в ловушке боевики «Харона», как из последних сил стараются задержать вздох, а замки дверей заклинило от удара.

— Может, они были в шоке? — Фризе казалось, что он только подумал об этом. Но оказалось, что подумал вслух. Дмитрий услышал.

— Они скончались от удара об ограждение моста. У тебя в баре, кажется, еще коньяк есть?

«Странное дело,— думал по дороге к дому Фризе,— в Переделкино я застрелил громилу — никаких угрызений совести. Михе Чердынцеву полголовы снес картечью — не раскаиваюсь. А подумал, как эти в машине умирали,— раскис».

И в понедельник он пришел на службу расстроенный. И радость на Петровке, 38 — Чердынцев, он же Семенов, он же Славин — убийца и грабитель, находился шесть лет в розыске, а еще у одного боевика, Гондадзе, нашли в кармане пистолет, из которого убили часового, охранявшего склад с оружием в Краснодаре,— эта естественная радость розыскников не добавила оптимизма Владимиру.

В двери торчала записка. Фризе развернул ее. «Я у Гапочки»,— уведомлял Ерохин. Не заходя к себе, Владимир толкнул дверь напротив. Гапочка и Ерохин пили чай.

— Продался за чечевичную похлебку? — усмехнулся Фризе, присаживаясь на колченогий пыльный стул.— А я тебя, между прочим, натуральным кофе поил, а не жидким чаем.

— Чай-то жасминовый,— извиняющимся тоном сказал Дима.— Слава из командировки привез.

— Тебе не предлагаю,— проинформировал Гапочка.— Знаю, что супермены с утра только крепкими напитками балуются. Да и чашки третьей нет.

— Что, попьете чай и начнем с Богом?

— Нет, не начнем. Ты кашу заварил — ты ее и расхлебывай.

— Приказ начальства разве нынче не закон для подчиненных?

— С такими подчиненными никакое начальство не справится,— поддел старший оперуполномоченный.

— А у вас справляется? Теперь, наверное, во всех районных управлениях начальники — геологи? Или ботаники? — обернувшись к Фризе, сказал Гапочка.— Шеф меня сегодня поднял ни свет ни заря, сообщил, что дело остается за тобой. Ты его знаешь, у него семь пятниц на неделе.— Подумав, добавил: — Насколько мне известно, теперь это дело само собой угаснет. «Харон» ты разорил под корень. Кого привлекать к ответственности? «Иных уж нет, а те далече».

Фризе встал и с неудовольствием посмотрел на свою модную куртку — она была в пыли. Сказал:

— У тебя, Слава, в школе хорошая учительница литературы была. Классиков без ошибок цитируешь. А по части логики… Ведь я с чего начал расследование, к тому и пришел. Ни на сантиметр не продвинулся.

Гапочка удивленно посмотрел на Ерохина:

— Что с твоим приятелем? Сильный жар?

— Володя, ты что? Правда, нездоровится? Такую банду накрыли…

— Это все — побочные результаты. С чего началось? С убийства санитара-водителя Уткина. Кто и почему его отравил? Я не знаю. А ты, доблестный розыскник?

Ерохин пожал плечами.

— Что-то они не поделили между собой. Теперь уж не узнаешь. Помнишь отравление грибами?! Такой же «глухарь».

— Думаешь, нынче все спишется? Нет, дружок. Николай Уткин выпил чужое пиво. Это тебе должно быть ясно. Я смутно догадывался с самого начала. И один настырный писатель меня усиленно к этой мысли подталкивал. Не в прямую, нет. Просто говорил, что Маврина убили, и намекал — за что.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил Ерохин Гапочку.

— Ничегошеньки.

— А тут еще меня зашаховали, машину украли, в квартиру залезли, в Переделкино замочить хотели.— Он театральным жестом схватился за голову: — Ой, ой, бедный Володечка! Бессонница, еда всухомятку, шеф достает…

— Связи со случайными женщинами,— тихо добавил Ерохин.

Фризе осекся. Подозрительно посмотрел на товарища.

— Извини! Голова кругом. Вместо того, чтобы крепко задуматься, я стал быстро бегать. Скорее, скорее! К одному свидетелю, к другому.

— Ходилки длинные,— не удержался Ерохин.

— Кончай ты подъелдыкивать! — заорал Фризе.— Я перед вами стриптизом занимаюсь, а вы, как два идиота!

— Нэ волнуйтесь, товарищ Фризе,— голосом Сталина произнес Гапочка.— Мы вас в обиду нэ дадим!

Фризе не выдержал и улыбнулся. Сказал виновато:

— Ребята, засуетился я, что и говорить. Кинулся в аферы. Стрельба, то да се. Вот Ниро Вульф все распутывал, не выходя из дома.

— И гладиолусы успевал выращивать,— вставил Гапочка.

— Орхидеи.

— Если честно, Володя,— сказал Гапочка,— я тебя не совсем понимаю. Прошли две недели с того дня, как ты завел дело об убийстве Уткина. За это время наворочал — дай Боже! Нечего заниматься самокритикой. Дима прав — обезврежена целая банда.

— Суетился я, суетился! За событиями шел. Если бы всерьез вел поиск того, кто отравил пиво, раскрыл дело.

Гапочка смотрел на Фризе с сомнением.

— Да! Систематично, без лишнего шума и выстрелов. Тогда бы и депутат Грачев не разгуливал по Женеве, а сидел в Матросской тишине и кололся на тему, куда утекали миллиарды. Ведь жмурики — это ширма!

— Вот ты о чем! — понимающе кивнул Гапочка.— Да тебе бы Моссовет не дал санкции на арест.

— Не дураки же там сидят?! Я бы им доказательства в зубы. И не вопил бы Грачев из Женевы, что я взяточник. Сидя в Москве, побоялся обвинения в клевете.

— В Женевский суд обратись,— усмехнулся Ерохин.

— Сделаю,— серьезно ответил Фризе.— Найду хорошего международника, составлю бумагу. А теперь, милый мой майор Дима, нам с тобой предстоит…

Резко зазвонил телефон. Гапочка снял трубку и сказал отрывисто:

— Здесь совещание.

— Я подумал,— уточнил Фризе,— это, Дима, предстоит не нам, а тебе. Записывай.

Ерохин взял со стола лист бумаги, достал авторучку.

— Первое — банки с пивом. На каждой полно цифр. Сравни: отравленную, одну из тех, что изъяли у Чердынцева и у вдовы Маврина. Там ведь должен быть номер партии и срок годности. По-моему, кооператоры продают залежалое пиво. Я где-то читал. А в «Березке» — свежее. Второе — выясни, кто из гостей Маврина имеет возможность покупать в валютке? Из тех, кто приходил на юбилей.

Ерохин хотел возразить, но Фризе продолжал:

— Постарайся узнать, кого издают за границей, у кого счет во Внешэкономбанке. Узнай, как покупал пиво сам Маврин. Он это тайком от жены делал и я не сомневаюсь, что такие классики сами по магазинам не бегают. Даже по валютным. Значит, поручал кому-то. Потом мы с тобой сядем рядком и поговорим ладком о том, кто мог старику это пиво подсунуть? Будем думать, а не бегать. Время стрельбы закончилось.

Фризе, излив душу и выпустив пары, отбыл в свой кабинет, майор отправился вслед за ним. В комнату он не зашел, встал на пороге.

— Старик, ты и правда думаешь, что нужен весь этот твист вокруг пива?

— Я тебе поручал когда-нибудь заниматься глупостями?

— Бывало.

— Да зайди ты, наконец, в кабинет! Посиди пять минут.

— Если я сяду, то надолго,— вздохнул майор. Он был на удивление меланхоличным. «Выпили мы вчера много!» — решил Владимир и сказал:

— Не считай это мелочевкой, Дмитрий. Я тебе со стопроцентной гарантией могу предсказать результаты. Но нам не мои прогнозы нужны, а задокументированные факты.

Когда Ерохин ушел, Фризе достал список гостей на юбилее покойного Маврина и выписал повестки первым пяти. Это были критик Борисов, детективщик Огородников, абхазский прозаик с постоянной московской пропиской Убилава и два поэта — Лис и Двужильный. Повестки Владимир решил послать с курьером, чтобы уже завтра иметь возможность допросить этих людей.

В тот же день, вечером, ему позвонил Ерохин. Несмотря на минорное настроение, он хорошо поработал. Срок годности пива, которым баловался Чердынцев, был просрочен чуть ли не на год. Ныне покойный гангстер сильно подрывал свое здоровье пивными консервантами. А вот Маврин пил свежее пиво — «Березка» не подводила своих клиентов. Банка «Туборга», которым отравился Уткин, тоже была из «Березки», но партии оказались разные — разные серийные номера и сроки годности.

— Что и следовало ожидать,— сказал Фризе.— Теперь следует вычислить, как эта банка попала в дом классика. Но умер он, не прикоснувшись к ней. Зато Уткин выпил банку до дна.— Фризе подумал о Нине. Ее «Москвич» все еще стоял в гараже на даче. А сама Нина разгуливала по городу с «кольтом» в сумочке. Владимир был в этом уверен, хоть она и пообещала выбросить оружие в Москву-реку.

— Выходит, что Огородников прав?

— Отчасти. Маврина хотели отправить на тот свет, но совсем по другим соображениям.

— Больше всего издают за границей поэта Двужильного,— продолжал майор,— но, говорят, он очень жадный и из-за доллара застрелится. А банка пива стоит без малого доллар. Счета во Внешэкономбанке у Огородникова и у Борисова. Убилава без счета эскаве имеет. Кроме того, Володя, разве доллары сейчас проблема? Любая шпана купить может.

— Любая шпана всегда валюту имела.

— Тогда записывай.— И майор продиктовал десятка два фамилий. В списке были писатели и художники, актеры, один генерал, несколько человек из российской и московской администрации. Владимир сравнил этот список с тем, что дала ему Алина Максимовна. Не имел валютного счета во Внешторгбанке только поэт по фамилии Лис.

ПОРА ЛИ СТАВИТЬ ТОЧКУ?

К двум часам Фризе вызвали в прокуратуру. Огромное здание на Пушкинской еще несколько месяцев назад принадлежало Союзной прокуратуре и теперь сменило хозяина. За Российской прокуратурой остался и старый дом. Поговаривали, что начальство на этом не хочет останавливаться и просит у мэрии еще одно здание. Фризе не переставал удивляться, как мало заботятся новые власти о своем престиже — взять хотя бы свистопляску с помещениями. Был огромный дворец на Красной Пресне. Все там размещались: и Верховный Совет, и правительство. Теперь прихватили Кремль, целый город на Старой площади, где сидели цеки-сты. Мэрия отхватила здание СЭВа. В Ленинграде Собчак сидит в Смольном, в кабинете Романова. Люди, что, слепые и глухие? Отдали бы Смольный под гостиницу, заколачивали валюту. В конце концов продали бы иностранцам. Нет! Все гребут под себя. Шесть лет гудели в парламенте о привилегиях. Будущий президент записался в районную поликлинику, ездил на «Жигулях». А теперь?

Владимир поморщился. Невеселые мысли, возникшие пока он шагал по ковровой дорожке длинного коридора, выискивая нужный кабинет, настроили его враждебно и по отношению к хозяину кабинета. Незнакомому ему следователю Мишину В.Т.

В большой, светлой комнате Мишин находился в одиночестве. Имелся, правда, еще один стол, но, как определил Фризе, необитаемый. Увидев входящего, хозяин поднялся ему навстречу. Его рукопожатие было дружеским.

Мишин был приблизительно тех же лет, что и Фризе, может быть, на год-два старше. Невысокий, стройный, волосы тщательно уложены на пробор. В комнате витал легкий запах хорошего одеколона. «Здесь за собой следят»,— подумал Фризе не без удовольствия. Он любил, когда люди хорошо вымыты и опрятны.

— Вилен Тимофеевич.

— Владимир Петрович.

Мишин показал на стул возле маленького столика-приставки. Извинился:

— А мне придется вернуться на рабочее место. Больно много бумаг скопилось по делу «Харона». Ну и названьице они себе придумали!

— Да. Не откажешь в остроумии.

Мишин постучал кончиками пальцев по столешнице, будто собирался с мыслями.

— Владимир Петрович, ваша докладная записка у Генерального. Вот ведь коловращение жизни?! Из реки достали. Можно сказать, из мертвых рук бандита.

Фризе молчал. Он подумал было, что следователь — обыкновенный любитель поболтать, но, взглянув в глаза, увидел, что взгляд у него жесткий. Значит, идет «пристрелка».

— Можно на «ты», Володя? Так проще.

— Почему нет? Давай на «ты».

По тому, как непроизвольно дернулись у следователя губы, Фризе понял, что предложение касалось только одной из договаривающихся сторон.

— Кстати, ты в партии состоял?

— В какой? — решил поиграть Владимир.

— В той самой.

— Нет. Не состоял, не привлекался, не женат. Ведь перед тобой мое личное дело.— Он заметил, как Мишин открыл знакомую папку.

— Решил перепроверить,— улыбнулся Мишин.— Уж больно непривычно — следователь прокуратуры и никогда в партии не состоял.

— Состоял бы — сидел на месте твоего шефа. А если бы писал книги по научному коммунизму, то на месте Бурбулиса.

— А что тебе Бурбулис? — глаза следователя насторожились.— Толковый мужик.

— Может быть,— согласился Фризе.— Его собаки, наверное, не любят.

На лице Мишина застыл незаданный вопрос.

— Голос у него скрипучий. Людей с таким голосом собаки не любят и кусают,— разъяснил Фризе. И подумал: «Он меня, небось, за идиота принял».

— Фризе, Фризе… странная фамилия. Ты еврей или немец?

— Русский.

Мишин неожиданно громко рассмеялся:

— Как Жириновский. Мама украинка, папа — юрист.

— Нет. Вилен. Если тебя интересуют детали — фамилия немецкая. Мои предки — обрусевшие немцы, породнившиеся со многими русскими дворянскими фамилиями. В Петербурге, на Васильевском острове, владели домами. И в Москве. Мать у меня русская. Отец — на три четверти немец. Дальше в генеалогию залезать?

— Нет, нет! — Мишин поднял руки.— Вижу, белая косточка. Давайте, Владимир Петрович, займемся теперь материями менее приятными.

На панибратстве был поставлен крест.

— Шеф, естественно, потребует от вас подробные объяснения по фактам, изложенным в докладной записке…— начал Фризе, но следователь остановил его.

— Позвольте закончить. Все, что касается «Харона», предельно ясно. Последние события поставили точку. Но вы еще и бросаете тень на руководство мэрии, обвиняя их в коррупции.

— Не обвиняю. Вы же читали мою записку. На основании имеющихся у меня фактов я предлагаю возбудить уголовное дело. Суд определит…

— Возбуждать уголовное дело против популярных политических руководителей?! Без достаточных оснований! Их и без того задергали. Дело дошло до того, что люди подают в отставку.

— Уходя — уходи,— буркнул Фризе.

— Что, что? — не расслышал, а может быть, и не понял Мишин.

— Я говорю: не красны девицы! Уж лучше один раз суд, чем терпеть газетные наскоки да пересуды в очередях. Суд вынесет вердикт — невиновны. И все заткнутся.

Мишин хотел возразить, но Владимир ринулся во все тяжкие:

— Как вы расцениваете признание мэра о том, что сам он дает некие суммы за услуги, но его всегда мучает гамлетовский вопрос: сколько дать? У нас что, отменена статья о даче взятки? А когда я пытаюсь разворошить муравейник, прокурор отстраняет меня от следствия!

— Прокурор арестован,— тихо сказал Мишин и почему-то посмотрел на часы.

— Арестован?!

— В записной книжке Чердынцева найдены телефоны Олега Михайловича, записи о том, когда и сколько денег он получил от малого предприятия «Харон».

— Но это могла быть провокация! — Фризе хоть и зол был на шефа, но поверить в его предательство не мог.— Мало ли чего понапишут мафиози в своих записных книжках!

— Владимир Петрович, Чердынцев же не подставил свою голову под вашу пулю, только ради того, чтобы скомпрометировать районного прокурора?!

— Да. Но трудно поверить.

— Может, это вы подсуетились? Пока суд да дело — вписали несколько строчек в книжку? Шучу, шучу. Мы все проверили. Почерк — Чердынцева, записям не меньше месяца. В этой записной книжке такого понаписано! И все пока сходится. А главное — в директорском сейфе нашли ведомость на выплаты за консультации. И там ваш бывший шеф приложился собственной ручкой.

Фризе молчал, подавленный.

— Вы даже не спрашиваете сколько платили в «Хароне» за консультации? Сто тринадцать тысяч,— несколько секунд следователь пристально смотрел на Владимира, затем спросил:

— Впечатляет, коллега? Одного не пойму — почему еще и тринадцать? И спросить не у кого. Ведь среди тех, кого вы угробили, был и бухгалтер.

— Вилен Тимофеевич, я застрелил только Чердынцева. В порядке самообороны. Вы читали протокол осмотра места происшествия? Сколько пуль он в меня выпустил?

— Много.— Фризе уловил в голосе собеседника нотку разочарования.— Длинную очередь. Странно, что с такого близкого расстояния и промахнулся. А на автомате ваших пальчиков нет.

Владимир рассмеялся невеселым смехом:

— Вы искали? А ведь я мог и схватить автомат! Ко мне вломился не один Чердынцев.

— Почему же не схватили? — быстро спросил Мишин.— Почему?

— Нагнулся бы, секунду промедлил — получил пару дыр в голове.

— Да. Наверное. А ля гер ком, а ля гер. А второй убитый? В саду? — Мишин заглянул в лежащие перед ним бумаги.— Селюрин, водитель-санитар. Убит двумя пулями из револьвера. В спину.

Заметив, что Фризе смотрит на него с недоброй усмешкой, Мишин свел брови к переносице:

— Напрасно так смотрите на меня. Вы — наш! Работник прокуратуры. А жена Цезаря… Помните? Я ведь хочу снять все заморочки, проработать версии. Обижаться нечего.

«Вот и прорвался в тебе, Вилен, аппаратчик,— подумал Фризе.— Лексикон, что надо. И ни латынь, ни французский не спасут».

— С револьвером ладно. Разобрались. С ним «наследили» еще два года назад в Ростове. Убийство и тяжелое ранение. Выходит, здесь кто-то из своих «промахнулся». Но оружия так и не нашли! Выбросили по дороге в снег?

— А в реке?

— Искали,— Мишин откинулся на спинку кресла, потянулся.— Ладно. Будем еще искать. Главное — вы здесь чисты, как стеклышко. А вот с машиной, с вашими «Жигулями» — есть загадки.

Владимир давно ждал вопроса о машине. Значит, экспертизу все-таки провели. Это у Василькова все просто получалось. У него предвзятости не было.

— Загадки есть,— спокойно сказал Фризе.— А вот «Жигулей» нет.

— Получите хорошую страховку. Вы как в воду глядели — перестраховали машину на более крупную сумму, как раз накануне несчастья.

Фризе опять стало смешно. Он не сдержался, рассмеялся, но теперь без всякой злости и подумал: «Опять мне придется разочаровать коллегу».

— Ведь это не я повысил цены на машины, Вилен Тимофеевич, а правительство. Что было делать? — настал удобный момент упомянуть про угон. Фризе лихорадочно соображал: сказать или еще поиграть? Пожалуй, сказать сразу вышло бы естественнее.

— Вы, наверное, знаете, неделю назад мою машину угнали.

— Угнали? — Мишин искренне удивился и Владимир поверил, что про угон следователь ничего не знал. Капкан опять не сработал.

— Мало того, что угнали. На моих «Жигулях» в Переделкино приехал бандюга, собиравшийся меня убить. Вот уж где Генеральная прокуратура должна была бы разобраться! — Фризе повысил голос.— На меня нападает громила с пистолетом и ножом, при мне оружие изымается со всеми предосторожностями работниками милиции, а потом оказывается, что на нем нет ни одного отпечатка.

— Перчатки?

— Никаких перчаток! Их просто стерли, эти отпечатки. А труп исчез из морга.

— Вы об этом написали в своей записке. Виновные будут наказаны,— вяло бросил Мишин. Чувствовалось, что думает он сейчас совсем о другом.

— Да ведь столько времени прошло, никто даже не чухнулся! Одно должностное преступление за другим!

— Володя, давайте минут на пять прервемся.

— Пожалуйста.

— Всего несколько минут. Я вас позову.

Фризе стоял у окна в коридоре и смотрел во двор, на проходную. Люди входили и выходили, пересекали заснеженный двор, здоровались друг с другом. Почти все с кейсами, в пыжиковых шапках. Владимир вспомнил, как ему рассказывал один из помощников бывшего Генерального прокурора Союза о том, что каждый член коллегии мог за год сшить в спецателье одну пыжиковую шапку. Все и шили каждый год, старые отдавали детям, родственникам. Интересно, шьют ли теперь шапки?

Дальше, за проходной, на Пушкинской улице бурлил темный поток прохожих, цеплявшийся за выстроившихся шпалерами торговцев, словно за камни на перекате. Потом Владимир подумал о своем шефе. Прокурор мафиози — это сейчас мало кого удивит. А вот мафиози Олег Михайлович — это страшно.

От невеселых мыслей Фризе отвлек голос следователя. Мишин закрывал двери кабинета.

— Владимир Петрович, меня неожиданно вызвало руководство. Сказали, ненадолго. Может быть, зайдете пока в буфет, перекусите? Через полчаса мы снова встретимся.

— Может быть.

Есть Владимиру совсем не хотелось. Он спустился вниз, оделся и вышел на Пушкинскую. С первого попавшегося автомата позвонил в приемную. Маргариты на месте не оказалось — трубку взял сам Олег Михайлович.

— Слушаю вас.— Голос у него был спокойный и властный. Фризе повесил трубку. «Что за чертовщина?! На месте! А как же сто тринадцать тысяч? Телефоны в записных книжках боевиков «Харона»! Того ли шефа имел в виду Мишин? Может, он спутал в какой прокуратуре я служу? Может, сболтнул раньше времени? Недаром поглядывал на часы. Но если только Мишин говорил об Олеге Михайловиче и произошла какая-то осечка,— ему, Фризе, несдобровать! С такой информацией его не отпустят. Только не в бега же пускаться, как дед когда-то! Владимир медленно побрел в прокуратуру.

Мишин уже вернулся, расхаживал из угла в угол и взгляд у него был растерянный.

— Очень хорошо! — сказал он, садясь за стол.— Я уже забеспокоился — пропал мой собеседник.

Владимир взглянул на часы: он отсутствовал тридцать минут.

— Как было приказано, явился точно через полчаса.

— Скажу вам со всей откровенностью — мы провели техническую экспертизу вашей машины. Причина аварии — подпиленные рулевые тяги. То, что этот майор из уголовного розыска,— Мишин заглянул в бумажку,— Ерохин в показаниях выставил себя чуть ли не героем — еще бы, на таран шел,— не более, чем блеф. Так вот: рулевые тяги! — он задумался на несколько секунд, словно потерял нить разговора.

— Подпилены,— тихо подсказал Фризе. Мишин посмотрел на него долгим взглядом. Владимир приготовился услышать резкость, но у Мишина хватило выдержки. Сдержался. «Молодец,— мысленно похвалил его Фризе.— А меня, дурака, все шутить тянет».

— Да, рулевые тяги подпилены, и у нас было подозрение, что это сделали вы,— он посмотрел на Фризе, словно ожидал возражений.— Многое на это указывало: вы не загнали машину в гараж, хотя всегда это делаете; вы стреляли в «скорую», на которой приехали бандиты, вместо того, чтобы стрелять в самих бандитов.

— Я стреляю в людей только тогда, когда угрожают моей жизни.

— Вы перестраховали «Жигули» на крупную сумму,— заметив протестующий жест Владимира, Мишин остановил его: — Знаю! Правительство виновато! Но когда все выстраивается в ряд — зрелище впечатляет. Скажу со всей откровенностью…

«Ну вот, опять со всей откровенностью!» — подумал Владимир.

— Мы поддались магии фактов. Но угон ваших «Жигулей» от прокуратуры, их появление в Переделкино заставляет на все посмотреть иначе.

«Фантастика! — подумал Фризе.— Он способен на искренность?»

И улыбнувшись широко и чуточку сконфуженно — он умел так располагать к себе людей,— сказал:

— Вилен, пошли ты ее всю к дьяволу, эту магию! Постарайся ответить только на один вопрос: меня эти похоронщики телеграммой известили о своем прибытии? Чтобы я приготовился как следует к их визиту? Тяги подпилил?! На этот вопрос ответишь — все остальные сами собой отпадут.

— Умный человек видит на два хода вперед,— сказал Мишин и улыбнулся.— А ты — умный. А вот я сглупил.

— Не переживай. Я не проговорюсь. Даже любимой девушке не расскажу. И шеф ни сном, ни духом не почувствует, что я знаю.

— Догадался?

— Да просто позвонил в приемную, а он снял трубку.

— Я могу не докладывать про свою оплошность?

— Со всей откровенностью скажу — да.

Они оба рассмеялись.

Мишин пересел к маленькому столу. Лицом к лицу с Фризе:

— Понимаешь, посчитали, что сейчас не время — правые сразу уцепятся. Шумиха в прессе. Да и в Законе не сказано, что прокурор не имеет права быть консультантом.

— Ш-ш-ш, приехали! — засмеялся Фризе.

— Ладно, ворошиловский стрелок! Я думаю, твоя записка пришлась ко времени — готовится указ президента о коррупции. Понимаешь?

— Напрягусь, может, и пойму.

Мишин вдруг вернулся к старой теме. Как у него крутились мысли в голове, какие совершали обороты, понять было трудно:

— Если тормозные тяги подпилили ребята из «Харона», то какого черта они решились ехать на твоих «Жигулях»?

— Отсутствие информации.

— Не понимаю.— Похоже было, что Мишин эти слова воспринял как шутку и собрался обидеться.

— Не всем же скопом они курочили тормоза! Кто-то один, и его могло уже не быть в живых.

— Чердынцев?

— Необязательно. Погиб же их санитар Уткин, от пива, которое они подсунули Маврину?! Каждый из них знал только то, что ему положено. Не больше. А о чем-то — лишь сам начальник. Тот, что обосновался теперь в Женеве. Народный депутат. Не все его приказы в коридорах вывешивали.

— На все у тебя есть ответ. А, может быть, они просто рискнули? Решили, раз уж ты ездишь, значит, отремонтировался.

— Молодец, соображаешь,— похвалил Фризе.

ДОПРОСЫ

— Владимир Петрович! Наконец-то вы вспомнили обо мне! — с порога проворковал Огородников.— Я уже чего только не передумал?! Почему меня держит на расстоянии мой молодой друг?

— Все в бегах, Герман Степанович. Текучка заела.— Фризе подстроился под ласково-развязный тон писателя.— Присаживайтесь рядком.

— Да поговорим ладком? — усмехнулся Огородников.— Ладком бы вздумали поговорить, не присылали повестку. Не думал, что написав столько книг во славу прокуроров и милиционеров, начну получать официальные повестки. Разговор будет под протокол?

— Под протокол. А за повестку извините. Технические службы подвели,— соврал Фризе, не моргнув глазом.

— Да уж! Два слова по телефону и лауреат премий МВД мгновенно предстал бы перед вами. И какова же у нас тема разговора? — Последнюю фразу Огородников произнес деловым тоном. От его сладкоголосицы и след простыл.

— Тема — баночное пиво. Разных марок, но предпочтительнее — «Туборг». Я включаю микрофон?

Огородников согласно кивнул.

— Пиво люблю, но жарким летним днем. Зимой равнодушен. И, кстати, хочу предостеречь: баночное пиво — штука вредная. Очень много консервантов.

— А покойный Маврин как относился к пиву?

— С большим одобрением. Но супруга на пиво наложила табу.— Он задумался и довольно долго молчал. Выражение лица, взгляд писателя наглядно демонстрировали напряженную работу мысли. Фризе показалось, что эта мимическая сценка разыграна для него.— Значит, возвращаемся на круги своя? Отравили-таки старого классика. И, судя по теме нашего разговора, пивом? Я вас правильно понял?

— Герман Степанович, постарайтесь вспомнить: на юбилее Маврина вы видели пиво? Необязательно за столом. Где-нибудь? Или слышали разговоры о пиве?

— Нет,— он круто свел брови.— Нет, да!

— Нет или да?

— Да! Да! Я знаю, что Борисов подарил юбиляру целую упаковку баночного пива. Можете представить, сколько это стоит?!

— От кого вы узнали?

— От самого Борисова. Он пришел с букетом гвоздик, а когда вручал их Алеше, шепнул ему, что пиво поставил на веранде. Сказал: поди, спрячь. Все ведь знали…

— Какое пиво?

— Баночное.

— Марка?

— Да! Вас ведь интересует только «Туборг», но я не знаю. Уловил, что баночное, а сорт…

— Вы хорошо помните тот юбилейный вечер?

— Первую половину. Вторую — расплывчато. Такой коньяк Алексею подарили — семидесятипятилетней выдержки! Трудно удержаться. С вами такое бывает?

«И не такое бывает» хотелось сказать Фризе, но допрос-то шел под магнитофон.

— Может быть, вы заметили, кто из гостей поднимался на второй этаж? Заходил в кабинет Маврина?

— Трудно вспомнить всех,— брови писателя сошлись домиком.— Но вот как хозяйка повела наверх Убилаву, я видел. Потом сам юбиляр водил туда генерала — не запомню его фамилию, что-то бронетанковое.

— Колесов,— подсказал Владимир.

— Да. Они втроем пошли — этот генерал и какой-то помощник по культуре из Совмина. Маврин показывал им дом, они у него были впервые. Лис ходил.

— Один?

— Один. Маврин его о чем-то попросил и он потопал наверх.

— И долго там был?

— Когда он вернулся, я не видел. Может, поспать решил,— засмеялся Огородников.

— Что за человек этот Лис? Я его стихов не читал.

— Что же вы?! Оплошали! Василий Лис — поэт модный. Пишет русские танки.

— Чем они отличаются от японских?

— У них не тридцать один слог, а тридцать пять. Лис очень популярен среди женщин, обладает большими экстрасенсорными способностями. И нашел Шамбалу. Знаете, что такое Шамбала?

— Знаю,— сказал Фризе и подумал о том, что если в русских танках Лиса тридцать пять слогов вместо тридцати одного, то это, наверное, уже не танки?

— Да! — радостно воскликнул Огородников.— Я сейчас вспомнил: вот уж кто любитель пива, так это Василий! В трескучий мороз может стоять у пивного ларька с кружкой.— Он внимательно посмотрел на Фризе: — Не вяжется, да? Танки, Шамбала и дует бочковое пиво вместе с забулдыгами.

«Немудрено. Лис, единственный из гостей Маврина, не имеет валютного счета. Видно, русские танки не очень-то популярны на Западе. Да и на Востоке тоже».

Что-то в словах лауреата всех «детективных» премий его насторожило. Чтобы не возникло неловкой паузы, он спросил первое пришедшее на ум:

— Вы с Мавриным были в близких отношениях?

— Да.— Огородников наклонил голову, словно флаг приспустил.— Мы с Алешей были знакомы тридцать лет. Не смотрите, что я молодо выгляжу — мне пятьдесят шесть.

По правде говоря, Фризе думал, что ему больше.

— Маврин когда-то рекомендовал меня в Союз, помогал пробиваться в литературу. Написал первую большую статью о моих романах. Леша был везунчик и его везение, его успехи шли на пользу его друзьям.— Везунчик,— повторил он. Владимиру показалось, что в голосе появилась какая-то угрожающая интонация.

— И вы были частым гостем на даче Маврина?

— Скажем так: бывал, гостил. Когда приглашали.

— Значит, в день юбилея дом вам не демонстрировали? Вы с ним давно знакомы?

Огородников кивнул.

— И на второй этаж вы не ходили?

— Вот так вопросик! В первой половине вечера, ручаюсь, наверх не поднимался. А после подарочного коньяка… Все в дымке.

При прощании Огородников сказал:

— Я вас очень прошу, Владимир Петрович, держите меня в курсе дела. Ведь шеф ваш дал добро. Мне для романа этот материал нужен! — он провел ладонью по горлу.

«Вот как получается,— усмехнулся Фризе,— под стенограмму любезнейший лауреат — сама сдержанность. Не пытался мне внушить, что убийцу знает. И про то, кто на кого донос писал в НКВД,— молчок».

Он стал вспоминать, что насторожило его при допросе Огородникова? Какая фраза? Хотел было открутить ленту назад и послушать, но в это время в дверь постучали. Точно в назначенный час пришел Лис.

Невысокий, чуть расплывшийся, с припухшим сосредоточенным лицом, Василий Лис произвел на Фризе странное впечатление. Увидев его, хотелось вскинуть руку и, похлопав по плечу, сказать: «Здорово, Вася!» Но тут вы замечали умный пристальный взгляд, высокий лоб, скрытый челкой, волевой подбородок, и ваша рука оставалась на месте.

Покончив с формальностями, Фризе извинился за вызов повесткой. Сказал, что в другое время приехал бы сам, но уж так сложились обстоятельства.

— Не обижайтесь на вопросы, которые я буду задавать,— попросил Фризе.— Отнеситесь к ним, как к неизбежному злу.

Создатель русских танок согласно кивнул. Он оказался человеком покладистым.

Для начала они обсудили вопрос о пиве. Лис знал, что критик Борисов подарил юбиляру упаковку баночного пива марки «Туборг».

— Вы видели эту упаковку?

— Конечно. Мне Маврин похвастался, он знал, что я люблю пивко. Отозвал в сторону — еще застолье не началось, народ клубился по дому — и сказал: «Иди на веранду. Там в углу, под газетами,— пиво. Можешь провести дегустацию, но только одну банку. Банку унеси, сунь себе в пальто, что ли!»

— Ну и…?

— Я все исполнил в лучшем виде.— Василий улыбнулся.— Чтобы не закосеть, пиво надо пить перед крепкими напитками. Иначе — «ерш»!

— Сколько банок было в упаковке?

— Много. Я не считал. Выдернул одну с трудом. Они в полиэтилен прочно укутаны. Снова навел маскировку и вышел на крыльцо. Там и всосал.

— А банка?

Лис смутился:

— С банкой я поступил опрометчиво. Швырнул в сад. А что было делать, на веранде народ появился — курить мужчины вышли. Карманы брюк узкие. Вот и швырнул.

«Понятно, что за банку я нашел»,— подумал Фризе.

— В тот день не заходили в кабинет Маврина?

— Заходил. Это в самый разгар веселья было. Мне надо было позвонить. Я спросил у Маврина. Он сказал, чтобы я звонил из кабинета и попросил отбуксировать туда пиво. Незаметно, пока народ галдит и супруга отвлечена: «Засунь в комод и прикрой газетой». Вот что он мне шепнул.

— Операция прошла удачно?

— Вполне. Я эту упаковку в газеты завернул и понес как свадебный пирог.

— Все банки были на месте?

— Даже слишком.

— Как это понимать? — насторожился Фризе.

— Я же одну выдернул? Так? Выпил и выбросил. А когда за упаковкой пришел — ни одного гнездышка свободного.

— Вы пересчитывали?

— Чего пересчитывать?! — удивился Лис.— Количества не знаю, но гнезда свободного не было.

— У вас нет никаких объяснений этому?

Лис внимательно посмотрел на Фризе и еле заметно улыбнулся:

— Правдоподобных объяснений может быть много, а правды я не знаю. Разве Маврин умер не своей смертью?

— Маврин умер от сердечного приступа. Можно назвать это «своей смертью». Но одна банка «Туборга» была с отравленным пивом.

— Значит, я мог…

— Могли бы, выпив банку, когда несли упаковку в кабинет.

— Какая была умница моя мама. Она приучила меня ничего не брать без спроса. И вы думаете, что лишняя банка… Ну, не Борисов же? Исключено!

— Я тоже в этом уверен,— подтвердил Фризе.— И вы — его главное алиби.

— А мое алиби?

— У вас алиби нет.— Заметив, как опрокинулось лицо поэта, Фризе засмеялся.— Отсутствие алиби иногда сильнее, чем все алиби на свете. Не переживайте. Кому вы звонили из хозяйского кабинета?

— Жене. Она простудилась и не могла приехать.

— Вот и хорошо. Вернемся теперь к пиву. Не видели ли вы кого-то из гостей, кто подходил к тому месту, где лежала упаковка с пивом?

— Да нет. На веранде курили мужики. Домраба там постоянно появлялась, хозяйка. Вся закусь была на холодке сосредоточена. Такое благоухание!…

На прощание Фризе спросил:

— Вы, Василий Константинович, криминальные танки не пишете?

Лис вспыхнул, как маков цвет.

— Знаете? — чувствовалось, что он приятно удивлен.

— Да.

— Криминальных не пишу. Танки, русские танки и преступление — несовместимы. Эх, хотел я свою книжку взять, но подумал: неудобно. Вроде взятки.

— Про пиво…— Фризе приложил палец к губам и Лис ответил таким же жестом.

Допросы шли один за другим. Когда он допрашивал Убилаву, заглянула Маргарита. Заговорщицки подмигнула и помахала ключом от сейфа. Фризе подставил ладонь и вместе с ключом обрел всю недавно утраченную власть.

— Шеф просил, когда освободитесь, загляните,— сказала Маргарита.

Разговор с писателем продвигался у него туго. Вписывая в протокол паспортные данные, Фризе спросил о гражданстве.

— Абхазия, дорогой. Надо понимать.

Для первого раза Владимир простил ему «дорогого», сделал скидку на темперамент.

— Чего ты меня спрашиваешь о всякой хурде-мурде?! Открой любую мою книгу — там полная биография.— Убилава прикрыл лоб большой ладонью, как будто от вопросов у него началась мигрень.

— Гражданин Убилава,— мягко, но отчетливо сказал Фризе,— мы с вами детей не крестили, на брудершафт не пили, рано еще на «ты» переходить.

Убилава набычился, крупное его тело напряглось, лицо закаменело. Он нескончаемо долго молчал, уставившись на Фризе недоуменным взглядом. Владимир даже забеспокоился: «Вспоминает, не пили ли мы с ним на брудершафт?»

Ничего не вспомнив, Убилава сказал:

— Какая женщина вдовой осталась!

— Да,— согласился Фризе. Надо было налаживать отношения со свидетелем.

— На такой женщине и ты бы…— Убилава осекся и опять долго молчал. Махнул рукой, так и не закончив фразу. Наверное, местоимение «вы» не входило в его лексикон.

— На юбилейном вечере у Маврина вы пиво пили? — спросил Фризе. Ему хотелось, чтобы Убилава сказал: «пил». Тогда ему можно было подкинуть информацию о том, что одна из банок была с отравленным пивом. Почему-то у Фризе сложилось впечатление, что если этого заторможенного свидетеля слегка напугать, он начнет соображать быстрее и многое может вспомнить.

— Не знаю,— сказал Убилава.

— Не помните?

— Не помню, не знаю, ничего не слышал, не видел, не, не, не. Все «не». Такая женщина! Соски сквозь кофточку темнеют, как вишенки! Если бы не дети в Сухуми…— он подумал и добавил: — И в Гагре. Ей-Богу, женился бы! Ты можешь меня понять? Видел я что-нибудь кроме нее?

— Не видел,— согласился Фризе и отключил магнитофон.

— Вот видишь?! Только она не согласится. В Сухуми дети. В Гагре дети.

— Что ж, желаю успеха. Попытка не пытка.

— Ты, прокурор, хороший человек.— И добавил: — Вы.

Осторожно прикрыв за собой дверь, он вышел. Фризе настроился сварить себе кофе, как дверь открылась и снова возник Убилава.

— Про пиво слушай, такая история. Сигареты я в дубленке забыл. «Мальборо» курю. Пошел в коридор, нашел дубленку, сунул руку в карман, там банка пива.

— Ну-ка, ну-ка, дорогой! — Фризе вскочил и чуть ли не за рукав втянул писателя в кабинет. Подвинул кресло, включил магнитофон.

— Теперь подробнее.

— Я тебе все сказал.

— А ты повтори, с подробностями. Что за пиво, чья дубленка?

Оказалось, что Убилава залез не в свою дубленку:

— Точно, как у меня, знаешь? В «Березке» столько долларов отдал! Что за пиво лежало — не помню. Эта женщина перед глазами, понимаешь. Белый свет не вижу, неделю писать не могу. Говоришь — пиво!

Потом они вместе спустились в вестибюль и Фризе помог Убилаве надеть его импортную дубленку. Длинную — чуть ли не до пят,— с голубоватым мехом, покрытую снаружи каким-то сопливым составом. Наверное, чтобы кожа не мокла. Такую же дубленку Фризе видел на авторе детективов Огородникове.

Кофепитие так и не состоялось, потому что вслед за Убилавой в дверь постучал Борисов. Он оказался первым, кто спросил о причине вызова в прокуратуру.

— У нас есть основание подозревать, что была попытка отравить Маврина.

— В слове попытка уже заложен признак неудачи,— спокойно прокомментировал Борисов.— Значит, жертвы нет. И преступления не было?

— Преступный замысел тоже считается преступлением. В случае, о котором идет речь, жертва есть. Санитар из малого предприятия «Харон».

— «Харон»?! Какая прелесть! И само словосочетание: малое предприятие «Харон»! Это что же, бывшие «Похоронные услуги»? Ведомство Безенчука?

Ничто в этом человеке не указывало на его принадлежность к изящной словесности. Сухой, подтянутый, хорошо подстриженный. С приятным лицом, при взгляде на которое тебя посетит мысль: где-то мы с этим человеком уже встречались! Хороший темно-серый костюм, умело подобранный галстук… Все удивительно в меру, и в то же время ощущение незавершенности, отсутствие последнего штриха. Идеальный тип государственного чиновника, которому пора на пенсию, несмотря на то, что он хорошо сохранился.

— И как же умер санитар?

— Разве Алина Максимовна вам ничего не говорила?

— Нет. Мы виделись с нею только на похоронах. На поминки я не пошел. Должен сказать, что у нас с Алиной контры. Это может быть слишком сильно сказано. Я отговаривал Маврина от брака. Алина знает и не может простить. А брак получился удачным. Так как же, все-таки, он умер?

— Выпил банку датского писа «Туборг».

— Вот так штука! — удивление его показалось Фризе искренним.— Я подарил покойному целую упаковку! Значит, я и отравитель?

— После — не значит поэтому.

— Известный постулат Римского права. Но у нас в большем почете другой постулат: я так считаю — значит, так и есть на самом деле.

— Давайте вернемся к теме разговора,— предложил Фризе.— Где и когда вы покупали пиво?

— По известным, наверное, вам обстоятельствам, я подозреваемый номер один?

— Я задал вопрос! — Фризе начал терять терпение.

— Хорошо, хорошо! Где и когда? — Борисов секунду подумал.— Накануне юбилея. В субботу, в магазине на Профсоюзной улице. Я живу рядом.

— Вы часто бываете в этом магазине?

— Редко. С нашими-то гонорарами? Иногда себе позволяю купить хорошего чаю, конфеты жене. Вас интересует, запомнили ли продавцы, как я покупал пиво?

Владимир молчал.

— Продавщицу зовут Валентина. Странное совпадение — я всегда прихожу в ее смену. Не сомневайтесь, она меня узнает.

— В упаковке было тридцать банок?

— Да.

— Полиэтиленовая оболочка не нарушена?

— Кажется, нет. В девственном виде привез все Алексею. К банкам не притрагивался.

— Где вы оставили пиво?

— Спрятал на веранде, подальше от глаз хозяйки. Алина считала, что у мужа больная печень. А он взял и умер от сердечного приступа.

Борисов внимательно смотрел на Фризе. Может быть, ожидал, что следователь опровергнет его диагноз?

— Вам известно, кто отнес пиво в кабинет?

— Об этом поэт Лис может подробнее рассказать.

— Расскажите вы.

— Лис отнес пиво наверх. Наверное, по просьбе Маврина.

— Вы это сами видели?

— Конечно. Он был изрядно подшофе и так торжественно прошествовал наверх, что не заметить этого было невозможно.

— Видел это кто-то еще из гостей?

— Все видели. Он еще пробурчал сам себе под нос какой-то марш. Большой любитель подурачиться, когда сильно разогреется.

— А хозяйка?

— Что хозяйка?

— Видела пиво?

— Ни Алина, ни Алексей не видели. Они сидели спиной к лестнице.

— А кто сидел лицом?

— Мы с женой, какой-то генерал, детективщик Огородников, Убилава.

— Но ведь пиво было хорошо упаковано. Вы знали, что в коробке, а другие могли и не знать?

— Верно. Можно было подумать, что он возносится с большим тортом. Кто-то мог и догадаться. Огородников знал, он видел, как я покупал упаковку.

— Он тоже клиент «Березки»?

— Еще бы! Его бесконечные криминальные опусы печатают по всей Европе.

— Когда вы с Огородниковым встретились в магазине, вы сказали, что пиво Маврину в подарок?

— Нет. Огородник мне не симпатичен. А его творения…— Борисов пренебрежительно махнул рукой.— Детективы я не читаю. Это не литература. Поделки на продажу.

«Куда же это мы идем семимильными шагами? — подумал Фризе, распрощавшись с Борисовым.— Неужели моя шутка при первой встрече с Огородниковым оборачивается попаданием в десятку?» Он вспомнил, как побледнел Герман Степанович при упоминании, что заветная мечта убийцы — знать, какими уликами располагает следователь. «Вы не боитесь, что я могу вас заподозрить?» — спросил тогда Фризе. И поступил глупо, просто потому, что разозлился на шефа, подославшего к нему известного писателя в тот момент, когда следствие только начиналось. Огородник, как его называет Борисов, мог бы пожаловаться и был бы прав».

Он вспомнил, что прокурор просил заглянуть к нему, когда будут закончены допросы. Но идти не хотелось. Фризе боялся, что не сумеет сдержать себя и выдаст непроизвольной интонацией, взглядом. «Начнем со звонка»,— решил он.

— Здравствуйте, Олег Михайлович. Вы сказали зайти?…

— Ты освободился?

— Нет еще. Через час не будет поздно?

— Горячо? Люблю, когда все трудятся на полных оборотах. Зайдешь завтра утром.

Фризе с облегчением положил трубку. Завтра будет видно. Сейчас наступил долгожданный момент. Он захлопнул дверь на запор и стал готовить кофе. Подумал о том, что теперь надо ждать Ерохина. У того было седьмое чувство — «чувство кофе». Он всегда безошибочно подгадывал к торжественному моменту созревания напитка. Не оплошал и сегодня. Едва Фризе стал наливать кофе в чашку, как раздалась барабанная дробь в дверь.

— Прекрасно,— откомментировал Дима ситуацию в кабинете. Быстро снял куртку и, даже не потрудившись повесить ее в шкаф, полез за чашкой.

— Допросы ты, конечно, провел с блеском? — спросил он после первого глотка.

— Естественно.

— Чью фамилию впишешь в ордер на арест?

— Это зависит…— Фризе хитро посмотрел на товарища,— от того, по какой причине сдохла собака у Германа Огородникова.

— А у него сдохла собачка? — осторожно спросил Ерохин.

— Да. И еще — Убилава нашел в кармане дубленки Огородникова банку «Туборга».

— Понятно,— сказал майор. Правда, выражение его лица свидетельствовало об обратном.— По какой же причине нынче прозаики друг другу в карманы лезут?

— Ладно, Дима, допивай кофе. Я тебе по дороге все объясню.

Владимир снял трубку, позвонил в приемную. Марго проинформировала, что все машины в разъезде. Владимир поморщился и набрал номер прокурора.

— Олег Михайлович, опять Фризе беспокоит. Срочно нужно попасть в Переделкино, допросить свидетеля. Машины все в разъезде. Не дадите своей?

Шеф посоветовал вызвать свидетеля повесткой.

— Очень тороплюсь.

— Festina lente[3], — продекламировал прокурор из своей любимой латыни.— Не забыл университетские азы? Кто свидетель?

— Огородников.

— Хорошо. Машина у подъезда.

— Почему Огородников? — насторожился Ерохин.— А Лис?

— Потом и Лис.— Фризе встал из-за стола.

— Возьми оружие, я сегодня пустой,— предупредил Ерохин.

— Что-то трусоват ты стал, полицейский,— сказал Фризе.— Запомни: лев состоит из переваренной баранины.— Но пистолет из сейфа достал.

Всю дорогу Ерохин ворчал: зачем следователю понадобился Огородников? Фризе отмалчивался.

Точного адреса Германа Степановича Фризе не знал. Помнил то место, где они расстались несколько дней назад, и направление, в котором пошагал детективщик. «Спросить или заглянуть к Алине Максимовне?» — думал Фризе.

Увидев на дороге мужчину с большим заплечным мешком, Владимир попросил шофера остановиться и вышел из машины.

— Подскажите, где дача писателя Огородникова?

Мужчина остановился. Одет он был в потертый ватник и старенькую шапку со спущенными ушами.

— Это вы тут разъезжаете? — сказал мужчина знакомым голосом и Фризе узнал популярного детективщика.

— Здравствуйте, Герман Степанович! — Владимир улыбнулся. Так непохож был этот мужичок на одетого в модную джинсу лауреата всех милицейских наград, каким он впервые предстал перед следователем в его кабинете.

— Не узнали? Богатым буду. Ходил за комбикормом для кур.— Огородников дернул головой, показывая на заплечный мешок.— Вы действительно ко мне?

— Так точно.

— Тогда подвезите. Плечи уже затекли. Этот комбикорм такой тяжелый, словно камни.— Он стал снимать со спины мешок. Сообразив, что новый пассажир собирается водрузить свою ношу на светлое плюшевое кресло, шофер запротестовал:

— Стоп, стоп. Я сейчас багажник открою.

В машине Фризе познакомил Огородникова с майором.

— Вы ко мне целой компанией,— не очень приветливо прокомментировал Огородников и спросил Ерохина: — Значит, из уголовного розыска?

— Да, Герман Степанович.

— С Петровки?

— Нет. Из районного управления.

— Я с ними мало общаюсь. Вот на Петровке знаю всех. Начиная с Мурашова. И в министерстве тоже. Я у них постоянный гость. Помолчав, он добавил: — Впрочем, и не гость. Свой человек.— Он хотел еще что-то сказать, но вместо этого требовательно бросил шоферу: — Тормозни. Прибыли.

Дача Огородникова оказалась попроще, чем у покойного Маврина. Одноэтажная, не такая вычурная. Зато забор был на славу: глухой, высокий, с двумя нитками колючей проволоки, пущенной по верху. Рядом с дачей стоял большой гараж. Подъезд к нему был расчищен от снега, виднелись следы протекторов. «Почему же он комбикорм таскает на собственном горбу?» — подумал Фризе и, словно отвечая ему, Огородников сказал:

— На машине теперь езжу в крайнем случае. Бензинчик-то кусается. Не разъездишься. Особенно на короткие расстояния. Пока мотор разогреваешь — червонца как не бывало.— Он посмотрел на мешок, стоящий рядом, и спросил: — Не подождете пять минут? У меня куры не кормлены.

— Конечно, подождем,— согласился Фризе и бросил короткий взгляд на хмурое лицо майора.

— Большой у вас курятник?

— Хотите посмотреть? — обрадовался Герман Степанович. Его совсем не смущало то обстоятельство, что его застали за таким прозаическим занятием, как кормление кур.

В просторном холодном сарае, приспособленном под курятник, гуляли сквозняки. Лампы дневного света, неумело подвешенные под дырявым потолком, только усиливали впечатление неустроенности. Штук пятьдесят пестро-коричневых кур стремительно бросились к хозяину, едва он переступил порог курятника. Казалось, еще мгновение — и они расклюют его на мелкие кусочки. Фризе невольно задал себе вопрос: а если бы сегодня в магазине не оказалось комбикорма? Впрочем, не только этот вопрос возник у него при первом взгляде на хозяйство Германа Степановича. Душа Владимира, привычная к чистоте и порядку, возмутилась, соприкоснувшись с хаосом, царившим на птичьем дворе. Фризе молча смотрел, как давят друг друга породистые, но заморенные пеструшки, подбираясь к корму, который сыпал им хозяин не слишком щедрой рукой.

— И как с яйценоскостью? — хмуро спросил Ерохин, блеснув знанием специальной терминологии.

— С яйценоскостью? — переспросил Огородников, задумчиво глядя на пеструшек.— Да, знаете, что-то не сильно. Не сильно! Правда, вчера три яйца взял. А сегодня еще не смотрел. Мне сосед говорил, поэт Ермоленко, надо речного песку им в корм подсыпать. Для скорлупы. Да все не соберусь съездить — роман держит.

Фризе нестерпимо захотелось дать этому бауэру хорошего пинка. Но это было бы грубым нарушением всех процессуальных норм. Поэтому он решил приступить к делу, ради которого они примчались в Переделкино.

— Герман Степанович, отчего ваш кокер-спаниель сдох?

От неожиданности Огородников уронил алюминиевую миску с кормом и напуганные куры с диким квохтаньем разлетелись по сторонам. Потом он деловито потер ладонь о ладонь, стряхивая остатки корма, и спросил с вызовом:

— Вы что, расследуете смерть моей собаки?

— Я думаю, если мы с майором хорошо поищем, то найдем на вашем участке место, где вы ее похоронили. Эксперты выяснят, что сдохла она от яда из группы цианидов. От того же яда, которым отравили санитара Уткина.

Огородников нахмурился. Несколько секунд стоял молча. Наверное, ситуация, которую он прокрутил в своем мозгу, не показалась ему безысходной. Он усмехнулся и сказал:

— Поговорим в доме.— Писатель даже не убрал раскрытый мешок и куры с остервенением набросились на корм, воюя за место под солнцем.

В доме было уютно и тепло. Несметное количество пестрых книжек в мягких обложках — покетбукс детективных серий на английском — и грузных отечественных приключенческих библиотек в ледериновых корочках стояли на простеньких книжных полках до самого потолка. Фризе хотелось спросить, читает ли Огородников на английском, но разговор мог надолго уйти в сторону от сути.

— На юбилее Борисов подарил Алеше Маврину много хорошего баночного пива,— сказал Огородников, когда они сели в кресла.— Подарил тайком от Алины. Она запретила старику пиво, стерва. Я видел, как Борисов это пиво на веранде под газеты прятал. Потом я вышел на веранду, а там Лис — поэт я вам уже рассказывал, пиво из банки хлещет. Думаю, ему можно, а мне нельзя! Взял незаметно несколько банок и положил в карман дубленки. Решил: выпью за здоровье юбиляра дома.

— Сколько банок вы взяли?

— Четыре,— буркнул Огородников и отвел взгляд.

— Герман Степанович, вы ничего не напутали? Все произошло именно в такой последовательности?

Ерохин даже подался к Огородникову, с нетерпением ожидая ответа, а Герман Степанович отрешенно смотрел в окно на застывшие кусты сирени. Пауза затягивалась. Наконец, писатель сказал:

— Сильно дернувши я был на юбилее. А как выпью, могу и наглупить. Я, я первым взял это чертово пиво! Потом уже увидел как Лис к банке присосался. Да он от меня и не прятался.

— На прошлом допросе вы сказали, что Лис поднимался на второй этаж.

— Поднимался.

— До того, как вы взяли пиво или после?

— После.

Фризе и Ерохин переглянулись. На допросе Лис показал, что пиво пил перед застольем.

— У вас, майор, есть вопросы к Герману Степановичу? — спросил Фризе.

— Да. Всего один. Лис пришел к Мавриным с портфелем или с «дипломатом»?

— Откуда же я знаю?! — рассердился писатель и оторвавшись, наконец, от унылого пейзажа за окном, посмотрел на Ерохина.— Хотя, нет, знаю! У него была большая черная сумка! Очень модная. С лейблом «Монтана».

— Хорошо, очень хорошо,— прошептал Фризе, как ему показалось одними губами. Но Огородников услышал.

— Что хорошо?

— Хорошо, что вы живы. Не то остался бы роман незаконченным.— Фризе улыбнулся.— Что же произошло потом?

— Как я дотащился до дома — не помню. Дверь открыл, снял дубленку в передней. То ли она с вешалки упала, то ли я просто бросил се на пол. Когда на следующий день проснулся…

— В котором часу вы проснулись?

— В три,— вздохнул Огородников.— Проснулся, вышел в прихожую, а там мой Рокки на полу лежит рядом с дубленкой. Уже окоченел. И чертова пивная банка тут же. И пиво из нее сочится — все пузырьками. Рокки, наверное, лизал. Я схватил банку, понюхал — миндалем пахнет. Циан! Мы же с вами знаем, что это за яд! Он замолчал и долго сидел в безмолвии. Резкие черты его застыли, и только брови двигались вверх-вниз.

Фризе и Ерохин молча ждали, когда хозяин снова заговорит.

— В это время мне позвонили, что классик умер,— нарушил молчание Огородников.

— Кто позвонил? — спросил майор.

— Жена. Она у меня в городе живет. На дух дачу не переносит.

«Еще бы,— подумал Фризе.— Ты бы ее приспособил за несушками ходить».

— А жене Маврина сообщила. Можете себе представить — стою над мертвым псом и банки тут же. А пиво-то Алеше предназначалось. Мог у меня возникнуть вопрос, отчего Маврин умер? Я собаку закопал вместе с пивом. Со всеми четырьмя банками, а у самого озноб не проходит. Ведь вчера не успел выпить пивка потому, что в стельку был пьян! А днем уж точно опохмелился бы! Логично?

— Логично,— поддержал Огородникова майор. Похоже, его неприязнь к Герману Степановичу, так ясно читавшаяся на лице во время посещения птичьего двора, прошла. Уступила место живейшему интересу и сочувствию.

— Поэтому я и к прокурору поехал, и к вам, Владимир, напросился. Я ведь вам открытым текстом выложил, кто был заинтересован в смерти Маврина, кто хотел скрыть донос. А вы уперлись в свою версию и ни на шаг в сторону! Эксперты ведь тоже ошибаются!

— Маврин умер своей смертью,— сказал Фризе.— Но отравленное пиво предназначалось ему. Один из санитаров, приехавших за его телом, прихватил банку «Туборга», стоявшую на столике, рядом с креслом, в котором умер Маврин.

— Счастливчик,— прошептал Огородников и спросил: — «Туборг» — это марка пива?

— Да.

— Я так испугался, что даже не посмотрел. Да если и посмотрел бы, то не разобрал. Буквы перед глазами прыгали. То ли со страху, то ли от выпивки.

— Герман Степанович, а почему вы нам не рассказали обо всем?

— Я же вам намекнул! — Огородников тяжело вздохнул.— Следующей жертвой был бы я. Борисов догадывался, что мне известно о доносе.

— А вы не подумали, что Борисова арестуют, предъяви вы такие аргументы?

— О! Вы не знаете Борисова! Он бы успел со мной разделаться.

— Вы покажете, где зарыт ваш Рокки?

Писатель кивнул.

— Майор пригласит понятых, потом оформит протокол.— Фризе внимательно посмотрел на Ерохина.— А мне нужно съездить еще в одно место. Хорошо?

Возражений не последовало.

НЕЗАКОНЧЕННОЕ ПИСЬМО

Лис жил на Красноармейской, возле метро «Аэропорт». Большой многоквартирный дом послевоенной застройки, респектабельный и унылый одновременно, отгораживался от улицы чахлым садиком. Старенькая консьержка в подъезде подняла голову от вязанья и посмотрела на Фризе равнодушным взглядом, ничего не спросив.

Маленький замызганный лифт медленно отщелкивал этажи. Фризе вдруг захотелось протянуть руку, нажать кнопку «стоп», спуститься вниз и уехать куда глаза глядят: в Архангельское, к себе на дачу, в Женеву к Берте. Лучше, конечно, в Женеву. Если бы у подъезда стояла его собственная машина, Владимир уехал бы, наслав на Лиса своего друга и помощника Ерохина. Но его ждала прокурорская «Волга», которую давно следовало вернуть Олегу Михайловичу. Ох, как не хотелось ему встречаться с поэтом, предъявлять ему обвинение в пособничестве убийству, выслушивать несусветную ложь в оправдание! А разве может быть оправданием корысть?

Врут те люди — сыщики, следователи, писатели, особенно писатели-детективщики, вроде Огородникова,— которые говорят и пишут о том, как сладок миг задержания преступника. Чувство опустошения — пожалуй, эти два слова наиболее точно отражают их состояние. Во всяком случае, состояние следователя Фризе перед встречей с Лисом было таково.

На звонки в квартире поэта никто не отзывался. Владимир постучал в дверь — на тот случай, если бы звонок был сломан. Тоже никакого ответа. Полная тишина за дверью. И когда Фризе, испытав чувство разочарования и облегчения одновременно, направился к лифту, женский голос спросил из-за двери:

— Кто там?

— Я хотел бы увидеть товарища Лиса.

— Кто вы? — спросила женщина, но дверь даже не приоткрыла.

— Следователь Фризе. Из прокуратуры.

— А-а! — судя по интонации, женщина слышала о Фризе от Лиса. Прогремели засовы и дверь распахнулась. На пороге стояло совсем молодое создание, в большом белом, с красной отделкой, халате и с головой, обвязанной полотенцем.

— Проходите,— пригласила женщина. Судя по всему, приход следователя заставил ее покинуть ванну. Женщина была молода и красива. Ее портили только очень мелкие, как у мышки, зубы. «Наверное, дочка»,— подумал Фризе. И ошибся, потому что она сказала:

— Мужа нет. Он в мастерской.

— Он вернется не скоро?

— Не знаю. Наверное, только к ужину.

Фризе хотел спросить, нет ли там телефона, но женщина опередила его:

— Мастерская рядом, в соседнем доме.— Она сделала кивок головой и полотенце развязалось, обнаружив копну черных густых волос.

— Совсем распатронилась! — улыбнулась женщина, затягивая на голове полотенце.— Муж рассказывал мне о вас, так что я заочно с вами знакома. Меня зовут Дора.— Она протянула Фризе маленькую руку. Он осторожно пожал ее.

— Вы советуете заглянуть в мастерскую?

— Самое разумное. У него там есть телефон. Но когда он работает, трубку не берет. Вы с ним пообщаетесь и приходите пить чай. К вашему приходу я приведу себя в порядок. Вы на меня не сердитесь?

— Ну, что вы, Дора! — улыбнулся Фризе. Он смотрел на женщину со смешанным чувством восхищения и жалости. Не с доброй вестью пришел он к ней в дом.— Это я виноват. Должен был предварительно позвонить. Простите за бесцеремонность.

Дора рассказала ему, как найти мастерскую, и Владимир ушел.

«Знала бы ты, красавица, с чем я пожаловал,— никогда бы дверь не открыла»,— сердито думал Фризе, дожидаясь лифта.

Дом, где у Лиса была мастерская, как близнец походил на тот, в котором жил поэт. Мастерские писателей находились на последнем этаже.

«Доре не больше двадцати пяти,— размышлял Фризе. Он вспомнил Алину Максимовну.— Неплохо они устраиваются, наши писатели! И прозаики, и поэты. Женаты не по первому разу, жены вдвое моложе. Могут и за дочек сойти. Интересно, какая жена у нашего знаменитого детективщика? Раз уж не захотела разводить с ним несушек, наверное, тоже молодая цыпа».

Лис не отозвался ни на звонки, ни на стук. Фризе позвонил в соседнюю дверь и попросил старого, всклокоченного человека, вышедшего на звонок, разрешить ему позвонить по телефону.

— Внизу у подъезда автомат,— подозрительно глядя на следователя, сказал мужчина.— Звоните сколько влезет.

«Больше времени уйдет на объяснения,— подумал Фризе.— Позвоню из машины».

— Шеф уже беспокоится,— сообщил шофер, когда Владимир сел в «Волгу».— Домой собрался. Послал на смену дежурную.

— Один звонок и вы свободны.— Фризе набрал номер квартиры Лисов, пожалев, что не записал телефон мастерской. Тут же откликнулась Дора.

— Это. опять Фризе беспокоит. В мастерской вашего мужа нет. Не мог он куда-нибудь уйти?

— Что вы, я на всякий случай ему позвонила, после вашего ухода. Он откликнулся. Сказал, что ждет вас, и пообещал привести на чай.

«Эх, Дора, Дора! — с неодобрением подумал Фризе.— Как же понимать твои слова: «Когда муж работает, звонить ему бесполезно, отключает телефон». Он спросил:

— Номер мастерской — 16?

— Да, правильно.

— Там никто не отвечает. Может, это вы его напугали?

— Подождите меня у мастерской. Я сейчас подойду,— сказала Дора. В голосе ее послышались нотки тревоги.

… Дора повернула ключ в замке и сильный порыв ветра распахнул дверь. Фризе едва успел подставить ногу, чтобы уберечь женщину от удара.

— Чего ради он устроил такой сквозняк?! — недовольно сказала она.— У него же хронический бронхит!

У Фризе мелькнуло подозрение, что Лис разом избавился от всех болезней. Отодвинув в сторону Дору, он кинулся через маленькую прихожую в комнату. Дверь оказалась запертой. Владимир оглянулся на хозяйку. Дора стояла у стены, прижав к горлу руки. Белое лицо застыло от ужаса. Не спрашивая ни о чем, Владимир плечом надавил на дверь. Замок оказался никчемный, дверь подалась, но изнутри ее заблокировали, придвинув что-то громоздкое.

Когда Фризе, наконец, вломился в комнату — это оказался рабочий кабинет поэта,— там было пусто. Хлопала на ветру балконная дверь. Владимир осторожно подошел к перилам — он панически боялся высоты. Посмотрел вниз. К застывшему на асфальте телу уже подбежали люди. Путь, выбранный Лисом, оказался коротким. Десять этажей. Любопытному легко было подсчитать, сколько секунд продолжался полет. Владимир отвернулся.

На пороге стояла Дора. Он подвел ее к дивану, усадил. Потом закрыл дверь на балкон и позвонил в прокуратуру.

На письменном столе, заваленном книгами и альбомами, заставленном индийскими и японскими статуэтками из нефрита и бронзы, поверх всех бумаг — рукописных и машинописью, лежали две записки. Одна, лаконичная: «Фризе. Ку-ку, ищейка». Вторая, на полстраницы — Доре.

«Дора, прости меня. Помнишь, я всегда говорил: надо знать, на какую карту поставить. А не повезет — проигрывать с улыбкой. Маврина я всегда ненавидел. Ну, почему ему во всем везло?! Он был посредственностью, а его превозносили до небес и печатали миллионами. Даже его провалы служили ему во благо. Даже в смерти ему повезло — он умер, когда перед ним стояла банка с отравленным пивом. Он должен был его выпить! А яд получил другой. Но, как бы я ни презирал его, ни ненавидел его — не верь, если тебе скажут, что я хотел его отравить. В эти последние мои минуты, клянусь тебе, я…»

Закончить письмо Лис не успел.

Фризе поймал себя на том, что испытывает странное облегчение от развязки. Это было кощунственно. Владимир укорил себя за цинизм, вспомнив строку из Библии: «Псу живому лучше, чем мертвому льву». Грешное чувство не проходило, и он, отмахнувшись от своих терзаний, занялся делом. Рутинной следственной работой.

Он нашел черную сумку с этикеткой «Монтана», о которой с таким восхищением говорил Огородников, несколько банок «Туборга» — остатки от упаковки, подаренной юбиляру критиком Борисовым. И только поздним вечером Фризе и Ерохин в присутствии понятых нашли в тайнике пятьсот тысяч рублей в банковской упаковке. Дора ничего не знала ни о пиве, ни о деньгах, и. у следователя не было никаких сомнений в ее искренности. Тщательная проверка установила, что деньги получены главным бухгалтером Малого предприятия «Харон» в Сбербанке.

«Даже перед лицом смерти люди хотят выглядеть лучше, чем они есть на самом деле»,— подумал Фризе, вспомнив записку Лиса.

ВОЙНА ПРОДОЛЖАЕТСЯ?

Все последующие дни — пожалуй, такого напряженного времени еще не было в его жизни — Фризе допрашивал свидетелей, ездил на задержания, проводил утомительные часы в кабинете над протоколами допросов и составлением обвинительного заключения. И все это время его сознание разъедала одна мысль. Угнетающая мысль о том, что ему приходится служить вместе с бесчестным человеком, и не только вместе служить, но и находиться в прямой зависимости от него, быть под началом благообразного прокурора-взяточника. С этой мыслью Фризе засыпал и просыпался. Засыпал в том случае, если бессонница не заставляла его промучиться до рассвета.

И однажды вместо того, чтобы глотать снотворное, Владимир даже не стал расстилать постель. Он сварил крепкий кофе, достал из старых запасов бутылку «Двина» и провел ночь за составлением прошения об отставке. К шести утра гора родила мышь — прошение было готово.

«Районному прокурору.

По причине того, что мои нравственные принципы и взгляд на законность противоречат Вашим, прошу освободить меня от работы в прокуратуре.

Младший советник юстиции Фризе В.П.»

И приписал еще одну строчку: «Копия — прокурору города Москвы». Это на тот случай, если у Олега Михайловича появится соблазн порвать заявление и бросить в корзину для мусора. Городской прокурор производил на Владимира впечатление честного, порядочного человека.

«Шедевр канцелярской переписки! — самодовольно усмехнулся Фризе, сгребая со стола бесчисленное количество черновиков — пространных и покороче — и торжественно препровождая их в мусорное ведро.— Бывший младший советник поработал на славу!»

Владимир заснул, едва прикоснувшись к подушке. Он даже не откинул одеяло, свернулся клубком под своим любимым махровым халатом. Единственно, на что у него хватило энергии,— вытащить телефонный шнур из розетки.

Когда в двенадцать часов дня он ехал на автобусе в прокуратуру и еще раз, теперь уже на свежую голову, обдумывал свой шаг, его огорчала только разлука с Димой Ерохиным. «Почему разлука? — оспорил он тут же свое суждение.— Не будем больше вместе заниматься служебными делами — больше будем общаться в свободное время». Но этого-то, свободного, времени у Ерохина никогда не было. Как не было его у самого Фризе на этой проклятой следственной работе. Проклятой и прекрасной.

Не заходя в свой кабинет, Фризе устремился в приемную. Несколько хмурых посетителей дожидались встречи с прокурором. Владимир уловил настороженные взгляды: люди почувствовали в нем конкурента, который может нарушить очередь и продлить их утомительное ожидание в унылой приемной. Владимир демонстративно поцеловал Маргариту и положил перед ней заявление:

— Зарегистрируй входящий документ, красавица.

— Володя…— бросив взгляд на бумагу и мгновенно уловив смысл, испугалась девушка.— Владимир Петрович!

— Без паники! Регистрируй четко и доходчиво,— улыбнулся Фризе.— Надлежащим образом. Я в городскую прокуратуру продублирую. Нельзя допустить, чтобы эпохальные документы подвергались риску утраты.

Скука и обреченность на лицах томящихся посетителей в одно мгновение сменились на выражение неподдельного интереса. Можно было подумать, что каждый из них ожидает от «эпохального документа», принесенного симпатичным верзилой, разрешения собственных проблем.

Три последовавшие дня напоминали кошмарный сон. Штурм унд дранг. Объектом бури и натиска, естественно, был младший советник юстиции Фризе. Задача, которую ставили перед собой руководители прокуратуры различных рангов — добиться, чтобы он забрал назад свое заявление. Атаки следовали одна за другой и каждый раз атакующие пытались решить хотя бы одну из ограниченных задач: придать заявлению благопристойный вид, сохранить статус-кво, оставить заявителя в своей прокуратуре, но на более высокой должности, перевести в городскую прокуратуру, в прокуратуру республики, подобрать службу в любой из стран СНГ. Отличная характеристика и достойное место гарантировались.

Самым суровым испытанием была беседа с Мишиным.

— Фризе! Ты ведь обещал, что не проговоришься.— В печальных глазах Вилена затаилась обида.

— Я нем, как рыба.

— А это? — Мишин щелкнул по плотному листу бумаги. Фризе удивился: он писал и заявление и копию на обычном листке. Плотный лист оказался ксерокопией.

— Интересно,— повертел он в руках бумагу.— Выдали по экземпляру каждому сотруднику?

— Не смешно. Генеральный сразу набросился на меня. Считает, что я выдал служебный секрет.

— В моем заявлении нет и намека на взятку.

— Люди не идиоты. Что стоят твои слова о нравственных принципах!

— А может, шеф сделал гнусное предложение моей невесте?

— Правда?

— Нет. Я бы не успел вмешаться. Невеста послала бы шефа в нокаут. Если по правде,— он не дает мне отпуска в сентябре уже третий год, а при поступлении на службу я специально оговорил этот пункт. Ты не считаешь, что это безнравственно?

— Пять лет назад тебя бы засадили в психушку! — печаль в глазах собеседника уступила место ярости. Словно испугавшись, что Фризе обнаружит ее, Мишин прикрыл глаза.— А если без шуток? Ты же подставил меня!

— Тебя подставил прокурор. Коллегия. Все те, кто решил не привлекать взяточника к суду. Ты сам себя подставил.— Фризе перевел дух.— Извини. Дал себе слово молчать, но сорвался. Плевал я на все ваши должности. Можешь доложить своим боссам. А мое нежелание работать с Олегом Михайловичем можешь объяснить им любой причиной. Я возражать не стану.

— Может, ты решил уехать в Германию? — спросил Мишин.— Вернуться на землю предков?

— У меня предки похоронены в России. На Смоленском православном кладбище. Даже не на Лютеранском…

— Если решил,— не слушая возражений, продолжал Мишин,— то сам знаешь! С моими шефами лучше не ссориться.

— И ты с ними продолжаешь работать? — Фризе встал. Вопрос прозвучал риторически. На ответ рассчитывать было нечего и Владимир, не оглядываясь, пошел к двери.

Вместо автомата Берта привезла Фризе из Женевы золотой «Роллекс». Денег, полученных за выигрыш в чемпионате, хватало теперь и на такие дорогие подарки: государство перестало обирать спортсменов до нитки.

Состояние легкой эйфории, разнеженности не покидало Берту все эти дни — она даже из постели редко выбиралась. Часок-другой погулять по Москве. Отпуская Владимира на службу, где он готовил к сдаче свои дела, брала с него клятву: при первой же возможности улизнуть оттуда. Фризе не хотел портить ей настроение и на ее расспросы отвечал уклончиво и односложно. Но долго водить за нос свою подругу Владимиру не удалось. Даже у такой молодой женщины, если она не стопроцентная дура, интуиция развита много лучше, чем у мужчины.

Жили они в квартире Фризе — Владимиру не хотелось ненароком встретиться с прокурором. И не было у него уверенности в том, что Олег Михайлович не предпримет попытки поплакаться Берте на его несговорчивость. Поэтому он уговорил Берту временно обосноваться у него. Так бывало и раньше, только на этот раз Берта предупредила:

— Смотри, Володька! Если мне не будет очень скучно, я, может быть, останусь здесь насовсем.— Но Фризе, так решительно настроенный на женитьбу месяц назад, сейчас никак не отреагировал на ее намек. Тянул. Никак не мог избавиться от наваждения по имени Нина.

Однажды, среди ночи, приготовив по сочному бифштексу с жареной картошкой — путь домой из прокуратуры проходил теперь для Фризе через Центральный рынок — и глядя, с каким удовольствием Владимир управляется с ним, Берта сказала:

— Похоже, без меня ты сильно оголодал. Неужели она тебя так плохо кормила?

— Не кормила вовсе!

— Стерва.— Берта осуждающе покачала головой.— Превратила тебя в выжатый лимон и выбросила. Давай-ка, рассказывай, кто тебя заездил! Так могут затравить человека только друзья или коллеги. У тебя же веко дергается не переставая!

Фризе знал, что теперь Берта не успокоится, пока не выпотрошит его, но попытался сопротивляться.

— Кто из нас следователь?

— По особо важным делам — я! — сказала она нахально.— Чистосердечное признание облегчит твою совесть.

Когда Фризе закончил рассказывать, Берта притянула его к полной крепкой груди. Руками, которые славились тем, что могли без промаха забросить мяч в корзину с самой дальней дистанции. Сказала тихо:

— Какой же ты у меня молодец! Я и не надеялась, что ты когда-нибудь распростишься со своей дурацкой прокуратурой!

Такой реакции Фризе не ожидал. Освобождаясь из ее сильных рук, проговорил с обидой:

— Ты что, думаешь, я пойду воспитателем в детский сад?

— А что? Это идея. Рожу тебе двух девочек и двух мальчиков…— И неожиданно переменила тему: — Знаешь, в Швейцарии есть такие маленькие городки в горах… Загляденье. И маленькие виллы среди цветов.

— Разве у меня на Николиной горе хуже?

— Не хуже, милый. Но слишком близко от прокурора Олега Михайловича.— Берта внимательно смотрела на Фризе. В глазах светились любовь и участие.— Не обижайся, Володька. У тебя такое мученическое лицо, как у святого Себастиана на той картине.— Берта перевела взгляд на небольшое полотно эпохи кватроченто — «Мучения святого Себастиана»,— висевшее напротив кровати. Фризе проследил за ее взглядом и вздрогнул. У мученика, действительно было его лицо.

Владимир соскочил с кровати и, не спуская глаз с картины, подошел к ней. Очень искусно, с большим тщанием на лицо святого Себастиана, пронзенного стрелами, наклеили вырезанное из фотографии и профессионально раскрашенное лицо Фризе.

Он стоял, не в силах отвести взгляд от картины.

— Володя, что ты там обнаружил? — спросила Берта.— Что-нибудь не так?

Фризе мог поклясться, что еще три дня назад картина была в полном порядке.

Ни разу за эти дни не сработала сигнализация.

Замки были не тронуты.

Берта отлучалась из дома лишь ненадолго.

Ночи они проводили почти без сна, в постели, рядом со святым.

Война продолжалась?

1991 — 1992гг.

Третий дубль

1

— Еще один дубль, Леня! — Максимов обнял облокотившегося на велосипед экстравагантно одетого мужчину.— Ты сделал все великолепно, но пленка шосткинская, увы! Сам знаешь, сколько материала идет в брак.

— Могли бы для меня не пожалеть и «кодака».

— Откуда?! Нам не дают ни метра!

Режиссер Максимов снимал на Дворцовой площади эпизоды фильма-концерта о популярном эстрадном рок-певце Леониде Орешникове. Время для съемок выбрали раннее — пять утра. Освещенная утренним солнцем площадь в этот час была непривычно пустынной. Лишь молодая пара, наверное прогулявшая всю ночь по городу, с радостным любопытством следила за тем, что происходило на съемочной площадке,— Орешников был кумиром молодых.

— Ну как, начнем? — спросил режиссер, окинув певца оценивающим взглядом.

Леонид кивнул.

— Только умоляю, не морщи лобик, не щурься.

— Ты бы лучше озаботился, где раздобыть приличную пленку,— усмехнулся Орешников.— А то у вас скоро ни один хороший актер сниматься не будет.— Он легко вскочил на велосипед и не спеша поехал через площадь к улице Халтурина. Оттуда он должен был появиться в кадре.

«Сволочь надутая,— подумал Максимов, глядя вслед удаляющемуся певцу.— Нос еще не научился прочищать, а уже задирает! Безвкусный пижон!»

Особенно раздражал Максимова наряд певца — немыслимая черно-желтая хламида, развевающаяся на ветру, словно бурнус бедуина, скачущего на верблюде. Как он ни уговаривал Орешникова надеть что-то более гармонирующее со строгим убранством Дворцовой площади, певец категорически отказался менять костюм. Одежду он придумывал себе сам.

— Мальчики, приготовиться! — крикнул помреж.

Орешников лениво пересек тень от Александровской колонны, рассекающую площадь пополам.

— Первым пересек финишную черту наш прославленный мастер Леонид Орешников! — голосом спортивного комментатора Николая Озерова произнес бородатый, похожий на козла осветитель. Все рассмеялись. Только случайная зрительница бросила на него разгневанный взгляд. Наверное, это была верная почитательница певца.

Орешников подъехал к углу здания Военно-морского архива. Когда снимали предыдущий дубль, он останавливался здесь и ждал сигнала, чтобы двинуться навстречу камере. Сейчас, даже не оглянувшись, он свернул за угол, на улицу Халтурина…

Оператор, толстяк в клетчатой, навыпуск, рубашке навел резкость в ожидании, когда певец снова выедет из-за угла дома на площадь.

Прошло несколько минут. Леонид не появлялся.

— Что он, свалился там? — недовольно пробурчал Максимов.

— Он автографы раздает,— опять сострил козлоподобный.

— У него там свидание! — сказал оператор серьезно, не отрывая взгляда от видоискателя.— А вы просто завидуете.

— Какие злые люди! — обращаясь к своему полусонному спутнику, сказала девушка. Сказала нарочито громко, так, чтобы слышали все участники съемок.

— А вы что здесь делаете? — неожиданно вспылил администратор картины, пожилой меланхолик, все время сидевший на ящике от аппаратуры и, похоже, тихо дремавший.— Здесь вам не открытое собрание, а съемочная площадка…

— Освободите помещение! — тихо сказал козлоподобный остряк, и все дружно грохнули, забыв на время о певце.

— Гена, пойдем.— Девушка бросила презрительный взгляд на остряка и, подхватив своего спутника под руку, потянула его за собой в ту сторону, куда уехал Орешников.

Возмущенный администратор схватил мегафон и крикнул:

— Граждане! Очистите площадь. Идут съемки. Очистите площадь!

Его голос отзывался эхом под аркой Главного штаба. Девушка с парнем испуганно шарахнулись и, круто развернувшись, пошли в сторону Невского.

Орешников все не появлялся.

— Ну что ж! — как-то уж чересчур спокойно сказал Максимов и посмотрел на часы.— У нашего «кумира» десять минут времени. Если он не появится, я фильм снимать не буду.— Он сел на гранитный постамент колонны и закурил папиросу. Рука, державшая зажигалку, слегка дрожала.

— Лев Андреевич, чего вы переживаете? — наклонившись к Максимову, прошептал администратор.— Этих людей нельзя принимать всерьез. Так, эстрадная шелупонь, нарциссы. Плюньте.

— Нет! — крикнул режиссер.— У меня тоже есть принципы. Я спускать не намерен. Тем более — нарциссам. Пусть с ним возятся другие. Уволюсь, а доснимать не буду!

— Но десять минут подождем? — спросил оператор.

— Подождем,— буркнул Максимов, и на съемочной площадке с облегчением вздохнули. Все знали отходчивый характер Льва Андреевича.

— Кто у нас самый быстрый? — спросил режиссер, оглядывая участников съемки.

— Толя Рюмин,— подсказал администратор.

— Не-ет! — запротестовал козлоподобный.— Я самый солидный!

— Толечка, не в службу, а в дружбу,— попросил Максимов.— Посмотри, что там с этим оболтусом?

— Только ради вас, Лев Андреевич! — Рюмин смиренно склонил голову и зашагал через площадь. Шел он медленно, нога за ногу. Как будто нарочно нагнетал напряженность. И, словно чувствуя на себе нетерпеливые взгляды, время от времени оглядывался, делая «ручкой».

— Ну вот…— сказал кто-то, когда из-за угла появился человек. Но тут же разочарованно протянул: — Нет, не Леня…

С улицы Халтурина, в направлении съемочной группы двигался мужчина с потфелем в руках. Поравнявшись с ним, козлоподобный спросил у него что-то. Но тот даже не остановился. Подойдя к группе, он окинул телевизионщиков отсутствующим взглядом. В его глазах не было обычного для таких ситуаций любопытства.

— Уважаемый! — ласково окликнул мужчину Максимов, но тот продолжал двигаться.— Уважаемый! — повторил режиссер.

— Это вы мне? — мужчина оглянулся.

— Да, вам.— Максимов встал, подошел к мужчине.— Вы не видели там, за углом,— Лев Андреевич махнул рукой в сторону улицы Халтурина,— велосипедиста? Такой странный молодой человек… лохматый и в бурнусе…

— В чем? — переспросил мужчина. Похоже, что мыслями он был где-то далеко.

— В бурнусе. Знаете, такая черно-желтая хламида.

— Нет! Не заметил,— мужчина извинительно улыбнулся.— Велосипед, по-моему, там есть. У Зимней канавки, но человек в бурнусе… Нет, нет, не заметил.

— Что же, велосипед без велосипедиста? — растерянно спросил Максимов, но в это время администратор крикнул:

— Толик идет! — И все повернулись в сторону улицы Халтурина. Козлоподобный, выйдя из-за угла, широко развел руками.

— Чтоб ему пусто было! — сквозь зубы проворчал режиссер и сделал нетерпеливый жест рукой, призывая Толика поторопиться.

— Что он, купается в Зимней канавке? — спросил Максимов, когда запыхавшийся Рюмин притрусил к колонне.

— Нет его там, Лев Андреевич. Укатил наш корифей.

— Как укатил?! А велосипед?

— На велосипеде и укатил,— засмеялся козлоподобный.— У него ноги длинные. Знай жмет на педали.

— Да как же…— начал Максимов и оглянулся, отыскивая мужчину с портфелем. Но того уже и след простыл.— Вот же товарищ сейчас сказал, ты с ним повстречался, что велосипед на набережной лежит,— он растерянно оглядел собравшихся в кружок участников съемки.

— Сказал,— подтвердил администратор.— Только он какой-то малахольный. Надо проверить.

Несколько человек отправились на улицу Халтурина. Максимов не утерпел, пошел с ними. Ни Орешникова, ни велосипеда они не нашли.

Режиссер посмотрел на часы — было половина седьмого. Сказал устало:

— Все, ребята, разъехались. Доснимать клип я не буду…

2

Капитан Панин уже собирался пойти домой, когда в кабинет заглянул шеф, начальник уголовного розыска Семеновский.

— Александр Сергеевич, на тебя опять «телега» пришла,— сказал он довольно миролюбиво.

Панин понял, что начальство хочет свалить на него какое-нибудь малопривлекательное дело и потому большого разноса не будет.

— Догадываешься откуда?

— Даже моей интуиции на это хватает, товарищ полковник.

— Нет, капитан, такого сюрприза ты не ожидал. Написал на тебя рапорт сам товарищ Зайцев…

Зайцев был начальником ГАИ.

— Перечислил все твои прежние нарушения…

— Николай Николаевич, их всего-то два! За три года!

— Два, ставших известными Зайцеву.— Полковник многозначительно посмотрел на Панина.— И позавчера третье. По Приморскому шоссе в черте города ты гнал за сто. На правительственной трассе.

— Ехал в Ольгино делать обыск у Сарнова. Служебные дела. Была бы мигалка…

— Ах, мигалка?! И еще эскорт мотоциклистов? Ты, по-моему, не совсем понимаешь, какие тучи над твоей головой сгустились. Зайцев человек принципиальный. Гласность так гласность! Равенство перед законом? Для всех! И прежде всего для работников уголовного розыска.

— А для автомашин с семерками? — буркнул капитан. Номера, начинающиеся с 77, имели машины высшего ленинградского начальства.

Семеновский сделал вид, что не расслышал:

— Мне надоело объясняться с Зайцевым, Саша.

— Ему самому хвост прищемили…— сорвалось у Панина с языка, и он густо покраснел.

— Саша,— шеф усмехнулся, глядя, как медленно уходит с лица Панина краска.— Ты хороший человек, даже краснеть в милиции не разучился, но считай лучше свои грехи. И готовь себя морально к выговору.

— Продам я машину, товарищ полковник. С ней только расходы. Буду ездить на казенной, с сиреной.

— А на своей, как все нормальные люди, ты ездить не можешь? Ну что бы произошло, сделай ты у Сарнова обыск на пятнадцать минут позже?

— Золотишко он успел бы припрятать! — улыбнулся Панин.— Искали бы мы его рыжие побрякушки трое суток. Вот что такое пятнадцать минут!

Семеновский вздохнул.

— Не могу я ездить медленно, Николай Николаевич. Честно, не могу! Это как болезнь. Правда. Бывает, сажусь за руль и думаю — торопиться некуда, поеду нормально. Хоть на город посмотрю, на девушек… Нет, жмет нога на газ. Укачивет меня, товарищ начальник, медленная езда.

— Ладно, завтра я решу, какой тебе выговор объявить,— сказал Семеновский деловито.— А сейчас есть для тебя срочное дело…

Панин улыбнулся и подумал: «С этого бы и начинал».

— Ты певца Орешникова знаешь?

— Леонида?

— Значит, знаешь. Ты у нас меломан и интеллектуал. Тебе им и заниматься. Сегодня на пресс-конференции журналисты подняли вопрос о его исчезновении.

— Как это? — удивился Панин.— Такой известный певец и пропал бесследно?

— Вот ты и выясни, бесследно или следы все-таки остались. У тебя и знакомые среди местной богемы имеются.

— Николай Николаевич, какая богема? Какие знакомые?

— Есть, есть! Сам говорил — главный режиссер театра, певичка…

— Заведено дело по факту пропажи? — деловито спросил Панин.

— Зачем? Не надо! Прошло только два дня. Ты поинтересуйся, порасспрашивай. Может, у них так принято — загулял и два дня отсыпается. Проведи разведку. Чем черт не шутит, а вдруг его похитили?

— Поклонницы?

Полковник на шутку не отозвался.

— Начни прямо сегодня. Сейчас. У этих ребят настоящая жизнь только вечером и начинается. Сам знаешь. А там видно будет, заводить дело или нет. Может, и всесоюзный розыск объявить придется. Журналисты — народ дотошный. На следующей пресс-конференции спросят.

— Николай Николаевич, да ведь мы у районного управления хлеб отбиваем! Их дело.

— Генерал сказал — поручить Панину. Понятно? — Семеновский поднял руку в приветствии и двинулся к дверям.

— А какую резолюцию генерал на рапорте начальника ГАИ изобразил?

— Ты займись делом, Саша. Про резолюцию узнаешь. В свое время.— И полковник стремительно исчез за дверью.

Поздно вечером Панин позвонил режиссеру Нового театра Никонову. С Никоновым они учились в школе и даже вместе поступали в Высшую мореходку, на судоводительский факультет. И оба не прошли по конкурсу. Год проработали грузчиками в порту, зарабатывая морфлотовский стаж, но в мореходку подавать не стали. Панин поступил в университет на юридический, а Никонов — в Институт кино, театра и музыки на режиссерский.

За год работы как-то само собой рассеялось их романтическое стремление к дальним плаваниям и красивой флотской форме. Встречаясь изредка, они теперь лишь подтрунивали над своим юношеским увлечением. Но если выдавалось свободное время, шли по старой школьной привычке прогуляться по набережной Лейтенанта Шмидта, там, где покачивались у гранитной стенки то большие сухогрузы, то франтоватые гидрографические теплоходы. Но кто из ленинградцев не ходит на эту набережную, кто не поглядывает не с завистью, нет, но с каким-то тревожащим душу чувством на таинственную жизнь, царящую на кораблях?

…Трубку снял Валентин.

— Здорово, Мегрэ! — приветствовал он Панина. Александру был симпатичен этот любитель пива и бутербродов с набережной Орфевр. Но капитан считал, что Мегрэ, баловень Сименона, слишком много времени тратит на то, чтобы понять преступников. А понять — значит простить. У Панина не было времени на то, чтобы понять, и еще меньше было желания простить. Поэтому он протестовал, когда приятель называл его Мегрэ. Но Никонов только посмеивался, и Панин смирился. Мегрэ так Мегрэ. Хорошо, что не мисс Марпл.

— Валя, что ты думаешь об исчезновении Орешникова? — не ответив на приветствие, спросил Панин.

— Уже и до милиции дело дошло! Ну прохиндей, умеет создавать себе рекламу!

— Ты думаешь, это розыгрыш?

— А ты считаешь, что его похитили фанаты? И разорвали на сувениры? Не вздумайте только всесоюзный розыск объявлять!

Панин подумал о том, что ход рассуждений у них с Валентином оказался не слишком оригинальным, и сказал строго:

— Тебе смешно! А начальство беспокоится. Прошло уже два дня…

— Год назад я снимал на «Лентелефильме» картину. Помнишь, «Парень из джаза»? Леня Орешников в главной роли. Так мы не могли найти его неделю! Завихрился с любимой девушкой, жил у кого-то на даче.

— А если серьезно?

— Если серьезно, то не знаю что и сказать,— ответил Никонов.— Максимов написал начальству докладную. Работать с Орешниковым отказался. Но администратор картины на свой страх объехал несколько Лениных знакомых, тех, кого знал. Его там нет.

— Как фамилия администратора?

— Не знаю. Да на студии тебе скажут. Саша, ты и правда собираешься его искать?

— Это ты у нас свободный художник. Ставишь, что тебе взбредет в голову. А я занимаюсь тем, что мне поручают.

— Саша, он мог сесть на теплоход и уплыть по северным рекам. А может быть, купается в Пицунде. Леня непредсказуем.

— Что ты о нем знаешь, кроме расхожих сплетен?

— Ну ты даешь! — Никонов помолчал несколько секунд. Потом сказал чуть даже удивленно: — Если всерьез — ничего! Кстати, раз уж тебе хочется…

— Хочется, хочется! — перебил приятеля Александр.

— Завтра я приглашен в один дом… Фамилия Ватагин тебе ничего не говорит?

— Эстрадный чтец?

— Это в прошлом, в прошлом. Миша Ватагин теперь пишет рассказы и сценки. А его жена… Ладно, завтра все сам узнаешь. В салоне Ватагиных очередной прием, будут люди, хорошо знающие пропавшего кумира.— Никонов засмеялся.— А может быть, появится и сам Леня Орешников.

Они еще с минуту препирались, кто за кем должен завтра заехать, хотя заранее знали, что поедут на такси. Но таков уж был ритуал. Никонов всегда поддразнивал приятеля, заверяя, что, надев милицейскую фуражку, он может садиться за руль и подшофе. Так что незачем нести расходы на таксомотор.

«Хорошенькая репутация у Орешникова! — усмехнулся Панин, положив трубку.— Никто не принимает всерьез его исчезновения. Только «хи-хи» да намеки на любовные похождения». Он никогда не был на концертах Орешникова, но то, что видел по телевидению, не приводило его в большой восторг. Голос — да! Сильный, красивый баритональный тенор. И некоторые песни он исполнял так, что за душу брало. Но его манера исполнения — прыжки, метания по сцене… Его наряды! Все это не совпадало с представлениями Панина о том, как должен выглядеть на сцене мужчина. Он не осуждал Орешникова, ему было достаточно того, что у певца хороший голос и серьезные песни. Мода меняется часто. И певец еще молод, у него все впереди. А пока, считал капитан, молодежь выбрала себе совсем неплохого кумира. Экстравагантность Орешникова, его манеру поведения на сцене Панин считал тонко рассчитанной игрой на популярность. Он относился к Орешникову серьезно, и первые суждения о певце людей из его среды обескураживали.

3

Ватагины жили на Староневском, напротив кинотеатра «Призыв». Поднимаясь на стареньком, расшатанном лифте, Панин в который уже раз спросил приятеля:

— Удобно ли без приглашения? Да еще менту?

— О чем ты говоришь! — отмахнулся Никонов.— Советский Мегрэ будет для них подарком.

— Только о том, что я…— начал Панин, но Валентин заговорщицки подмигнул:

— …Занимаешься поисками «кумира» — ни слова!

Как только они вошли в просторный, завешанный африканскими масками холл, заполненный беседующими гостями, у Панина рассеялись все опасения по поводу своего появления в этом доме.

Никонов расцеловался с бледной, анемичной блондинкой лет сорока. Потом представил ей Панина, не забыв упомянуть его французского коллегу. Блондинка, Елена Викторовна, оказавшаяся хозяйкой дома, посмотрела на капитана с одобрением.

— А где Мишель? — спросил режиссер.

Хозяйка неопределенно взмахнула рукой.

— Понятно! — улыбнулся Никонов.— На кухне режет бутерброды.

Мишель Ватагин, наверное, услышал голос Никонова и тут же появился в дверях кухни с огромным ножом в руках.

— Как ты, Валя, догадался, что я занят бутербродами? — улыбаясь, спросил он.— Неужели финская салями распространяет такой аромат? — Они обнялись.

Выглядел Ватагин довольно живописно: нож, передник с кружевами, на голове кокетливо сидел белый берет. Скорее всего чехол от морской фуражки.

— В том-то и беда, что никакого аромата. Просто я по опыту знаю — в этом доме отбивную не получишь.— Никонов повернулся к Панину.— Знакомься, мой школьный друг Алекс Панин. Ленинградский Мегрэ…

— Как же, как же, наслышан! — Ватагин протянул капитану руку.— Валентин про вас такие сногсшибательные истории рассказывает!

— Не верь, Саша, не верь! — торопливо, слишком торопливо запротестовал Никонов.— Ничего я ему не рассказывал. Михаил Арсеньевич мастер розыгрыша.

Ватагин понимающе усмехнулся и подмигнул Панину.

— Вы, ребята, распоряжайтесь тут. А я дострогаю бутерброды. Такую рыбку мне в Смольном, в столовой достали!…— Он пошел на кухню, но у дверей обернулся: — Валентин, ты у нас старожил, помоги Елене гостей занять, а Мегрэ пусть музыку наладит. Узнаем, кстати, как у них в милиции с музыкальной эрудицией.— Он хохотнул, довольный своей шуткой, и скрылся на кухне.

В огромной, на первый взгляд безалаберно обставленной комнате собралось уже человек двенадцать гостей. Все стояли небольшими группками, со стаканами аперитива в руках. Несколько молодых женщин устроились прямо на пушистом ковре — рассматривали толстый каталог «Нек-керман».

На приветствие Никонова ответили так, будто расстались полчаса назад — кто просто кивнул, кто помахал рукой. Елена Викторовна показала на поднос со стаканами. Аперитив был приготовлен на славу — крепкий, ароматный. С кружком лимона и со льдом. Панин с удовольствием пригубил, почувствовав пряный привкус итальянского вермута.

Валентин подвел его к столику, на котором стоял магнитофон. Показал, где хранятся кассеты.

— Разбирайся. А я пришлю тебе на подмогу красивую женщину. Ты еще ни на кого не положил глаз?

— Вали, вали отсюда,— проворчал Панин.— Без твоей протекции обойдусь.

Его задело замечание хозяина о милицейской эрудиции. «Тоже мне снобы! — сердито думал он.— Вот заведу вам сейчас песни гражданской войны!» Но ни песен гражданской, ни песен Отечественной войны в фонотеке семьи Ватагиных не было. Как не было, кстати, и у самого Панина. Зато, к своему удивлению, он обнаружил много фирменных записей настоящего джаза. Здесь были Луи Армстронг, Рей Чарльз, Глен Миллер и многие другие звезды, мастера регтайма и диксиленда. Капитан поставил кассету с записями Армстронга, и комнату заполнил хриплый голос певца.

Впечатление от вечеринки было такое, как будто присутствующие только что вышли из зала заседаний, где прослушали доклад, и теперь, разбившись на маленькие группы, обсуждают его в буфете. Большинство гостей — пожилые мужчины, лица некоторых были знакомы Панину по спектаклям и телепередачам. Женщины, очень заинтересованно обсуждавшие новинки западногерманской фирмы — словно собирались тут же встать и пойти за покупками,— не произвели на капитана впечатления. Были они какие-то блеклые, усталые. «Пришли сюда прямо со спектакля, что ли?» — подумал Панин. И в это время в комнату вошла еще одна дама — молодая, улыбающаяся блондинка, о которых, не вдаваясь в подробности, обычно говорят: прелестная. Мужчины отвлеклись от своих серьезных разговоров и шумно приветствовали ее.

— Томик! Заворачивай к нам! — позвал актер Бубенец.

Почитательницы «Неккермана» встретили Томика кисло-сладкими улыбками, но она, не обратив внимания на «кислоту», радостно расцеловалась с каждой из них, но на ковер не села, а подошла к Панину.

— В кои веки новое лицо,— сказала она.— К вам можно?

— Пожалуйста.— Панин подвинулся, хотя места на диване было предостаточно.

— Меня зовут Тамара,— улыбаясь, сказала женщина.

— А меня — Александр Сергеевич.

— Какие мы официальные! Я думала, что по имени-отчеству величают себя только полковники.

— Это происки Вали Никонова? — поинтересовался Панин.

— Прежде всего мои,— сказала Тамара.— Я заглянула в комнату, увидела вас и спросила у Валентина: «Что за мужественный незнакомец скучает там в одиночестве?» Оказалось, что комиссар Мегрэ. А мне аперитивчик не раздобудете? — попросила она, словно бы давая понять, что ритуал знакомства закончен.

Весь вечер Тамара ни на шаг не отходила от Панина. Он и сердился, и радовался одновременно. Радовался потому, что рядом с ним такая солнечная и веселая женщина. Но сознание того, что произошло это как бы помимо его воли, по инициативе самой женщины, сердило Панина. Капитан привык к тому, чтобы инициатива всегда оставалась за ним. А вот как раз этого-то Тамара лишила его полностью. Панин чувствовал себя рядом с нею словно в осажденном городе. Покорно выслушивая ее рассказ о какой-то удивительной экстрасенсорше, лечащей по телефону, он поглядывал на гостей и никак не мог найти предлог, который позволил бы ему прорваться к «основным силам». Уже давно следовало навести общий разговор на тему исчезновения Орешникова. Никонов, наверняка виновный в бедственном положении капитана, пришел ему на помощь.

— Ну, Мишель, когда теперь заграничная гастроль? — спросил он хозяина, как только выпили за успешную премьеру.

— Э-э, милый мой, скоро только сказка сказывается! Ты же знаешь…— наверное, Ватагин хотел рассказать, как долго дело делается, но Никонов, быстро взглянув на Панина, перебил его:

— А Леня-то Орешников?! С огнем играет! Ему через неделю в Европу лететь, а он решил в прятки поиграть.

— Какие прятки! Уверена, что с ним неладно,— сказала хозяйка.

— Похитили! Похитили! — закричал актер Бубенец и почему-то взмахнул руками, как крыльями. Будто доподлинно знал, что похитили Орешникова на самолете.

— Как скучно! — сказала певица из Ленконцерта, фамилию которой капитан не мог вспомнить.— Куда ни придешь — только и разговоров про Леньку!

«Ух и завидуешь ты, милая, Орешникову!» — подумал Панин, взглянув на певицу. На ее тусклом лице промелькнула гримаса такого равнодушия, что в него трудно было поверить.

— Ну что ж! У нас есть еще одна злоба дня,— засмеялся Ватагин.— Не хотите об Орешникове, поговорим о домовых. Хотелось бы знать, что думают о них власти предержащие? Тамара, выпусти Александра Сергеевича на свободу!

Свобода Панину была предоставлена, но только в урезанном виде: Тамара перекочевала с дивана за стол вслед за капитаном.

— Отвечайте, отвечайте! — заторопила певица.— Это поинтереснее, чем Ленькины фокусы.

— С привидениями в последние часы обстановка в городе осложнилась,— серьезно сказал Панин, и гости насторожились.— Есть данные, что они все чаще будут появляться на людях. Отсюда острый дефицит зубной пасты, мыла и французских духов…

— Это еще почему? — сердито сказал кто-то из мужчин за спиной у Панина. В ответ раздался дружный хохот.

— Ну, Коля, уморил! — не в силах унять смех, произнес Никонов.— Как ты не понимаешь — им же хочется поприличнее выглядеть!

Тему привидений гости восприняли близко к сердцу и наперебой стали рассказывать одну за другой самые фантастические истории о неутешных духах, мрачных зомби и переселении душ. Правда, большинство историй были почерпнуты из пустившейся во все тяжкое советской прессы и потому походили одна на другую. Потом на смену привидениям пришли Чумак и Кашпировский. О том, что телелечители исцеляют страждущих, не было двух мнений. Спор разгорелся только по вопросу, кто помогает лучше.

— Когда в аптеках нет лекарств, и гипнозитеры благо,— сказал Панин, но его тут же застыдили как ретрограда.

— А вам не кажется, что из Кашпировского мог бы получиться хорошенький диктатор? — спросил Мишель Ватагин.— Стоит ему захотеть — почитатели тут же выдвинут его в какой-нибудь верховный орган!

Разговор сразу же получил новое направление. Даже прелестная Тамара на время забыла о Панине и напористо принялась пересказывать статью о Сталине из свежего номера «Огонька». Правда, ее не очень слушали. Каждый хотел сказать сам. Александр смотрел на Тамару с улыбкой и думал о том, как хорошо было бы очутиться с нею вдвоем где-нибудь в тихой уютной квартире, вдали от шума, от людей.

— А вы обратили внимание, друзья, что наш Мегрэ скис, как только разговор коснулся культа? — с ехидной улыбкой сказал вдруг актер Севрюк.— У них в органах, наверное, тоскуют по доброму кулаку!

— Да, действительно! — Тамара с улыбкой посмотрела на Панина.— Разговорчивым вас не назовешь. Что вы скажете о Сталине?

— Мы с ним вместе не служили,— нахально отбрехнулся капитан и пригубил бокал с шампанским.

— Нет-нет-нет! — запротестовал Севрюк.— Вы за Скалозуба не прячьтесь! Признавайтесь — демократия вам не по нутру?

— Товарищ артист,— сдерживая раздражение, тихо сказал Панин,— мне претят разговоры о демократии между закуской и горячим.

— Правильно! — поддержал Панина хозяин.— Все правильно, кроме одного — горячего не будет. Нажимайте на закуски.

— А что касается существа дела,— капитан неожиданно вспомнил Дона Карлеоне из «Крестного отца», свято верившего, что раздражение — удел слабаков, и улыбнулся.— Вы что же, думаете, много найдется таких, кто предпочел бы опять забраться в клетку?

— Не знаю, не знаю! — в голосе Севрюка слышалось пьяное упрямство.— Вы все-таки не отлынивайте от прямого ответа! Нам всем оч-чень важно знать…— он обвел сидящих за столом долгим, оценивающим взглядом.— Очень важно знать, что вы думаете о демократии. Не держите ли фигу в кармане?

— Да еще и с маслом,— тихо сказал Никонов. Но его услышали и засмеялись.

— Валя! — укоризненно покачал головой Севрюк. Жидкие светлые волосы рассыпались в разные стороны, и он стал похож на подвыпившего дикобраза.— Умница! Тонкая душа! Как ты-то этого не понимаешь? Наша жизнь… Господи! — слезы неожиданно потекли у него по щекам.— Господи! Мы должны от каждого потребовать ответа! Особенно от таких суперменов,— он ткнул пальцем в сторону Панина.— Они и понятия не имеют о том, что такое демократия. Даже моя кошка Машка понимает больше.

— Кончай демагогию, Вовка! — крикнула одна из женщин.— Не даешь чревоугодничать спокойно.

— Вот! — уныло сказал Севрюк, вытирая слезы.— Вот! За телячий студень готовы предать свободу. Но мы потребуем! — Он стал пристально вглядываться в лица присутствующих. Наконец обнаружил потерянного было Панина.— Вам не удастся отмолчаться, молодой человек!

— Знаете, в начале века один юрист про таких, как вы, сказал: «У нас демократию понимают так: я делаю все, что мне хочется, а другому мешаю делать то, чего он хочет».

—Умница! — захлопала Тамара в ладоши и быстро поцеловала Панина в щеку.

— Правильно, правильно,— одобрительно сказал и хозяин.— Мы даже повернуться не можем без того, чтобы не задеть соседа локтем! А почему не слышно музыки? Саша,— обратился он к Панину,— ваши музыкальные симпатии я вполне одобряю…

— Они же у меня милицейские,— не удержался Панин.

— Давай за работу! — грубовато-дружески, словно они были сто лет знакомы, сказал Ватагин.— Томка тебе поможет.

Пьяный Севрюк пытался было увязаться за Паниным, но Елена Викторовна встала у него на пути и, что-то ласково нашептывая на ухо, увлекла в сторону кухни. Наверное, отпаивать крепким чаем.

— Ну и чем же вас порадовать? — спросил капитан у Тамары, быстро просматривая кассеты.

— Хорошим старым танго. У Мишеля есть такие кассеты!…

Панин включил магнитофон, и они пошли танцевать, уверенно лавируя среди бесчисленных пуфиков, кресел и журнальных столиков. «Поменьше бы всего этого барахла,— подумал капитан,— настоящий танцзал можно устроить».

— А вы человек непростой,— сказала Тамара, в упор разглядывая Панина.— С вами на брудершафт не выпьешь.

Панин рассмеялся:

— Что за странный вывод? И кстати…— он показал на щеку.

— Это в награду за находчивость. И больше не решусь.— Она хотела еще что-то сказать, но в это время рядом с ними остановилось миниатюрное и очень кудрявое существо — не то школьница, не то зрелая женщина — и похлопало в ладоши.

— Ну, Инка! — разочарованно произнесла Тамара.— Мы только начали…

Пигалица ничего не ответила, а только, упрямо поджав пухлые губы, хлопнула в ладоши еще раз.

С такими маленькими женщинами Панину танцевать не приходилось. Он только собрался поинтересоваться, в каком классе учится кудрявое создание, как девушка спросила:

— Вы про Леню Орешникова слышали?

— Слышал. И про него слышал. И его самого слышал. Хороший певец.

— «Хороший» — это значит просто средний. А Леня был гениальный.— И она выжидательно посмотрела на Панина. Капитан решил подыграть:

— Почему был, милое дитя?

Лицо у женщины сделалось скучным.

— «Милое дитя» прощается вам как новичку. Снято с вооружения. Так вот про Леню. С ним расправились рэкетиры. Слышали про таких?

— И про них слышал. Доводилось,— усмехнулся Панин и хотел спросить, откуда у Инны такие сведения, но теперь уже Тамара с воинственным видом захлопала перед ними в ладоши.

— Тамара, у нас серьезный разговор,— сказал Панин.— Через пять минут…

— Никаких пяти минут! Правила игры надо соблюдать!

— Не отвяжется,— совсем тихо произнесла Инна.— Вы меня на телевидении разыщите. Инна Ивановна Печатникова. У Мишеля есть все мои координаты. А сейчас мне пора…— Она подняла свою крошечную ладошку: — Чао!

— И что за серьезные разговоры могут быть с Инной Печатниковой? — спросила Тамара, прижимаясь к Панину чуточку ближе, чем требовалось в танце.— Признавайтесь.

— Это допрос?

— С пристрастием! А может быть, вы с нею давно знакомы?

— Инна рассказывала мне про Леню Орешникова.

— Что она может о нем рассказывать? Этот анфан тэрибль замечает во время съемок только режиссера и музыкантов. А директор картины, администратор…

«Что они, сговорились устроить мне проверку? — подумал Панин.— Один выясняет мои познания в музыке, другой — отношение к демократии. Теперь эта экзальтированная дамочка решила проверить, силен ли я во французском».

— Этот, как вы сказали, Фанфан-Тюльпан хороший певец, по-моему. И вдруг — пропал. Инночка его очень жалеет…

— Найдется. У Лени Орешникова есть такое хобби: внезапно исчезать и внезапно появляться. А это вы хорошо придумали — Фанфан-Тюльпан!

— Я придумал? — Наверное, капитан перестарался и Тамара поняла, что ее разыгрывают.

— Ладно, ладно! Не придуривайтесь. У меня есть предложение — кофе пойдем пить ко мне. Это совсем недалеко, на Второй Советской.

— А как же?…— Панин обвел глазами гостей.

— По-английски, гражданин следователь. А к тому же я женщина свободная.

Уход по-английски не получился. Тамара, прежде чем удалиться, пошепталась с хозяйкой, а Панина засек Валентин Никонов:

— Мегрэ, уж не к Тамаре ли ты отправился пить кофе? Осведомленность друга покоробила капитана, и он буркнул:

— А тебе завидно?

В подъезде было темно. Лишь слабый отсвет белой ночи с трудом пробивался через пыльное стекло над дверью. Панин заметил легкую тень, прижавшуюся к стене. Тамара подстерегала его, и когда он, сделав вид, что ни о чем не подозревает, проходил мимо, прошептала сдавленным голосом:

— Руки вверх!

А потом, прижавшись к Панину, долго целовала его, обхватив руками за шею. Губы у нее были удивительно мягкие и нежные. Панин вспомнил слова Валентина, но внутренне отмахнулся от них, как от пустых и ничего не значащих.

Они шли по тихим светлым улицам не спеша, так, как ходят люди, уверенные в том, что в конце пути их ждет непременная награда.

— Вот и пришли,— сказала Тамара.— Теперь поступаем так: сначала иду я, поднимаюсь на лифте на шестой этаж. Оставляю дверь квартиры открытой. Номер сорок. Через пять минут поднимаетесь вы. А то у нас в подъезде сидит старушка — дежурная. Может, спит, а может, и нет… Очень любознательная.— И, не дав Панину опомниться, она поцеловала его и быстро вошла подъезд.

— «Я женщина свободная…» — прошептал, скисая, капитан. Но в воздухе еще витал аромат ее духов, и Панин, подождав несколько минут, вошел в подъезд. Комнатка дежурной была закрыта, а сама дежурная, наверное, сладко спала. Александр вызвал лифт. Старинная кабина ползла медленно, гулко отщелкивая этажи.

У сороковой квартиры он на секунду задержался, стараясь унять волнение, и толкнул дверь. Дверь не подалась. «Что за черт? — подумал Панин.— Захлопнулась случайно?» Он позвонил и прислушался: за дверью ничего не шелохнулось. Он позвонил еще раз. Панина взяло сомнение: а хорошо ли он расслышал номер квартиры? Может быть, сорок вторая или сорок первая? Ступая осторожно, капитан подошел к сорок первой и легонько толкнул в дверь. Никакого эффекта. Разочарование ожидало Панина и в сорок второй квартире. «Хорошо вас провели, Александр Сергеевич! — усмехнулся капитан.— Как школьника».

Когда он спустился на лифте на первый этаж, дежурная словно поджидала его.

— Вы к кому ехали, молодой человек? — строго спросила она Панина. Она была еще совсем нестарая и своей повадкой и обличьем напоминала учительницу начальных классов.

— Не «к кому?», а «от кого?». Так будет правильней,— стараясь выглядеть беззаботным, сказал капитан.— А «от кого» — большой секрет.

Дежурная промолчала. Но всем видом выразила Панину крайнее неодобрение. А лукавая Тамара даже носа не высунула из своей квартиры.

При мысли о постели, о легком аромате Тамариных духов Панин почти физически почувствовал острое сожаление. Словно дыхание перехватило. Но только на одно мгновение.

4

Утром Панина разбудил бодрый хриплый голос будильника. Ленясь протянуть руку и нажать кнопку, Александр сердито подумал о том, что Никонов дома будильника вообще не держит. А телефон включает только после десяти. И Ватагин небось спит сейчас без задних ног. И нализавшийся Севрюк отсыпается. И только он, капитан Панин, должен вставать и топать к себе на Литейный. Да еще разбираться во всем, что наплели эти люди вчера вечером про Леонида Орешникова.

«Чушь какая-то,— сердился Панин.— И рэкетиров даже вспомнили!»

Будильник, утратив первоначальную бодрость, похрипел еще несколько секунд и заглох. Александр с удовольствием потянулся, ощутив, как уютна и тепла постель. «Еще пять минут… От силы десять,— решил он.— И я встану бодрым и добрым». Он уже ни на кого не злился.

Проснулся Панин ровно в девять.

«В конце концов не смертельно! — успокаивал он себя, торопливо намыливая лицо перед зеркалом в ванной.— Я ведь по делам службы в этой артистической компашке до трех ночи проторчал! А выпил-то всего два бокала шампанского да пару коктейлей. А мог бы…» Тут ему в голову пришла спасительная идея. С помазком в руке он кинулся к телефону, торопливо набрал номер своего коллеги Зубцова, с которым занимал один кабинет.

— Миша, это я. Начальство будет спрашивать — я в библиотеке.

— В библиотеке? — удивился майор.

— Угу. А потом в театре. Шеф вчера назвал меня интеллектуалом и меломаном. Надо оправдывать доверие.

— У нас в отделе был один меломан…— начал Зубцов, но Панин перебил его:

— Знаю, знаю. Он плохо кончил. Привет, Миша!

— А ты в какой библиотеке? — спросил майор, но этого Панин еще и сам не знал, а потому повесил трубку.

В десять он уже сидел в пустом читальном зале детской библиотеки — ближайшей от его дома — и листал подшивку «Смены». Библиотекарша посадила Панина за стол прямо перед собой и все время с подозрением взглядывала на него. Читальный зал открывался только в одиннадцать, и капитан с трудом уговорил библиотекаршу впустить его в помещение. Даже милицейское удостоверение не произвело на девушку никакого впечатления.

— Что у вас, в милиции, своей библиотеки нет? — сопротивлялась она, никак не реагируя на улыбки капитана. На ее лице словно навеки застыла легкая гримаска брезгливости. Панин почему-то вспомнил бабушку, как она журила за то, что он гримасничал перед зеркалом: «Вот сведет тебе лицо судорогой, и будешь всю жизнь кривой ходить».

«А у тебя, милая, наверное, бабушки не было,— пожалел капитан девушку.— Ты так и проживешь всю жизнь, скривив свои губки».

Статья в «Смене» называлась «Дом Арлекинов». Она начиналась словами: «Двадцать лет — замечательный возраст: расцвет молодости! Для человека. А для театра, оказывается, роковой. В двадцать лет театр должен умереть, считал великий Станиславский».

«Красивые слова,— подумал капитан.— А что же театр? Решил не умирать?»

Дальше автор статьи писала о том, что на «Конгрессе дураков» в Ленинграде «Театр Арлекинов» проводили «в последний путь». «По-моему,— утверждала журналистка Сернушкина,— способность пошутить над собственной смертью — признак молодости».

— Хороший признак! — прошептал Панин с изумлением и посмотрел на библиотекаршу.

— Вы что-то сказали? — девица по-прежнему не спускала с капитана глаз. Наверное, боялась, что он выдерет нужный ему номер газеты и унесет к себе в управление.

— Способность пошутить над собственной смертью — это признак молодости?

— Как это? — библиотекарша так удивилась, что презрительная гримаска исчезла.

— Черный юмор! — вздохнул капитан и снова принялся было за статью, но фраза, произнесенная им, видно, не на шутку заинтриговала библиотекаршу.

— Я плохо поняла ваш афоризм,— сказала она и почему-то покраснела.— Вы хотели сказать, что в молодости со смертью нельзя шутить?

— Со смертью, милая девушка, в любом возрасте шутки плохи! — серьезно произнес он.— Это я вам официально заявляю. А тут,— он постучал пальцем по газете,— одна гражданка решила пошутить.

— И что? Ее убили?

— Да нет, не убили! — капитан весело рассмеялся, разглядывая библиотекаршу. Без презрительной гримаски ее можно было бы назвать милашкой.— Не убили, слава Богу! А за уши я бы ее отодрал. Вы потом прочитайте, что она тут накарябала.

Статья была довольно длинная и восторженная. «Одни всхлипы и вскрики»,— сердито думал Панин, быстро пробегая глазами строчки в поисках фамилии пропавшего певца.

«Вечный поиск требует жертв. К «Арлекинам» приходили многие. Были среди них талантливые. Даже очень. И уходили. Не выдерживали. Нужна была не просто полная самоотдача, требовалось самоотречение. Ушел Леня Орешников, не захотевший ограничить свои интересы ради коллектива, в котором вырос, сделал себе имя. Остались те, кто принял условия «Арлекинов». Они — основа театра, носители его неписаных законов. Они — образцы. И одновременно — жертвы. Потому, что в коллективе объединяются не половинки, которые легко составляют целое, не абстрактные существа, а конкретные личности, которым неизбежно приходится что-то менять в своей судьбе, отказываться от ее предложений, шансов».

«Орешников не отказался от своего шанса,— с удовлетворением подумал капитан.— И правильно сделал!» — Впечатление о «Театре Арлекинов» у Панина складывалось неважное. Он только сомневался — не журналистка ли виновата? Не под ее ли резвым пером театр выглядит братской могилой? Но если все, о чем она написала, правда, то такому яркому таланту, как Орешников, у «Арлекинов», наверное, не хватало воздуха.

Особенно много всхлипов в статье досталось на долю певицы Татьяны Данилкиной. «Если она жена главного режиссера Данилкина,— решил капитан,— то не слишком-то скромно расточать столько дифирамбов».

И еще одно место в статье привлекло внимание капитана: «Арлекины» говорят о себе: «Мы — большая итальянская семья». Что такое «итальянская семья», представляют даже те, кто в Италии не бывал…» Панину тоже не приходилось бывать в Италии, но его представления об «итальянской семье» были слишком профессиональны и вызывали в памяти имена Аль Капоне, Лючиано и других «крестных отцов».

«Интересно, как отнеслись к этим пассажам в самом театре? — подумал Панин.— Надо будет выяснить». Он записал в свой потрепанный блокнот адрес театра, имена упоминавшихся в статье актеров. Поблагодарил библиотекаршу.

— Если вам очень нужна эта газета, я могу поискать дома. Мы с мамой выписываем «Смену»,— сказала девушка, провожая капитана. Тон у нее теперь был доброжелательный, даже ласковый, но презрительная гримаска опять угнездилась на лице. Наверное, происходило это непроизвольно.

— Спасибо, девушка. Все, что нужно, я узнал. Не стоит беспокоиться,— поблагодарил Панин, а сам внутренне усмехнулся, отметив полученную информацию о том, что «Смену» они выписывают с мамой. Не замужем, стало быть.

На улице рядом с библиотекой стоял тощий и длинный акселерат с большим диском Орешникова. Кумир молодежи глядел на капитана с яркого глянцевого конверта довольно самоуверенно. С тех пор как Александру поручили им заняться, певец подкарауливал капитана на каждом шагу. Стоило ему включить радио в машине, как тут же начинал петь Орешников. Размахивая гитарой, он улыбался Панину с плакатов, развешанных чуть ли не на каждой улице.

«Не замечал я его раньше, что ли?» — удивлялся капитан. Он сел в машину, прикинул, как быстрее всего добраться до Пионерской улицы, где «Театр Арлекинов» приютился в каком-то подвале. «Через десять минут буду на месте,— решил Панин, но тут же сморщился, вспомнив про рапорт начальника ГАИ.— А сегодня как раз четверг, день безопасности уличного движения. Придумают тоже! Ну почему следует вести автомобиль особенно осторожно только в четверг!»

Панин уже переехал через Биржевой мост, когда вдруг понял, что в «Театре Арлекинов» ему, в общем-то, делать нечего. Вчера вечером, слушая туманные намеки кое-кого из гостей и наблюдая, как многозначительно кивает Никонов, он просто попался на удочку. Поддался чужим неясным эмоциям. Два года уже минуло, как Орешников ушел из театра. Год, судя по словам Тамары, труппа «кувыркалась» и «пускала пузыри», лишившись лидера. И если с певцом ничего не случилось в те дни, когда актеры выступали при пустом зале и винили в этом Орешникова, то мстить ему сейчас — чушь!

— Чушь и глупость! — громко повторил Панин.— А я, дурак, вместо того чтобы заняться версией о рэкетирах, ударился в литературу! Ну о чем я буду спрашивать этих чудиков, которые способны «подшутить над собственной смертью»?! Нечего мне там делать, нечего,— уговаривал себя капитан, а сам уже катил по Пионерской, разглядывая вывески на домах. Не мог он сейчас вернуться в управление. Начальству-то просил передать, что поехал в театр!

5

— Что вы можете рассказать о Леониде Орешникове? — спросил капитан, когда они сели с главным режиссером в мягкие удобные кресла в крошечном, но уютном кабинете.

Данилкин не торопился с ответом. Изучающе смотрел на Панина, словно прикидывал, стоит ли отвечать этому незваному гостю. Главный режиссер был худ и бледен. Капитан знал, что Данилкин и сам занят в спектаклях, и подумал: «Ему и лицо белить не надо, только надеть колпак». Он никак не мог отделаться от ощущения, что все время примеряет к главному режиссеру костюм арлекина.

— А кто такой Леонид Орешников? — наконец нарушил молчание Данилкин, и его опрокинутое лицо стало замкнутым. Ледяной тон главрежа не оставлял сомнений в истинном значении его фразы.

Такого поворота Панин не ожидал.

— Леонид Николаевич Орешников, тысяча девятьсот шестьдесят третьего года рождения, служил в «Театре Арлекинов» с декабря восемьдесят первого по март восемьдесят седьмого под руководством главного режиссера Данилкина…

— Капитан, повторяю еще раз,— голос Данилкина звучал теперь спокойно, даже доброжелательно.— С человеком, которого вы сейчас назвали, я никогда не был знаком и ничего о нем не слышал…

«Ну, сукин сын!» — внутренне вскипел Панин. Он чуть было не ляпнул сгоряча: «Что вы тут театр устраиваете!», но вовремя спохватился и сказал:'

— Валерий Николаевич, я не знаю ваших взаимоотношений с Орешниковым, но хочу предупредить: отвечать на мои вопросы вам все-таки придется. Не здесь, так на Литейном, в служебном кабинете. Человек-то пропал.

— Я еще раз повторяю…— начал было Данилкин.

— Да хватит придуриваться! — не выдержал Панин.— Я к вам пришел по серьезному делу, за помощью, а вы…

— А как с точки зрения законности и демократии — допустимо ли следователю кричать?

— Во-первых, я не следователь,— жестко сказал Панин,— во-вторых, в законе сказано, что отказ свидетеля от дачи показаний карается в уголовном порядке.

— А я свидетель? Чему? Пропаже этого подонка Орешникова?

Данилкин произнес все это так, как будто находился на сцене. Он даже заломил руки, как будто перед ним сидел не доведенный до кипения милицейский капитан, а сотни три восторженных зрителей.

Панин промолчал.

— Вы можете меня зарезать — я сейчас отвечать не буду…

— Придете завтра в десять на Литейный,— быстро сказал капитан, почувствовав слабинку своего визави. Он оторвал от перекидного календаря листок, записал свой телефон, номер кабинета. Положил на стол. Потом взял листок обратно и записал домашний телефон.— Сейчас я поговорю с актерами труппы.

— Говорите,— безразлично махнул рукой Данилкин.

И в разговорах с актерами капитан не преуспел. Он решил не вызывать всех по очереди в кабинетик главного режиссера, а беседовать с людьми где придется — на сцене, в зрительном зале, в фойе. В привычной для них обстановке. Однако театрик оказался таким маленьким, что разговоры проходили на виду у всех. Но Панин мог поклясться, что не это было причиной нежелания собеседников откровенничать. Впечатление создалось такое, как будто актеры дали себе клятву вычеркнуть своего бывшего коллегу из памяти. Капитану даже показалось, что здесь ждали прихода милиции и заранее сговорились молчать. Нет, это не носило характера такой откровенной демонстрации, как с главным режиссером. Но каждую фразу приходилось тянуть клещами. Да и что это были за фразы! Обкатанные, словно галька на пляже Черного моря.

С девушками из кордебалета капитан разговаривал за кулисами в раззолоченном ландо. Сидел на неудобном месте кучера и старался не слишком внимательно рассматривать своих собеседниц,— они только что кончили репетировать и были почти голые — в телесного цвета трико и без лифчиков. Густой запах женского тела витал на сцене — подмышки у танцовщиц темнели разводами пота. Девушки, чувствуя скованность молодого сыщика, обменивались быстрыми насмешливыми взглядами. Но как только Панин начал расспрашивать об Орешникове, вся их игривость улетучилась. Отвечали односложно: да, нет, не знаем, не видели. По их рассказам выходило так, что певец держался особняком, задирал нос и общаться с ним было нелегко.

И только одна из девушек, как показалось капитану, самая красивая, сердито бросила:

— Да что вы, девки, заладили панихиду! Все было о'кей, пока он нам задницу не показал.— Сказала и тут же громко вскрикнула. Панин успел заметить, как ее соседка отдернула руку от спины говорившей. Наверное, ущипнула. Сообразив, что капитан заметил ее вылазку, девица отвернулась и тихо сказала:

— Мы из-за него, подонка, год на хлебе и воде сидели. Почти без зарплаты.

Капитан подумал: «Что ж у них, вся группа на одном человеке держалась?»

Самым разговорчивым оказался администратор — розовощекий упитанный весельчак, которого все называли Аликом. Сидел он точно в таком же кабинетике, как и Данилкин. Все стены заклеены афишами. На одной — улыбающийся Алик собственной персоной, балансирующий на канате из слов «смета» и «расходы», натянутом между двумя башенками. И подпись: «Олег Краснов — смертельный номер в «Театре Арлекинов».

— Ничего коллажик ребята состряпали? — кивнул Алик на афишу.— Все как в жизни! — Он засмеялся и спросил: — Значит, Леней Орешниковым интересуетесь? У нас на его имя табу наложено. Но я человек начитанный, законы уважаю. Вас что, собственно, интересует?

— Почему он ушел из театра?

— Ну… Это ж как дважды два. Рыба ищет…

— Где глубже…— перебил капитан.— Это даже у нас в милиции известно. Работая в театре, Орешников мог выступать на стороне? Участвовать в концертах, например?

— А то! Только для него и сделали исключение. Четыре раза в месяц. Но без гастрольных поездок. У нас и главреж себе этого не позволял. Сколько раз в кино приглашали сниматься — ни-ни. А Ленчику исключение сделали.

— А какие-то размолвки, ссоры с Орешниковым были?

— Упаси Господь, никогда! Жили душа в душу.— Алик замолк на секунду, сморщил лоб.— Ну, во всяком случае, мне так кажется.— Он проглотил в слове «кажется» буквы «ж» и «е», как говорят иногда пижоны. Получилось: «ка'тся».

— Прекрасный коллектив! — Панин одобрительно кивнул и поднялся.— Спасибо за ценную информацию.— Он, не прощаясь, подошел к выходу, но у двери обернулся и спросил: — Не подскажете ли, где я могу найти Данилкину?

Алик смотрел на капитана, как обиженный школьник. Похоже было, что он и вопроса не расслышал.

— Данилкину где мне найти? — повторил Панин.

— Жену главрежа?

Панин ждал.

— Сейчас ее в театре нет. Приболела. Час назад домой уехала.

С помощником режиссера Курносовым капитан беседовал в полутемном зрительном зале. Молодой сухощавый мужчина нехотя, словно через силу, отвечал на вопросы и все чертил что-то фломастером на листе бумаги. Потом, бросив быстрый взгляд на сцену, где Данилкин разговаривал с девушками из кордебалета, показал лист Панину. Там было написано крупными буквами: «Кафе «Север», 16 часов?»

Капитан кивнул.

6

Едва капитан переступил порог своего кабинета, как Зубцов подкинул ему «приятную» новость.

— Пока ты ходил по театрам, начальство тобою сильно интересовалось.

— На то оно и начальство, чтобы подчиненными интересоваться,— легкомысленно сказал Панин и, удобно устроившись в старом массивном кресле, с удовольствием вытянул ноги.

— Зря рассиживаешься. Семеновский уже раз пять тебя спрашивал. Просил зайти.

Капитан посмотрел на часы. Три. Если шеф задержит надолго, на обед не останется времени. «Ну и ладно,— подумал он.— В шестнадцать в «Севере» поем. Блинчики разговору не помеха».

— А у меня званый обед в «Севере»,— сказал он.— Шампанское брют, мороженое с вишневым вареньем…

Мороженое было слабостью капитана. Особенно с орехами или с вишневым вареньем. Мать его очередной невесты ловко использовала эту «слабость», чтобы отговорить дочь выходить замуж за милиционера: «Если мужик сластена, а вместо водки пьет шампанское — человек он пропащий. Сладкий пьяница хуже горького во сто крат».

— Ты бы, Саша, притормозил,— задумчиво глядя на Панина, сказал майор.— Начальство нас балует, пока все идет гладко. А чуть серьезный прокол — каждое лыко в строку поставят. Если не выйдешь на след певца сегодня-завтра, аукнется тебе и рапорт начальника ГАИ, и отсутствие на оперативках, и обед в «Севере».

— Чудак ты, Миша! Тебе чего не скажи — все за чистую монету принимаешь! Встреча у меня в «Севере» со свидетелем. По поводу этого чертова «кумира»!

— У тебя никогда не разберешься, шутишь ты или правду говоришь,— недовольно пробурчал Зубцов.— Сказал, шампанское идешь пить… Может, с новой невестой встреча!

— А ты, Миша, в служебное время никогда шампанское не пьешь? — улыбнулся Панин.— Или бывало?

— Иди.ты!…— рассердился майор.

Все в управлении знали, что у Зубцова с чувством юмора напряженно, и постоянно оттачивали на нем свое остроумие. А Панин даже надеялся, что в одно прекрасное утро Зубцов вдруг на шутку ответит шуткой. Но это утро все никак не наступало. Нет, не зря говорят: чему Ванечку не научили, тому Ивана никогда не обучишь.

Капитан заглянул к Семеновскому, но шеф был на выезде.

«Очень кстати,— подумал Панин,— может быть, в «Севере» что-нибудь новенькое узнаю. Тогда уже и докладывать не стыдно будет».

— Шеф на Охте,— сказал дежурный по управлению.— Убийство и ограбление квартиры…

— Что взяли?

— Коллекция охотничьих ружей. Тридцать штук.

— Бывают же такие коллекции! — подивился Панин и добавил: — Тридцать ружей не иголка! Какой-то малахольный позарился. Шеф его за сутки разыщет. Вот легкомысленный певец, любимец публики…— он недоговорил. Подумал: «А вдруг он не такой уж и легкомысленный?»

Свои «Жигули» Панин припарковал на Манежной площади. С сожалением посмотрел на пыльные, давно немытые бока автомашины. «Подзапустил я тебя, старушка. Потерпи. В воскресенье намою до блеска». Уже сколько раз он мысленно произносил эти слова. Одно воскресенье сменяло другое, а он все ездил на грязной машине. Раньше было проще: на одной из станций обслуживания у капитана был знакомый директор, сосед по лестничной площадке. Панина там знали все служащие станции, и стоило ему подъехать, как мойщик запускал его без очереди. А если кто-то из водителей начинал «качать права», мойщик говорил:

— Товарищи, оперативная милицейская машина. Можете у водителя проверить документы.

Но несколько месяцев назад «номер» с мойкой без очереди не прошел. Взъярившиеся автомобилисты потребовали директора и без особого труда доказали ему и так очевидную истину: милиционер на собственных «Жигулях» такой же водитель, как и все остальные. А если машина у него оперативная, так пусть и моет ее в служебном гараже. Слова «демократия» и «бюрократия» звучали во время того скандала чаще всех остальных.

— Я тебе, Саша, лучше сам буду машину дома мыть,— сказал Панину директор.— И так живу как на вулкане. Видишь, что творится: у каждого — одни права и никаких обязанностей.

— Какие вопросы?! — улыбнулся Панин.— Будем бороться с коррупцией и кумовством.

И вот с марта машина ни разу не мыта. «Все, конечно, правильно,— думал Панин.— В глобальных масштабах. Но как не хочется расставаться со своими пустяковыми привилегиями!»

С трудом протискиваясь сквозь плотные ряды ценителей нордовских пирожных и тортов, Панин издали увидел помрежа. Тот стоял в толпе на ступеньках. В руках у него был торт и букетик гвоздик. «Уж не меня ли ждут с цветами? — усмехнулся капитан.— Хуже будет, если к нам присоединится девушка. Не даст поговорить откровенно».

Помреж словно разгадал опасения Панина и, поздоровавшись, сказал:

— У жены день рождения. Пришел пораньше, постоял за тортом…

«Вот почему он пригласил меня в «Север». Находчивый малый»,— подумал капитан и, показав на вход в кафе, предложил:

— Давайте зайдем. Я сегодня без обеда…

— Я тоже… Проглотил в магазине пару пирожных. В желудке от сладости тоскливо.

Помощник режиссера был совсем не молод, как показалось Панину в театре. В заблуждение вводила фигура, сухая и подтянутая, а мелкие морщинки, испещрившие лицо, и седину капитан не разглядел в полутемном зрительном зале.

Они с трудом отыскали свободный столик.

— У вас общий заказ? — спросила официантка.

— Заказ общий, счета отдельные.— Панин подмигнул Курносову.— Пусть не думают, что мы друг друга обедами подкупаем, правда?

Курносов улыбнулся. Когда официантка ушла, он сказал:

— Есть у меня подозрение, что все услышанное вами сегодня в театре — вранье. Леня Орешников ушел от «Арлекинов» потому, что жена главрежа стала его любовницей…

Чего только ни ожидал услышать капитан, но не это! Несколько минут они сидели молча. Панин переваривал новость, а Курносов посматривал на него с легкой улыбкой и, не скрывая, наслаждался произведенным эффектом. А потом сказал:

— Я почему-то считал, что сыщики умеют прятать свои чувства.

Панин даже никак не отреагировал на эту колкость, что случалось с ним редко. «Наверное, он очень не любит главного режиссера,— решил капитан.— А может быть, врет?» И спросил осторожно:

— Вы думаете, что Данилкина знает, где находится певец?

— Не играйте со мной в кошки-мышки, товарищ сыщик. Вы не хуже моего знаете, что Орешникова нет в живых!

— Да откуда я это знаю! — искренне возмутился Панин.— У нас каждый день кто-нибудь пропадает, а через неделю находится. Посмотрите наши витрины — постоянно висят портреты таких людей!

— Почему бы вам не повесить и портрет Орешникова? А можно и старую афишу. Только сделайте надпечатку: «Разыскивается милицией».

Нет, этот желчный человек совсем не был похож на тихого мямлю — помрежа, пугливо подсовывающего утром в театре капитану лист бумаги с указанием места встречи.

— У вас, Вилен Николаевич, плохие отношения с главным режиссером? — спросил Панин.

— Прекрасные! В нашем театре нет человека, у которого были бы плохие отношения с Данилкиным. Так же, как нет ни одного человека, который, уйдя из театра, сохранил бы с ним дружбу. А я… я просто его ненавижу.

Официантка принесла салат и блинчики.

— Не забудьте мороженое,— обратился к ней капитан.— С вишневым вареньем. И кофе.

— Я мороженого не ем,— сказал Курносов.

Они молча принялись за салат. Капитан ел и думал о том, что, если сейчас выяснять отношения между помрежем и Данилкиным, вечера не хватит. Поэтому следует говорить только о самом существенном. Похоже, что эта встреча не последняя.

Помреж посмотрел на часы.

— Кофе и мороженое вам придется доедать в одиночестве. В шесть я должен быть в театре, а перед этим заехать домой.— Он показал глазами на торт и цветы.

— Я на машине. Подвезу,— предложил Панин.

— Я тоже на машине. Иначе мне было бы не выкроить времени на рандеву с вами.

— Оставьте свой домашний телефон.

Курносов протянул капитану визитную карточку.

— Вилен Николаевич, откуда у вас такая уверенность, что Орешникова нет в живых?

— Мы с Леней были очень дружны. Он хороший парень. Правда. Вся эта его мишура, шумиха, обожательницы — реверансы перед молодежью. Он всегда хотел стать кумиром — и добился этого. А значит, принял их правила. Вы думаете, толпа молодежи в огромном зале пляшет и скандирует, подчиняясь ритму своего кумира на сцене? Нет! Совсем наоборот! Это он принял их правила и следует заданным ими ритмам…

— А если ближе к делу? — перебил капитан.

— Откуда моя уверенность, спросили вы? Да ведь мы все — живые люди. Общаемся, перезваниваемся, сплетничаем. Когда Леонид исчез с Дворцовой площади во время съемок, многие восхищались: «Вот парень! Умеет устраивать скандальную рекламу!» Гадали, где он спрятался. А сегодня друзья забеспокоились…

— У него есть близкие друзья?

Курносов посмотрел на капитана с укоризной.

— Татьяна Данилкина позвонила его маме в Лугу. Осторожно выяснила — Леня не приезжал. Звонила в Крым. В Мисхоре дача его приятеля Ветлова из Мариинки. Леонид иногда отдыхает там. Нету! Я позвонил двоюродному брату — тот оказался на гастролях. Есть у него еще одна девица…

Помреж так сказал «еще одна», что Панин понял: связь с Татьяной Данилкиной у певца продолжается.

— Я проверил — и у нее Лени не было.

— Стоп! — сказал капитан.— Не так быстро. Я запишу адреса…

— Будете проверять? Зря. Его нигде нет.

— Для верности, для верности…— пробормотал Панин, доставая свой потрепанный блокнот.

Он записал адреса матери, «еще одной девицы» — Валентины Полонской, двоюродного брата. Спросил:

— А вернулся он с гастролей?

— Вернулся. Он ведь тоже поет. В джазе у Бантера. Владимир Бабкин. Бабкин — это его псевдоним. Раньше был Орешниковым, но после того, как Леня пошел в гору, взял фамилию матери и стал Бабкиным. И правильно. Двух Орешниковых для одного Ленинграда многовато.

Панин записал телефон брата и наконец решился задать главный вопрос:

— Вилен Николаевич, вы думаете, Данилкин мог убить Леонида? Похитить со съемок?

— Мог. Похитить с киносъемки и утопить в Зимней канавке. Или зарыть где-нибудь.

— Но это же фантастика!

— А он такой человек! На грани фантастики. Думаете, ему легко жить с Татьяной, зная про ее отношения с Леонидом? Изо дня в день засыпать и просыпаться с ней в одной постели?

Александр поморщился. Не очень-то ему верилось в рисуемую помрежем картину.

— Что же он не разводится? Не прогонит ее?

— Вот уж тогда театр погибнет окончательно. После Лениного ухода мы выкарабкались благодаря Татьяне. Она прекрасная актриса. Редкий, по нашим временам, голос. А вы говорите — прогнать!

— Надо же искать молодых, талантливых.

Курносов посмотрел на капитана, как на наивного деревенщину.

— Искать? Да он только и делает, что ищет. Но такие, как Леня, на дороге не валяются.

— Я прочитал заметку о вашем театре в «Смене». Странный театр.

— Странный. Эта журналистка молодец. Ухватила главное. Нельзя держать актеров на коротком поводке, играть в большую семью.

— Вам Орешников никогда не говорил, что его преследуют рэкетиры?

— Рэкетиры? Известного певца?! Разве такое возможно?

— А разве возможно, чтобы известного певца подстерегал с ножом за углом режиссер?

— Возможно,— упрямо сказал Курносов.— Только не с ножом, а с пистолетом.

— У него есть пистолет?

— Откуда я знаю!

— Толчем воду в ступе,— нахмурился капитан.— У вас нет конкретных фактов. Одни подозрения.

— У меня есть факты. Три года назад произошел такой случай… Леня еще только начинал выходить в «кумиры». Данилкину кто-то из театральных холуев дал наводку, где и в какое время Орешников встречается с Татьяной. Думаете, он побежал бить им морды? Ничуть не бывало! Леня всегда подъезжал на машине к садику на улице Блохина…

— У него есть машина? — спросил Панин, мысленно отпустив по своему адресу нелестный эпитет. «Как я мог не поинтересоваться — есть ли и где сейчас находится?!»

— Была,— недовольный тем, что его перебили, Курносов смерил капитана сердитым взглядом.— Так вот! Наш главреж «стукнул» в ГАИ, что актер Орешников использует личный транспорт для получения наживы, возит за плату пассажиров. За ним и проследили. Улица Блохина рядом с театром. Только Орешников посадил Таньку в машину, его и застопорили. Ситуация — хоть вешайся. Сказать, что Татьяна его знакомая, недавняя коллега по театру, начнут проверять, придут в театр. Он и ответил на вопрос «кого возите?»: «Руку девушка подняла — я и тормознул. Почему не подвезти красивую женщину, если по пути?» Татьяну отпустили, а Леонида помытарили…

— Откуда вы знаете, что в ГАИ позвонил Данилкин? Может быть, случайно? В тот год крепко по частной инициативе ударили.

— А потому, что через два дня Леню опять изловили. Он другую приятельницу подвозил.

— Да-а! — улыбнулся капитан.— Тяжелый случай. Вот что происходит, когда приятельниц много. И чем же дело закончилось?

— Гаишники на этот раз приличные попались. И музыкально образованные. Они Леню узнали и про наводку намекнули. «У вас, Леонид,— сказали,— серьезные недоброжелатели есть». Он и поостерегся — машину продал. Вот вам Данилкин!

— Да ведь мог и другой наводить!

— Мог, конечно, но здесь рука оскорбленного мужа чувствуется.

— А про рэкетиров Орешников, значит, не говорил? — спросил Панин. Он никак не хотел всерьез отнестись к рассказанной истории.

— Значит, не говорил.— Курносов поднялся.— Опаздываю. Придется поднажать.

— А как у вас с ГАИ? Хорошие отношения? — спросил капитан, тоже поднимаясь.

— Две дырки в талоне. Вы помочь можете?

— У самого скоро права отберут.

Помреж недоверчиво хмыкнул и пошел к выходу. Со спины он выглядел юношей. Панин проследил взглядом, как он садится в машину. Красные «Жигули» пятой модели.

Мороженое на этот раз не доставило Панину удовольствия. Растаяло. Да и варенье оказалось не вишневое, а из алычи. С кислинкой.

7

Вернувшись на Литейный, капитан сразу же заглянул к шефу.

— А-а, меломан и книгочей! — с притворным радушием приветствовал его Семеновский.— И года не прошло, как вы ко мне заглянули.

— Я уже заходил, товарищ полковник. Вы были на выезде…

— Угу. Был на выезде. А вы? В библиотеке? Время идет, а, судя по тому, что вас не дозовешься, результатов ноль?

— Товарищ полковник…

— Мне уже проходу не дают с этим Орешниковым! Дважды из Москвы запрашивали. В конце концов известный певец — не иголка в стоге сена!

Панин хотел сказать, что позавчера, поручая ему розыск Орешникова, шеф посмеивался по поводу декадентских замашек творческой интеллигенции, а сегодня запел по-другому,— но промолчал. По опыту знал, что самый короткий путь к взаимопониманию с Семеновским — дать ему выговориться. Капитан стоял перед столом навытяжку, чуть наклонив вправо голову, словно провинившийся мальчишка. Он умел в нужных случаях изобразить раскаяние и готовность к немедленному действию.

— Чем ты занимался целый день? Ходил по библиотекам и кафе? Понимаю, что не ради чревоугодия… Что стоишь? Особое приглашение каждый раз требуется?

Панин сел, удивившись, что распеканция оказалась такой короткой.

— Где твоя хваленая оперативность? — продолжал шеф.— Такое впечатление, что все в отделе разучились работать…

«Поехали, с Богом! — внутренне улыбнулся Панин.— Теперь не остановишь». Зубцов, встретившийся с ним в приемной, успел рассказать, что полковник за несколько часов сумел раскрутить дело с убийством на Охте. Убийца арестован, и все тридцать ружей из украденной коллекции находятся в НТО. С ним возятся дактилоскописты. Убийца ведь мог иметь сообщников.

Всякий раз после удачно проведенного розыска Семеновского словно подменяли. Нет, он никогда не кичился своим успехом, не приводил в пример свой опыт. Он начинал корить своих подчиненных за нерасторопность и отсутствие инициативы. Все это знали, посмеивались между собой над шефом, но не переставали его уважать. Он действительно умел работать так, как никто в угрозыске.

— Товарищ полковник, а как на Охте? — воспользовавшись паузой, спросил Панин.

— На Охте порядок.— Семеновский посмотрел на капитана с подозрением.— Ты будто не знаешь?

— Я еще утром сказал дежурному — тридцать ружей не шутка. Концы в воду трудно спрятать.

— Та-ак…— полковник постучал кончиками пальцев по столу.— Интересная мысль. Знаменитый певец, лицо которого известно каждому сосунку, может исчезнуть посреди бела дня прямо со съемок и — концы в воду. А тридцать ружей отыскать — это, по-твоему, семечки? Вот что, капитан, вы мне зубы не заговаривайте.— Переход на «вы» означал у шефа высшую степень неодобрения.— Хватит ходить по библиотекам. Похоже, что дело серьезное. Нужны идеи.

— Уже есть, товарищ полковник. Хорошую идею вы мне сейчас подали…

— Саша,— вдруг задушевно сказал Семеновский,— кончал бы ты…— он запнулся, покрутил головой.— Помягче слова никак подобрать не могу.

— Понял, Николай Николаевич,— улыбнулся Панин.— Я сообразительный.

— Вот-вот. Будь попроще. Скорее майором станешь. А теперь давай ближе к делу, и покороче.

Панин доложил шефу о своих поисках.

— Значит, насколько я понял, девица намекнула тебе о рэкетирах? — спросил полковник заинтересованно. Похоже, что подозрения помощника режиссера из «Театра Арлекинов» не произвели на него никакого впечатления.— И ты, вместо того чтобы с ней сегодня утром встретиться, пошел в библиотеку!

«Далась ему эта библиотека!»

— Да… а… Ты большой мастер сыска.

— Товарищ полковник, в первой половине дня девица была на съемках. Она, кстати, директор картины. Мы договорились встретиться вечером.

— Не в кафе? — поинтересовался Семеновский.

— На студии.

— Ах, на студии… А какой картины она директор? Той, что снимают об Орешникове?

— Нет. Просто директор картины. Такая должность, наверное.

— Ага.— Полковник помолчал немного, подчеркнуто внимательно разглядывая Панина, словно хотел удостовериться — тот ли Панин сидит перед ним, а потом спросил: — Ты не думаешь, что Орешникова сбила машина? Водитель испугался, труп увез и зарыл где-нибудь.

— Думал я и об этом. Но ведь по Дворцовой площади проезд закрыт.

— Машина могла ехать по Халтурина. А после наезда повернуть назад… Разрабатывай и эту версию. И попробуй найти того свидетеля, который видел велосипед.

— Перво-наперво надо обшарить дно Зимней канавки.

— Правильно,— согласился Семеновский.— Но после того, как поговоришь с директором картины. Или картин?

Панин пожал плечами и сказал:

— Хорошо бы помощника.

— Дима Сомов с тобой работает?

— У Димы своих дел невпроворот. Николай Николаевич, вы же сами перечислили все версии!…

— Ну вот, одного певучего оболтуса два сыщика будут разыскивать,— недовольно нахмурился полковник.— Где я людей возьму? Теперь еще сокращение придумали! Преступность растет, а оперативный состав мы будем сокращать! Что они нас, тоже бюрократическим аппаратом считают? Как что-нибудь случится — в милицию: найдите, задержите, остановите! Певец пропал — срочно разыскать! У него международные гастроли! — Последние фразы Семеновский произнес, явно подражая какой-то женщине. Очень уморительно. Панин не выдержал, рассмеялся.

— Ладно, бери Митю-маленького,— выпустив пары, сдался полковник.

В управлении работали два Дмитрия. Оба старшие лейтенанты. И хотя Дмитрий Кузнецов имел вполне приличный рост — метр восемьдесят шесть, его прозвали Митей-маленьким. Потому что второй Митя, Дмитрий Сомов, только чуточку недотянул до двух метров. Не хватало каких-то шести сантиметров. Его, естественно, звали Митя-большой.

Когда Панин поднялся, полковник сказал:

— А на Охте все просто оказалось. Убийца — обыкновенный маньяк. Даже на учете в психдиспансере состоит. Оружие он, видите ли, очень любит! Разве можно таких выпускать из больницы? У нас ни в чем меры нет. То людей незаконно в психушках держим, то выпускаем всех подряд.

8

Митя-маленький, увидев входящего в комнату Панина, приветственно помахал ему видеокассетой.

— Что это? — спросил капитан.

— Сюрприз,— улыбнулся Кузнецов.— Я взял напрокат в видеосалоне запись концерта твоего героя. Кстати, кто мне заплатит трешник?

— Главбух.

— Тогда плакали мои денежки. А я думал, ты раскошелишься.

— Митя! — нетерпеливо сказал Панин и протянул руку за кассетой.— Ты же знаешь, за мной не пропадет.

— А какая красуля там выдает кассеты! Я ей вопрос: есть ли у вас записи с певцом Леонидом Орешниковым? — Старший лейтенант хитро посмотрел на Панина.— Хочу сделать приятное товарищу! Его Орешников сильно интересует. И представь себе, выдает красуля мне эту штучку.— Он наконец отдал кассету капитану.

— Молодец, Дима! — улыбнулся Панин и посмотрел на кассету. Лохматый красавец Леонид Орешников, облаченный в белоснежный костюм чудовищно-ультрамодного покроя, приветствовал своих почитателей, воздев руки к небесам.

— Бери, бери, Саша. В НТО есть видеомагнитофон. Посмотришь концерт, получишь удовольствие. Я думаю, вопрос о трешке сам собой решится…

Митя-маленький был из тех людей, которых по крайней мере один раз в сутки следовало погладить по головке, похвалить. Человек настроения, он мог обидеться из-за невинной шутки, вспылить. А люди служили в Управлении уголовного розыска острые на язык, и в первый год работы Кузнецову приходилось туго. Он даже подавал заявление об уходе, но Семеновский не торопился заявление подписывать. Так совпало, что в это время Митя-маленький получил благодарность за участие в поимке банды поездных грабителей, и про заявление было забыто. Но, как шутили в управлении, приступы меланхолии на Кузнецова по временам накатывали.

— Вопрос о трешке решится…— подтвердил Панин, разглядывая портрет певца. Может быть, и правда следовало посмотреть видеозапись? Узнать, с каким оркестром он поет, кто его окружает на концертах. Если судить по тем зарубежным видеоклипам, с которыми был знаком капитан, звезд иногда показывают в кругу семьи, с друзьями. Иногда они дают короткие интервью. И вдруг капитана бросило в жар. А съемки на площади, которые не закончились из-за того, что пропал певец?! Режиссер Максимов ведь говорил Панину, что хотел снять третий, последний дубль заключительного проезда! А может быть, хорошо получился и первый? Да и все остальные съемки? Как же он оплошал! Прошел мимо такого материала! Эти кадры — живой Орешников за несколько минут до исчезновения. Его настроение, панорама площади… Мало ли какие неожиданности могут поджидать внимательного зрителя при просмотре пленки. Всей пленки, еще не смонтированной.

— Митя, ты заработал хороший обед в «Севере». Даже с бокалом шампанского…

— И с твоим любимым мороженым? — поинтересовался старший лейтенант. Он с удивлением наблюдал метаморфозы, происходившие с Паниным.

— И с мороженым! Только все ближайшие дни оно будет казаться мне горьким. Надо же, такой олух!

— Люблю самокритику,— не удержался Митя.— А в чем загвоздка?

Капитан не принял шутку. Сказал раздраженно:

— Я поначалу считал, что вся история с Орешниковым — блажь. Какой-то розыгрыш! А наше начальство просто решило подстраховаться. Ну а потом упустил, с чего все началось.

— Пропал человек — с этого и началось…

— Со съемок все началось!

Капитан снял трубку, набрал номер Максимова. Долго никто не отзывался, но Панин упрямо ждал. Наконец трубка отозвалась приятным баритоном.

— Лев Андреевич,— без всяких предисловий начал капитан,— ваш фильм об Орешникове еще не готов?

— Нет. Мне его сдавать через месяц. А кто это спрашивает?

— Капитан Панин из уголовного розыска. Вы у меня просто камень с души сняли. Мне бы очень хотелось посмотреть весь отснятый материал.

— Пожалуйста. Пленка проявлена.

— Проезд по площади получился?

— Все получилось. Вполне прилично.— Голос у Максимова был довольный.— Как бы ни вели себя звезды, а фильмы надо сдавать худсовету.

— Когда можно посмотреть?

— Вы хотите посмотреть в монтажной или в зале?

— А какая разница? — Панин ни разу не бывал в монтажной, даже не представлял себе, как это все выглядит.

— В зале — на обычном экране, а в монтажной — на монтажном столе. Изображение маленькое.

— Нет, мне бы хотелось изображение покрупнее.

— Тогда приезжайте к восьми на студию. Я вас встречу. Годится?

— Спасибо. Еще как годится!

Когда капитан положил трубку, Митя-маленький сказал:

— Вот видишь, все уладилось.

— Уладилось! — буркнул Панин.— Разве в этом дело?

— А в чем же?

— Ну как я проворонил? Единственное утешение — пленку все равно только что проявили. И первый дубль получился.

— Это очень важно? — спросил старший лейтенант.

— Орешников исчез во время съемки третьего дубля. А его, третий дубль, оказывается, можно было и не делать.

— Исчез бы в другое время.

— Ладно! — отмахнулся капитан. Ему не хотелось сейчас пускаться в объяснения.— Начальство решило отрядить вас, коллега, на поиски Орешникова. В помощь капитану Панину. Разумеете?

— Да ведь у меня дел непочатый край…

— Всех дел не переделаешь. А вернуть фанатам их кумира — значит восстановить спокойствие в городе.

— Надо так надо. Всегда рад помочь зашившемуся товарищу.

Панин укоризненно покачал головой. Сказал:

— Надеюсь, с твоей помощью разошьюсь. А для начала — поговори с одной дамочкой…

Он дал Кузнецову телефон Инны Печатниковой.

9

Любимым выражением у старшего лейтенанта Кузнецова было «Ну, сила!», и он немало удивился, когда в вестибюле телестудии к нему подошла пигалица, вся голова в мелких кудряшках, и, восхищенно пробормотав: «Ну, сила!»,— поинтересовалась:

— Не из милиции?

Он сразу узнал ее по голосу.

— Так точно…— шутливо отрапортовал оперуполномоченный и, не удержавшись, добавил: — Какая кудрявая девочка! — хотя видел, что пигалице за тридцать. Ему почудилось, что фразу «Ну, сила!» женщина произнесла не случайно — не иначе, как Панин ее подговорил.

Несколько секунд пигалица соображала, как ей отнестись к столь оригинальному обращению. Заметив, что милиционер смутился, она усмехнулась:

— Ладно. Пристрелка закончилась. У вас есть ко мне вопросы?

— Да, Инна Ивановна. Я говорил вам по телефону.

— Тогда — за мной!

Она повела его по длинному коридору, покрытому обшарпанным линолеумом. Двери некоторых залов были открыты: кое-где молодые парни расставляли декорации. В одном зале знакомый диктор сидел за столиком, освещенный ярким светом юпитеров, торопливо перекладывал лежавшие перед ним бумаги. Двери других залов были закрыты, а на табло светлели надписи: «Тихо. Идет съемка».

Им пришлось сначала спуститься по лестнице, на которой курили сосредоточенные молодые люди и необыкновенно оживленные молодые женщины, потом пересечь неширокий двор и снова подняться по лестнице, также плотно оккупированной курильщиками. Печатникова шла быстро, не оглядываясь, нисколько, по-видимому, не беспокоясь, что Кузнецов может затеряться среди многочисленной армии дымящего контингента работников телевидения.

Наконец они вошли в небольшую комнату, в которой стояло четыре письменных стола. За одним из них сидел толстяк и что-то писал.

— Арюша,— обратилась к нему Печатникова,— ты не мог бы погулять полчасика? У меня важный разговор.— Рукой она показала Кузнецову на стул, приглашая сесть.

Мужчина поднял голову, глаза у него были большие и грустные.

— Могу, конечно. Пойду в буфет.

«Что же это за имя такое — Арюша? — подумал старший лейтенант.— Уменьшительное? Только от какого?» Ничего подходящего ему на память не пришло.

Как только Арюша исчез за дверью, пигалица сказала:

— Ну что же, спрашивайте. Сама напросилась. Вот уж ни сном ни духом не подозревала, что этот симпатичный милиционер на вечеринке занимается Леней Орешниковым.— С легкой усмешкой она рассматривала Кузнецова в упор, нахально.— Он пришел туда специально? Шпионить? — Лицо у пигалицы было некрасивое, остренькое, с мелкими чертами. А прическа а ля медуза Горгона просто-таки уродовала ее.

— Ай-ай-ай! — сказал Кузнецов.— Хорошего же вы мнения о нас!

— Хорошего. Парень тот клевый был. Я потому и разоткровенничалась с ним. Да ведь работа у вас такая…

— Что, работник милиции не может оказаться в гостях у актеров? Смешно рассуждаете. Режиссер Никонов школьный друг капитана. Да и Орешниковым не он занимается, а я.

— Очень убедительно! — сказала Печатникова.— Я же вам сразу сказала: ваш друг мне понравился. «Кудрявая девочка» готова ответить на все ваши вопросы.

«Вот жлобиха!» — мысленно ругнулся старший лейтенант.

— Вы не возражаете, если я запротоколирую ваши показания?

— Значит, допрос?

— Дознание.

— Пожалуйста! Рада буду вам помочь. Ленька Орешников мужик мировой. И певец от Господа Бога.

— Когда вы слышали его разговор с рэкетирами?

Она задумалась.

— Для вас ведь точность нужна?

— Хотелось бы.

— Мы снимали его концерт в «Юбилейном». Третьего и четвертого мая. Те мужики и пришли четвертого. В последний день. Перед концертом. Леня сидел в гримерной, а я в соседней. — за перегородкой — писала ведомость на зарплату. Я работаю директором на картинах. Куда-то вышла гримерша. Помню, что-то сказала — я не вслушивалась — и хлопнула дверью. Тут-то они и появились.

— Сколько их было?

— Наверное, двое. Я слышала — разговаривали двое. Леня заорал: «Что надо?! Не видите — занят!» Он мужик вспыльчивый. «А мы из тебя ремней нарежем»,— сказал один. «Заткнись, Сурик! — одернул другой и спросил:— Там есть кто-нибудь?» Наверное, про комнату, где я сидела. Не знаю, что мне в голову взбрело, но я сползла с кресла под гримерный столик. Услышала только, как первый сказал: «Пусто». Он меня не заметил.

«Немудрено,— мысленно усмехнулся Кузнецов.— Такая пичуга».

— У меня так громко стучало сердце, что я не слышала начала разговора. Только фразу про десять процентов. А потом Леня опять как заорет: «Пошли вон!…» И такого матерка пустил! В это время в моей комнате телефон зазвонил — я и вылезла из-под стола. Служба. Те мужики слиняли. Я поговорила, трубку повесила, а Леня в дверях стоит. «Слышала, пигалица? — Это он меня так прозвал.— Вот подонки! Я все думал, что про рэкетиров сказки рассказывают. А они тут как тут! Явились не запылились. Десять процентов им подавай, а то ремней из меня нарежут!»

Она замолчала.

— А дальше что?

— Он в этот вечер пел бесподобно. Наверное, думал, что они где-нибудь в зале. Назло им.

— Больше он вам ничего не рассказывал?

— Я спросила: «Леня, это опасно?» Он нахмурился и сказал: «Такие сволочи и ножом пырнуть могут». Вот и все.

— А что значит «Сурик»? Такое прозвище?

— Не знаю.

— А вы могли бы опознать голоса этих людей?

— Конечно! — не задумываясь ответила Печатникова.— У меня абсолютный слух.

«Что ж ты, пигалица, административной работой занимаешься?» — подумал оперуполномоченный.

Кузнецов быстро написал протокол, дал Печатниковой.

Пока она читала, лейтенант с любопытством рассматривал ее.

Если бы не лицо, ее можно было бы принять за девчонку. Даже скорее за мальчишку: под легким сиреневым платьем не видно было даже намека на грудь. Пигалица и пигалица.

— Складно,— подняв голову от бумаг, сказала она.— Надо подписать?

— Желательно.

Митя-маленький поднялся. Пигалица, как и при встрече, посмотрела на него с нескрываемым восхищением.

— Спасибо,— сказал Кузнецов.— Я вам очень благодарен.

— Не стоит благодарности, милое дитя! — Инна Ивановна протянула ему руку.— Найдете выход?

10

Капитан чувствовал, как в нем постепенно копится раздражение. История с певцом не поддавалась объяснению. Она могла быть и до смешного простой, если Орешников, большой любитель розыгрышей, решил подшутить над режиссером и сейчас преспокойно загорает где-то на Финском заливе. А может быть, и на юге. Но могла произойти и трагедия: наезд, расправа. Панин никак не мог определить свое личное отношение к этой истории. И это обстоятельство мешало ему вести розыск. Можно ли всерьез отнестись к тому, что сказал Курносов о главном режиссере «Театра Арлекинов»? Начни круто разбираться с Данилкиным, отказывающимся отвечать на вопросы, выскажи ему свои подозрения, а певец тут как тут. Живой и невредимый. Да еще загорелый. Как он, капитан Панин, будет тогда выглядеть?!

Всплывали все новые и новые подробности. Требовали детальной проверки. Вот хотя бы эта кличка «Сурик», о которой рассказала сегодня Печатникова Мите-маленькому. Если так назвали певца, значит, новоявленные рэкетиры с ним когда-то были знакомы. Может, учились в школе или в институте. Но скорее всего, Печатникова с испугу не все расслышала, и слова «заткнись, Сурик» были адресованы сообщнику. Тогда есть ниточка к рэкетирам. Прозвище не из самых распространенных. Кличка «Сурик» могла происходить и от фамилии Суриков, и от цвета волос. Но к Орешникову это не относилось. Он был шатеном.

Когда Панин записал на листочке откидного календаря имена людей, с которыми предстояло срочно повстречаться, настроение у него окончательно испортилось. Список получился большой. А сегодня к восьми ему предстояло ехать в телецентр смотреть с режиссером Максимовым отснятый материал.

У входа в просмотровый зал толпились люди. Панин понял, что сотрудники телецентра каким-то образом узнали о просмотре. И не ошибся.

— Ну что за контора! — тихо сказал Лев Андреевич.— Всем всегда все известно.— И, скрестив руки на груди, остановился перед собравшимися: — Милые вы мои, у нас сегодня никакого просмотра нет. Товарищ из милиции должен по службе,— он сделал упор на слове «служба»,— посмотреть несколько кадров. Только и всего.

— И мы хотим по службе! — капризно сказала затянутая в кожу длинная девица.

— Несколько кадров! — в тон ей пропел кто-то из парней.

Все рассмеялись и стали расходиться. «Кожаная» девица спросила:

— Левушка, а зачем тогда приволокли весь отснятый материал?

Спрашивая, она с головы до ног осмотрела капитана.

— Лена, кончай дурачиться! — недовольно сказал режиссер.— Я же не знаю, какие кадры потребуются.

Девица вздохнула и, одарив Панина улыбкой, удалилась.

«Крутая женщина»,— внутренне усмехнулся капитан.

— Ленка наша любит повыставляться,— сказал Максимов с доброй улыбкой.— Но работник прекрасный. Она у меня на двух картинах помрежем была.

В небольшом уютном зале у пульта сидела бледная женщина лет тридцати пяти — сорока.

— Наша лучшая монтажница Светлана Яковлевна,— представил ее Максимов.

Светлана Яковлевна сдержанно кивнула. Лицо у нее было усталое, глаза смотрели безучастно.

— С чего начнем, Лева?

Режиссер посмотрел на капитана.

— У меня просьба одна — посмотреть все, что отсняли. А с чего начинать — решайте сами.

— Часа на три работенка,— сказала монтажница и вздохнула.

— Не вздыхай, мать,— успокоил ее Максимов.— Через час прервемся, сходим кофейку попить.

— Останемся без зала.— Светлана Яковлевна сняла трубку телефона: — Начинаем, Рома. С первой бобины.

В зале погас свет.

Смотреть кадры несмонтированного фильма оказалось занятием утомительным. Панин усилием воли заставлял себя внимательно следить за экраном. Кадры были однообразными, и оживляли их только живописная фигура Орешникова, его молодое улыбающееся лицо.

«А как же теперь озвучивать? — подумал Панин.— Если вдруг?…»

Он спросил об этом у режиссера.

— Фонограмма уже готова, и я надеюсь, что Леня все-таки появится,— ответил Максимов.— Ну не убили же его в конце концов рядом со съемочной площадкой!

— Могла сбить машина.

— Какая машина, Александр Сергеевич? Пустынная площадь, никакого транспорта. Да он же у всей съемочной группы на виду был!

— Но за угол дома заехал!

В это время на экране появилась парочка молодых людей, случайно забредших на съемки. Шли они, правда, не с улицы Халтурина, а из скверика перед Зимним дворцом, но капитан решил, что этих людей стоит разыскать и расспросить.

— Светлана Яковлевна, нельзя ли отпечатать несколько кадров с этой молодежью? — попросил он.

— Хорошо,— отозвалась монтажница. И добавила: — Если бы мы работали на монтажном столе, можно было сразу настричь нужных вам кадров.

— Вы не забудете? — забеспокоился Панин.

— Не волнуйтесь,— успокоил Максимов.— Слишком хорошая память — единственный недостаток у Светика.— А потом сказал: — Если Леня в ближайшее время не объявится, придется брать и старые фонограммы. Все песни в картине, кроме одной, старые.

— Эта одна стоит всех остальных,— подала голос монтажница.

— Правильно, Светик, правильно.— Максимов вздохнул.— Песенка эта — Ленькина вершина. У него дома, уверен, есть ее запись. Вот ведь проклятье, не заставь я его этот третий дубль с проездом сделать, все бы обошлось! Первые два дубля он не заезжал за угол. Останавливался на углу Халтурина, разворачивался и ехал на оператора.

Панин попросил отпечатать ему кадры, в которые попала поливальная машина. Поливалка, правда, не выезжала с площади, но разворачивалась так, что шофер мог видеть, что происходит на улице Халтурина. И еще одна деталь заинтересовала капитана: с улицы Халтурина выехал красный «жигуленок».

— Лев Андреевич, вы не обратили внимания на эту автомашину? — спросил он режиссера.

— Нет, я ее даже не заметил.

— Может быть, увеличив, удастся различить номер? Светлана Яковлевна, и этот кадрик не забудьте тоже отдать напечатать.

— Может быть, прервемся минут на пятнадцать? — попросила монтажница.— Мне надо бы позвонить домой.

— Не возражаете, Александр Сергеевич? Мы с вами пока кофейку попьем,— сказал Максимов.

— А зал не займут? — встревожился Панин, вспомнив слова монтажницы перед началом просмотра.

— Я попрошу Рому постеречь,— успокоила Светлана Яковлевна.

Панин с режиссером, спустившись на этаж, зашли в кафе. Здесь было многолюдно и шумно. Максимов приветственно помахал буфетчице и показал два пальца. Через пять минут две чашки черного кофе уже стояли на их столе.

— Ай-ай-ай! А как же принцип социальной справедливости? — усмехнулся Панин.— Строгие телекомментаторы каждый день напоминают нам с экрана, как стыдно этот принцип нарушать.

— Стыдно, стыдно. Но мы же с вами торопимся? И не ради своего удовольствия. Да и принцип социальной справедливости не заключается ведь в том, чтобы все стояли в очереди? Вот, например, Орешников, наша суперзвезда. Смешно было бы заставлять его всюду стоять в очередях — в буфете, в магазине, в железнодорожной кассе. У него бы не осталось времени на репетиции, на концерты и съемки. И кто бы от этого остался внакладе?

Панину послышались в словах Максимова нотки сарказма, и он спросил:

— Лев Андреевич, а что вы можете сказать об Орешникове?

Максимов вынул из нагрудного кармана рубашки пачку «Беломор-канала», закурил.

— Александр Сергеевич! Вы не подозреваете, какой трудный вопрос мне задали!

Заметив на лице Панина удивление, режиссер повторил:

— Очень трудный!

— Такой уж сложный человек Орешников? В свои двадцать шесть?

— Нет. Человек он как раз простой. Открытый… Добрый, в общем-то. Это у меня отношение к нему сложное. Леня — певец от Бога. Вы и сами знаете. А вот характер у него… Нет, не занозистый. Это было бы не совсем точно. Знаете, есть одно не совсем приличное слово… Сейчас в интеллигентской — подчеркиваю, в интеллигентской, а не в интеллигентной — среде стало хорошим тоном употреблять плохие слова.

— Говнистый, что ли? — усмехнулся капитан, выслушав длинную преамбулу к короткому словечку.

— Горячо. Почти угадали. С Леней Орешниковым трудно. Всем трудно. Я не себя имею в виду.

— Интересно?

— Мне — неинтересно. К его бы голосу да побольше такта и скромности! Видите, сколько я вам наговорил? Вернемся в зал?

Еще час просмотра отснятой пленки ничего не дал. Капитану больше ни разу не пришлось обращать внимание Светланы Яковлевны на заинтересовавшие его кадры.

— Невелик улов? — спросил Максимов, когда в зале зажгли свет.

— Кое-что может пригодиться,— Панин хотел спросить, когда можно получить отпечатки кадров, но монтажница его опередила:

— Завтра во второй половине дня я вам все приготовлю,— сказала она.— А сегодня не могу больше задерживаться. Как только все будет готово, могу позвонить.

Панин поблагодарил, продиктовал свой телефон.

Едва закрылась дверь за монтажницей, в зал влетел запыхавшийся толстяк. Не обратив внимания на капитана, толстяк накинулся на режиссера:

— Левушка! Ты почему взялся без меня материал просматривать?! Позвонить не мог? К чему такая спешка? Кумира-то все равно нет?

Он продолжал бы и дальше наседать на Максимова, но тот показал рукой на Панина:

— Остынь и познакомься: Александр Сергеевич Панин, с Литейного, четыре.

Толстяк виновато улыбнулся и протянул Панину пухлую руку:

— Николай Мартынов, оператор. Извините. Лев Андреевич у нас мэтр, не всегда до своих коллег снисходит. Отсюда — конфликты местного значения. И больше всех пикируюсь с ним я. И поэтому чаще других мирюсь. А что, собственно, произошло?

— Ты же знаешь,— пропал Леня Орешников, и Александр Сергеевич его ищет. Изъявил желание посмотреть блестяще отснятый тобой материал.

— Левушка, ты даешь! Позвонил бы мне!

— На звонки к тебе я трачу большую часть суток. Вчера последний раз я набрал твой номер в два часа ночи.

— Извини! Был в отъезде. Но сегодня-то?

— Без десяти восемь тебя еще не было, а ровно в восемь мы начали смотреть.

Мартынов промолчал. Аргументов у него не нашлось.

— Несколько кадров Александр Сергеевич отобрал. Светка завтра утром попросит отпечатать.

— А сегодня она заленилась? — удивился толстяк.

— Ты посмотри на часы! Могут быть у незамужней женщины срочные дела?

— То-то она меня в коридоре чуть с ног не сбила,— пожаловался толстяк.

— Николай,— обратился к нему капитан,— у вас нет обыкновения в свободные минуты снимать актеров на съемочной площадке? Мне приходилось видеть такие репортажи по телевидению. Режиссер дает последние указания своему помощнику, гример делает последний штрих на лице героини. Так сказать, быт съемочной группы.

— Нет, такие кадры я не снимал. А других операторов к нам на площадку пока не присылают. Наш Лев Андреевич хотя и корифей, но не лауреат. О нем и о его съемочной группе документалок не делают. А вам хотелось бы увидеть обстановку перед исчезновением Орешникова? — высказал он предположение.

— Что-то вроде того.

— Нет, никаких лишних кадров у меня в запасе нет. Только то, что заставляет снимать этот узурпатор.— Он показал на Максимова. И вдруг неожиданно громко воскликнул: — Стойте, ребята! Кажется, несколько «посторонних» кадров есть! Точно! На новой бобине! Я приготовился снимать третий дубль. Ленька все не появлялся. Лев нервничал. Обстановка накалялась. И вдруг из-за угла появилась фигура. Я нажал на пуск. А через секунду застопорил. Увидел, что идет какой-то чужой тип с портфелем.

— Ты снял того человека? — удивился Максимов.

— Того, не того… Да еще и снял ли? Надо пленку разыскать. Она у нас числится как чистая.

— Коленька! — воскликнул Панин. Этот энергичный добродушный толстяк вызывал симпатию, и капитан даже не удосужился узнать его отчества.— Коленька, вы меня очень выручите, если отыщите эту, как ее?…

— Бобину?

— Бобину, на которой человек с портфелем!

— Отыщу,— пообещал Мартынов.— Утром пораньше встану и приду на студию…

Максимов хмыкнул.

— Лева, не выставляй товарища в дурном свете! — Оператор повернулся к Панину: — Александр Сергеевич! Можете не беспокоиться — завтра утром кадры будут проявлены и отданы Светлане! Хоп?

— Хоп! — отозвался капитан.

11

Панину приснился сон: он идет по Невскому в шумной и пестрой толпе. В руках у него папка с листками совершенно секретного дела. Что за дело — капитан и сам еще не знает. Не читал. И вот на углу Литейного порыв ветра вырывает у него из рук папку, несет ее по трамвайным путям на середину Невского. Папка раскрывается, и белая стая листков вспенивается над перекрестком. Напрасно кидается Панин под колеса автомобилей, пытаясь собрать листки. Минута — и они расхватаны, унесены толпой.

Проснувшись, он долго не мог избавиться от гнетущего чувства безысходности, испытанного во сне.

«Тут впору «чур меня!» закричать,— подумал капитан.— Что-нибудь такой сон да значит. Теперь психологи проснулись — сны толковать стали и Фрейда больше не костерят».

Душ и чашка кофе чуть приглушили мрачное чувство, вызванное приснившимся кошмаром и необходимостью рано встать. А для того, чтобы и вовсе развеять ночное наваждение, Панин позволил себе прокатиться по городу с ветерком. Сколько раз он давал себе обещание ездить не спеша, «в потоке», как наставлял его полковник Семеновский. Но лишь только садился за руль, как тут же забывал все свои зароки. В нем сидело неистребимое мальчишеское чувство — Панин не мог видеть впереди себя машину и не попытаться обогнать ее.

Весь июнь в городе стояла прекрасная солнечная погода — ни одного дождя. А в это раннее утро с залива наползли низкие серые облака и, как проклятые, застряли над городом. Мелкий сеющий дождь стал набирать силу. Панин и приглашенные им на помощь сотрудники речной милиции были одеты в легкие рубашки. И катер у речников, как назло, был открытый, без каюты. Даже без брезента. Пришлось цеплять катер к большому железному кольцу, вделанному в гранит набережной, и укрываться в машине. А машина была единственная — «Жигули» капитана.

— Начальник ГАИ все грозит права у меня отобрать,— сказал Панин, когда они впятером расселись в машине.— А где бы мы тогда от дождя прятались, хотел бы я его спросить?

— За что это он тебя невзлюбил? — поинтересовался старший лейтенант Синицын, крупный мужчина с темным, обветренным лицом.

— За быструю езду. Как будто я на свидания к девушкам гоняю.

— Да-а…— с какой-то странной интонацией сказал старший лейтенант.— Времена теперь пошли крутые. Придется тебе в повороты вписываться. Мы вот раньше тоже много чего могли…— он недоговорил, и Панин не понял — осуждает или одобряет речник новые порядки.

— А служебная машина вам, товарищ капитан, разве не положена? — спросил совсем молоденький милиционер. Все засмеялись, а он сказал с недоумением: — Нет, правда! Если на задержание, в погоню. Мы так всегда на плавсредствах.

— Так вы по воде бегать-то небось не умеете? — улыбнулся капитан.— А мы по асфальту — без всякого напряжения.— Он балагурил с речниками, а сам все время оглядывал пустынную улицу — все надеялся, не появится ли гражданин с толстым портфелем. Капитан и время это выбрал неспроста — около шести Максимов вел съемки на площади и разговаривал с этим гражданином в ожидании Леонида Орешникова. А может быть, в тот раз гражданин встал очень рано, чтобы отправиться на аэродром или на поезд? И сейчас в отъезде? Каких только вариантов не возникало в голове Панина. Смущали только слова режиссера: «У меня сложилось впечатление, что мужчина этот шел, как всегда, к себе на службу».

«В такую рань?» — усомнился Панин. Но Максимов только развел руками.

Дождь все сеял и сеял. Монотонно шелестел по крыше, навевая унылые мысли. И ни одного просвета на небе. Эти дожди метеорологи называют обложными.

— Может быть, начнем? — Панину не хотелось отступаться.

— Экипировка не та.

— Да что вы, ребята, на воде служите и воды испугались? — подзадорил капитан.— Мне бы одного человека за руль катера, я и сам управлюсь.

— Разогнался,— сказал Синицын.— С «кошкой» работать — навык нужен.

— Я вам помогу! — вызвался молоденький милиционер. Тот, что спрашивал про служебную машину.— Не возражаете? — обратился он к Синицыну.

— Тебе мокнуть,— проворчал старший лейтенант и неожиданно решился: — А… Была не была! Если по стакану нам от простуды поставишь — подрогнем на дождичке.

— По стакану морковного сока,— сказал Панин и вспомнил про заветную бутылку в багажнике. Он всегда возил ее с собой на тот случай, если машина сломается гденибудь за городом. Никакими червонцами и четвертными нельзя соблазнить местного умельца, но если намекнуть на бутылку — успех обеспечен. Да это и понятно: деньги у хорошего мастера никогда не переводятся, тратить их не на что, а вот в поисках водки можно потерять целый день.

— Ладно, ребята.— Панин открыл дверцу и съежился, приготовившись выскочить на дождь.— Если очень озябнете, водочный компресс обеспечен. НЗ в багажнике.

Часа два они тралили большой «кошкой» дно Зимней канавки. Какого только барахла не повытаскивали на поверхность: старые ведра, металлические проволочные ящики, в которых возят бутылки с молоком, газовую плиту.

— Вот сволочи! — ворчал Синицын.— Под стенами Эрмитажа такое свинство развели. Здесь ведь, наверное, интеллигентные люди живут. И все про экологию пишут. В глобальных масштабах. А у себя под носом гадят.

Несмотря на дождь и раннее время, у парапета собралось десятка полтора зевак. «Наверное, решили, что ищем утопленника,— подумал капитан.— А ведь чем черт не шутит…»

В это время «кошка» опять зацепилась за что-то тяжелое.

— Помогай! — крикнул Панин старшему лейтенанту. Они подналегли, и через минуту из воды показалось колесо, а потом и весь велосипед. В толпе на набережной пронесся глухой возглас: «О-о!»

— Осторожней, ребята! — попросил Панин милиционеров, приготовившихся поднять велосипед на борт. Они бережно подхватили его за руль и поставили на катер. «Даже шины не спустили,— отметил Панин.— Интересно, чья это машина? Студийная или самого Орешникова?»

— А человека вы, что же, искать не будете? — спросил мужчина в плаще и с большим зонтом.

— Вы уверены, что вместе с велосипедом утонул и человек? — Панин, стараясь скрыть раздражение, обернулся к спрашивающему. «Мало тебе зонта, так еще и плащ надел». Самого капитана уже начинало трясти от холода, а рука, писавшая протокол, плохо слушалась.

— Не ради же велосипеда вы тут мокли столько времени?

Панин поинтересовался:

— Товарищи, из вас никто не живет в соседних домах? Никто не знает, как попал велосипед в Зимнюю канавку?

Люди переглядывались, пожимали плечами.

— Да мы просто прохожие,— сказала, наконец, одна из женщин, приглашенных в понятые.— Знаете, как бывает — остановился один, что-то интересное увидел. Другой обязательно полюбопытствует…

Подошел Синицын.

— Ну, мы отправились сушиться.

— Подожди минутку,— попросил Панин.— Я вам сейчас лекарство выдам.

— Да ты что, капитан! Шуток не понимаешь? Я просто хотел проверить, что за люди в УГРО работают. Не жадные ли?

— Ну и шуточки! Раз уж ты такой умный, позвони дежурному на Литейный, пусть срочно пришлют «раф». Не ехать же мне на этом велосипеде по городу, а в «Жигули» он не поместится.

Синицын кивнул:

— Выбирайся к нам. На рыбалку отвезу…

Когда пришел «рафик», Панин отправил на Литейный велосипед, а сам поехал домой — переодеться.

Александру нравилось место, где стоял его дом — Потемкинская улица. Окна выходили прямо на Таврический сад. Нравился и сам дом, построенный в начале века. По тем временам — заурядный пятиэтажный дом. А нынче он выглядел чуть ли не дворцом. Еще бы! Красивые эркеры, лепнина по фасаду в виде виноградных гроздьев, перевитых листьями. И даже две грудастые дамы, поддерживающие козырек над парадным входом. Панин жил с подспудной тревогой в душе,— как бы после капитального ремонта, который откладывался с года на год уже две пятилетки, отремонтированный дом не прихватило бы себе какое-нибудь ведомство. Или городское начальство не положило бы на него глаз, прельстившись удобным расположением и близостью Смольного.

Около парадного входа толпились люди с зонтами, стоял мрачноватый автобус. Панин вспомнил, что сегодня похороны одного из жильцов дома — музыканта из оркестра Малого театра. Капитан не знал его фамилии, лишь изредка сталкивался с ним на лестнице, узнавая по черному потертому футляру в руках. Музыкант играл на трубе. Сколько помнил себя Панин, он всегда слышал голос трубы в доме. В детстве чаще, потому что артист играл только днем. Утром он уходил на репетиции в театр, вечером был занят в спектаклях. Его репетиции всегда являлись притчей во языцех — то один, то другой из жильцов писали на музыканта жалобы в домоуправление. На что только не ссылались жалобщики: на новорожденных, на горящие диссертации, на болеющих родственников. Новорожденные подрастали, диссертации, как правило, защищались, родственники выздоравливали или умирали, и на некоторое время в доме устанавливался мир. Но вот появлялся новый ребенок или подрастал очередной диссертант, и все начиналось сначала…

Когда Панин повзрослел и научился разбираться в людях, он обратил внимание на то, что музыкант, выходя из своей квартиры на пятом этаже, старается быть как можно незаметнее, а черный футляр с трубой держит так, чтобы он не бросался в глаза. Столкнувшись с жильцами на лестнице, музыкант всегда вежливо раскланивался. Даже с подростками он здоровался первым.

Панин любил одинокий и чистый звук трубы. То печальный, то радостный. И в печальной, и в радостной мелодиях трубы не было ничего земного. Какая-то высокая, светлая отрешенность, пробирающая до слез. Особенное чувство испытывал Александр, вслушиваясь в звуки трубы, когда болел. Лежал в квартире один, обескураженный тем, что выпал вдруг из привычного ритма жизни, и пытался запомнить мелодии, которые играл артист, но почти никогда не запоминал. Природа не одарила Панина музыкальным слухом.

Однажды в управлении, листая Библию, изъятую у фарцовщика, Панин наткнулся на слова: «И если труба будет издавать неопределенный звук, кто станет готовиться к сражению?»

И вот артист умер. Панин впервые узнал его фамилию, прочитав некролог в «Ленинградской правде». Никто теперь не будет мешать спать новорожденным и писать диссертации будущим ученым. Но дом осиротел. Притих. Не на кого стало сетовать: вот, дескать, все у нас хорошо — и потолки четыре с половиной метра, и венецианские окна, и Таврический сад, но захочется иногда отдохнуть днем, а он трубит. Он, конечно, народный артист, трубит здорово, но сами понимаете… Не то жалоба, не то некая похвальба — вот какие люди у нас живут! Теперь же дом стал рядовым. Просто хорошим домом.

Панин постоял, пока из парадной вынесли гроб, поклонился вдове артиста, но она даже не заметила его. Застывший взгляд ее был устремлен в себя.

«Да, потерять такого человека…» — подумал капитан. Он никогда не задумывался над тем, каким был умерший. Априори он считал его человеком хорошим. Это чувство у Панина сохранялось с детства — плохой человек не может извлекать из своей трубы такие чистые звуки.

«А что за человек Орешников? — подумал Панин.— Он ведь тоже, когда не потрафляет толпе, может извлекать из своей души прекрасные звуки?» И тут же он подумал еще об одном актере — Данилкине. Но Данилкина он никогда не видел на сцене. А разговор с ним оставил неприятный осадок.

«От арлекина можно всего ожидать,— проворчал капитан, неторопливо поднимаясь по широкой удобной лестнице, но тут же поморщился, уличив себя в несправедливости.— Что я о нем знаю! Мало ли кто кому несимпатичен! Вот только как мне его заставить заговорить? Вызвать на Литейный? А он опять не пойдет на контакт». Панин был уверен, что режиссер не придет на очередной вызов, как не пришел и вчера. Найдет отговорку, заболеет.

Было во всем этом деле некое неудобство — отсутствие самого Леонида Орешникова. Живого или мертвого. И велосипед в Зимней канавке еще ни о чем не говорил. Его и сам «кумир» мог туда отправить.

Капитан принял горячий душ, растерся махровым полотенцем до такого состояния, что кожу начало жечь. Надев халат, пошел на кухню, приготовил яичницу и с удовольствием съел. «Сейчас заварю крепкого кофейку,— подумал он,— и минут на десять расслаблюсь. Имею право, товарищ полковник,— мысленно обратился Панин к Семеновскому.— Когда я сегодня встал? Вот то-то же!» От приятных мыслей его отвлек телефонный звонок. Митя-маленький на удивление быстро добился от НТО результатов по исследованию велосипеда. Результаты, к сожалению, были не Бог весть какими: механических повреждений и следов наезда эксперты на велосипеде не обнаружили. «Пальчиков» было много, но «знакомых» не оказалось.

— А чей велосипед, ты, Дима, выяснил? — спросил Панин.

— Орешникова. Он, оказывается, заядлый велосипедист. Каждое утро вместо бега трусцой гоняет по Петроградской.

«Вот и Митя не верит, что певца нет в живых,— подумал капитан.— Иначе сказал бы не «гоняет», а «гонял».

— А тебя тут дама ожидает,— сказал Кузнецов.— Назначаешь свидания, а сам опаздываешь.

— Данилкина?

— Ага.

Панин посмотрел на часы. Девять тридцать. А пригласил он актрису на десять.

— Сейчас буду,— сказал капитан.— Извинись и займи ее светским разговором.

Он повесил трубку и торопливо приготовил кофе. Сварил его очень крепким и с удовольствием выпил. В доме было необычно тихо. Даже с улицы не слышно было шума машин — только ровный ненавязчивый шелест дождя. Панин снова вспомнил о трубаче.

12

Разговор с Курносовым оставил у капитана неприятный осадок. Что-то в этом моложавом человеке, в его сочувствующем тоне было ему не по душе. Казалось бы, Вилен Николаевич ничего не скрывал. Ни своей неприязни к режиссеру Данилкину, ни сочувствия к Лене Орешникову. Но это сочувствие не помешало ему, как бы невзначай, добавить к портрету певца черной краски. Взять хотя бы упоминание о том, что Орешников, отбив у режиссера жену, не оставлял без внимания и других женщин. Но самое удручающее впечатление на капитана произвела удивительная метаморфоза, случившаяся с Курносовым. Косноязычный мямля в театре, он выглядел в кафе самоуверенным и привычным златоустом! А какая ирония! Это было что-то новое! Куда чаще случается наоборот — люди чувствуют себя уверенней в своей родной стихии.

Панин ставил под сомнение все, что рассказал ему Курносов. Все — кроме отношений, сложившихся в треугольнике Данилкин — его жена — Орешников. А это было главное и косвенно подтверждалось тем, как повел себя Данилкин. Теперь-то капитану стала понятна фронда режиссера, его нежелание говорить о певце, внезапное исчезновение из театра Данилкиной. Решимости вызвать Данилкину в управление, теперь уже с помощью повестки, у Панина поубавилось. А намеки помрежа на причастность режиссера к исчезновению Орешникова выглядели неправдоподобно. Александр невольно вспоминал, как отреагировал шеф на его сообщение о том, что помреж подозревает оскорбленного мужа: Семеновский даже не посчитал нужным прокомментировать эту версию. Но оставался вопрос — зачем понадобилось Курносову бросать тень на руководителя театра? Зависть, обида? Или свой, особый расчет? Чтобы во всем этом разобраться, требовалось время. Но времени у Панина не было совсем. В конце концов история с ГАИ поддавалась проверке. Но капитан мог голову дать на отсечение, что никто не писал туда никаких писем. В крайнем случае кто-то позвонил, дал наводку. Кто-то, но только не Данилкин. Как бы ни был главный режиссер несимпатичен Панину, он все-таки не производил впечатления человека мелочного.

А Татьяну Данилкину он решил пригласить, хотя и не предполагал, что она тотчас откликнется на его приглашение. Но вторую повестку ей посылать не пришлось.

Он ожидал увидеть женщину необыкновенную. А перед ним сидела худенькая блондинка с длинными прямыми волосами, усталым, бледным — может быть, из-за отсутствия косметики — лицом. Крутой лоб в мелких морщинках, голубые настороженные глаза. «Ужель та самая Татьяна?» — нечаянно всплыла в памяти капитана строка.

— Татьяна Васильевна, тема нашего разговора — Леонид Орешников. У вас нет никаких предположений, где он может сейчас находиться?

Данилкина опустила голову, и Панин заметил, как мелко-мелко задрожали ее губы. Через секунду женщина выпрямилась и внимательно посмотрела капитану в глаза, словно хотела убедиться, что он не скрывает он нее ничего ужасного.

— Я не знаю, что думать! Наш помреж считает, что Леонида убили. А муж говорит: ерунда!

Посылая с нарочным повестку Данилкиной, капитан решил не задавать ей вопросов об отношениях с мужем. Но она сама, по-видимому, не считала нужным что-то скрывать.

— А что думаете вы?

— У меня такое ощущение, что Леня жив.

— У вас есть предположения, где он может находиться?

— Нет никаких предположений! С ним что-то случилось, но он жив. Правда!

«Начинается фантастика,— подумал Панин,— сейчас это очень модно».

— Татьяна Васильевна, Орешников не говорил вам, что собирается куда-то уехать?

— Вы знаете про наши отношения? — она даже не спросила, а просто констатировала факт.— Ну, конечно. Сколько доброхотов вокруг. Но есть и хорошие люди. Вы не обижайтесь на Тамару…

Панин почувствовал, что лицо его предательски наливается теплом.

— То, что произошло позавчера у Ватагиных, недоразумение. Во всем виновата я. Тамара хорошая женщина. Правда. И она очень переживает. Так уж получилось. Я пришла к Ватагиным после спектакля. В двенадцать. Елена Викторовна сразу увела меня на кухню. Шепнула, что один гость из милиции. Кажется, занимается розыском Лени.

«Ну и ну! Провели как дешевого пижона!» — расстроился капитан.

— Вы не думайте о Тамаре плохо. Она очень хочет вас увидеть, но боится. Правда!

— Ладно. Что было, то было,— стараясь не выдать своего замешательства, сказал Панин.— Вы не ответили на мой вопрос. Помните, о чем я спросил?

— Помню. Леня никуда уезжать не собирался. Ни на один день. Я бы об этом знала.

— Расскажите о его друзьях. Как он проводил свободное время?

— Друзей у него нет. И свободного времени тоже.— Данилкина слегка повела плечами.— Правда.— Она добавляла это слово, как будто боялась, что ей не поверят. И произносила она его с такой обезоруживающей искренностью, что не поверить и правда было нельзя.

— Когда он начинал — друзей было много. Из тех, с кем учился в консерватории. И школьные друзья. Я знаю, что вы были в театре. Про Леню там могли сказать плохо. Но вы не верьте. Правда! Его у нас очень любили. Почему вы молчите?

— Я вас внимательно слушаю.— Панин улыбнулся и чуть не добавил: «Правда».

Когда Татьяна Васильевна стала говорить об Орешникове, лицо ее преобразилось. Куда только подевались усталость и бледность. В глазах исчезла настороженность — словно льдинки растаяли.

— У Лени были настоящие друзья. Друзья, а не просто товарищи. Он с ними много времени проводил. Любил застолья, парилку на целый день. А когда пришел успех… Настоящий — понимаете? И Леня в этот успех поверил, он…— Данилкина задумалась на секунду.— Он решил стать настоящим эстрадным певцом. С утра до позднего вечера работа. Правда! Вы знаете, у него есть одна слабость — он любит утром поспать. Раньше говорил: «Если я узнаю, что через неделю мне придется рано вставать, всю неделю у меня плохое настроение». А теперь встает в шесть, садится на велосипед. Потом бассейн, занятия в спортзале. Вы же знаете, как он выкладывается на сцене? Потом репетиции. И на друзей почти не осталось времени. Кое-кто обиделся. Подумал, что Леня пренебрегает дружбой. Но я знаю: есть люди, которые не прощают успеха своим друзьям.

— А кто из друзей остался?

— Если по большому счету — никого. Но это я так думаю. А Леня считает, что у него много верных друзей, которые любят его по-прежнему. Звонит им, обижается, что нет ответных звонков.

— Вы можете назвать этих людей?

— Коля Орлик, солист мюзик-холла, Андрей Кокарев из политехнического. Недавно защитил докторскую. Володя Севрюк…

Панин вспомнил прилипшего к нему на вечеринке у Ватагина пьяного актера.

— Он был очень дружен с моим мужем. Но вот произошел этот несчастный случай. И счастливый…— Данилкина произнесла эти слова естественно и просто. А у капитана на душе вдруг сделалось муторно. «Что же будет с ней, если Орешникова нет в живых?» — подумал он.

— Леонид никогда не говорил вам, что ему угрожали рэкетиры?

— Угрожали? — казалось, она и мысли допустить не могла, чтобы кто-то угрожал ее Леониду.

— Да. Месяца два назад какие-то люди требовали от Орешникова, чтобы он отдавал часть своих заработков от концертов.

В это мгновение зазвонил телефон. Панин снял трубку.

— Капитан, ты вызывал Татьяну Данилкину? — спросил Семеновский.

— Да.

— Напрасно. Мог бы съездить к ней в театр. Домой, наконец! — в голосе полковника чувствовалось раздражение.— В личную жизнь нельзя вламываться кавалерийским наскоком! Сейчас звонил ее муж — устроил мне настоящую истерику! — полковник говорил очень громко, и как плотно Панин ни прижимал трубку к уху, Данилкина, наверное, уловила, что речь идет о ней. Она смотрела на Панина с тревогой.— И он прав,— бубнил шеф.— Расспрашивать его жену о певце Орешникове, который уже два года не работает в театре,— давать пищу сплетням. А по его словам, сплетен и так хватает. Ты со мной согласен?

— Нет, товарищ полковник.

— Что, что?

— Так точно, товарищ полковник.

— Знаешь, что, Александр Сергеевич, зайди-ка сейчас ко мне,— почти ласково сказал Семеновский.— Я хочу на тебя взглянуть.

— У меня сейчас на приеме посетительница…

— Данилкина? — теперь уже шепотом спросил полковник.

— Так точно.

— Ну ты даешь! — как-то совсем по-мальчишески выпалил Семеновский и повесил трубку.

— У вас из-за меня неприятности? — спросила Татьяна.

— Ну что вы! — бодро запротестовал Панин.— Работа такая. Каждый день какой-нибудь сюрприз.

— Александр Сергеевич, неужели это правда — про рэкетиров?

— Правда. Наверное, Орешников не захотел вас волновать.

— Это на Леню похоже. А знаете, недели две назад к нему в квартиру залезли воры — украли видеотехнику, все кассеты. Двести штук!

— А точнее вы не вспомните, когда произошла кража? Какого числа?

— Трудно указать точную дату. Леня на два дня уехал в Москву. На субботу и воскресенье. У него были концерты в Лужниках. Вот в эти два дня и три ночи и залезли воры в квартиру.

— Орешников заявил о пропаже?

Данилкина вздохнула:

— Точно не знаю. Произошло что-то для меня непонятное. Я встретила Леню на Московском вокзале. Он был веселый — концерты прошли с небывалым успехом. Пока мы ехали к нему домой, Леня балагурил, шутил, мешал мне вести машину…

— У вас есть машина?

— Да нет, машина чужая. Его двоюродного брата. Но он иногда дает мне ключи, когда надо встретить Леню. Или когда мы едем на дачу. Ну так вот,— продолжала она,— Леня всю дорогу веселился, а когда подъехали к дому и он выгреб из багажника цветы…— Данилкина улыбнулась.— Никогда не видела такого количества роз! Леня вдруг в лице переменился и чуть не влез в багажник. Что-то доставал там.

— Что?

— Не знаю,— пожала плечами актриса.— Я спросила, он отмахнулся: «Да, ерунда на постном масле… Не бери в голову. Потом расскажу». А потом я и забыла про этот случай: поднялись в квартиру, а там сюрприз. Видик и телевизор украли. Леня был очень сердит. Просто места себе не находил! Он такой наивный. Правда! Всегда считал, что раз его любит молодежь, рокеры, поклонники тяжелого рока, никто в квартиру к нему не полезет. Даже сигнализацию не провел. А вот залезли!

— Вы никогда не слышали от него фамилии Суриков? Или клички Сурик?

— Нет. Таких знакомых у него нет. И у меня тоже.

— Что вы можете сказать о Курносове?

— Ничего плохого,— она улыбнулась грустно.— И ничего хорошего.

— Как он относится к вашему мужу?

— Очень хорошо. У Вилена Николаевича со всеми в театре хорошие отношения.

— А с Орешниковым?

— Не знаю… По-моему, у них нет никаких отношений.

— Где покупал Орешников видеотехнику?

— Телевизор в «Березке». Он же получал валюту на гастролях. А видик привез из Японии.

— А кассеты?

— Часть привозил. Часть Курносов записывал ему. Он многим записывает. И берет не очень дорого.

— Вы не будете возражать, если мне придется обратиться к вам еще раз? — спросил Панин, вспомнив незаслуженный нагоняй от полковника.

— Нет. Только не присылайте мне повестку домой. Я сейчас живу у подруги. У Тамары Белоноговой.— Она ответила на вопрос, который Панин никак не решался задать.— У Тамары есть телефон.— В словах Данилкиной капитану послышалась легкая усмешка. Но лицо актрисы по-прежнему было доброжелательным.

Когда Панин записывал телефон, его рука предательски дрогнула.

После ухода Данилкиной капитан позвонил Диме Сомову, занимавшемуся кражами видеомагнитофонов. Заявления от певца Леонида Орешникова о том, что у него украли кассеты и видик, не поступало.

— Может быть, этим занимаются в районе? — спросил Панин.

— Можешь, конечно, позвонить и туда. Если у тебя много свободного времени,— сказал Митя-большой.— Но вся информация по видикам собирается у меня, будь они неладны, эти видики-невидимки!

Переговорив с Сомовым, капитан заглянул в кабинет к шефу. У полковника сидел какой-то пожилой толстяк, раскрасневшийся и потный, словно только что выскочил из парилки. Когда Панин, открыв дверь, замер на пороге, толстяк нервно обернулся, метнув на капитана гневный взгляд.

— Ты чего, Панин? — спросил полковник.— Есть новости?

«Новости всегда есть»,— подумал капитан и сказал:

— Явился по вашему приказанию!

— Я тебя не вызывал! — Полковник демонстративно повернулся к толстяку: — Значит, вы утверждаете, что ничего не видели и не слышали?

Панин осторожно прикрыл дверь и подумал с облегчением: «Значит, на сегодня обошлось без вливания».

13

Шел уже третий день с тех пор, как Панину поручили розыск пропавшего кумира ленинградских поклонников рок-музыки. С того злополучного утра, когда певец исчез с Дворцовой площади,— почти неделя. И все это время Ленинградское телевидение и радио находились в осаде: по всем телефонам звонили фанаты Леонида Орешникова. Даже в бухгалтерию и кафетерий. Не меньше звонков раздавалось и на Литейном, 4. Стоило, например, обратиться по телевидению к свидетелям автодорожного происшествия с просьбой позвонить в милицию, как тут же по названному телефону начинались звонки совсем иного рода: когда вы разыщете Орешникова? Люди просили, грозили, рассказывали невероятные истории.

Странное дело — все последние годы город постоянно захлестывали волны слухов. От самых безобидных: «Илья Глазунов женился на Мирей Матье», до мрачных предсказаний: «Двадцать четвертого июня город будет начисто разрушен землетрясением».

«Вы слышали, «Зенит» в полном составе разбился в авиакатастрофе?» — спрашивал один ленинградец другого, вместо того чтобы сказать «здравствуйте». И получал ответ: «Черт знает что такое — Игоря С. зарезали в Москве на Садовом кольце! Средь бела дня».

Немало слухов ходило в разные времена и о Леониде Орешникове. Слухи нервировали, мешали спокойно жить и работать.

«Ну почему всплеск слухов именно в Ленинграде?» — задавал себе вопрос Панин. Ему приходилось слышать небылицы и в других городах, но нигде слухи не расцветали так ярко и не держались так долго, как в его родном городе. А ведь казалось бы — высокая культура и интеллигентность ленинградцев славились по всей стране. Иногда капитан позволял себе помечтать о том, как полезно было бы доискаться до первоисточника всех этих слухов. Ведь если они возникают, значит, кому-то это нужно? Но у него не всегда выдавалось свободное время даже для того, чтобы помечтать. И в компетенцию уголовного розыска борьба со слухами не входила.

Теперь, когда для слухов о судьбе Орешникова имелись все основания, воображение горожан разыгралось. В ходу была даже версия с участием инопланетян. Конечно, вокальные данные у певца были прекрасные, но почему пришельцы остановились именно на нем, а не на Кобзоне или Иглесиасе?

По просьбе Панина ведущие информационной программы «600 секунд» дважды обращались к ленинградцам в поисках свидетелей события на Дворцовой площади. Но в уголовный розыск не последовало ни одного серьезного звонка. Казалось, что в городе, наводненном слухами, нет ни одного человека, не слыхавшего о происшествии с певцом. А люди молчали! И даже возможный свидетель — мужчина с портфелем — не отзывался. Оставалось думать, что он не ленинградец или уехал в командировку, туда, где «600 секунд» не показывают. И уехал именно в то утро, когда исчез Орешников. Панин даже выстроил гипотезу: мужчина шел через Дворцовую площадь на улицу Гоголя, к агентству Аэрофлота, откуда отправляются автобусы в Пулковский аэропорт. И по времени такая гипотеза была близка к делу: в шесть пятнадцать и в шесть тридцать три от агентства отправлялись автобусы. Но шоферы автобусов, которых расспросил Митя Кузнецов, не могли вспомнить, садился ли к ним похожий пассажир. Твердили, что в тот день народу было много. И с портфелями, и с чемоданами.

Больше всего надеялся капитан, что ему удастся выйти на Сурика. Если Инна Печатникова ничего не перепутала, версия «рэкетиры» казалась теперь самой перспективной.

Этот Сурик никак не выходил у капитана из головы. Он иногда ловил себя на том, что напевает себе под нос бесконечную песенку: «Сурик, сурик, сурик…» О всех Суриковых, проживающих в Ленинграде и области, он навел самые подробные справки. К счастью, их оказалось совсем немного. Александр попытался даже узнать, нет ли в городе мужчин по фамилии Сурикашвили и Сурикадзе. В последний год в Ленинграде много преступлений совершили приезжие с Кавказа. Но в адресном столе людей с такими фамилиями не значилось. Панин не поленился и позвонил в Тбилиси, своему знакомому, старшему оперуполномоченному уголовного розыска Отари Беденишвили и спросил, есть ли вообще грузинские фамилии Сурикашвили и Сурикадзе. Отари долго думал, а потом спросил:

— А зачем тебе, дорогой?

— Отари, это вопрос второй! Главное — есть ли такие фамилии? Бывают ли?

— Нет, Алекс,— не согласился Отари.— Это и есть первый вопрос! Если дело серьезное, я буду искать. Но вообще-то, никогда таких фамилий не слыхал. Самое близкое — Сирадзе и Сулханишвили…

Панин вздохнул.

— Не ищи. Я эти фамилии сам придумал. Понимаешь, Отари, я от клички танцевал. А кличка — Сурик.

Отари тоже вздохнул, выражая Панину свое сочувствие. Поинтересовался:

— Алекс! У вас город морской, корабли красят суриком. Достать для друга банку не проблема?

— Отари, у нас даже банку без сурика достать проблема. Ты хочешь днище «Волги» покрасить?

— Я тебе банку пришлю, милиционер. И не пустую.

— Взяткодатель!

— Вай, какое корявое слово, дорогой. Но я не обижаюсь. Успехов тебе, танцуй дальше!

Была у Панина одна палочка-выручалочка — Глеб Петрович Плотников, у которого он начинал работать стажером в уголовном розыске. Плотников уже лет десять на пенсии. Старик сильно одряхлел: плохо слышал и видел, но голова у него была в полном порядке. Глеб Петрович помнил имена и клички всех преступников, что прошли через его руки. И особенно хорошо тех, до кого он так и не добрался. Он мог в подробностях воспроизвести какую-нибудь облаву тридцатилетней давности на воровскую «малину». Сказать, кто из оперативников где стоял, во что были одеты задержанные, какая была в ту ночь погода. И даже какая закуска украшала стол в «малине». Не говоря уже о крепких напитках.

— Да, Николаич,— говорил Плотников, щуря свои слезящиеся, не раз оперированные глаза.— Какая закусь на «малине» у Вити-тити была, когда мы его банду брали! Балычок, языки копченые… Три сорта икры! Я тогда последний раз в жизни паюсной икры поел!

— Как же ты успел, Петрович? — удивлялся Семеновский, в кабинете которого шла беседа со стариком.— Палили ведь тогда из всех стволов. Отчаянные у Яковлева бандюги собрались.

— Я и к самогону приложился, Николаич. Ты в соседней комнате «скорую» вызывал, а мы с Василием Даниловичем Житецким живых бандюг повязали, лицом к полу уложили и тяпнули по стопарю. Житецкий к коньяку потянулся, а я ему на самогон показал: попробуй. Про Вити-титин самогон у воров легенды ходили. И правда, что тебе живая вода. Мы даже раненому Прибылеву влили. Я думаю, он потому и живым остался.

Панин не позвонил старику с самого начала только потому, что во времена Плотникова ни о каких доморощенных рэкетирах и слуху не было. Трудно было ожидать от него совета в таком деле. Но теперь, когда розыск буксовал, капитан был готов зацепиться за соломинку. «Человек по кличке Сурик мог ведь раньше, во времена Плотникова, заниматься и другими делами?» — думал Панин, подсознательно игнорируя заявление Печатниковой о том, что у рэкетиров, угрожающих Орешникову, были молодые голоса.

— Вас слушают,— отозвался Плотников, сняв трубку. Последние годы баритон Глеба Петровича превратился в дребезжащий тенорок.

— Как жизнь, Петрович? — спросил Панин.

— Жив, и то слава Богу,— отозвался старик.— А кто это говорит? Ты, Санек?

— Я, Глеб Петрович.

— Давно ты мне не звонил. Когда майорские звездочки пропивать будем?

— Как бы капитанские сохранить!

— Чего, чего? — переспросил Плотников.

— Сохранить бы капитанские,— повторил Панин.

— Все лихачишь? — старик хорошо знал об автомобильных проблемах Панина и осуждал его пристрастие к быстрой езде. «Мы-то все больше ножками, ножками,— любил говорить старик.— Недаром нашего брата топтунами звали».

— Ты чего звонишь? По делу или о здоровье справиться?

— По делу.

Старик не любил, когда с ним лукавили. А Панин был его учеником.

— Ну валяй, докладывай дело.

— Дело-то длинное,— сказал Панин.— Я заеду, подробно доложу. А пока скажите — кличка Сурик никогда не всплывала?

— Какая? — переспросил Глеб Петрович.— Шурик?

— Сурик,— повторил капитан громче, а сам подумал вдруг: «А если и вправду — Шурик?! Может, Печатникова плохо расслышала? Или говоривший шепелявил!» Ему стало даже жарко от такой догадки. Захотелось бросить трубку и тут же позвонить Печатниковой, запросить в картотеке данные на людей с кличкой Шурик. Но обижать старика было нельзя, и Панин слушал, как Платонов повторяет, словно пробуя слово на вкус: «Сурик, Сурик…»

— Был у меня Сурик. Но этот не про вашу честь. Вызвали его свои же на правеж на Смоленское кладбище. Там и кокнули. В октябре шестидесятого.

— У него фамилия Суриков была?

— Да. Суриков Алексей. А больше Суриков мне не попадалось.

— А Шуриков?

— Чего-то я тебя не пойму, Санек? Кто тебе нужен-то? Шурики или Сурики? Панин рассмеялся — так близки были по звучанию эти два слова.

— И те и другие, Петрович! Свидетельница услышала Сурик. А ведь могла и ослышаться. Я только сейчас просек!

— Чего ты только сейчас сделал? — изумился старик.

— Только сейчас понял, Петрович. Такая простая вещь.

— Правильно. Мог и шепелявый оказаться. Помнишь логопеда с улицы «Койкого»?

— Петрович, ты еще повспоминай, только живых,— попросил Панин.— А я вечером зайду, ладно?

Но встретиться в этот день с Плотниковым капитану не удалось. В управление позвонил Владимир Алексеевич Бабкин, двоюродный брат Орешникова, и заявил, что у себя на даче он обнаружил видеотехнику брата.

14

Приморское шоссе Панин любил больше всех загородных дорог. Да и не было ни одного ленинградца-водителя, которому не нравилась бы эта ухоженная асфальтовая лента, то вьющаяся среди сосновых лесов, то вылетающая на берег Финского залива. Панина раздражали только ограничительные знаки, в изобилии развешанные вдоль шоссе — «60км», «Обгон запрещен», «Стоянка запрещена». Обычно капитан не слишком-то с ними считался, но сейчас скрепя сердце притормаживал. Не хватало ему новой докладной из ГАИ.

Недалеко от Солнечного у обочины притулились сверкающий хромом и яркой окраской автобус финской туристической фирмы и два блеклых «жигуленка» с ленинградскими номерами. Номера эти Панину были знакомы. Известные каждому постовому милиционеру фарцовщики Осип Калкин и Николай Иванов «торговали» у гостей из Страны тысячи озер их поношенное, но фирменное барахлишко. На Калкина и Иванова не раз устраивали охоту, бывало даже и ловили, но самое большое наказание — «премия» на пятьдесят рублей — для них было как слону дробина. Фарцовка продолжалась. Да и не всегда милицейские «Волги» и «Жигули» могли настичь «шестерки» фарцовщиков. А «Мерседесы» в управлении берегли для торжественных случаев — сопровождать своих и заграничных высоких гостей.

Один сотрудник уголовного розыска, оперуполномоченный Сысоев, принял сложившуюся ситуацию так близко к сердцу, что решил действовать на свой страх и риск. Всякий раз — а это случалось не так уж часто,— когда ему удавалось настичь скупщиков барахла на месте преступления, он не только составлял протокол, но и прокалывал шины на их автомобилях. После третьего раза Калкин и Иванов написали жалобу в прокуратуру. На партийном собрании представитель райкома наивно спросил самоуправца:

— Почему вы допустили нарушение законности?

Сысоев долго и мрачно молчал, потом вдруг улыбнулся виновато:

— Я, товарищи, после этого пару ночей поспал спокойно.

Никто из присутствующих не улыбнулся, а представитель райкома тихо сказал:

— Какой цинизм.

Реплика его была услышана, и оперуполномоченного послали служить во внутриведомственную охрану.

Месяца через два фарцовщики снова обратились в прокуратуру: кто-то продолжал прокалывать им шины, но теперь уже по ночам, на стоянке. У Сысоева на все эти случаи имелось железное алиби, и волновали его теперь другие заботы. Виновных найти не удалось.

…В Солнечном, около поста ГАИ, Панин притормозил. Два офицера копались в двигателе желто-синих «Жигулей».

— Ребята! — окликнул их капитан.— Тут недалеко Ося Калкин финнов потрошит. Может, сгоняете?

Один из офицеров поднял голову, сказал в сердцах:

— На этом драндулете?! Уж лучше бы нам велосипеды выдали! Сам-то почему мимо проехал?

— Дело в Репино.

— У всех дел по горло! Одни мы бездельники!

Панин нажал на газ.

Младший оперуполномоченный репинского отделения милиции Никитин ждал капитана в нагретом солнцем душном кабинете. Здороваясь с ним, Панин не заметил особой радости на его еще совсем мальчишеском лице.

— Чем озабочен, коллега?

— Состоянием преступности на участке, товарищ капитан,— дурным голосом доложил Никитин. Заметив, что Панин взглянул на него неодобрительно, опер добавил смущенно: — Александр Сергеевич, я тут на все отделение один оперативник, а дел…— И поднял со стола пачку тощих папок: — За последнюю неделю обворовали дачи секретаря райкома партии, двух председателей исполкомов. Два заявления от кооперативщиков о рэкете. А сегодня ночью хотели угнать «Волгу» у одного приезжего москвича…

— У москвича — это серьезно,— улыбнулся Панин.

— А что вы думаете? Москвич этот — консультант из МВД Союза. Он душеспасительной беседой не ограничился. Сразу заставил уголовное дело завести.

Никитин сложил папки в облезлый сейф и запер его.

— Едем?

— Едем. Ты о понятых позаботился?

— Ждут на соседней даче.

Дача Бабкина оказалась маленькой, похожей на сотни дач-сарайчиков дачного треста. Домик был выкрашен в необычный свекольный цвет. Темно-зеленая крыша, аккуратные белые наличники выгодно отличали его от казенных собратьев. Все говорило о том, что владелец дачи не только хороший хозяин, но и человек со вкусом. Да и место было прекрасное — большая, открытая поляна среди сосен. Сразу за дачей начинался склон, и сквозь колеблемые ветром вершины деревьев поблескивал на солнце Финский залив.

Сам хозяин сидел на увитом плющом крылечке и, завидев подъехавшую машину, резво вскочил.

— Милиция? — спросил он, когда Панин и Никитин вышли из машины. Похоже, что его насторожил цивильный вид прибывших и частный номер машины.

— Так точно,— капитан показал хозяину удостоверение, и тот внимательно прочитал его. Даже сверил фотографию с оригиналом.

На вид Бабкину было лет тридцать. Подтянутая, почти спортивная фигура, загорелое волевое лицо, стриженная наголо голова, маленькая золотая сережка в ухе. Прямо герой из эпохи рокеров. Если бы не рост. Рост у артиста подкачал — не больше метра шестидесяти.

— Никитин, покажи товарищу документ,— сказал Панин, заметив, что тот даже не сделал движения рукой в направлении кармана.

— Да что вы, что вы! Мне и одного удостоверения достаточно,— запротестовал Бабкин, широким жестом пригласив милиционеров в дом.— Знаете, сейчас столько пишут о преступности, что перестаешь верить слову.

— Чему-чему, а слову у нас никогда не верили,— проворчал Никитин.— Только документу.

— Ты поэтому и не предъявил его? — спросил Панин.

— Я, товарищ капитан, сегодня удостоверение забыл. Такая жара! Вышел из дому в одной рубашке.

— И не стыдишься признаваться в этом при товарище Бабкине?

— Меня зовут Владимир Алексеевич,— сказал хозяин, пропуская в дом оперативников.

— Александр Сергеевич,— представился Панин.— А этого рассеянного юношу зовут Евгением Никитиным.

— Евгением Петровичем,— поправил младший лейтенант, и капитан подумал, что молодые ребята теперь совершенно без комплексов и ведут себя очень раскованно. Если бы они умели и дело делать!

Внутреннее убранство дачи соответствовало ее внешнему виду. Все очень строго и скромно. Всюду дерево — хорошо обработанное, ярко демонстрирующее свои достоинства.

— Здорово тут у вас! — восхищенно сказал Никитин.

— Все своими руками,— Бабкин улыбнулся.— У меня достаток скромный. Вы думаете, что артист Ленконцерта большие гонорары гребет? Нет. Я здесь каждую досочку неделями обстругивал, чтобы она свою красоту белому свету открыла.

Тут только капитан обратил внимание на то, что все доски — и на полу, и на стенах, будучи выкрашены краской, не потеряли своей фактуры. Словно их не красили, а слегка подсветили.

— Особая техника! — гордо сказал Бабкин.— Если заинтересуетесь, могу продать секрет.— И засмеялся: — Шучу, шучу…

Манера разговаривать — чуточку многословная, мягкая — никак не гармонировала с внешним обликом хозяина — рассчитанным на симпатии молодежи имиджем поющего рокера.

— Так где же таинственным образом попавшая к вам видеотехника? — спросил Панин. Он решил, что Бабкину совсем необязательно знать о том, что рассказала ему Татьяна Данилкина о краже из квартиры Орешникова.

— Почему же таинственным?! Я уже говорил по телефону. Пока я был на гастролях, Леня привез видик на дачу. А вот зачем?…— Бабкин подошел к деревянной панели стены, быстрым движение нажал какую-то кнопку. Панину показалось, на сучок в доске. Потом толкнул ладонью одну из досок, и открылась дверь в небольшой чуланчик. Первое, что бросилось в глаза,— огромная коробка телевизора «Грюндик», а на ней поменьше — фирмы «Хитачи». За коробками на вешалке висели кожаное пальто, плащи, на полке стояло несколько бутылок сухого грузинского вина.

— Голь на выдумки хитра. Нас, обывателей, так запугали статьями о преступности, что приходится думать о самозащите. Об этом тайнике знаю я, знала моя жена, ныне покойная, мой братец Леня.

— Вы уверены, что это его техника? — спросил капитан.

— Уверен. Не так часто у нас в Союзе можно встретить «Грюндик» с хрустальным стеклом. Да и о чем говорить? Я же видел у Лени именно этот видик! Сам не однажды пользовался им.

— А брат не оставил вам никакой записки?

— Нет.

— Странно…

— Странно, что он привез технику,— недовольно сказал Бабкин.— А писать записки не в Лениных правилах. Да и зачем? Объяснил бы при встрече.

— Похоже, свидание откладывается,— сказал Панин и обернулся к Никитину: — Женя, давай своих понятых. Надо пальчики брать с аппаратуры.

— Понятых? — насторожился хозяин.— Не хотелось бы. Чужие люди, тайник…

— Это ваши соседи, старики Утешины,— доложил Никитин.

— Тем более! У них внуков целый выводок. Знаете что,— предложил Бабкин,— давайте вытащим технику в комнату, а дверь в чулан закроем? Ничего же не нарушится?

— Почему бы и не вытащить? — согласился младший лейтенант. Но Панин строго взглянул на него.— Товарищ капитан, составим протокол об изъятии техники из тайника,— как ни в чем не бывало продолжал Никитин.— А с понятыми будем пальчики проявлять.

Вытаскивать технику без понятых, а потом при них проводить все остальные следственные действия было нарушением. Но Панину стало жалко артиста — строил тайник, старался, а чужие люди будут глазеть. Неизвестно, что у них за внуки!

Не распаковывая, осторожно, они перенесли видеомагнитофон и телевизор в комнату. Телевизор был такой громоздкий, что капитан отметил про себя: одному человеку с ним трудно управиться.

— Владимир Алексеевич, а как Орешников мог попасть к вам на дачу? — спросил он, когда младший лейтенант ушел за понятыми.

— У него есть ключи.

— Он бывает здесь в ваше отсутствие?

— Бывает, когда захочет,— усмехнулся Бабкин.— Когда есть компания.

— А своим друзьям он не мог показать ваш тайник?

— Вы хотите сказать — своим подругам? Нет, товарищ капитан. У Лени хватает грехов, но слову его можно верить.

— Значит, он сюда приезжал с женщинами? — задумчиво сказал Панин. Бабкину почудилось в словах капитана осуждение, и он сказал с вызовом:

— Да, с женщинами. Не вижу в этом ничего плохого. Тем более что женщины у Леньки — люкс.

— Вы когда вернулись с гастролей? — спросил капитан.

— Позавчера.

— А приехали на дачу?

— Вопрос понят. Вы думаете, не жил ли Леня все это время на даче? У меня такая мысль тоже появлялась. И позавчера вечером я махнул сюда. Никаких следов Ленькиного пребывания! Кроме его имущества.

— Откуда такая уверенность?

— Капитан! О чем вы говорите?! Если на дачу приезжает такой человек, как мой брат, да еще с женщиной…

— Непоправимый урон припасам?

— И такое бывает. Но чаще всего наоборот. Он привозит еды и напитков на неделю, а сбегает через день. Нынче же наш кумир торопился — поставил технику и назад. Не выпил даже бутылки «пепси».

«Неужели помнит, сколько бутылок «пепси» хранится в холодильнике?» — подумал Панин, но спрашивать не стал. У него были более серьезные вопросы. В это время появился младший лейтенант с понятыми — высоким седым стариком с палкой и еще не старой женщиной. Старик был в красивой адидасовской майке, а женщина, несмотря на жару, кутала поясницу в плед. Старика Панин сразу же узнал. Несколько лет назад он работал зампредом горисполкома и частенько давал интервью по телевидению, объясняя согражданам, почему в Ленинграде не хватает продовольственных товаров. Не так давно его проводили на пенсию.

— Борис Павлович Утешев и его супруга Матильда Викторовна,— представил понятых Никитин.— Любезно поверили мне и без документов.— Говорил он вежливо, но чувствовалась в его голосе некоторая молодая снисходительность. Вот, дескать, каких классных привел я вам понятых. Любуйтесь.

«Ведь наверняка знает, что Утешев был большим начальником,— подумал капитан.— А сам Борис Павлович? Охота ему быть понятым? Может, со скуки? Все-таки событие!»

Утешев сдержанно поздоровался.

Владимир Алексеевич засуетился, отодвигая от стола стулья, чтобы посадить гостей, но спохватился и вопросительно посмотрел на Панина.

— Пожалуйста, прошу вас,— пригласил капитан садиться. Он никак не мог придумать для них объяснение тому, что милиция исследует на даче Бабкина не принадлежащую ему видеотехнику. Такое объяснение, которое не бросало бы на хозяина тень подозрения. «Скажу им как есть! — решился капитан.— Чего лапшу на уши развешивать?»

Об исчезновении Леонида Орешникова понятые знали. Знали и о том, что он двоюродный брат Бабкина. Похоже было, что видели его не раз во время приездов на дачу.

— Значит, все еще не нашелся? — посетовала Матильда Викторовна, когда капитан объяснил, почему осматривали аппаратуру.— А я хотела спросить Владимира Алексеевича, да постеснялась.

Сам Утешев не проронил ни слова, только покивал сочувственно. Он с неподдельным интересом изучал отделку дачи соседа, ничуть не стараясь скрыть, что ее чудеса интересуют больше, чем пропажа популярного певца.

Вдвоем с Бабкиным капитан осторожно вынул видеомагнитофон и телевизор из упаковки.

— У брата техника стояла в распакованном виде? — спросил Панин.

— Естественно! Он уже два года, как обарахлился.

— С упаковки «пальчики» не слишком-то хороши будут,— сказал младший лейтенант. Он уже раскрыл свой следственный чемодан и готовился снимать отпечатки. Внутренность чемодана являла собой печальную картину — не поддающаяся описанию мешанина из десятков штатных и случайных предметов.

— У нас он один на все отделение,— сказал Никитин, заметив удивленный взгляд капитана.— Пользуются, как Бог на душу положит. Один раз я в этом кейсе лифчик обнаружил!

— Давай, Евгений, начинай работу,— прервал капитан.— А мы с Владимиром Алексеевичем прогуляемся по лужайке и побеседуем.

Они вышли на крыльцо, и Бабкин, заговорщицки показав на дверь, спросил:

— Вы, капитан, знаете, что это за ребята?

Панин кивнул.

— «Были когда-то и мы рысаками…» — с чувством удовлетворения продекламировал Бабкин.— А сейчас посмотрели бы вы на их казенную дачу! Сараюха. Не очень-то жалуют у нас бывших.

— Владимир Алексеевич, вы сказали, что брат часто приезжал на дачу с женщинами экстра-класса. А не может он сейчас с одной из них купаться в Черном море или плыть по Волге на теплоходе?

— В принципе это возможно. А почему бы и нет?

— Тогда вопрос второй…

— Вопрос понят! С кем?

— Да. Вы можете назвать имена тех женщин, с которыми ваш брат мог бы внезапно уехать…— Панин помедлил, подыскивая подходящие слова.— В путешествие.— Ему показалось, что собеседник растерялся.— Вы не беспокойтесь, Владимир Алексеевич. Все останется между нами.

— Я ведь не лезу в Ленькину жизнь. И на дачу он приезжает без меня. Так что…

— Но ведь с кем-то из них вы встречались? Из тех, что вы отнесли к экстра-классу?

— Встречался только с одной. С Татьяной Данилкиной.

— Понятно. А что знаете о других? Имена, фамилии?

— Не помню. Имена, может быть, он и называл, но я не запомнил. Так, общие слова: «славная козочка», «дусенька — все могусенька»…

«Ничего-то он тебе не рассказывал,— подумал Панин.— И приезжал сюда только с Данилкиной. Зачем только вы все напридумывали, гражданин Бабкин?» И весело сказал:

— Так! С девушками мы разобрались. Татьяна Данилкина из Ленинграда никуда не выезжала. О прекрасных незнакомках нам ничего конкретно неизвестно.

Бабкин посмотрел на капитана с вызовом и многозначительно усмехнулся. Как будто хотел всем своим видом показать: «Можете делать любые выводы. А мы-то знаем, да не скажем!»

— У меня еще один вопрос. Вы приехали на дачу позавчера вечером. А когда обнаружили в тайнике технику?

— Сразу же и обнаружил. Естественное желание проверить — все ли в доме на месте. А вас интересует, почему я позвонил в милицию только сегодня? По-моему, это так понятно! Я ожидал, что брат объявится. Одно дело — милиция, знакомые, другое — родственник. Не думаете же вы, что Лени нет в живых?!

— Орешников, наверное, в первую очередь дал бы знать о себе матери.

— Она на даче под Лугой. Там нет телефона. Значит, надо телеграфировать. А если он завихрился с кем-то? Зачем беспокоить мать? Он ее письмами не балует. Я рассуждаю логично?

— Логично, Владимир Алексеевич. Спасибо, что хоть позвонили.

Бабкин метнул на капитана сердитый взгляд:

— Честно говоря, я и сегодня не очень-то горел желанием вам звонить. Решил — приедет тетушка, сначала ей все расскажу. А что? Технику Леня сам привез. Это же ясно. Объявится он когда-нибудь! А утром услышал информацию в «Новостях» — чувствую, дело серьезное…

— Владимир Алексеевич,— перебил Панин,— как вы себе представляете эту операцию?

— Какую операцию? — насторожился Бабкин.

— По доставке к вам телевизора. Ваш брат ведь не тяжелой атлетикой занимается.

Бабкин засмеялся:

— Да вы хоть раз Леньку на концертах видели? Рост — сто девяносто, выносливость как у тигра. А столько двигается по сцене?! И в таком темпе! — Он перестал смеяться и добавил: — А телевизор, кстати, не такой тяжелый. Это на «Рубине» можно пупок развязать, а они умеют делать.

— Умеют. Но коробка необъятная. Нужны руки, как у орангутанга. Да еще коробку надо ставить на крышу машины. В багажник и в салон она не влезет. Да и машина нужна…

В это время на крыльце появился младший лейтенант:

— Александр Сергеевич, дело сделано. Что дальше?

— Придется товарищу Бабкину еще одну неприятность доставить.

— Замок? — догадался Никитин.

— Капитан! Зачем вам замок? Я читаю детективы — знаю, что, если открывать отмычками, остаются царапины. Но у Лени свои ключи! Такие же, как у меня.— Бабкин вытащил из кармана несколько ключей на связке и потряс ими перед Паниным.— Точно такие же. «Родственники», а не сделанные по заказу.

— Нам замок и нужен-то на несколько часов. Если хотите, младший лейтенант подежурит у вас это время. Для верности.

— Я еще побуду здесь,— нерешительно сказал Бабкин.— Но на ночь мне бы не хотелось оставаться с незапертой дверью.

Капитан посмотрел на часы:

— Сейчас половина второго. В шесть замок будет стоять на месте. Устраивает?

Бабкин промолчал. Он с тревогой смотрел, как младший лейтенант принес из комнаты свой кейс, достал огромную отвертку и пытался попасть ею в аккуратный крестообразный шуруп аблоевского замка. Старики-понятые внимательно следили за его манипуляциями.

— Подождите, подождите, молодой человек! — не выдержал, наконец, Бабкин.— Я вам дам отвертку поменьше.— Он стремительно сорвался с места и исчез в доме. Глядя на его кряжистую фигуру, Панин мысленно поставил их рядом: высокого, с львиной копной волос, с бесшабашным задором во взгляде, до предела раскованного Орешникова и собранного, настороженного, похожего на готового к бою бритоголового рокера Бабкина.

«Еще неизвестно, как держался бы Орешников, доведись ему стать на место двоюродного брата»,— подумал капитан, проводив взглядом Владимира Алексеевича, а он уже появился на крыльце с парой красивых отверток:

— Этой удобнее. А то разнесете мне замок к чертовой бабушке. А я человек небогатый.

Бабкин отдал отвертку Никитину и подошел к капитану.

— Так на чем мы с вами остановились?

— У вашего брата нет дачи?

— Ну, какая дача! Тетушка стара, а Лене дача противопоказана. Он человек непрактичный. Его дача рухнула бы уже через полгода. Абсолютная неприспособленность ко всякому хозяйству. Но вы, по-моему, остановились на том, что для перевозки аппаратуры нужна машина.

— Сказал. Таксопарки мы проверим, но Орешников мог взять «левака». Или попросить друзей.

— Могли, конечно, подвезти друзья, но мне бы сообщили. Круг хороших знакомых у нас не очень-то широк.

— А во время ваших гастролей брат не пользовался вашей машиной?

— Нет… Он…— Бабкин замолк, словно не зная, стоит ли откровенничать перед милиционером.

— Дал зарок? — помог ему капитан.

— Вы слышали?! Не то чтобы зарок, но дал себе слово за руль не садиться. А тем более за руль моей машины. Это ведь его «жигуленок».

Панин хотел спросить у Бабкина, где этот «жигуленок»,— рядом с дачей не было ни гаража, ни машины,— но сдержался. Что-то все время настораживало его. Капитан никак не мог понять этого человека. Не то Бабкин что-то недоговаривал, стараясь уберечь брата от милицейского глаза, не то очень умело бросал на него тень.

Младший лейтенант управился с замком в считанные минуты, упаковал его в полиэтиленовый пакет, уложил в кейс и довольно нахально показал Панину на машину, давая понять, что надо бы и поторопиться.

— А протокол? — спросил Панин.

— На столе. Понятые уже подписали. Теперь Владимир Алексеевич приложит ручку, а мы отправимся в путь.

— Да, да, мы бумаги подписали,— подтвердила Матильда Викторовна.— Первый раз вижу, чтоб мужчина так быстро печатал на машинке.

— Да, как пулемет,— сказал Утешев. Это были первые слова, которые он произнес за все время.

— Машинку где взяли? — удивленно спросил капитан.

— С любезного разрешения товарища Бабкина,— улыбнулся младший лейтенант,— в его доме.

— Да, да, пожалуйста! — согласно кивнул хозяин.— Она в комнате на маленьком столике.

Панин понял, что никакого разрешения Никитин не спрашивал. Сердито посмотрев на младшего лейтенанта, он вошел в дом, внимательно перечитал протокол, приготовившись внести свои поправки, но все было составлено безукоризненно. Даже запятой не пришлось поправить. Он подписал своей размашистой малопонятной подписью и дал Бабкину. Тот подписал, как показалось Панину, не читая.

— Вы бы хоть пробежали, Владимир Алексеевич,— недовольно сказал капитан.

— Я читаю с листа,— гордо ответил Бабкин.

Панин поблагодарил понятых.

— Желаю удачи,— приветливо улыбнулась Матильда Викторовна, а Утешев молча поклонился.

Садясь в машину, капитан спросил Бабкина:

— Прозвище Сурик вам ни о чем не говорит?

— Н-н-ет. У меня, правда, есть знакомый, Федор Суриков, но его даже в детстве Суриком не звали.

— Вы не звали, а у других, может быть, он проходил под кличкой Сурик?

— Нет! Он всегда был такой серьезный, даже в школе, что никакие клички к нему не приставали.

— А где он сейчас?

— Вы, наверное, его знаете! Федор Степанович Суриков, помощник прокурора города.

Никитин рассмеялся:

— Федот, да не тот!

— А почему вы спросили? — полюбопытствовал Бабкин.

— Да так, всякие аллюзии! А ваш брат никогда не говорил, что ему угрожали рэкетиры?

Владимир Алексеевич изобразил на лице такую удивленную гримасу, что Панин засмеялся и тронул машину с места.

— Пожиже, братец, пожиже,— усмехнулся младший лейтенант.

Капитан понял, что Никитин сравнивает Бабкина с Леонидом Орешниковым.

— Ты хоть раз слышал, как он поет?

— Он поет как все. А Леонид — суперзвезда. На него только посмотришь — уже хочется что-нибудь такое клевое отчебучить! — Никитин выразительно потряс кулаком. Кулак у него был внушительных размеров.

— Ты, Женя, уж не поклонник ли тяжелого рока? — спросил капитан.

— Нет, Александр Сергеевич. Я фанат Леонида Орешникова.

В Репино мимо зеленого дома отделения милиции Панин проехал, не снижая скорости.

— Э-э, капитан! Мы так не договаривались! — закричал Никитин.— Меня обиженные и обобранные ждут!

— Я тебя реквизирую на время. Сиди и не чирикай. Тоже мне фанат! Лишний шаг ради своего идола боишься сделать!

— Да я ради Орешникова…— начал было Никитин и сник. Лицо его помрачнело.

В Солнечном гаишники все еще ремонтировали свою машину. Только теперь их было трое.

— Вот ребятам не повезло! — сказал младший лейтенант, бросив сочувственный взгляд на офицеров.— Такую тачку подсунули — второй месяц уродуются, довести до ума не могут. А ты, командир, почему рабочее время зря расходуешь? — поинтересовался он, взглянув на спидометр.

— Дурная привычка!

— Новичок?

— Сам ты новичок! — рассвирепел Панин. Он мог простить любую шутку, но младший лейтенант задел его больную мозоль.— Я еще в седьмом классе права получил! Но гаишники на меня вот такое досье собрали! — Он отпустил руль и показал руками толщину этого досье. Как ни странно, но машина, оставшись без управления, хорошо вписывалась в плавные повороты Приморского шоссе и даже прибавила скорость.— Тут уж делать нечего, поневоле поостережешься!

— Ну, влепят выговорешник! — легкомысленно бросил Никитин.— Не смертельно.

— Выговорешник? Да я как минимум служебное несоответствие получу! Или попросят «на выход».

Никитин и к этому отнесся спокойно:

— Пойдешь юрисконсультом в кооператив. Такие бабки получишь, что тебе и не снилось! — Он скосился на спидометр — стрелка уже дрожала на ста двадцати. А Панин успокоился.

— Ты, Женя, давно запрягся?

— Третий год.

— Тебе легко рассуждать. Три года тут, три года там… А когда лет десять в хорошей компании прослужишь — не очень-то захочется с круга сходить.

Они въехали в Сестрорецк, и капитан сбавил скорость.

— Не дрейфь! — покровительственно сказал Никитин.— У меня по всей трассе друзья.

Панин расхохотался. Злость его прошла.

— У меня по всему городу друзья. В талоне ни одной дырки, а на столе у начальства десяток докладных.

Он вполуха слушал рассказы младшего лейтенанта о том, как трудно приходится милиционерам, стерегущим дачи крупного ленинградского начальства,— постов много, людей мало, не отлучиться по нужде, а сам думал о том, что у Орешникова имелись серьезные основания привезти видеотехнику на дачу брата. То, что рассказала Инна Печатникова про рэкетиров, потребовавших с певца десять процентов, прочно связывалось в его голове с этой техникой. А что, если Орешников еще раз встретился с вымогателями и решил, что береженого Бог бережет? Взял и просто-напросто спрятал кое-что из своего имущества? Капитан предполагал, что хитроумный финский замок на даче Бабкина был открыт «родным» ключом и посторонних пальчиков на телевизоре и магнитофоне экспертиза не обнаружит. А Бабкин? Он что, на дачу приехал на электричке? Может быть, его «Жигули» в ремонте? Панин резко затормозил и съехал на обочину, подняв пыльное облако.

— Что случилось? — удивился младший лейтенант.— Прокол?

— Хотел бы я знать, на чем приехал артист Ленконцерта на дачу?

— Наверное, на электричке. Машин рядом с дачей не было видно.

— А следы протекторов на песке заметны. И трава примята.

— Значит, раньше ездил на машине, а сегодня на электричке. У тебя что, машина не ломается?

— Во-первых, он приехал не сегодня, а два дня тому назад. А до этого был на гастролях.

— Да ведь сегодня с раннего утра такой дождина хлестал. Чего ты озаботился его машиной? Идея есть?

— Надо бы посмотреть, что за машина? Какая модель, какого цвета? Я любопытный.

— Я тебе завтра доложу,— успокоил Никитин, но капитан, пропустив огромный югославский трейлер, круто развернулся и помчался в обратную сторону. Никитин только присвистнул, но ничего не спросил.

Когда надо было сворачивать с шоссе к даче Бабкина, Панин остановил машину и сказал:

— Подожди меня здесь, я быстро.

Он поднялся в горку по мощенной булыжником старой дороге, живо представив себе, как ранним утром бежит по ней Бабкин купаться на залив, как возвращается взбодренный и веселый в предвкушении чашки крепкого кофе на залитой солнцем веранде. Что-то похожее на зависть шевельнулось в груди. «Не отказался бы и я тут недельку покейфовать!» — подумал Панин. Он уже просунул руку над забором, чтобы открыть калитку, как увидел за деревьями, рядом с дачей, красные «Жигули». Сорок минут назад на участке их не было!

Прячась за кустами, капитан прошел вдоль забора поближе к даче. В одном месте он задел за пустую консервную банку и несколько минут пережидал, спрятавшись за толстую сосну. Рядом с забором Владимир Алексеевич устроил грандиозную свалку из пустых банок, битых бутылок, старых чайников. Даже ржавая стиральная машина валялась среди гниющего утиля. «Тоже мне экологи! — зло прошептал капитан, вспомнив чуть ли не ежедневные выступления по телевидению поборников нетронутой природы.— Походишь вокруг дач, сразу убедишься, что борцы за экологию свои личные помойки в расчет не берут!»

У Бабкина было тихо, и Панин двинулся дальше, до тех пор пока не смог разглядеть «Жигули» получше. «Где же он прятал свою машину? — подумал капитан.— И главное, зачем? А может быть, к нему гости пожаловали?»

Капитан углубился в лес и метров через сто вышел еще к одной даче — неказистому сооружению, выкрашенному в песочный цвет. Утешева сидела в шезлонге и вязала. Панин подошел к забору и негромко окликнул ее.

Матильда Викторовна подняла голову и прислушалась.

— Можно вас на минутку? — попросил капитан.

— Да что же вы за забором стоите? — крикнула она, но Панин приложил палец к губам, и Матильда Викторовна, закивав головой, пошла ему навстречу.

— Может быть, зайдете чайку попить? — спросила она шепотом.— А то соседушка вас ничем не попотчевал. Виданое ли дело, столько времени на него потратили!

— Спасибо, Матильда Викторовна. Хочу у вас поинтересоваться, где Владимир Алексеевич свои «Жигули» держит?

— Машину где держит? — в глазах женщины промелькнула хитрая искорка.— Около дачи обычно. А вчера попросил поставить к нам.— Она показала на кусты, за которыми виднелся железный гараж.— Он в гости уходил, беспокоился — сейчас стекла, что ли, вынимают? Колеса откручивают. Наши ребята в отпуск уехали, гараж свободный. Что-нибудь еще спросить хотите?

Панин улыбнулся.

— Если позволите. Несколько дней назад на дачу к Владимиру Алексеевичу привезли аппаратуру… Ту, что мы сегодня осматривали. Вы не видели — кто?

— Не видела. Смотрите, какой у нас лес — разве углядишь? Да и не услышишь — ветерок с залива все время балуется.

Панин поблагодарил женщину и спросил, как ближе добраться к шоссе. Ему не хотелось идти мимо дачи Бабкина.

— Через сто метров калитка. Там санаторий Ди Витторио. Направо шоссе. Рукой подать.

— Женя, кто такой Ди Витторио? — спросил капитан у Никитина, садясь в машину.

— Какой-то итальянец знаменитый.

— Сильно знаменитый?

— Не знаю. На шоссе, ближе к Зеленогорску, памятник — девушка на рельсах платочком машет. Говорят, тоже итальянка. Раймонда Дьен. У себя в отделении спрашивал, кто такая,— никто толком не знает.— Никитин помолчал немного. Потом сказал, потянувшись с удовольствием: — Поспать бы минут пятнадцать! Вот пойду в отпуск — первую неделю буду спать без просыпа.

Когда они свернули с Приморского проспекта на Ушаковский мост и впереди, над зеленью Каменного острова, замаячила телебашня, Панин подумал о том, что заказанные им вчера фотографии должны быть уже готовы.

— Пятиминутная остановка у кузницы новостей! — сказал он, но младший лейтенант не ответил. Запрокинув голову назад, он крепко спал.

Из бюро пропусков Панин позвонил Максимову, но его телефон молчал. Тогда он набрал номер монтажной. Трубку подняла Светлана Яковлевна. Панин представился.

— А я вам звонила,— сказала монтажница.— Картинки ваши готовы. Можете приезжать.

— Уже приехал. Звоню из бюро пропусков.

Через десять минут Светлана Яковлевна вышла из подъезда телецентра с большим конвертом в руках. Была она такая же бледная и сосредоточенная, как вчера на просмотре. Не улыбнулась в ответ на улыбку Александра. Вручила ему конверт, сказав:

— Если понадобится что-то еще — звоните.

Евгений все еще спал. Время от времени у него вздрагивала то рука, то нога и он издавал легкий жалобный стон. Было такое впечатление, что он и во сне кого-то преследует.

Панин положил конверт себе на колени и одну за другой начал вынимать фотографии. Ему не терпелось увидеть, что же получилось.

На первой фотографии была поливалка, бьющая тугими серебристыми струями по асфальту Дворцовой площади. Номер машины вышел прекрасно. А вот номер красного «жигуленка», ехавшего в сторону улицы Халтурина, разобрать было невозможно, так как в кадре он получился «в профиль».

Прекрасно получились молодые ребята, пришедшие посмотреть на съемку: красивая, но сердитая девушка и какой-то осоловелый, а может быть просто пьяный, парень. Наконец Панин вытащил из конверта две фотографии пожилого мужчины, о котором рассказывали Максимов и Мартынов. Эти кадры особенно заинтересовали капитана. На одной карточке мужчина с портфелем только-только вышел из-за угла — его лица не было видно, только затылок. Что-то привлекло внимание мужчины, и, появившись на площади, он оглядывался назад.

Во втором кадре мужчина уже смотрел прямо в объектив. Лицо сосредоточенное, но ни тревоги, ни испуга на его лице Панин не разглядел. Значит, то, что привлекло внимание мужчины за углом, на улице Халтурина, не носило драматического характера. Или нервы у него были очень крепкие?

— Это кто? Пуговкин? — спросил хрипловатым голосом проснувшийся Никитин.

— Может, и Пуговкин. Вам, товарищ младший лейтенант, мы и поручим выяснить.

— Пожалуйста! — легко согласился Евгений.— Я, как посплю, на многое способен.

— Сейчас размножим этот портрет,— сказал Панин.— И в путь. На Миллионную. Сначала покажешь в ближайших от площади дэзах. Если не опознают, придется обходить квартиры.

Он вспомнил, что видел на улице Халтурина вывеску гостиницы.

— В гостиницу Академии наук заглянешь в первую очередь.

«Только почему этот человек сказал Максимову, что никого не видел за углом? — подумал Панин.— Один велосипед. Может быть, он на велосипед и оглядывался? Удивился, что тот лежит на пустой улице?» Это были праздные вопросы. Ответить на них мог только этот, чем-то похожий на актера Пуговкина мужчина.

— Не очень-то хорошее изображение,— заметил Никитин.— Резкость маловата. Оригинал бы раздобыть.

Как только они приехали на Литейный, капитан позвонил Максимову. Спросил, нельзя ли получить кусок пленки с «Пуговкиным».

— Нет проблем! — ответил Максимов.— Конечно, можно. Светлана настрижет вам этих кадров сколько нужно.— Но полчаса спустя раздался телефонный звонок и Лев Андреевич смущенно сообщил капитану, что кадры с запечатленным «мужчиной с портфелем» пропали.

— Этот кусок пленки, всего полметра, оператор отснял на новой бобине. Он вам рассказывал… Кадры бросовые. Сделали для вас отпечатки, и пленку Светлана выбросила.

— Куда выбросила?

— У себя в монтажной. Там есть корзина… Когда мы занимаемся монтажом, то бракованные обрезки в нее бросаем.— Предвидя вопрос капитана, Максимов добавил: — Я все осмотрел. Как назло, пленки нет.

— Не беспокойтесь, Лев Андреевич,— сказал Панин.— Мы распечатаем фото с тех копий, которые у нас есть.

— Значит, это не очень страшно? — повеселевшим голосом отозвался режиссер.— А то неловко как-то, пообещал — и опростоволосился!

— А если в вашей монтажной поискать как следует?…

— Дело в том, что искать негде, корзина пуста.

— А я так понял, что в ней должны быть горы обрезков.

— Теоретически. В том случае, когда идет монтаж. В последние дни монтажная пустовала. Сегодня Светлана специально пришла пораньше, отобрала для вас кадры, отнесла в фотолабораторию. Там отпечатали. Когда пленку вернули, кусок с мужиком она бросила в корзину. За ненадобностью.

Разговор с Максимовым оставил у капитана чувство неудовлетворенности. Его насторожила пропажа пленки. Конечно, на такой «фабрике», где снимаются и монтируются десятки фильмов, это могло быть делом обыденным. Смущали обстоятельства пропажи: по словам Льва Андреевича, монтажница бросила кинопленку в пустую корзину — монтажная в последние дни пустовала. Может быть, у них есть любители коллекционировать кадры из будущих фильмов. Какой-нибудь фанат или фанатка Орешникова? Но для того чтобы попасть в монтажную, нужно иметь ключ!

15

На розыски незнакомца, случайно оказавшегося на Дворцовой площади во время злополучных съемок, Панин, как и собирался, послал Никитина. Начальство на удивление легко согласилось оставить его в распоряжении капитана. Выйдя из кабинета Семеновского, Александр сообразил, что, попроси он себе в помощь кроме Никитина еще пару сотрудников, полковник теперь бы не отказал,— происшествие с Орешниковым взволновало весь город.

Передавая фотографии «мужчины с портфелем» младшему лейтенанту, Панин подумал о том, что хорошо бы отправить на улицу Халтурина кого-нибудь другого. Человек все-таки после ночного дежурства и весь день на ногах. Но Кузнецова в управлении уже не было, а медлить не хотелось. Так вяло начавшийся розыск закрутился в тугую пружину. Теперь уже никому и в голову не приходило отпускать шуточки по поводу сумасбродных выходок и эксцентричности Орешникова.

Уговаривать Никитина не пришлось. Скептически посмотрев на фотографии и спрятав их в карман, младший лейтенант сказал:

— Подбросил бы какой-нибудь добрый человек меня по назначению. Поставлю я там «под ружье» участкового да пару дружинников, и начнем с Богом. Если найдем Леню — он мне должен будет вечную контрамарку выдать на все свои концерты.

Отправив Никитина на оперативной машине, капитан с сожалением подумал, что зря не договорился с ним о контрольном звонке в управление. Если младшему лейтенанту не удастся сегодня напасть на след мужчины с портфелем, он будет звонить Панину домой только в двенадцать. Несколько часов неизвестности! Капитану они казались невыносимыми.

Чем больше Панин думал о пропаже куска пленки в монтажной, тем беспокойнее было у него на душе. «А вдруг те люди, что похитили певца, тоже вспомнили о свидетеле и пропажа пленки совсем не случайна? Фантазия? Да разве вся история с исчезновением певца не выглядит фантастично? Предположим самое плохое — пленку похитили. Не выбросили, не потеряли, не взяли на память, а похитили, чтобы найти случайного свидетеля? Кто?»

Льва Максимова капитан сразу же вынес за черту подозреваемых. Оператора Николая Мартынова — тоже. Монтажница Светлана Яковлевна? Казалось бы, самый очевидный кандидат в похитители. Украсть пленку ей было легче всех. Но если преступники попросили ее раздобыть фотографию мужчины с портфелем, она могла отдать им одну из тех, что напечатали для Панина. И не ставить себя под удар, передавая всю пленку.

Телефон Максимова не отвечал, и волей-неволей выяснение всех вопросов приходилось откладывать на завтра.

Кроме Светланы Яковлевны потенциальным похитителем мог быть любой сотрудник телецентра: уборщица, пожарник, имеющий ключи от всех комнат на студии, работники охраны… Но всеми этими людьми можно было заняться только завтра. Завтра. А сегодня преступники, возможно, уже ходят по тем же адресам, что и Никитин, выспрашивают людей, показывая такую же фотографию. Вопрос только в том, кто идет впереди? Если преступники — все может закончиться трагедией.

«Поеду-ка я тоже на улицу Халтурина!» — решил Панин и, приняв такое решение, сразу успокоился.

Несмотря на позднее время, на набережной Невы и на улицах было много гуляющих, но бывшая Миллионная словно вымерла. Один-два редких прохожих встретились капитану, когда он, поставив машину на замощенной брусчаткой набережной Зимней канавки, отправился на поиски Никитина. Да еще столкнулся он с неожиданно вывернувшей из переулка странной процессией: девять мужчин под развернутым черным флагом молча шагали в сторону Марсова поля. Одеты они были не слишком опрятно, половина — с бородами. У идущего впереди здоровенного парня Панин заметил в руках ржавую цепь. Ни лозунгов, ни эмблем — одно черное знамя. Куда они двигались так целеустремленно, какие взгляды исповедовали? В другое время капитан попробовал бы удовлетворить свое любопытство, но сейчас ему было не до молчаливых демонстрантов.

…Младшего лейтенанта Панин встретил выходящим из мрачноватого здания гостиницы Академии наук. Вид у Евгения был не самый свежий: небритый, под глазами обозначились синеватые круги.

— Что-нибудь новенькое? — спросил он с надеждой.

— Пирожков тебе принес,— Панин похлопал по кейсу.

— Да я только что перекусил. В гостинице так кофе пахло, что не утерпел; набрел по запаху на буфет. Прекрасный кофе, а пирожок завалящий. Как камень. Даже не понял с чем.

— А у меня с мясом. Горячие были.— Покупал их Панин и вправду горячими, но с тех пор прошло уже часов пять.

— Спасибо. Не хочу. У вас на Литейном все так заботятся о молодых кадрах?

— Через одного,— усмехнулся Панин.— А где участковый?

— В отпуске. Опорный пункт на замке. Все в лучших традициях перестройки.

— Вот я и приехал тебе в помощь. Пару часиков походим? Ноги еще держат?

— Ноги держат, но кто нас ночью в квартиры пустит?

— Ночи ведь белые,— пошутил Панин. Он совсем выпустил из виду, что ночи хоть и белые, но все-таки ночи. А люди ночью, как правило, спят.

— Давай несколько домов обойдем, а завтра тебе в помощь попросим ребят из райотдела.— Уходить не солоно хлебавши ему не хотелось.

Они остановились у подъезда старого особняка, выкрашенного в густой вишневый цвет. В одной из квартир первого этажа горела люстра и был виден редкой красоты деревянный резной потолок.

— Вот повезло людям,— с завистью сказал младший лейтенант.— В такой квартире живут! — И, словно отсекая все постороннее, без перехода спросил Панина: — Ты мне так и не сказал, чего приехал? Не пирожками же меня кормить? Решил проконтролировать?

— У меня только и забот тебя контролировать! Торопиться нам надо, вот и приехал. Давай ты в этот дом двигай. Потолки получше разглядишь. А я загляну в следующий.

Следующий особняк был такой же красивый. В подъезде стоял едва уловимый запах хороших сигарет. Панин подумал, что неплохо было бы во всех этих штучных особняках устроить маленькие уютные гостиницы с крошечными ресторанами. И чтобы в ресторанах этих никогда не стояли очереди и кормили в них недорого и вкусно. Тогда не надо было бы носить в кейсе пирожки, которые и есть-то можно только тогда, когда они очень горячие.

Он начал с первого этажа. Собственно, это был бельэтаж. В цокольном этаже располагалась какая-то мастерская, сейчас закрытая на большой амбарный замок. Панин взял себе на заметку, что надо выяснить, когда эта мастерская открывается.

В первой квартире на звонок никто не откликнулся. Капитан позвонил в следующую. В это время послышались быстрые, энергичные шаги: по лестнице спускался крупный молодой человек в модной куртке нараспашку и майке с американским гербом. Отвислые светлые усы и изрядное брюшко придавали парню какой-то домашний, «уютный» вид. Панин подумал о том, что надо бы расспросить усатого, и сказал:

— Молодой человек, вы живете в этом доме?

Но в это время из-за дверей квартиры, в которую он позвонил, раздался сердитый женский голос:

— Кого надо?

— Марию Васильевну,— на всякий случай назвал капитан первое пришедшее на ум имя. «Поговорю с парнем, потом все объясню тетке»,— решил он и, увидев, что усатый никак не среагировал на его вопрос, крикнул: — Молодой человек, подождите секунду!

Но парень проявил вдруг необыкновенную прыть и, перепрыгивая через ступеньки, стремительно исчез за дверью парадной.

Когда Панин выскочил на улицу, от дома напротив с оглушительным треском сорвался мощный мотоцикл. Черная «Ява» последнего выпуска. Пока капитан бежал к своим «Жигулям» и открывал дверцу, мотоциклист уже скрылся из виду, свернув в переулок, ведущий в сторону Конюшенной площади. А там сразу несколько дорог в разные стороны: на Невский, на Мойку, на канал Грибоедова…

— Подонок! — выругался капитан и с силой захлопнул дверцу.

Без всякой надежды на успех Панин позвонил с автомата дежурному ГАИ. Сообщил приметы мотоциклиста. Успел он разглядеть и номерной знак, но, если у парня есть серьезные причины скрыться, сменить его в ближайшем глухом дворе минутное дело.

Как ни разозлился капитан на то, что упустил мотоциклиста, он вдруг почувствовал облегчение. Не скачут же люди как зайцы, услышав самый обычный вопрос, если на это нет каких-то особых причин! А какая «особая» причина могла быть у этого усатика? Панин понял, что он знает эту причину.

Он снова стоял перед темной массивной дверью, предчувствуя, какой поток брани вызовет на свою голову. Минут пять ему пришлось нажимать на кнопку звонка. Наконец раздался тот же сердитый женский голос:

— Кого тут черт носит? Сейчас вызову участкового!

— Я из милиции,— сказал Александр.— Извините, очень срочное дело.

— У меня срочных дел не бывает. Приходи завтра.

— Я вас очень прошу… Буквально два слова.

Дверь приоткрылась, оставаясь на цепочке. В прихожей было темно, и разглядеть, кто притаился за дверью, Панин не смог.

— Говори свои два слова.— Судя по голосу, женщина не была старой.

— Я хотел бы показать вам фотографию…

— Кажи!

— Да ведь темно! — разозлился капитан.— Вы не увидите!

— Ты не покрикивай! Не дома,— сказала женщина и сняла с двери цепочку. Задев за что-то железное, гремучее, она зажгла свет в прихожей. Боже! Что за зрелище предстало перед глазами капитана! Грязные обои свисали со стен полосами, паркет был такой черный, словно на нем жгли костер. Вдоль стен стояли сломанные этажерки, колченогие стулья. На них лежало тряпье, авоська со сморщившейся от старости картошкой и проросшим луком.

— Ну, крикун, чего казать хочешь? — примирительным тоном спросила женщина. Она действительно оказалась не старой — расплывшаяся нечесаная баба в ярком халате. Запах перегара и жареных котлет витал вокруг нее.

Капитан показал фотографию.

— Тьфу! Я думала, кого приличного предъявишь! — презрительно сказала женщина. Панин догадался, что она когда-то уже имела дело с законом. Словечко «предъявишь» прозвучало вполне профессионально.

— Знаете его?

— А то?! Он мне тут каждый день глаза мозолит. Жилец наш, Вобликов Константин Демьяныч.

— Он сейчас дома?

— Через две недели явится. Отпускник. В свой солнечный скобаристан укатил. На Псковщину,— добавила она, посчитав, что посетитель может и не знать, что это за скобаристан такой.

— К вам передо мной никто не заходил? Не показывал такую же фотографию?

— Звонился какой-то охламон, Марию Васильевну спрашивал.

У капитана отлегло от сердца. Он даже не обратил внимания на нелестный эпитет, которым наградила его женщина.

— А вас как зовут?

Женщина посмотрела на него подозрительно:

— Вера Степановна Хомякова.

— Вера Степановна,— с трудом удерживаясь от улыбки, сказал капитан,— вы не знаете точного адреса, куда ваш Вобликов уехал?

— Вот чего придумал — ваш! Да мне этот Вобликов со всей его новой обстановкой в придачу ни на черта не нужен!

Похоже, в отношениях между Верой Степановной и Вобликовым существовала одним им известная тайна, но не это интересовало в данный момент капитана, и он переспросил:

— Ну так как, знаете?

— Адрес-то?

— Адрес.

— Невельский район, деревня Опухлики.

— Спасибо. А где он работает?

— Вобликов? — спросила она, как будто разговор шел о нескольких людях сразу.— Этот в шестнадцатом стройтресте прорабом работает. Все получками хвастается. А мне получки без интереса.

Панин не помнил точно, когда уходит поезд на Псков, но был уверен, что не так рано, как вышел Вобликов в то утро из дома. И потому спросил:

— Почему Константин Демьянович так рано на поезд ушел? И с одним портфелем?

— Да не на поезд. У них с треста грузовик катил в Великие Луки. Вот он и сговорился. Вещи с вечера на проходной оставил. А портфельчик с собой. Водку нынче и родному брату не доверишь.

Вот, оказывается, что нес прораб в портфеле через Дворцовую площадь!

— Я вас, Вера Степановна, хочу предупредить: кто бы ни пришел к вам расспрашивать про Вобликова, никому ни слова не говорите. Я вам телефон дам — звоните мне.— Он вырвал листок из записной книжки, написал свою фамилию, номер телефона.— Даже если в милицейской форме придут, ни слова! В крайнем случае попросите подождать и звоните мне. Поняли? Могут быть опасные люди.

— А то? Нынче все люди опасные. Все так и сделаю, как говоришь.— Похоже, что она совсем не испугалась.— Только ты, парень, наговорил мне с три короба, а документ не предъявил.

— Извините. Вы так долго меня не впускали, что я забыл про документ.— Панин достал удостоверение и показал женщине. Вера Степановна все прочитала и сверила фамилию с тем, что было написано на листе бумаги.

— Теперь ажур! — сказала она, возвращая документ.

— У вас в квартире телефон есть?

— Считай что нет. Воблик у себя в комнате держит.

— А на работе?

— Я женщина свободная. Не работаю.— Скорее всего, она была пенсионерка, но Панин не стал уточнять. Никогда не знаешь, как отреагирует женщина на такой вопрос.

Капитану не терпелось узнать, где успел побывать усатый парень. Раз он не заглянул к Вере Степановне, значит, начал с верхних квартир.

Дом был трехэтажный. По широкой мраморной лестнице с расколотыми ступенями и выбитыми балясинами чугунных перил капитан поднялся наверх. Ни в одной из четырех квартир последнего этажа на звонки Панина не откликнулись. Судя по тому, что у каждой двери прилепилось по нескольку звонков, квартиры были коммунальные. Капитан нажимал на все кнопки подряд. Даже стучал в двери, не очень-то доверяя звонкам. Никто не отозвался. «Пятница, все разъехались по дачам?» — подумал капитан. Но жильцы коммунальных квартир не так уж часто бывают владельцами дач. У Панина не шла из головы неряшливая Вера Степановна, ее пришедшая в запустение квартира… Такие хоромы погибают! И никому нет дела!

На втором этаже на звонки Панина откликнулись обитатели двух квартир. Заспанный лохматый мужчина в красивом махровом халате сказал, что какой-то парень недавно показывал фотографию человека с портфелем, поинтересовался, не проживает ли тот в этом доме.

— Но откуда же я могу знать? — сказал мужчина.— У нас не дом, а паноптикум. Я стараюсь ни с кем не общаться. Пришел, ушел.

Капитан спросил, как представился парень.

— Сказал, из Общества милосердия…

Посланцем Общества милосердия представился парень и в соседней квартире. Здесь собрались на вечеринку, и на звонок Панина выскочили сразу несколько юношей и девушек, разгоряченных вином и танцами. Похоже, они кого-то поджидали, потому что, увидев Панина, были явно разочарованы.

— Минут пятнадцать назад заходил молодой парень? — спросил капитан.— Здоровяк.

— Да! Возникал амбал! — проинформировал капитана блондин в белой майке с надпечаткой «КГБ», щитом с двумя мечами.

— Клевый усан,— восхищенно сказала девушка.— Брат милосердия! Ленка хотела его подкадрить,— она показала на тощую и загорелую до черноты подругу.— Только он на крючок не сел.— Девица рассмеялась хриплым смехом.

— Чего хотел усан?

— Вы тоже брат милосердия? — спросила загорелая и неумело состроила капитану глазки.

— Нет. Я его двоюродный дядя,— усмехнулся капитан и спросил требовательно: — Кто из вас живет в этой квартире?

— Все! — нестройным хором ответили молодые люди.

— Наверное, ты? — спросил Панин блондина в экстравагантной майке. Ему еще ни разу не приходилось видеть, чтобы в таких майках разгуливали по улицам, да и держался парень по-хозяйски.

— Не-е-ет! — опять хором ответили ему.

— Ребята, у меня нет времени шутить! — начал сердито Панин.

— И у нас нет времени! — похоже, это забавляло подвыпивших молодых людей и могло продолжаться бесконечно. Панин решился на крайний шаг.

— Вы певца Леонида Орешникова знаете?

— Знаем!

— Мы его фанаты! — с гордостью сказала девица со злым лицом.

— Знаете, что он пропал?

— Слышали,— буркнул блондин. Хоровое исполнение кончилось.

— Вот я и занимаюсь его поисками.— Он произнес эту фразу и тут же подумал, что сейчас посыплются вопросы. Но ошибся. Лишь загорелая девица спросила:

— Так вы из милиции?

— Помолчи, Светка! — цыкнула на нее подруга.

— Да, я из милиции.— Панин показал удостоверение.— Хозяин все-таки ты? — кивнул он блондину.

— И я тоже.

— Что же хотел усач?

— Фотку показывал,— не утерпела загорелая Светка.

— Правда,— подтвердил блондин.— Показывал фотографию, а на ней Демьяныч из второй квартиры. Идет по Дворцовой площади с портфелем.

— О чем еще спрашивал?

— Где Демьяныч работает, когда бывает дома…— продолжал блондин.— Ему какая-то помощь положена, а вручить не могут.

— Вручили бы нам,— сказала Света.

— Ты рассказал ему, где сейчас Демьяныч?

— Откуда я знаю?! Я даже не знаю, где он работает и как его зовут. Слышал от отца — Демьяныч да Демьяныч! А кто, что — мне без интереса.

— А где отец?

— В Выборге. На похороны с матерью уехали. Там у матери сестра умерла.

— Понятно.

Блондин нахмурился.

«Не дают родители парню разгуляться,— подумал Панин.— Вот он и устроил гулянку в день теткиных похорон».

— Кто-нибудь из других жильцов сейчас дома?

— Светкина бабушка.

— Твою бабушку усач про Демьяныча не расспрашивал? — обратился Панин к девушке.

— Мы сказали, что, кроме нас, никого нет дома.

— В квартире есть телефон?

— Есть.

Капитан записал номер телефона и имя парня.

— А что с Ленчиком? — спросил хозяин. — Найдете?

— Стараемся.— Панин попрощался и быстро сбежал по лестнице. Младший лейтенант стоял рядом с парадной, внимательно читал список видеофильмов соседнего клуба. В списке из десяти фильмов только против названия одного не стояло слово «эротический». Это был фильм ужасов «Ад».

16

Никитин добирался до Великих Лук самолетом, а в Опухлики его довезли на стареньком «Москвиче» городского Управления внутренних дел.

Такого количества озер младший лейтенант не видел даже на Карельском перешейке. А стоя на берегу озера Большой Иван, он даже не нашел подходящих слов, чтобы высказать свое восхищение водителю «Москвича». Только поцокал языком.

Густой настой распаленной полуденным солнцем сосны висел над поселком. Песок, сосны да чуть поскрипывающая лодка у деревянных мостков — таким запомнился Никитину чистенький поселок со странным, одновременно и ласковым и коварным названием Опухлики.

Константина Демьяновича Вобликова младший лейтенант застал в саду возле небольшого и очень уютного домика с резными замысловатыми наличниками и лучистым, выкрашенным в голубой цвет солнцем на фронтоне. Вобликов собирал с грядок клубнику.

Никитин сразу узнал его, хотя сейчас, когда на Константине Демьяновиче были надеты одни лишь ярко-красные трусы, он уже не имел даже отдаленного сходства с актером Пуговкиным. Среднего роста, мускулистый, загорелый, Вобликов выглядел в жизни значительно моложе, чем на фотографии. «Отдохнул недельку — и преобразился»,— подумал Никитин, направляясь по узенькой, заросшей подорожником тропинке к прорабу-отпускнику. Заметив гостя, Вобликов выпрямился и внимательно разглядывал его. Миску с крупными, спелыми ягодами он держал, прижимая к загорелому животу.

— Бог в помощь! — весело сказал младший лейтенант, радуясь, что так быстро отыскал важного свидетеля.— Младший оперуполномоченный уголовного розыска Никитин! Из Ленинграда.

Если бы жаркое полуденное солнце не слепило Женю Никитина да был он чуть повнимательней, то заметил бы, как насторожился прораб, как закаменело его лицо.

— Что-то на стройке случилось? — спросил Вобликов.

— На стройке? — удивился Никитин и тут же сообразил, что прораб, наверное, забеспокоился о своей строительной площадке.— Нет, у меня к вам другое дело.— Он оглянулся, примериваясь, где бы удобно сесть, и заметил под яблоней стол и несколько красиво обработанных и покрытых лаком пней.

— Может быть, присядем? — предложил он Вобликову.

— Можем и присесть,— не слишком радушно согласился Константин Демьянович.

Они сели на лакированные пни. Миску с соблазнительной клубникой Вобликов поставил на стол. Отводя взгляд от ягод, Никитин спросил:

— Константин Демьянович, вы уезжали из Ленинграда шестнадцатого июня, рано утром?

Вобликов задумался, словно производя в уме какие-то сложные подсчеты. Младший лейтенант достал из своего «дипломата» бланк допроса и авторучку. Прораб все молчал.

— Может быть, я ошибаюсь? — сказал Никитин.

— Нет. Шестнадцатого, утром. Все правильно.

— Тогда вы должны нам помочь. Скажу по секрету: ну и побегали мы, разыскивая вас! — Никитин все время улыбался, пытаясь расположить к себе свидетеля, но лицо Константина Демьяновича оставалось настороженным.

— Я заполню сейчас бланк, и поговорим обо всем подробно.

— О чем говорить? Может, и бумага ваша будет ни к чему?

— Поговорим о том, что вы видели в то утро.— Никитин быстро начал заполнять бланк.— Значит, так: Вобликов Константин Демьянович, тысяча десятьсот…

— Тридцать девятого, русский, член КПСС, родился в Великих Луках,— машинально продиктовал прораб.— Не судился, не привлекался… Вы мне лучше скажите, зачем такую дорогу отмахали? За казенный счет.

— Константин Демьянович, шестнадцатого июня утром, выйдя из дома, вы пошли по улице Халтурина к Дворцовой площади? Так?

— Так.

— В каком месте вы перешли на противоположную сторону улицы?

— Ну разве такие мелочи запомнишь? Может быть, и вовсе не переходил!

— Ну как же не переходили? На Дворцовой площади вы появились из-за угла Морского архива.— Младший лейтенант достал из кармана фотографию, где Вобликов, только-только появившийся на площади, оглядывается назад.

— Сюрприз,— с сомнением в голосе сказал Константин Демьянович, разглядывая фотографию.— Похоже, что это я.

— Вы, Константин Демьянович. На Дворцовой площади снимали фильм, и вы случайно попали в кадр. Здесь вы оглядываетесь, потом поворачиваетесь лицом к аппарату. Вы ведь заметили съемочную группу?

— Заметил. Стояли табором у Александровской колонны.

— А что вы заметили на улице Халтурина?

Вобликов опять задумался. На щеках у него забугрились и тотчас же опали желваки.

— В такую рань на улицах пусто,— наконец заговорил прораб.— Я торопился, по сторонам не оглядывался…

— И вы ничего не видели… там… за углом? — Никитин не мог скрыть своего изумления.

— Ничего.

— Но вас даже спросили на съемочной площадке… Режиссер спросил: не видели ли вы актера на велосипеде? И вы ответили — актера не видели, а велосипед на асфальте лежит!

— Вас как зовут, молодой человек? — спросил вдруг Вобликов.

— Евгений Петрович.

— Евгений Петрович, у вас в чемоданчике магнитофон? — Он показал глазами на «дипломат», который Никитин положил на свободный пень.

— Да что вы! Нет там никакого магнитофона. Мы с вами потом запишем ваши показания — вот и все.

— Покажите!

— Раскрыть чемодан? — младший лейтенант растерялся.— Вы мне не верите?

— Покажите.

Никитин раскрыл «дипломат». Там вперемешку лежали общипанный батон, два плавленых сырка, электробритва, носовой платок и «Бойня номер пять» Курта Воннегута.

— Никаких магнитофонов, как видите,— обиженно сказал младший лейтенант. Мирила его с таким откровенным недоверием надежда, что теперь прораб заговорит. Но Вобликов оказался непредсказуем:

— Так вот, Евгений Петрович, ничего и никого на улице Халтурина я не видел. Да, ко мне кто-то обратился на Дворцовой с вопросом. Но я по рассеянности даже не понял его. А про велосипед вообще ничего не говорил. Не видел я велосипеда.

«Неужели преступники добрались до прораба раньше, чем я? — подумал Никитин.— Но как?»

— Константин Демьянович, обратите внимание на фото,— он сунул фотографию Вобликову прямо под нос.— Куда вы смотрите?

— Наверное, оглянулся на свой дом! — впервые лицо прораба осветило подобие улыбки.— Я все-таки на месяц уезжал! — Он взял крупную ягоду из миски и, оторвав листочки, отправил в рот. Никитин еле удержался, чтобы не последовать его примеру. Уж больно аппетитно выглядела клубника.

— Я, наверное, совершил ошибку, что не посвятил вас в подробности. В то утро, на улице Халтурина, можно сказать, в то самое время, когда там находились вы, совершено преступление. Похищен или убит известный певец Леонид Орешников. Вы, конечно, слышали о нем?

— Нет. Все эти крикуны для меня — на одно лицо.

Никитин чуть не прикусил язык, чтобы не выпалить какую-нибудь резкость. Чтобы так — о его любимом певце!

— Ну что ж. Кому поп, а кому попадья… Но эти, как вы выражаетесь крикуны, люди. И похищение человека — опасное преступление.

— Что вы мне прописи читаете! — недовольно сказал Вобликов и отправил в рот очередную ягоду. Он делал это, наверное, машинально, даже не вполне ощущая их вкус.

«Какое добро переводит!» — возмутился в душе младший лейтенант.

— Я вам не прописи читаю.— Он лихорадочно соображал, стоит ли намекнуть этому упрямому или запуганному человеку, что и его жизни угрожает опасность. Если преступники у него побывали — он и сам прекрасно знает об этом, если нет — можно напугать его. Когда Никитин и Панин обговаривали перед отъездом в Опухлики, как себя вести с прорабом, они, кажется, предусмотрели все варианты. Но и вообразить не могли, что свидетель откажется давать показания.— Не прописи,— повторил младший лейтенант,— а просто хочу, чтобы вы поняли: от вас зависит, сможем мы спасти жизнь человеку или нет.

— Это от вас зависит. Вы — милиция.

— Да ведь преступники видели вас! Видели! И фотография ваша у них есть. Как вы думаете, зачем?

— Вот потому я и молчу,— шепотом сказал Вобликов.— И буду молчать. И даже от этих своих слов отопрусь, если вздумаете приобщить их к делу. Поняли? Потому, что сейчас я вам понадобился, вы и за тридевять земель приехали. А когда свое заполучите, я один на один с бандитами останусь. Вы даже шагу не шагнете, чтобы меня защитить!

— Вот вы и высказались. Прекрасная речь. Яркая.— Никитин говорил очень спокойно, хотя внутри у него все клокотало от злости.— Мы так и запишем в протоколе: от дачи показаний товарищ Вобликов Константин Демьянович отказался. А за это, кстати, его могут и к уголовной ответственности привлечь.— Он протянул бланк прорабу: — Распишитесь.

Вобликов демонстративно отодвинул его, оставив на бумаге красное пятнышко клубничного сока.

— Что? И подписывать не желаете? Логично. Так и изобразим: «Подписать протокол гражданин Вобликов отказался».

Никитин вышел на дорогу. У «Москвича» были распахнуты двери, а молодой шофер спал, сладко похрапывая.

«Что же мне делать? — думал младший лейтенант.— Хоть не возвращайся. Кто мне поверит, что свидетеля не смог разговорить? Засмеют».— Он не на шутку расстроился и стоял у машины в нерешительности. Уезжать в Ленинград с пустыми руками никак не хотелось.

— Евгений Петрович! — окликнул его проснувшийся шофер.— Как охота?

— С пустыми руками,— тихо сказал Никитин. Краем глаза он заметил, что прораб подошел к калитке и смотрит на них. Показывать свое огорчение младший лейтенант не собирался.

— Едем, Коля! Мы свое дело сделали.— Он кинул кейс на заднее сиденье и сел рядом с водителем.

Из Великих Лук Никитин позвонил в Ленинград. Панин молча выслушал младшего лейтенанта, лишь время от времени отрывисто бросая: «Так! Так-так!» А когда Никитин закончил, капитан сказал: «Интересно»,— и долго молчал.

— Мне-то чего делать? — спросил Евгений.

— Поскорее возвращаться. Ты здесь позарез нужен.

— А с этим хмырем как?

— Да никак! Ты же не будешь ему пятки прижигать? Законом не предусмотрено.

То, что капитан ни в чем не упрекнул, и обрадовало и удивило Никитина. Он знал, сколько надежд возлагал Панин на «мужчину с портфелем».

17

— Вспомните еще раз, что произошло на съемочной площадке,— попросил капитан, когда рано утром пригласил к себе в кабинет режиссера и оператора.

Николай Мартынов, полулежавший в глубоком кресле, посмотрел на Максимова, призывая его начать вспоминать первым. Вид у оператора был сонный, словно его только что вытащили из постели. Да наверное так оно и было.

— Что же еще вспоминать? — нерешительно сказал режиссер.— Все так обычно… Мы с Леней немножко поконфликтовали из-за его костюма. Наряд он себе придумал невероятный!

— Какая-то желтая хламида! — проворчал оператор.— Можете себе представить: желтое здание архива, и он выезжает в желто-черной тряпке. Попробуйте снимать! — Мартынов снова прикрыл глаза. Дальше злополучного наряда певца разговор не двигался.

— Когда снимаешь дубль за дублем, все настолько привычно, рутинно,— сказал Максимов.— Вы уж, Александр Сергеевич, намекните, чего от нас ждете?

— Никто из посторонних не подходил к певцу?

— Да какие посторонние в такую рань? — даже не приоткрыв глаз, сказал оператор.

— Ты, Коля, не прав. Несколько молодых людей подходили к нам. Как раз в тот момент, когда мы с Леней пикировались. Но с ним не разговаривали. Леня тут же сел на велосипед и уехал. А что — это так важно?

— Посудите сами — дважды вы снимаете один и тот же эпизод. Третьего дубля могло и не быть. Правда?

Максимов кивнул.

— И дважды Орешников не уезжает за угол, не исчезает из поля зрения. Почему на третий раз он это делает?

— Да он такой холерик! — опять, не открывая глаз, сказал Мартынов.— Он даже одну и ту же песню никогда не поет одинаково.

Панин посмотрел на режиссера, призывая и его высказаться.

— Правильно,— подтвердил Лев Андреевич.— Леня такой! Да и чего тут особенного? Один раз — доехал до угла, второй — заехал за угол…

— Третий!

— Ну третий! Это же так понятно! Действовал спонтанно.

— Спонтанно! А похитители его ждали за углом тоже спонтанно? Ведь вы, Лев Андреевич, говорили мне, что третьего дубля могло и не быть? Говорили?

— Говорил.

— Что, третий дубль у вас тоже спонтанно родился?

— Что вы хотите этим сказать? — насторожился Максимов. И даже оператор наконец совсем проснулся и посмотрел на капитана с удивлением.

— Хочу сказать, что между вторым и третьим дублями Леониду Орешникову могли передать записку или сказать, что кто-то ждет его на улице Халтурина. Это одна версия. А вторая — он действительно, как вы говорите, спонтанно завернул за угол и стал свидетелем преступления. Может быть, даже кинулся кого-то защищать. Есть и третья версия — он попал под машину. Если принять вторую или третью версии, его давно уже нет в живых. Поэтому до сих пор не предъявлено требование о выкупе.

Несколько минут все молчали.

— А вы знаете, ребята,— вдруг воскликнул Мартынов,— если Леньку похитили, чтобы получить выкуп, то они не зря тянут! Через пять дней у него гастроли, не так ли?

Максимов согласно кивнул.

— Западная Германия, Бельгия, Швеция. Два месяца. Представляете сумму контракта?! А? И сумму неустойки, если Ленька не поедет? Да они просто все рассчитали, эти сучьи дети. За день-два предъявят ультиматум, Ленконцерт все заплатит. Рэкетирам платить рублями, а неустойка-то в твердой валюте. Гениальная идея?

— Да… Что-то тут есть.— Максимов вопросительно посмотрел на Панина, ожидая его реакции.

— Что-то тут есть! — передразнил оператор.— Вот так всегда! Да говорю вам — гениальная идея! Голову на отсечение даю!

— Это вы вовремя про гастроли вспомнили,— сказал капитан.— Если они за день до гастролей выкуп потребуют, то и у нас времени на разработку операции будет мало.

— Вот-вот! — Мартынов нацелил палец в грудь режиссера.— Ты, Левушка, меня сильно недооцениваешь, а товарищ капитан сразу понял, с кем имеет дело.

— Теперь бы вам вспомнить, кто подходил к певцу на Дворцовой площади,— вернул капитан своих собеседников к первоначальной теме.

— Пожалуй, никто не подходил. Ребята поглазели на Леню издалека. Даже с автографами не лезли,— сказал Мартынов.

— А из съемочной группы?

— Из наших? — хором спросили режиссер и оператор.

— А почему бы и нет?

— Я в группу подбираю проверенных людей,— с обидой сказал режиссер.— Бандитов среди них никогда не было.

— Мы в группу действительно подбираем приличную шоблу,— сделав многозначительное ударение на слове «мы», добавил оператор.— Но поручиться за каждого?! Увольте. Ты, Лев, как будто только что родился. Среди наших ассистентов, осветителей, рабочих столько новых людей! И ты за каждого поручишься? Не разыгрывай обиженного. Лучше вспоминай, кто из наших общался с кумиром.— И он снова прикрыл глаза.

Максимов не нашелся, что ответить.

— Скажите,— спросил капитан,— а монтажница Светлана Яковлевна была в этот день на Дворцовой площади?

— Нет! — Максимов сделал протестующий жест рукой.— Монтажницы вообще никогда не бывают на съемках.— Он секунду подумал и добавил: — Как правило.

— А исключения?

— Если в съемках участвует какая-нибудь суперзвезда, а съемки идут на студии, тогда поглазеть кто только не приходит! Ну, а самое главное — Светлана вне всяких подозрений! Зто наша лучшая монтажница. Она все мои картины…

— Стоп! — перебил режиссера Мартынов.— Диктую! К нашему черно-желтому кумиру подходили…

Капитан поспешно пододвинул к себе лист бумаги, приготовился записывать. Мартынов продолжал:

— Костюмерша Варвара… Ох, извините, Варвара Федоровна Коржова, гримерша Лялька Степанова, этот козел…

— Осветитель Толя Рюмин,— подсказал Максимов.

— Я и не знал, что у него такая красивая фамилия,— усмехнулся Мартынов и продолжал: — Оператор Николай Мартынов и еще одна симпатичная сыроежка, опять забыл фамилию, по имени Рита.

— Рита Скворцова,— сказал режиссер.

«Максимов прекрасно знает своих помощников»,— подумал Панин.

— Пусть будет Скворцова,— согласился Мартынов и открыл глаза.— Все, господа. Кажется, никого не забыл.

— Меня забыл, дружочек,— напомнил режиссер.

— От тебя, Левушка, я специально отвожу подозрения.

— Кто из этих людей был обязан подойти к Орешникову? — спросил капитан.— По делу? Костюмерша, гример?

— Режиссер, оператор,— продолжил список Мартынов.— Сыроежка небось подходила за автографом. А вот Рюмин?!

— А эта сыроежка кто по должности? — поинтересовался капитан.

— Помреж,— сказал Максимов.— И подходить к Орешникову в этот момент ей было совсем необязательно. А получить автограф она могла и на студии.— Он внимательно посмотрел на капитана.— Она хорошая девушка. Да и Леня Орешников не в ее вкусе.

Мартынов громко расхохотался:

— Тебе, Левушка, лучше знать!

Панин заметил, что у режиссера порозовели щеки. «Знает кошка, чье мясо съела,— внутренне усмехнулся капитан.— Интересно было бы взглянуть на эту Риту Скворцову». Ему подумалось, что у такого видного и респектабельного мужчины, как Максимов, любовница должна быть необыкновенно привлекательной.

— И хорошую девушку кто-то мог попросить о маленьком одолжении,— сказал он.— Например, передать записку.

Мартынов с усмешкой посмотрел на режиссера. Чувствуя его замешательство, Панин сказал:

— Да вы не стесняйтесь, Лев Андреевич.

— Что мне вам сказать, ребята? — Максимов улыбнулся смущенно.— Рита близкий мне человек. И я знаю о ней все. Если бы она передала записку…

— Остается Рюмин. Или некто «икс», не замеченный Николаем.

— Какое недоверие профессионалу! — воскликнул Мартынов.— Глаз оператора способен запомнить тысячи деталей, которые ускользнут от внимания другого человека.

— Расскажите поподробнее о Рюмине.

— Толя Рюмин — записной остряк и балагур. Лет тридцати,— стал вспоминать Максимов.— Работает на студии с незапамятных времен. По-моему, пришел после десятого класса. Не поступил в Мухинское и подался в осветители. Кто-то из наших режиссеров его привел…

— И все эти годы в осветителях?

— Да. Мы как-то разговорились, и Толя сказал, что работа его вполне устраивает — интересные люди, командировки, свободное время…— Режиссер помолчал немного, потом сказал с энтузиазмом: — Александр Сергеевич, а почему бы вам не собрать всю съемочную группу? Может быть, даже на Дворцовой площади. Расставить всех по местам. Словом, полностью воссоздать обстановку. И тогда вспомнятся все детали. Кто к кому подходил, какие реплики бросал.

Мартынов, по-прежнему сидевший с прикрытыми глазами, демонстративно изобразил аплодисменты.

— Вы, Лев Андреевич, наверное, детективы снимали?

— Снимал, и признаюсь, с увлечением.

— Если записку Орешникову передал кто-то из группы, он может быть связан с преступниками,— сказал капитан.— И общий сбор ничего не даст. Только насторожит. Но самое главное, у нас нет времени. Вы же сказали, через пять дней Орешников должен был бы уехать на гастроли.— Режиссер согласно кивнул.— Скажите, Рюмин женат?

— Кажется, развелся.

— А какая зарплата у осветителя?

— Небольшая. Наверное, рублей сто, сто двадцать…

— Слово для справки! — изрек Мартынов.— Осветитель огребает на выезде до двухсот. Рюмин имеет «Жигули», одевается в «фирму», любит кормить своих знакомых женщин в «Тройке», пытался приударить за сыроежкой, но получил от ворот поворот. К чести данной особы.

Режиссер опять порозовел.

— Братцы! — поднимаясь из-за стола, сказал капитан.— У меня к вам просьба…

— Никому ни слова! — подмигнул ему оператор.

— Александр Сергеевич, можно я спрошу у Скворцовой? Понимаете, мне бы хотелось быть уверенным…

— Понимаю. Но лучше будет, если я спрошу сам. Договорились?

Режиссер и оператор ушли. Один, как показалось Панину, обуреваемый сомнениями, а другой — с чувством исполненного долга. Уверенность, с которой Мартынов назвал людей, подходивших к певцу перед третьим дублем, произвела на капитана впечатление. В душе он всегда завидовал уверенным в себе энергичным людям, тем, для кого эти качества были органичными, составляли суть характера. Панин среди сослуживцев тоже слыл человеком энергичным и даже волевым. Но только он сам знал, чего это ему стоит. Сомнение было одним из главных свойств характера капитана. И начальник управления уголовного розыска Семеновский больше всего ценил эту черту в капитане. А сам Панин по молодости принимал свои вечные сомнения за нерешительность и старался подражать самым энергичным своим коллегам.

Так вот, восхищаясь наблюдательностью Мартынова, Панин все-таки подумал о том, что неплохо было бы перепроверить его показания.

Осветителя Рюмина, явно имеющего какой-то левый приработок, следовало проверить особенно тщательно, выявить круг его знакомых. Неплохо было бы присмотреться и к Рите Скворцовой, прежде чем выяснять у нее подробности разговора с Леонидом Орешниковым.

Панин набрал номер телефона Скворцовой — короткие гудки. «Что это Максимов? Едва успев выйти из управления, бросился к автомату? — подумал капитан.— Ай-ай-ай, Лев Андреевич! Уж не ревнуете ли вы?» Через несколько минут он позвонил снова, номер по-прежнему был занят. Нет, не было у Панина времени, чтобы раз за разом набирать номер Скворцовой, выявлять круг знакомых Рюмина. Он мог идти сейчас только таким путем, который сулил быстрый эффект. Все остальное — на потом.

18

В десять часов капитана ждали на Большой Зелениной улице. Вчера вечером в популярной программе «600 секунд» ведущий объявил: по просьбе Управления уголовного розыска «молодых людей, присутствовавших на съемках телефильма шестнадцатого июня в пять часов утра на Дворцовой площади, просят срочно позвонить по телефону…» И сообщил номер телефона, который стоял на служебном столе Панина.

Еще не закончилась десятиминутная программа, как раздался первый звонок. Молодой женский голос спросил:

— Это телевидение?

— Я вас слушаю,— дипломатично ответил капитан.

— Сейчас передали объявление… Просьбу позвонить,— девушка волновалась. Наверняка решила, что, пока она находилась на съемочной площадке, режиссер присмотрел ее для своего будущего фильма.

— Да, была такая просьба. Вы были в то утро на Дворцовой площади?

— Конечно, была.

— Назовитесь, пожалуйста.

— Зина Витухова, студентка Института культуры…

Панин записал телефон и адрес Зины. Она жила на Большой Зелениной. Выяснил, что вместе с ней был ее знакомый — Геннадий Ольховский, сосед по квартире.

— А где сейчас Геннадий?

— Рядом со мной,— после некоторого замешательства сказала девушка.

— Зина, вы разговариваете с капитаном милиции Паниным. Мне необходимо встретиться с вами. С вами и Геннадием.

Зина ойкнула и повесила трубку. «Это называется утраченные иллюзии»,— пробормотал капитан, набирая номер телефона пугливой студентки.

Минут пять из трубки неслись длинные гудки. Скорее всего, молодые люди держали совет. Наконец трубка откликнулась мягким молодым баском:

— Говорите.

— Говорю, говорю,— миролюбиво отозвался Панин.— Вы только трубку не вешайте. Дело к вам серьезное.

— У нас телефон такой,— соврал парень.— Внезапно отключается.— Он все время нервно покашливал.

— Геннадий, я завтра утром к вам подъеду. Будете дома?

— Зина,— спросил парень,— тебе завтра когда на лекции?

Что ответила Зина, капитан не услышал. Но Геннадий сказал:

— Будем, будем. Мне во вторую смену.— Но сказал он это как-то нерешительно, и Панин уточнил:

— Если неудобно разговаривать дома, можно встретиться на улице.

— Почему же неудобно? — обиделся парень, усмотрев в словах капитана намек на ограниченную самостоятельность.— Код у нас 591. Только лифт не работает.

19

Это был один из доходных домов, построенных в начале века. Его не так давно ремонтировали — можно было догадаться, что красили в розовый цвет, но фасад снова обветшал, осыпалась пластами штукатурка, проржавели водосточные трубы. Никакого кода не потребовалось — замок не работал. Темной лестницей идти пришлось на ощупь. О лифте Геннадий упомянул не зря — сорок шестая квартира оказалась на пятом этаже. Дверь открыла темноволосая девушка.

— Зина? — спросил Панин.

— Да. А вы из милиции?

Пока капитан ехал с Литейного до Большой Зелениной, похоже Зина Витухова времени не теряла — успела навести умелый макияж на лице и одеться, словно собралась на бал.

Коридор, по которому Зина повела капитана, казался нескончаемым. За одним из поворотов он чуть не сбил с ног крупного старика в пижаме, двигавшегося мелкими шаркающими шагами. Лицо старика заросло редкой белой щетиной. Старик посмотрел на Панина безумными глазами, а на его извинения ничего не ответил.

— Это бывший директор завода,— шепнула Зина. Капитану показалось странным, что бывший директор завода живет в коммуналке.

Девушка распахнула перед ним дверь. За дверью мерял шагами маленькую, почти без мебели — с одной только тахтой и этажеркой — комнату высокий упитанный блондин. Из тех, к которым напрашивается прозвище «пупсик».

Завидев гостя, «пупсик» замер.

— Александр Сергеевич,— капитан протянул парню руку.

— Ольховский,— ответил «пупсик» на рукопожатие и склонил голову набок. Не хватало только еще услышать: «Чем обязан?» Панин вспомнил, что видел такой жест в каком-то фильме.

— Ребята, нужна ваша помощь,— Панин окинул взглядом комнату. Кроме тахты, сидеть было негде.— Сядем рядком…— Он вынул из кармана удостоверение, протянул Геннадию. Тот осторожно взял его и с нескрываемым интересом прочел. Капитан понял, что милицейское удостоверение парень держит в руках впервые.

— А-а что мы сделали? — спросил он, возвращая удостоверение Панину.

— Пока еще ничего, но сейчас сделаете.— Он опустился на край тахты.— Садитесь, садитесь.— Он посадил их так, чтобы видеть сразу обоих.

— Как вы относитесь к Орешникову?

— К певцу? — спросил «пупсик».

— А к кому же еще! — сердито сказала его подруга.

— Может быть, к нашему начальнику смены?

— Гена, не устраивай цирк,— одернула Зина.

— Вы знаете, что Орешников пропал?

— Да. Чего только не рассказывают! — Зина взяла инициативу в свои руки, но, похоже, ее приятеля это вполне устраивало.

— Вы последние, кто видел певца.

— Мы?! — хором воскликнули молодые люди.

Капитан коротко рассказал им о том, как исчез Леонид Орешников.

— А теперь задачка на внимание: с кем разговаривал певец, пока вы находились на съемочной площадке? Перед тем как он сел на велосипед?

— Ой! Мне показалось, что все там плохо к нему относятся. Оператор заявил, что у Орешникова свидание. Еще один противный мужик, похожий на козла, сказал, что он раздает за углом автографы.

— Точно! — подтвердил «пупсик».— Мне этот Ленчик до лампочки! Не люблю кривляк, но киношники ему все косточки перемыли. И главное — за его спиной!

— Ребята, а что было до его отъезда? — нетерпеливо сказал Панин.— Кто с ним разговаривал?

Зина и «пупсик» посмотрели друг на друга.

— Высокий седой мужик. Похоже, самый главный,— сказал парень.

— Режиссер,— уточнила Зина.— Говорил что-то о кинопленке, но тоже раздраженно. Потом «козел» подходил. Передал Орешникову какую-то штуковину. Я не разглядела. А Леня сказал: «Мерси боку!» — и поднял ладонь.

— Большую, маленькую штуковину передал? — напрягся капитан.— Может быть, записку?

— Что-то небольшое. Во всяком случае, не конверт. Леня свой плащ отогнул и положил штуковину в карман «варенок».

— А что сказал «козел»?

— Не расслышала.

— Подходила одна симпатичная девушка,— добавил Геннадий.— Вот она передала Ленчику записку.

— Ты хорошо видел записку?

— Конечно.

— Он хорошо видел эту симпатяшку,— с вызовом сказала Зина.

— Что сделал Орешников с запиской? Прочитал?

— Прочитал. А потом скомкал и бросил.

— Молодцы, ребята! — порадовался капитан.— Кто еще разговаривал с певцом?

— Пестро-клетчатый! — сказал Геннадий.

— Оператор,— опять уточнила Зина.— Наверное, анекдот рассказал. Очень они смеялись. Особенно сам оператор. И еще один подходил. Совсем мальчишка. Он, по-моему, что-то с великом делал. Вот разговаривал с Орешниковым или нет — не заметила. Велосипед отдал и ушел.

— Этот пацан потом в кабину автомобиля залез,— вспомнил «пупсик».— Я еще подумал: хорошо бы и мне туда — покемарить. Мы с Зинаидой Илларионовной всю ночь глаз не сомкнули.

— И ты об этом очень жалеешь? — с укором посмотрела на Геннадия Зина.

— Вы могли бы парнишку узнать?

— Конечно,— кивнул Геннадий.— Пацан клевый, весь в фирме.— Жаргонные слова прозвучали у него фальшиво, и Панин улыбнулся. Спросил:

— Ты где, товарищ Ольховский, учишься?

— Работаю, товарищ следователь. Работаю в поте лица на фабрике Урицкого.

«И как это ему удается на табачной фабрике сохранять такой цвет лица?» — подумал Панин. И еще подумал о том, что, хоть и рассматривал «пупсик» его служебное удостоверение долго, ни имени, ни фамилии не запомнил. Наверное, от волнения.

Когда он ехал в управление, у него было сильное желание завернуть на Дворцовую площадь. Поискать у подножия Александровской колонны записку, выброшенную Орешниковым. Но прошло уже столько дней, а Дворцовую площадь, не в пример другим площадям и улицам, все еще хорошо убирали. Да и балтийский ветер задувал последние дни довольно резко. И еще ему вспомнилась старинная песенка, которую иногда напевает отец: «Меня еще с пеленок все пупсиком зовут, когда я был ребенок, я был ужасный плут». Мать не раз, смеясь, рассказывала Александру, что в детстве, укачивая его по ночам, отец напевал эту песенку вместо колыбельной.

20

Едва Панин вошел в кабинет, раздался телефонный звонок. Приятный женский голос осведомился:

— Это товарищ Панин?

Получив подтверждение, женщина сказала:

— Вас беспокоят из Ленконцерта. Алла Борисовна Рыжова. Товарищ Семеновский адресовал меня к вам по поводу Леонида Орешникова.

— Вы не могли бы дать свой телефон? — попросил капитан.— Я вам перезвоню, а то что-то плохо слышно.— Он всегда прибегал к таким, как говорил Семеновский, «деревенским хитростям», если хотел проверить звонившего.

Алла Борисовна продиктовала ему номер, и через минуту Панин снова услышал ее приятный голос.

— Рыжова слушает.

— И что же вы хотели узнать, Алла Борисовна?

— Через пять дней Орешников должен ехать на гастроли за границу. Вы найдете его к тому времени?

Панин чуть не подскочил со стула.

— А разве полковник Семеновский не сообщил вам точную дату, когда мы найдем певца?

— Не-е-т. Он сослался на вас— В голосе Аллы Борисовны появились нотки сомнения.— Вы не подумайте, что я…— она замешкалась, не находя нужных слов.— Но поймите и нас! Если Орешников не найдется, Ленконцерту придется платить громадную неустойку. В валюте. Откажись мы сегодня — неустойка была бы меньше.

— А если Орешников найдется, но безголосый?

— Вы шутите, а для нас это трагедия,— сказала женщина упавшим голосом.

«Обойдетесь,— подумал капитан.— Вот для Орешникова и для его близких это действительно трагедия».

— Так что же нам делать?

— Оповестите всех заинтересованных лиц, что Леонид Орешников на гастроли поедет,— сказал Панин. Ему неожиданно пришла в голову шальная мысль: если эта Алла Борисовна раззвонит по всему Ленконцерту ответ милиции, то, глядишь, и до преступников дойдет информация. А если дойдет, они непременно встревожатся. А когда людей охватывает тревога, они делают ошибки.

— Правда? — обрадовалась Рыжова.— Значит, у вас есть уверенность?

— Алла Борисовна, я и так сказал вам слишком много. Превысил свои полномочия.

— Понимаю. Спасибо вам большое. До свидания,— представительница Ленконцерта повесила трубку в самом радужном настроении.

«Семь бед — один ответ,— подумал капитан.— Семеновский сам виноват: сказал бы дамочке все что положено в таких случаях».

Чем больше сведений получал капитан в ходе расследования, тем сложнее выглядело дело. Открывались все новые и новые обстоятельства, а движения вперед не было. Сплошные вопросы без ответов.

Что за катавасия произошла с видеотехникой? Татьяне Данилкиной Орешников сказал, что ее украли. Но в милицию о пропаже не заявил. Почему? Его двоюродный брат нашел видик и телевизор на своей даче в тайнике. Кто их туда положил? Сам Орешников, как считает Бабкин? Воры? Это должны были быть уж очень осведомленные воры. Не хотели ли они бросить тень на Бабкина? И опять — почему?

«Потому что потому, окончание на «у»,— пришла Панину на ум детская присказка. Он улыбнулся. Да, стоило только начать вспоминать…

Кто передал певцу информацию о том, что его ждут за углом здания Морского архива? Осветитель Рюмин? Любовница режиссера Рита Скворцова? Или кто-то третий? А кто похитил обрывок киноленты с изображением «мужчины с портфелем»?

Составленный Паниным фоторобот мотоциклиста, рыскавшего по квартирам на улице Халтурина, уже разошелся по милицейским службам города. Рано или поздно он выведет на оригинал. Но если поздно… Капитан даже не хотел думать об этом.

А еще бегали по городу «Жигули», мелькнувшие в кадре, но о них было известно только то, что они красные, пятой модели.

Каждая из этих ниточек могла бы привести к преступникам. И к Лене Орешникову. Но какие же были длинные эти ниточки! Панина тоска брала, когда он в очередной раз переписывал разбухающий план розыскных мероприятий. Все новые и новые имена появлялись в этом плане, и у капитана возникло озорное желание изобразить людей, носящих эти имена, в виде пляшущих человечков. Наподобие тех, которых рисовали герои Конан Дойла. Тогда, думал он, до начальства скорее дойдет, как трудно ему справиться с таким «демографическим взрывом».

21

— Вот тот с бородкой — Толя Рюмин,— показал Максимов на плотного молодого мужчину, одетого в пеструю рубашку. Мужчина что-то яростно доказывал маленькой хмурой женщине в глубине съемочного павильона.— Но знакомиться с ним вы будете сами,— добавил режиссер и, прощально взмахнув рукой, удалился.

Бородатый Рюмин был действительно похож на козлика. «Ему бы рожки да хвост»,— подумал Панин. Наконец осветитель кончил спорить, причем женщина даже рта не раскрыла, пока Рюмин перед ней распинался, только в конце покачала головой и сказала одно короткое слово. Наверное, «нет». Рюмин возмущенно хлопнул себя ладонями по ляжкам и направился к выходу, теперь уже разговаривая сам с собой.

— Анатолий Станиславович,— окликнул его капитан,— можно вас на пару слов?

— Даже нужно! — живо отозвался Рюмин.— И хорошо бы — за рюмкой водки. Это не женщина, а фабрика стрессов! — Он с любопытством посмотрел на Панина: — А мы с вами знакомы?

— Нет. Но за этим дело не станет.— Панин представился.

— Ксивы необязательно! — остановил его Рюмин, заметив, что капитан полез в карман.— У нас теперь все строится на доверии. Я доверяю вам, вы доверяете мне. Все вместе мы доверяем Организации Объединенных Наций. О'кей? Где будем проводить пресс-конференцию?

— Вы здесь хозяин, лучше ориентируетесь.

— У меня своих апартаментов нет… Может быть, в вестибюле? Там есть где посидеть удобно…

Пока они быстро шли неуютными холодными коридорами и спускались по лестнице, Рюмин рассуждал вслух:

— Ваши два слова — о Лене Орешникове. Я знал, что рано или поздно ко мне придут спросить о моем друге. Удивительно, что пришли поздно. Не странно ли? Сначала расспрашивают тех, с кем он работал, сослуживцев в некотором роде и только в последнюю очередь — друзей.

Панин едва поспевал за Рюминым, так стремительно двигался осветитель. «Вот так всегда! — думал капитан.— Мы осторожничаем, стараемся разговаривать конфиденциально, просим людей не проболтаться, а в коллективе все становится известно. Даже в таком интеллигентном, как этот. А может быть, здесь слухи распространяются быстрее, чем где бы то ни было?»

— Ну, что же вы отмалчиваетесь? — спросил Рюмин, когда они сели друг против друга в мягкие удобные кресла.— Я разливаюсь соловьем, а вы воды в рот набрали?

— Анатолий Станиславович, вспомните то утро, когда пропал Орешников.

— А что вспоминать? Оно врезалось навечно.— Он постучал ладонью по лбу.— Спрашивайте!

— Что вы передали Орешникову перед тем, как начались съемки третьего дубля?

— Да съемки-то и не начались. Леня тю-тю… А откуда вы знаете, что я ему что-то передал? Может быть, это он мне передал? А?

— Анатолий Станиславович!

— Хорошо, хорошо! Режиссура ваша! — Рюмин залез в карман, вытащил что-то и кинул Панину. Капитан поймал на лету. Разогнул ладонь. На ней лежала карамелька «Театральная».

— Любите? — Бездонные черные глаза Рюмина смеялись. И всем своим видом осветитель как бы говорил: «Да расскажу я тебе все, расскажу, товарищ хороший. Скрывать-то нечего. Иначе неинтересно».

Панин развернул карамельку и отправил в рот.

— Ну вот! — удовлетворенно сказал Рюмин.— И Леня Орешников театральную карамель страсть как любит. Я ему и подкинул тогда на площади.

«Только он почему-то не отправил конфету в рот, как я, а положил в карман,— разочарованно подумал капитан. И тут же спохватился: — Да ведь петь с конфетой во рту нельзя! Что-то я чересчур подозрительным стал!»

— Не удовлетворены моими показаниями? — спросил Рюмин. Наверное, он уловил кислинку в улыбке своего визави.— Не поверили?

— Ну почему же не поверил? — запротестовал Панин.— Я бы тоже не возражал, если бы меня такой карамелькой подкармливали.

Толя Рюмин рассмеялся. Громко, с какими-то утробными раскатами. Глядя на него, не смог удержаться от смеха и капитан. Успокоившись наконец, он спросил:

— Ну а какое настроение у вашего друга было в последнее время?

— У Лени? Неважное. Смурной ходил. Боялся, что бомбить его будут.

— А почему? Ему угрожали?

— Так вам же Инка Печатникова рассказывала!

Похоже, здесь все знали все про всех. Наверное, были и исключения — режиссер Максимов, например, Николай Мартынов. Руководство студии. Простые служащие — осветители, помощники режиссеров, ассистенты, администраторы — жили своей обособленной жизнью, и между нижними и верхними слоями полного сцепления не существовало.

— Но вы-то, Анатолий Станиславович, слышали о происшествии от самого Леонида? Или от Печатниковой?

— Этого секрета мой друг Орешников мне не доверил,— сказал осветитель со вздохом сожаления.— Но меня не проведешь! У Толика Рюмина есть интуиция! Сыщику с такой интуицией цены бы не было.

— Поступайте в школу милиции.

Бородач опять расхохотался:

— Только меня в милиции и не хватало! Вот была бы сенсация! Все чуваки бы отпали. И чувихи тоже.

— Вы знакомы с братом Орешникова?

— С Петушком? Конечно, знаком.

— Я говорю о Бабкине.

— И я про него же. Это прозвище у него такое — Петушок. Сам же Леня его и наградил.

— Почему?

— Да какой из Володьки певец? Ни голоса, ни слуха. Вот Леня его и поддразнивает.

— А на даче у Бабкина вам приходилось бывать?

— Конечно. Уютный домик, но…— он издал губами такой звук, какой издает проткнутый мячик.— Хиловат по нынешним временам.

— А ты, Анатолий, почему в осветителях засиделся? — неожиданно переходя на «ты», спросил Панин.

— Вопрос на засыпку! — покрутил головой Рюмин. И не остался в долгу: — Знаешь, капитан, не люблю служить. Меня тут не очень прижимают, а для капусты имею небольшой бизнес. Пишу хорошим людям и фильмы, и музыку Но все в пределах закона.

— Тут твоя интуиция дремлет?

Рюмин опять раскатисто расхохотался. Легонько толкнул Панина в колено:

— С тобой, капитан, не соскучишься!

Тут только Панин как следует разглядел узоры на рубашке Рюмина. Это были факсимиле известных политических деятелей, артистов, художников. Какие только росчерки не украшали дешевенькую синтетику! Тут были факсимиле Ленина и Троцкого, Бухарина и Джорджа Вашингтона, Элвиса Пресли и клоуна Карандаша.

Одна заковыристая роспись особенно заинтересовала капитана. С трудом он сумел разобрать: «Рюмин».

Заметив его интерес, осветитель спросил:

— Впечатляет?

— Еще как!

— А ты свою не хочешь оставить?

— Рановато. Может, через недельку-другую,— усмехнулся Панин и спросил: — Толя, среди твоих знакомых нет человека по кличке Сурик?

Он замер, внимательно вглядываясь в лицо осветителя.

— Слышал я и про Сурика. Тоже от Инки! Да разве бы я отмолчался, если бы знал! Сразу бы к вам рванул. Хоть и не люблю я мильтонов, не обижайся.

— Ну а просто шепелявого из блатных?

— А шепелявый-то тебе зачем?

— Один говорит вместо «шашка» — «сашка», другой Сашку «шашкой» обзывает.

— Логично. Ну, ты крутой мужик, сообразил! Значит, не Сурик, а Шурик? — Рюмин весело рассмеялся.

— Если чего наклюнется, позвони,— попросил Панин и записал на листе бумаги свой телефон. Потом добавил: — О нашем разговоре ни гугу! Хорошо?

22

«Сыроежку» капитан разыскал с помощью инспектора отдела кадров в кафе. Из всех женских достоинств — по крайней мере из тех, что обнаруживаются с первого взгляда,— она обладала лишь одним. Молодостью. Бледная, с невыразительным скучным лицом и фигурой подростка, скрытой джинсовым костюмом, Рита Скворцова не произвела на Панина впечатления. Он невольно вспомнил Льва Андреевича — породистого красавца с пышной седой головой. «Лет сорок разницы минимум»,— прикинул капитан.

— Милая девушка, можно задать вам вопрос? — обратился Панин к Скворцовой, подсев к столику, где она в одиночестве пила кофе.

— Я вам не «милая»,— Рита посмотрела на капитана с таким презрением, что он пожалел о своей фамильярности, обычно срабатывающей безотказно.

— Хорошо. Пусть не милая. Но вопрос остается.

— Чего вы привязались?

— По службе, Маргарита. Меня зовут Александр Панин, я из уголовного розыска.

Девушка внимательно оглядела Панина, лицо ее смягчилось:

— Вы у Льва Андреевича были?

— Скажите, Рита, какую записку вы передали во время последних съемок Лене Орешникову?

Он никак не ожидал такого эффекта — лицо у Скворцовой сделалось белее белого. Она так закусила губу, что Панин подумал: прокусит. Секунду она сидела как вкопанная, потом резко вскочила, расплескав по столу кофе, который собирался выпить капитан.

Панин догнал ее в коридоре…

Только через полчаса капитану удалось хоть немного успокоить Маргариту. Они сели на большую скамейку под тополями Кировского проспекта, и сквозь затихающие всхлипывания Панин услышал признание, от которого ему сделалось и грустно, и смешно. В записке Маргарита просила Орешникова о свидании и сообщала свой телефон.

— Только я вас очень прошу, товарищ капитан, миленький, не говорите никому на студии! — Заплаканная, с расплывшейся под глазами тушью, она выглядела настоящей дурнушкой.

— Ни одна живая Душа не узнает,— пообещал ей Панин и чуть не поперхнулся от своих слов: они прозвучали кощунственно. Ведь о судьбе Орешникова так ничего и не было известно.

23

«Может быть, я пошел по неверному пути? — рассуждал Панин.— Придумал историю с похищением и теперь все подстраиваю под нее? Ну зачем похищать Орешникова со съемок? Ждать, когда он исчезнет с поля зрения съемочной группы. А если бы он не заехал за угол? Сложно, сложно… В жизни все бывает проще. Сколько трагедий, например, скрывается под нехитрой рубрикой ДТП. Дорожно-транспортное происшествие. Только почему же тогда нет следов столкновения на велосипеде Орешникова?

Посылая Дмитрия Кузнецова на улицу Халтурина расспросить жильцов, которых не удалось застать в первый обход, капитан попросил его заглянуть в уголовный розыск района.

— Узнаешь, не было ли каких интересных происшествий в ту ночь.

— Ты же разговаривал с ними! — попробовал возразить Митя-маленький, но капитан настоял:

— Иди, иди! Повторенье — мать ученья. И выясни все происшествия в районе, а не только на улице Халтурина.

Каково же было удивление Кузнецова, когда в районном управлении ему сказали, что рядом с улицей Халтурина, в доме на Зимней канавке была в эти дни ограблена квартира. Украдено несколько картин известных художников, дорогой сервиз и видик!

— Что же вы нам не сообщили? — рассердился Кузнецов.— Мы запрашивали о всех происшествиях в ночь на шестнадцатое.

— А мы и сейчас не знаем, шестнадцатого разбомбили квартиру или в другой день! — сказал громоздкий, как шкаф, и флегматичный капитан.— Хозяева в Ялте загорали. Сегодня прилетели — и к нам. А в какой день грабанули, узнаем у воров. Когда поймаем.— Он рассмеялся тоненьким смешком.

Кузнецов записал адрес и все данные потерпевших. Арнольд Иванович Лебов был престидижитатором в цирке. А проще говоря, фокусником.

В последнее время кражи видеомагнитофонов стали в городе настоящим бедствием. Нельзя сказать, что воров не ловили. Ловили. Но большое число нераскрытых краж видиков наводило на мысль об опытной, хорошо организованной группе. В отделе по борьбе с квартирными кражами тоже создали группу. И поставили во главе оперуполномоченного Дмитрия Сомова — Митю-большого. Но Сомов оказался генералом без войска — ни одного помощника из аппарата Главного управления ему не дали. Генерал сказал: «Привлекайте к розыску сотрудников из тех районов, где совершены кражи». Легко сказать «привлекайте!». У сотрудников уголовного розыска в районах дел было невпроворот.

Судя по всему, преступники вели длительное наблюдение за намеченными квартирами, за соседями, потому что ни разу не наткнулись на хозяев, не встретились на лестнице с другими жильцами дома. Двери каждый раз отжимали или снимали с петель. Не перерывали квартиры в поисках денег или драгоценностей, не брали одежду, не мелочились. И не оставляли следов — ни отпечатков пальцев, ни следов обуви. Обнаружив сигнализацию, исчезали до приезда патрульных. Привидения, да и только.

Увозили добычу на машинах, скорее всего на разных. Милиции удалось найти брошенную «Волгу», по описаниям прохожих несколько минут стоявшую у подъезда, где находилась одна из обворованных квартир. Сиденье в автомашине рядом с водителем было до предела отодвинуто назад, а чехол порван. На полу «Волги» нашли несколько кусков картона. Исследования показали, что это картон от коробок, в которые упаковывают телевизоры фирмы «Панасоник». Похоже, коробка не лезла в салон, пришлось поднажать, и картон порвался. Потерпевший подтвердил, что телевизор и видик у него украли вместе с коробкой. Благо упаковка стояла в передней на шкафу. Это был единственный случай, когда воры позарились на упаковку.

Найденная «Волга» была утром того же дня украдена на набережной Фонтанки от подъезда «Лениздата».

На служебном столе старшего лейтенанта Сомова лежал не слишком аккуратно вычерченный график: пятнадцать краж — пятнадцать строчек по горизонтали с самыми разнообразными сведениями об этих кражах. А начинал Митя-большой свои графические упражнения с шести строк.

Из графика Мити-большого можно было узнать о способе, с помощью которого преступники проникли в квартиру, о марке и приметах похищенной аппаратуры, о том, где она приобретена. Сведения о месте покупки имели существенное значение. Два года назад угрозыск задержал вора, который прослеживал путь видеомагнитофона от магазина Внешпосылторга до квартиры счастливого покупателя. Стараясь выяснить какие-то общие для всех краж приемы, старший лейтенант фиксировал в своем графике приход в квартиры потерпевших случайных людей и работников службы быта: мастеров по антеннам, слесарей-сантехников, всевозможных умельцев, постоянно предлагающих то укрепить или обить двери, то перетянуть матрасы или кресла. Он даже хотел выяснить, не обращались ли потерпевшие в гарантийные мастерские или в кооперативы по ремонту. Но заграничная техника выходила из строя редко, а советскую не воровали.

Так вот ни по одному из «показателей» в графике Сомова не было абсолютных совпадений! Чаще всего — три раза в квартиру потерпевших приходили мастера по налаживанию антенн. Это происходило в разных районах города, и мастера были разные.

Старший лейтенант их проверил. Оснований для подозрений не оказалось.

Изучал Сомов и людей, с которыми потерпевшие обменивались кассетами. Это была нелегкая, тягомотная работа. Не очень-то охотно раскрывали владельцы видиков свои секреты. И на этом пути никаких открытий старший лейтенант не сделал.

Панин застал Сомова разговаривающим по телефону На столе дымилась чашка черного кофе и лежали на блюдце два пирожка. Все в управлении знали, что Митя-большой любит поесть и что жена ничуть не осуждает его за это, а даже поощряет гастрономические наклонности супруга, выдавая ему на службу термос с прекрасно сваренным кофе, бутерброды или пирожки. Пирожки она пекла отменные, и, пожалуй, не было в управлении угрозыска человека, которому не довелось полакомиться этими пирожками.

Капитан сел напротив Сомова и подвинул к себе блюдце. Митя-большой довольно спокойно перенес утрату одного из пирожков. Оказалось, что пирожки с мясом и необыкновенно вкусные. Но когда Панин потянулся к кофе, Сомов показал ему кулак.

— Вера, я тебе перезвоню через пятнадцать минут,— заторопился он.— Ну ладно, завтра утром!

Он положил трубку и сказал:

— Саша, это последняя чашка. А мне еще здесь куковать.

— Мне стоило бы съесть оба пирожка,— с сожалением сказал капитан.— Жена тебя балует, а ты кадришь какую-то Веру…

— Да это же Вера Прауст из Дзержинского УГРО. У нас с ней два видика повисли.

Чтобы избавить коллегу от дальнейшего искушения, Митя проглотил пирожок и быстро выпил кофе. Сказал в утешение Панину:

— Саша, правда, последняя чашка. Одна гуща.

— Митя, покажи мне твой знаменитый график,— попросил капитан.

Сомов насторожился:

— Что это он тебя заинтересовал?

Несколько дней назад на оперативном совещании генерал — в который уже раз! — поднял Сомова и потребовал доложить, как идет поиск преступников. Успехами старший лейтенант похвастаться не мог и пустился в долгие объяснения, ссылаясь на анализ своих графических изысканий.

— Прекрасно! — в голосе генерала прозвучал сарказм.— Вы будете строить графики, а помогать вашим любителям порнографии буду я? — Генерал почему-то был уверен, что все владельцы видеомагнитофонов смотрят только порнографические фильмы.

После этого случая острые на язык сыщики донимали Митю-большого вопросами наподобие такого: «Дмитрий, что нового в твоих порнографиках?»

Вот и сейчас в вопросе Панина старшему лейтенанту почудился подвох.

— Похоже, наши с тобой дорожки перекрестились,— сказал Панин.— Я тебе уже говорил: у Леонида Орешникова тоже украли видик.

— Ошибка! В моем графике Орешников не значится,— запротестовал Сомов.

— И на старуху бывает проруха,— улыбнулся капитан. И, заметив недоумение на лице Сомова, добавил: — Успокойся, певец в милицию не обращался.

Он рассказал товарищу о том, что узнал от Рюмина и Данилкиной.

Митя-большой достал лист ватмана и разложил на столе. Капитан сразу же заглянул в последнюю, шестнадцатую графу. В нее уже был вписан Арнольд Лебов. Фокусник.

Бегло прочитав список потерпевших, Панин стал выписывать на листок имена тех, кто имел отношение к искусству: Мишин, пианист из филармонии; Невякин, артист разговорного жанра из Ленконцерта; Седова, балерина Мариинки; Гуслинский, аккордеонист Ленконцерта; Шатилов-Спасский, администратор театра-студии на Красной улице… Шестым капитан записал в свой список Лебова. В графике значился один неизвестный Панину писатель, но капитан им пренебрег.

— Зачем тебе понадобились эти люди? — спросил Дмитрий, внимательно следивший за действиями капитана.

— А ты не задумывался, почему среди потерпевших так много людей творческих?

— Еще бы! — снисходительно улыбнулся Сомов.— Я, Алекс, изучил своих потерпевших вдоль и поперек. Ты, конечно, сейчас подумал: «Лучше бы изучил вдоль и поперек преступников!» Все в свое время. Так вот — совершенно естественно, что в моем графике так много работников культуры. Для многих из них видик — орудие производства. И коллег изучать, и себя! Раз! Эти люди часто бывают за границей, имеют возможность привезти аппаратуру. Два! И более высокий уровень культурных запросов! Три!

— Более высокий, чем у кого? У тебя? — усмехнулся капитан.

Сомов посмотрел на него с укоризной.

— Более высокий, чем у меня, уровень благосостояния. И чем у тебя, Саша.

— Виноват, виноват,— поднял руки Панин.— А тебе не приходила в голову мысль о том, что есть некто, обладающий хорошей информацией об этих деятелях культурной нивы? О том, кто из них привозит видики из загранки, кто покупает в «Березке». О том, кого и когда можно застать дома и когда эти люди бывают на гастролях или заняты в спектакле?

— Ну… Я не исключал такой возможности,— на широком добром лице Сомова отразилась растерянность.— Одним из главных моих вопросов к потерпевшим был: «Кто из ваших знакомых знал об аппаратуре, знал, когда вы бываете на гастролях?» Но таких людей находились десятки! Ты считаешь, что надо было составить списки знакомых всех потерпевших, а потом сравнить? Выяснить общего кореша?

Панин подумал о том, что воображение Мити-большого уже рисует ему новый грандиозный график. И чтобы пресечь его фантазии, сказал:

— Нет, это все лопнуло бы. Таким общим корешем может быть человек, никогда и не бывавший в домах у потерпевших. Разве при встречах на концертах, за кулисами не ведутся разговоры о том, кто и что привез или купил? Что за фильмы смотрел? Мужики еще больше болтливы, чем бабы.

— У тебя, Алекс, есть идея? — с надеждой спросил Сомов.— Хорошие идеи нынче в цене!

— Нет, Митя! — усмехнулся капитан.— В цене нынче хорошие шмутки. А идей — пруд пруди. И одна другой лучше.

— И все-таки я готов раскошелиться.

— Митя, срочно нужны снимки четырех автомобилей.

— Кому нужны?

— Нам с тобой! Но если ты будешь задавать много вопросов, моя идея так и останется идеей. Ну что ты на меня уставился? Товарищу нужно доверять. Я бы на твоем месте взял хорошего пушкаря из НТО и отправился в путь. Причем на хорошей скорости!

Сомов сдался, хотя на лице у него все еще отражалось сомнение.

— Адреса, фамилии, номера…— старший лейтенант протянул Панину авторучку.

Капитан достал записную книжку, быстро выписал на листок сведения о машинах и их владельцах. Митя-большой внимательно прочитал написанное.

— Да, расстояньице! А если у человека гараж?

— Неужели это первые трудности в твоей жизни? Кстати, снимать надо «в профиль».

Сомов взялся за трубку телефона. Звонить в научно-технический отдел. Пробормотал, набирая номер:

— Тот пирожок, который ты съел, мне бы сейчас очень пригодился.

24

К вечеру на столе у Панина лежали четыре крупные фотографии красных «Жигулей». Все — пятой модели. Дима Сомов, гордый от того, что ему удалось так быстро организовать съемки, взял одну из фотографий, перевернул:

— На обороте я записал фамилии владельцев…

— Стоп! — капитан почти вырвал из рук Сомова фото. Положил на стол.— Попробуем сравнить.

На отпечатке, сделанном с кинопленки, изображение оставляло желать лучшего. Не слишком четкое из-за многократного увеличения и немного смазанное. Машина-то ехала на большой скорости! Но опытный взгляд автомобилиста сразу схватил характерные особенности. И первое, что бросилось в глаза Панину,— щегольские кооперативные колпаки на колесах. Ни на одном из остальных снимков у «Жигулей» таких колпаков не было. «Колпаки сменить — минутное дело»,— подумал капитан и стал внимательно изучать кузова. Это у новых машин кузова похожи, а на боках изрядно побегавших автомобилей всегда можно отыскать особые приметы: царапины, еле заметные впадины или пятна свежей покраски, словно тучки на небосводе сверкающей эмали, чуть опущенный бампер, тронутый ржавчиной молдинг… Да разве перечислишь все! И еще: каждая машина несет на себе яркие приметы личности своего хозяина. Увешанные дополнительными стоп-сигналами и антеннами, нужными и ненужными приспособлениями вроде автоблокнотов или держателей бутылок, обклеенные яркими этикетками иностранных фирм — автомобили дешевых пижонов. Пыльные, загаженные голубями машины нерях, латаные-перелатаные «старушки» скромных людей, десятилетиями ждущих, когда подойдет очередь в автомагазине. Панину приходилось видеть личные автомобили, в салоне которых на видном месте красовалась трубка от телефона, по которому никуда нельзя было позвонить.

Не слишком много времени потребовалось капитану на то, чтобы определить — по Дворцовой площади мчался автомобиль, которого на фотографиях, раздобытых Сомовым, не было.

— Осечка! — с огорчением сказал Панин.

— Может быть, теперь ты объяснишь мне толком, ради чего мы с фотографом гоняли по городу?

— Эти «Жигули»,— капитан показал на кадр с кинопленки,— сняты в тот день, когда пропал Орешников.

— А при чем здесь мои видики? — возмутился Митя-большой.— Ты, значит, меня надул?

— Нет, Митя,— мягко сказал Панин.— Не вели казнить… Нам с тобой известно, что незадолго до того, как Орешников исчез, у него украли видеоаппаратуру, а он в милицию не заявил.

— Это тебе известно,— возразил было Сомов, но капитан остановил его.

— Почему не заявил? Его приятельница, по-моему, кого-то подозревает, но мне даже намека не высказала.— Он задумался, вспоминая разговор с Данилкиной.— А может быть, мне это почудилось? Во всяком случае, Орешников собирался ей что-то объяснить, но, похоже, так и не объяснил. Не успел. Или не захотел.

Сомов молчал.

— Так, Митя, так! Ну нет у меня никаких конкретных данных. Не сердись. Из близких у Леонида Орешникова есть матушка, подозрительный для меня двоюродный братец, тоже певец, но безголосый, любимая женщина и один доброжелатель из «Театра Арлекинов». Доброжелателю этому я ни на грош не верю. Вот его аппарат! — теперь Панин пододвинул старшему лейтенанту фото с «Жигулями» Курносова, даже не взглянув на подпись на обороте.

— Ты что же, подозреваешь брата? — удивился Сомов, разглядывая фотографию.

— Он, по-моему, Леониду жутко завидует. А тот еще заводит братца. Прозвал «петушком». Самое обидное для певца прозвище. И учти — краденая аппаратура объявилась у этого братца на даче.

— Сама объявилась?

— Остряк! Позвонил он, конечно. Но…

— А матушку ты не подозреваешь?

— Нет,— совершенно серьезно сказал Панин.— И любимую женщину не подозреваю. И даже ее нелюбимого мужа. А, наверное, зря. Но вот жуликоватый приятель…— капитан недоговорил.

— Но видики-то при чем?

— При том, что каждый из этих голубчиков теоретически — теоретически, Дима! — мог знать все о твоих потерпевших культуртрегерах! Наличие аппаратуры, адрес, когда на гастролях, есть ли сигнализация…

— Вот это уже поинтереснее!

— А если предположить, что последняя кража — у фокусника — произошла рано утром, в то время, когда на Дворцовой площади велись съемки? И Орешников, заехав на улицу Халтурина, столкнулся нос к носу с ворами?

— Машины-то на снимках не те! Сам же ты и говорил, брат в эти дни был на гастролях. Рюмин — на съемках.

— Правильно. И ходил на улицу Халтурина. Посмотреть, куда запропастился певец. Попавшийся ему навстречу дядька сказал режиссеру, что видел на улице валяющийся велосипед. Когда же Рюмин вернулся, то заявил, что никакого велосипеда там нет. А я, между прочим, выловил этот велик из Зимней канавки. Впечатляет?

— Впечатляет. Но твои красивые умозрения ни на шаг не приблизили тебя к Орешникову, а меня к моим видикам. А главное, если к исчезновению Леонида Орешникова причастен кто-то из его знакомых, то певца уже нет в живых. Им свидетели не нужны.

— Ты прав, Митя. И времени у меня не осталось совсем. Где ты нашел автомобиль Рюмина?

— На Глухозерском шоссе. Ну и местечко — не приведи Господи!

— А чего он там делал?

— Ты у него и спроси. А мне пришлось покрутиться, прежде чем я этот адресок получил.

— Ладно. Спрошу.— Панин поднялся со стула, потянулся. Внезапно его охватило какое-то сонное оцепенение. Очень захотелось лечь на мягкую постель и закрыть глаза. Хотя бы на десять минут.

— Так и пошел, не оказав товарищу практической помощи?

— Могу дать совет,— капитан с силой провел рукой по лицу, прогоняя сонливость.— Попробуй отработать связи Рюмина с твоими потерпевшими.

— Нет уж! Свои версии проверяй сам!

— Зря отказываешься. Толя Рюмин не только хорошо знает работников искусства. Он еще и записывает им видеофильмы.

В кабинете капитана ожидал Никитин.

— Есть успехи? — поинтересовался Панин.

— Ноль. Светлана Яковлевна, как и миллионы пожилых советских женщин, живет скромно, без мужа, затыркана бытом. Имеется сынок лет двенадцати…

— Ты еще назови ее старухой!

— Я могу и ошибиться. Ну сколько ей может быть лет? — Он демонстративно окинул взглядом Панина: — По-моему, она вашего возраста.

— Ладно, давай без лирики.

— И на службе, и дома отзываются о ней очень хорошо. Труженица редкая для периода развитого социализма. Это я цитирую ее непосредственного начальника. Все свободное время посвящает сыну и Владимиру Алексеевичу Бабкину. Но ведь это нынче не предосудительно? С момента возвращения Бабкина с гастролей встречалась с ним дважды. Один раз накоротке, в садике Дзержинского… Слышали о таком?

— Ты рассказывай, рассказывай! О том, чего не знаю, сам спрошу.

— Второй раз ездила к нему на дачу. На субботу. А в воскресенье — к сыну в пионерлагерь.

— Ну вот, а ты говоришь, успехов нет!

— Я дипломат, Александр Сергеевич! — усмехнулся младший лейтенант.— Всегда даю возможность оценить мои успехи начальству. А так как сейчас вы мое временное начальство…

— Будь моя воля, произвел бы тебя в лейтенанты,— сказал Панин.— Со временем.

— Я согласен на чашку кофе, но только сейчас. Ты мне говорил, что у тебя есть кофеварка?

— Есть. Один звонок сделаю, и попьем.— Панин набрал номер домашнего телефона Рюмина. Он не надеялся на успех — ведь Сомов видел «Жигули» осветителя на Глухозерском шоссе,— но Рюмин мгновенно откликнулся:

— Приемная Анатолия Станиславовича Рюмина.

— И большая у Анатолия Станиславовича приемная? — спросил Панин.

— Очень. Мой музыкальный слух подсказывает, что звонят из милиции.

— Анатолий,— уже серьезно сказал капитан,— ты не мог бы подъехать на Литейный? На десять минут?

— Зряшный вопрос. Попробуй не приехать — силой привезете!

— Кончай трепаться. Мне нужна твоя помощь. Пропуск будет у постового.

— Кофе я сейчас сварю, Женя, но пить его буду с Рюминым,— сказал Панин, положив трубку.— А ты бери следственный чемодан и вниз. У нашего друга красные «Жигули», К 91-56 ЛД. Как только он пройдет контроль, сними пальчики. Очень быстро. Но только снаружи. В машину не лезь,— санкции прокуратуры у нас с тобой нет.

— Ты же с ним кофе здесь распивать будешь! Пальчиков хоть отбавляй.

— Мы ведь и о будущем должны подумать, Женя. Если он в этом деле завязан, так не один же работает!

— Издалека он поедет? — с надеждой спросил Никитин, глядя, как капитан извлекает из стола банку кофе и кофеварку.

— С Васильевского. Через десять минут будет здесь. Младший лейтенант вздохнул и, подхватив следственный кейс, пошел вниз.

— Мрачновато у вас тут,— вместо приветствия сказал Рюмин.— И снаружи, и внутри.— Он, как всегда, улыбался, но сегодня в его шуточках чувствовалось что-то натужное. И Панина он уже не называл на «ты». Капитан сделал вид, что не замечает перемены.

Разложив на столе несколько фотографий, он сказал:

— Анатолий, требуется твой острый взгляд. Взгляни, может, узнаешь кого?

— Оценили мои способности, товарищ капитан? Хотите заполучить в тайные агенты? — Он расхохотался, обнажив крепкие белые зубы.— Не выйдет! — Продолжая смеяться, Рюмин бросил быстрый взгляд на фотографии и ткнул пальцем в карточку Вобликова:

— Кажется, встречались. А если принять во внимание, что капитан Панин занимается делом моего друга Лени Орешникова, то с этим типом мы столкнулись нос к носу во время съемок. Точно? — Он победно посмотрел на Панина.

— Точно! — подтвердил капитан. Он не ожидал такой прыти от Рюмина,— прораб Вобликов был сфотографирован возле своей дачи в Опухликах. Раздетый по пояс и мало похожий на «мужчину с портфелем» с Дворцовой площади.

— Молодец, Анатолий Станиславович. Идентифицировали важного свидетеля. За такие подвиги у нас принято поить хорошим кофе.

— С коньяком? — спросил Рюмин.

— На коньяк милицейской зарплаты не хватает, только на кофе.

Кофеварка бурно выпустила пары, по кабинету поплыл аромат «арабики».

— Анатолий, а ты знаком с монтажницей Светланой Яковлевной? — спросил Панин.

— Что вы подразумеваете под этим туманным словом? Если любовную связь, то Светка не в моем вкусе.

— А про ее вкусы ты что-нибудь знаешь?

— Товарищ милиционер, вы действительно хотите из меня сделать бесплатного осведомителя?

— Мне не до шуток.

— Начальство жмет?

— А ты как думал! И общественность покоя не дает.

— А я-то думал, вы нашего Леньку по зову сердца ищете. А у Светки вкус плохой, она с Петушком валандается.

Они пили крепкий напиток, весело болтая о всякой чепухе. Вдруг Рюмин, наткнувшись взглядом на фотографию прораба, сказал:

— Чудной какой-то тип! Где вы хоть его разыскали?

— Это целая эпопея! На днях я тебе расскажу подробнее.

Зазвонил телефон. Никитин доложил, что дело сделано.

— Хорошо, товарищ полковник,— учтиво сказал Панин.— Сейчас отпущу посетителя и приду.— Он положил трубку.

— Начальство призывает? — Рюмин поднялся с кресла.— На цырлах к нему, на цырлах! Голосок-то сразу елейный стал.

— Служба, Анатолий.— Панин подписал осветителю пропуск, проводил его до лестницы. Никитин, с кейсом в руке поднимавшийся по ступеням, бросил на козлобородого меланхоличный взгляд.

В кабинете капитан спросил:

— Не напылил?

— Все тип-топ! Пойдешь в НТО?

Отпечатки пальцев Рюмина совпали с несколькими отпечатками, оставленными на раме велосипеда Леонида Орешникова. «Теперь бы еще выяснить, не трогал ли Рюмин велосипед во время съемок?» — подумал Панин. Он уже хотел уходить из лаборатории, как вдруг его осенило:

— Валентина Васильевна, милая, сравните с теми, что сняли с видеоаппаратуры Орешникова.

Но здесь его ждало разочарование. Рюмин к видеоаппаратуре не прикасался.

25

Панин вошел в квартиру, когда напольные часы в прихожей начали бить восемь. Несмотря на преклонный возраст и облезлый вид, бой у часов был удивительно чистый и мелодичный.

Ни разу за последние несколько недель капитану не удавалось так рано попасть домой. Сегодня Панин решил чуть-чуть расслабиться — завтра он надеялся получить в прокуратуре разрешение на задержание Рюмина. Было над чем подумать без суеты и нервотрепки. И еще одна причина заставила Панина поторопиться домой. Причина очень личная…

У Холмса имелось много свободного времени. И много красивых привычек: он играл на скрипке, курил трубку, сидя у камина, занимался химическими опытами. Мэгре курил трубку и любил между делом выпить пива с сандвичем или рюмку перно. Мисс Марпл вязала… Весь мир хорошо знает о маленьких слабостях и причудах великих сыщиков. Капитан Панин свое увлечение не афишировал. О нем знали только его близкие друзья. Его коллекция солдатиков была надежно укрыта от посторонних взглядов в картонных коробках из-под финских яиц. Хотя у капитана не было столько свободного времени, как у его коллеги с Бейкер-стрит, он иногда позволял себе расслабиться и достать с антресолей томившееся от безделья воинство. Правда, всеобщие смотры теперь становились все реже. Последний плац-парад, устроенный по поводу приобретения наполеоновского гренадера работы Клода Александра, Панин проводил в прошлом году, когда все домашние уехали отдыхать в Майори. Нынче летом сняли дачу под Ленинградом. В Карташевской. В Прибалтике стало не слишком уютно.

Беглые смотры войскам капитан устраивал теперь только тогда, когда удавалось разжиться новыми экспонатами. Такой случай и представился сегодня — университетский товарищ Александра адвокат Анатолий Зубарев привез ему из Рима коробку с солдатиками папской гвардии Ватикана.

Вынимая из кейса красиво упакованную, перевязанную белой шелковой лентой коробку с гвардейцами, Панин с удовольствием подумал о том, как достанет с антресолей свое воинство, расставит по странам и родам войск и вынет из коробки пополнение. И только тогда сварит кофе.

Часы кончили бить, и капитан услышал из гостиной негромкую трель телефона. Он поставил коробку с солдатиками на полочку у трюмо, но к телефону не торопился. Подождал с надеждой, вдруг повесят трубку. Но аппарат все жужжал и жужжал. Капитан нехотя пошел в гостиную, снял трубку.

— Панин слушает.

— Капитан Панин большой мастер совать нос в чужие семейные дела,— голос говорившего мужчины был раскален от гнева.— А когда требуется его помощь, Панина нет ни на службе, ни дома!

«Что еще за хам?» — удивился Александр и сказал:

— Я бы советовал вам сменить тон и назваться.

— Сменить тон! Сюсюкать с вами, что ли? Жену шантажируют бандиты, а я должен с вами расшаркиваться?

Теперь Панин узнал голос Данилкина, главного режиссера «Театра Арлекинов».

— Скажите спокойно, что случилось?

— Что случилось! Позвонили Татьяне в театр. Сказали, что в ее руках жизнь этого идиота Орешникова. Потребовали привезти драгоценности. Какие к черту у нее драгоценности?!

— Куда ей надо приехать? — перебил Панин режиссера.

— Глухозерское шоссе, дом 5.

— Квартира?

— Семнадцать.

— Когда?

— Сейчас! Она поехала домой взять свои цацки. Золотые сережки и колечко за триста рублей!

— Жена на машине?

— Мой помреж взялся подвезти. Моя машина сломалась.— «Курносов»,— отметил Панин.— Татьяну предупредили, чтобы была одна. Помреж довезет только до дома.

— Дежурному по городу звонили?

— Какому дежурному, Панин? — голос Данилкина вибрировал от ярости.— Они сказали: «Позвонишь легавым,— это слово Данилкин произнес с удовольствием,— и тебя порешим, и певца». Сказали, что в милиции у них есть свои люди.

— Блеф! — отрезал Панин.— Блефуют напропалую.— И отметил с удовольствием: «Но мне-то Данилкин позвонил!»

— Откуда вы звоните? — спросил он.

— Из автомата. Жду, когда Татьяна из дома выйдет… Идет, кстати…

— Попробуйте задержать ее на несколько минут,— попросил Панин.— Во что бы то ни стало! А к дому на Глухозерском шоссе даже близко не подходите! Поняли?

Вместо ответа Данилкин повесил трубку.

На мгновение Панин почувствовал растерянность. Как поступить: попытаться перехватить Данилкину? А потом? Пойти вместе с ней? Значит, поставить под смертельную угрозу Орешникова! Отпустить одну — рисковать ее жизнью. Панину вдруг показалось, что от напряжения и невозможности найти правильное решение у него расколется голова. Он поднял телефонную трубку, чтобы позвонить в управление, но тут же опустил — времени на звонок не оставалось. Ему еще надо спуститься вниз, завести машину, а Курносов с Данилкиной уже несутся по городу к Глухозерскому шоссе…

Панин думал об этом, а сам уже был в прихожей, сорвал с вешалки куртку, достал из кейса пистолет в кобуре. Надев его под куртку, кинулся вниз по лестнице, прыгая через несколько ступенек.

Когда капитан выезжал на Суворовский проспект, его поприветствовал знакомый инспектор ГАИ. Панин знал только, что зовут его Володей. Знакомство их началось с того, что этот лейтенант Володя остановил Панина за превышение скорости…

Панин резко затормозил, сдал машину назад. Открыл перед лейтенантом дверцу:

— Володя, садись живо! Выручай!

— Ты серьезно? — на лице инспектора было написано недоумение.

— Садись, говорю! — заорал Панин. Заорал он очень громко, и несколько прохожих остановились, с любопытством разглядывая «Жигули». Инспектор сел, и Панин, даже не дождавшись, пока он захлопнет дверцу, рванул машину вперед, под красный свет. Резко затормозил троллейбус. Панин услышал характерные щелчки — это у троллейбуса сорвались с проводов дуги.

— Ты что, спятил? — возмутился инспектор.— Куда гоним?

— Вова, твой громкоговоритель работает? — спросил Панин, покосившись на портативную рацию, висевшую на плече инспектора.

— Работает,— он включил ее, и салон сразу заполнился обрывками разговоров и шорохами радиопомех. Далекий голос призывал отозваться «тридцать первого». Случайно залетевшая на милицейскую волну диспетчер таксомоторного парка диктовала адрес пассажира, желающего попасть в аэропорт.

— Вызови свое начальство,— сказал Панин.— Пусть свяжутся с дежурным УГРО и передадут: похитители певца потребовали от Данилкиной привезти драгоценности на Глухозерское шоссе, дом пять. Сейчас она в пути. Пытаюсь перехватить по дороге. Поеду с ней. Возьмите дом под контроль.

— «Буран», «Буран!» — начал призывать лейтенант.— Срочное сообщение. Ответьте седьмому.

«Буран» откликнулся тут же густым устрашающим басом:

— Что у тебя, Узлов?

Инспектор слово в слово повторил все, что сказал ему Панин.

— У них что, связи своей нет? — недоуменно сказал «Буран».

— Лишней секунды нет! — крикнул Панин так, чтобы голос его был услышан.

— Нервные они там все, в уголовном розыске,— сказал «Буран», и голос его прозвучал чуть помягче.— А ты, Узлов, как я понимаю, трассу оставил?

— Да передайте вы срочно то, о чем просят! — вырвав у гаишника рацию, со злостью прошипел капитан. Машина вильнула, едва не столкнувшись с летящим навстречу КамАЗом.

— Передаю,— сказал «Буран» и отключился.

— Хуже нет на трассе дежурить,— проворчал инспектор.— Уже начальство из Смольного давно разъехалось, а они все трясутся. Будет еще мне за то, что с трассы уехал.

— Кто тебя обидит? — усмехнулся Панин.— Вон ты какой здоровый, как танк!

— Скажешь! — отмахнулся инспектор, и на лице у него расплылась довольная улыбка. Он и правда был крупным мужчиной. Когда он сел в «Жигули», Панину показалось, что машина накренилась на правую сторону.

— А я-то тебе на что? — спросил гаишник.— Прикрыть, когда с бабой в дом пойдешь?

— С бабой! — передразнил Панин.— Она актриса.

— Но бабой-то быть не перестала?

— По-моему, нет! — расхохотался капитан. С инспектором Володей ему повезло. Успев предупредить своих, Панин успокоился.

— Тебе прикрывать меня не придется. Не хватало там в мундире отсвечивать. Подежуришь на подъезде. Актрису должен помощник режиссера привезти…— Опять его охватила тревога: «А что, если они успеют раньше?» — Вот и постережешь его до приезда наших.

— А зачем его стеречь? Заслужил?

— Да нет, это я так…

— Ты что ж, один в дом пойдешь?

— Довезу актрису до места на машине помрежа и останусь ждать. Не пешком же ей топать! Правда?

— Годится,— согласился инспектор.

— Нет. Не годится,— с досадой сказал Панин.— Машину помрежа бандиты могут знать.

— А на твоей?

— Я уж перед ними помелькал.

— Что за драгоценности у актрисы? — поинтересовался Володя.

— Муж говорит — грошовые. Из-за них серьезные люди рисковать не станут. Только муж, я думаю, не все знает. Леня Орешников мог привезти ей из-за границы кое-что стоящее! Но, может быть, преступникам нужна сама Данилкина?

— Зачем?

— Для шантажа.

— Долго же они ждали! Я слышал, певец уж с неделю как пропал.

Панин вздохнул.

— Если им Данилкина понадобилась, значит, Орешников еще держится.

— Или его уже нет в живых.

— Не веришь?

Инспектор с опаской проводил взглядом огромный трейлер, пронесшийся совсем рядом с «Жигулями», и сказал:

— Ты бы, капитан, следил хорошенько за дорогой. А то отберу у тебя права. Трижды под красный свет пролетел.

С Синопской набережной они выехали на проспект Обуховской обороны. Остались справа зеленые кущи Александро-Невской лавры. Сквозь шум нескончаемого потока грузовиков до них неожиданно донеслись негромкие удары колокола.

— У преподобных отцов служба,— сказал инспектор.

Свернув на Глиняную улицу, Панин остановился и вышел из машины.

Инспектор тоже выбрался из «Жигулей», одернул тужурку, поправил портупею. В руках у него по-прежнему был милицейский жезл. Щегольским движением он крутанул его и, довольный собой, сказал:

— Ну, нарушитель, показывай, кого тормознуть?

— Как твоя шарманка? — Панин показал глазами на радиотелефон.

— Сейчас проверим,— инспектор щелкнул тумблером, но аппарат молчал. Владимир потряс его — никакого эффекта.— Батареи сели, что ли? — он проверил контакты, еще раз энергично потряс, но чертова коробка не подавала никаких признаков жизни.

— Вот проклятье! — выругался Узлов.— Стоишь без дела — работает как часы. Оглохнуть можно. А как приспичит!…— Он вдруг с силой раскрутил аппарат, как пращу, и Панин испугался, что сейчас запустит его за забор, уныло тянувшийся вдоль улицы. Но инспектор опустил руку и сказал виновато: — Потом год придется выплачивать. Дорогая игрушка, сволочь.

Панин посмотрел на часы — половина девятого. С тех пор как Данилкин повесил телефонную трубку прошло не более двадцати минут. У капитана отлегло от сердца: за двадцать минут из района Долгого озера в Невский район не добраться. «Может быть, Татьяна Данилкина заезжала не к себе домой, а к Тамаре Белоноговой? Она ведь сейчас живет у нее? Но режиссер сказал определенно: «Она поехала домой взять цацки…»

В это время из-за угла появилось такси, и капитан подумал о том, что таксомотор с рацией помог бы ему решить все проблемы: и со своими связаться, и подъехать с Данилкиной к дому на такси. Это выглядело бы совсем безобидно. Но машина была без антенны.

— Володя, останови таксиста с радиотелефоном,— попросил Панин, с надеждой глядя на перекресток.

— Правильно! — обрадовался инспектор.— Хороший камуфляж!

И в это время из-за угла появился еще один таксомотор, с длинной антенной на багажнике. В такси сидел пассажир, и Панин понял, что возникнут сложности. Но на пустом Глухозерском шоссе пустого такси можно было и не дождаться. Он сказал:

— Давай, Володя, тормози!

Инспектор поднял жезл.

В какое-то мгновение Панину показалось, что машина не остановится — она пронеслась мимо инспектора, не сбавляя скорости. Но тут же раздался резкий скрежет тормозов. Молодой шофер торопливо выскочил из машины.

— Ты чего, командир? Иду без нарушений.

Одет он был в легкий спортивный костюм с фирменной лилией на груди, но большой живот портил фигуру.

— Не переживай, не переживай! — добродушно сказал инспектор.— У нас до тебя дело есть…

Пока инспектор объяснялся с шофером, Панин решил поговорить с пассажиром. В конце концов инспектор может довезти его до места и на «Жигулях». Он двинулся к таксомотору, пытаясь разглядеть пассажира. Это был козлобородый Рюмин. В руках он держал маленький, почти игрушечный автомат. Панину эта игрушка была знакома. Израильский автомат «узи».

— Сурик! Назад! — крикнул Рюмин.

«Не успею послать патрон в патронник»,— подумал Панин, выхватывая пистолет. Но его выручил инспектор. Услышав окрик Рюмина, он оглянулся и тоже увидел автомат. Чтобы достать пистолет, ему нужно было освободить руку, все еще державшую бесполезный радиотелефон. И он, вложив в бросок все свои сто килограммов, метнул аппарат в опускающееся стекло. Глухой удар совпал с автоматной очередью, но она ушла в белесое вечернее небо.

Панин успел передернуть затвор и выпустил в Рюмина три пули. Он почувствовал, что все они не прошли мимо. Выстрелов из машины больше не последовало. Панин рванул на себя дверцу. Рюмин вывалился прямо на него, и капитану пришлось отступить на шаг, чтобы не испачкаться — вся голова была залита кровью. Панин подхватил падающий автомат.

Рядом раздалось еще несколько выстрелов: это инспектор стрелял по убегающему шоферу. Панин видел, как шофер споткнулся и присел, схватившись за ногу. И в это время снова раздался резкий скрип тормозов: вылетевшие из-за угла красные «Жигули» чуть не налетели на раненого. Из машины выскочил Курносов и кинулся его поднимать.

— Назад! — крикнул инспектор.— Он вооружен!

Курносов испуганно отпрянул и спрятался за «Жигули». Наверное, шофер испугался, что его могут пристрелить, и швырнул свой пистолет под ноги осторожно приближающемуся инспектору ГАИ.

А Панин склонился над Рюминым. Тот застонал. Глаза его были открыты. Капитан заглянул в салон, отыскивая глазами аптечку, но аптечки не было.

— Где Орешников? — спросил капитан.

Рюмин попытался плюнуть, но сил у него на это не хватило — только на губах выступила розовая пена.

Панин схватил трубку радиотелефона такси, но тут же положил — диспетчер могла быть связана с бандой.

На дороге начинали скапливаться автомашины — любопытство заставляло водителей позабыть на время о тех делах, по которым они ехали. Примчался на мотоцикле старшина Госавтоинспекции. Он услышал выстрелы с Обводного канала. «Ну и ладненько! — подумал Панин.— Теперь они и без меня разберутся». Он подошел к «Жигулям» Курносова. Сам помреж все еще опасливо прятался за машиной. Татьяна Данилкина, с перекошенным от ужаса лицом, глядела туда, где лежал Анатолий Рюмин. На заднем диване «Жигулей» сидел Валерий Николаевич Данилкин.

— Таня, вы согласны ехать дальше? — спросил капитан.

Данилкина даже не посмотрела в его сторону, кивнула.

— Тогда пойдем.

— Я тоже! — режиссер открыл дверцу.

— А вы останетесь!

— Нет! Это мое право! — угрюмо сказал Данилкин.

— Да заткнитесь вы, черт возьми! — не выдержал Панин.— Мало вам этого? — Он посмотрел туда, где лежал Рюмин. Инспектор в это время оттаскивал с проезжей части раненого шофера.

— Я не боюсь! — буркнул режиссер, но в голосе у него уже не было требовательности. Наверное, понял, что не только себя подвергает риску.

Данилкина как сомнамбула пошла вслед за капитаном.

— Мы поедем на такси,— крикнул Панин Володе и увидел, с какой злостью сверкнули глаза раненого шофера.

— Ну, курва, держись! — сквозь зубы бросил он Данилкиной.

Инспектор отвесил ему такого «леща», что преступник сразу замолк.

— Володя, дай-ка мне его курточку,— попросил Панин…

Инспектор одобрительно кивнул и стал снимать с шофера его адидасовскую куртку. Для этого пришлось разомкнуть наручники.

— Как вам не стыдно! — крикнула из остановившегося рядом «Москвича» пожилая дама.— Ведь это же…— Фразу она не закончила. Володя сдернул с шофера куртку, под которой был надет бронежилет и висела пустая кобура.

— «Скорую» вызвал? — спросил капитан, принимая из рук инспектора куртку.

— Угу,— инспектор с удивлением рассматривал бронежилет.— Хорошо, что я ему по ногам целил! — сказал он с удовольствием. А у Панина подступил к горлу ком,— он все еще видел перед собой простреленную голову Рюмина.

— Где Орешников? — спросил он шофера, с трудом превозмогая слабость, охватившую все его тело.

— В…— вместо ответа пустил тот матом, и капитан понял, что пытаться сейчас что-то узнать от него — пустая трата времени.

Он удивился, что мотор «Волги» все еще работает. Передние сиденья, торпедо, пол — все было забрызгано кровью, усеяно мелкими, похожими на крупу осколками стекла. Вытирать сиденье было нельзя. Панин и так шел на риск, не оставив машину на месте до приезда следственной группы.

Окрыв перед Данилкиной заднюю дверцу, капитан сказал:

— Не смотрите вперед, Таня. Можете даже закрыть глаза. Езды нам — две минуты.

— Крови я не боюсь. Вы зачем на них напали? Что теперь будет с Леней?

— Дурацкий случай,— ответил Панин и тронул машину. Движок работал прекрасно: мягко, приемисто. «Не простая это таксишка,— подумал Панин.— Хорошо отлаженная».

— Они услышали стрельбу и убьют Леню.

Данилкина сказала то, что мучило и Панина. Услышали или нет?

— Не беспокойтесь. Расстояние большое, и железная дорога рядом. Если вас спросят, кто привез, скажете: остановилось такси, какой-то бородатый назвал по имени, пригласил в машину, сказал, что он приятель Орешникова — Анатолий.

— Он действительно знает Леню?

Капитан не ответил. Судя по нумерации домов, отстоящих друг от друга чуть ли не на полкилометра, они приближались к месту.

— Скажете, что Анатолий сейчас подойдет. Понятно?

Данилкина кивнула.

— Через пять минут дом будет окружен, ничего не бойтесь.

Она снова кивнула.

— Почему они позарились на ваши драгоценности? Муж сказал: красная цена им рублей триста?

— Муж не все знает,— Данилкина раскрыла сумочку, вынула большую плоскую коробку, нажала на защелку. На темно-васильковом бархате сверкнули браслет, кольцо и сережки.

— Ленин подарок,— бесцветным голосом сказала Данилкина и захлопнула коробку.— Вы не дадите мне пистолет?

Панин мотнул головой. У него появилось к Данилкиной сразу несколько вопросов, но не осталось времени, чтобы задать их. Он притормозил у дома пять, поставив машину как можно ближе к дому, загородив въезд в подворотню.

— Кто знал об этих драгоценностях?

— Только я и Леня.

Данилкина вышла из машины и огляделась. Единственная парадная была заколочена. Она вошла в подворотню неверной, дергающейся походкой, словно ноги у нее задеревенели. Но уже через несколько метров шаг Данилкиной сделался легким и свободным. У капитана мелькнула мысль: вот так справляется с волнением актриса Данилкина перед выходом на сцену.

Легкий, еле слышный свист привлек внимание Панина. Он отвел взгляд от Татьяны и оглянулся. Кусок фанеры, которым было заколочено разбитое стекло дверей парадной, сдвинулся, и из-за него выглядывал Митя Кузнецов.

«Значит, они заехали с противоположной стороны,— подумал Панин.— С улицы Качалова».

Митя нарисовал в воздухе круг. Это означало, что дом окружен. Панин улыбнулся и, показав Кузнецову два пальца крест-накрест, рубанул ладонью. Его так и подмывало мальчишеское желание вытащить из-под куртки израильский автомат и продемонстрировать лейтенанту.

Кузнецов опустил фанеру, и Панин опять остался один на пустынной пыльной улице. Лишь редкие автомашины время от времени пролетали мимо.

Дом № 5 был выложен из красного кирпича лет сто назад и походил на казарму. За толстым слоем пыли, осевшей на стеклах, трудно было разглядеть, что творится внутри. И живут ли вообще здесь люди?

Шло время. Никто из дома не выходил. Панин решил ждать пятнадцать минут. Если никто из преступников не выйдет поинтересоваться, почему Рюмин не поднимается, он пойдет вслед за Татьяной.

Человек появился через пять минут. Он выскочил из подъезда в глубине двора и почти бегом потрусил к машине. Панин сразу узнал его. Это был мотоциклист, с которым он столкнулся на улице Халтурина. Как и рассчитывал Панин, преступник в первый момент принял его за шофера: для того, чтобы увидеть лицо, надо было нагнуться. А яркая адидасовская куртка сразу бросалась в глаза.

— Гена, где шеф? — недовольным голосом спросил мотоциклист.— Баба голыши принесла…— И осекся, увидев битое стекло и кровь на сиденье.

— Пикнешь, пришью! — Панин почти уперся стволом в лоб мотоциклисту, наклонившемуся над ним. Он увидел, как из дверей парадной выскочил Кузнецов и еще кто-то из сотрудников и дернули преступника на себя. Он был так ошарашен, что не проронил ни звука и исчез вместе с милиционерами за дверью парадной.

Теперь надо было идти в дом. Капитан вынул ключи из замка машины, бросил взгляд в зеркало: волосы на голове спутались, глаза смотрели затравленно. В «бардачке» «Волги» Панин нашел красивую алую кепку с длинным козырьком и нахлобучил себе на голову…

В подворотне его догнал Кузнецов. «Зря он высунулся»,— с раздражением подумал капитан, но останавливать Митю было уже поздно: они вышли на открытое пространство четырехугольного захламленного двора.

— Не уточнил номер квартиры? — спросил Панин. Шел он ссутулившись, низко наклонив голову.

— Молчит, сволочь! — отозвался Кузнецов.— Актрису в семнадцатую вызывали?

— Да,— Панин поднял голову и, прикрыв лицо ладонью, обежал глазами окна. Они были такие же грязные, как и с фасада. От бачков с пищевыми отходами тянуло гнусным смрадом.

— Может быть, здесь общежитие? — шепотом произнес Кузнецов, как будто смрад и непробиваемая для солнца пыль на окнах — непременные спутники каждого общежития.— Семнадцатая квартира направо,— сказал он.— Третий этаж.

Где-то совсем рядом загрохотал тяжелый поезд. Панин вопросительно посмотрел на товарища. Понимая, что его беспокоит, старший лейтенант доложил:

— За насыпью оперативники из районного управления.

Они подошли к подъезду.

— Ну, хоп, Митя! — Не оглядываясь на спутника, Панин быстро вошел в подъезд. Теперь он не видел ни грязи на лестнице с обломанными железными перилами, ни обшарпанных стен. Только узкие ступени да таблички с номерами квартир. Сзади легко и пружинисто перескакивал через ступеньки Кузнецов.

Семнадцатая квартира и правда была на последнем этаже. Четыре фамилии, четыре разнокалиберные кнопки звонков… Панин нажал наугад первую попавшуюся. Кузнецов встал в стороне. Так, чтобы человек, открывший дверь, его не увидел. Из квартиры не донеслось ни звука. Капитан нажал на другую кнопку и долго не отпускал палец. Теперь было слышно, как где-то в глубине квартиры требовательно заливается звонок. И опять никакого движения. Загрохотал очередной поезд. Дом дрожал мелкой дрожью, позвякивало стекло в окне на лестничной площадке. «Как только люди тут живут?» — подумал Панин, протягивая руку к следующей кнопке. И в это время распахнулась дверь квартиры.

На пороге стоял вполне мирный старик с бритой головой и загорелым морщинистым лицом. Панин поманил его к себе пальцем, и старик безбоязненно шагнул на лестничную площадку. Капитан тихонько толкнул дверь ногой — так, чтобы из прихожей не было видно, что делается на лестнице, и в то же время не захлопнулся замок.

— Ой, да вас тут двое? — удивился старик.— Вам чего, ребята? Стаканы, может быть, нужны? — похоже было, что он принял их за выпивох, зашедших в парадную распить бутылку водки.

— Дедушка,— шепотом сказал Панин,— мы из милиции. Кто в квартире?

— Сосед. Хромов Алексей Федорович. Час назад со службы пришел.

— А еще?

— Пусто,— развел руками старик.— Хоть шаром покати. Сожительницы мои по деревням разъехались. В отпуску.

Панин и Кузнецов переглянулись.

— Десять минут назад к вам в квартиру никто не заходил? — спросил Панин.

— Нет. А что случилось?

— Телефон у вас есть?

— А-а! — махнул рукой старик.— Какой телефон! Наш небоскреб пятнадцать лет назад на слом отписали, да, видно, в нем и помирать придется. Да что ж мы на лестнице калякаем — пройдите в квартиру.

— Вы, дедушка, не сомневайтесь,— сказал Панин и вытащил удостоверение.

— А я и не сомневаюсь,— старик метнул на капитана сердитый взгляд. Похоже, «дедушка» ему пришелся не по вкусу.— Глаз у меня наметанный.

Старик распахнул дверь, пропуская вперед гостей. Но в квартиру вошел один Панин. Кузнецов остался на лестнице.

— Вы мне покажите, где ваш сосед живет,— попросил Панин. Старик показал одну из дверей. Капитан постучал.

Хромов не откликался.

— Спит, трудящийся,— шепнул старик.

Панин прислушался — из-за двери доносился сочный храп.

Капитан взялся за дверную ручку, осторожно повернул. Комната у Хромова была крошечной — стол, на клеенке пустая сковородка, три стула и кровать, на которой, прикрывшись простыней, спал хозяин. Одежда висела на гвоздях, забитых в стену. Так же осторожно Панин закрыл дверь…

У старика — его звали Алексеем Макаровичем — оказались ключи от комнат, в которых жили уехавшие в отпуск женщины. Обе женщины, по словам старика, работали на прядильно-ниточном комбинате. Их комнаты были маленькие, как и у Хромова, но чистенькие и уютные. Комната Алексея Макаровича была самой большой.

«Наверное, я допустил оплошность,— подумал Панин, разглядывая светлую, с хорошей мебелью комнату старика.— Преступники назвали семнадцатую квартиру из осторожности. А Данилкину перехватили на лестнице».

— А вы так и не сказали мне, молодой человек, что случилось? — упрекнул Алексей Макарович капитана — карие глаза, совсем не поблекшие от времени, смотрели на Панина пристально, не мигая. Старик ждал ответа.

— Нам позвонил неизвестный, назвал ваш адрес и сказал, что воры держат в этой квартире краденые вещи…

— Схулиганил, значит. Анонимщик. А вы поверили?

— Извините. Вынуждены были проверить.— Панин еще раз окинул беглым взглядом комнату старика. Какое-то смутное воспоминание царапнуло ему душу. Так иногда тревожит человека забытый сон: ничего конкретного, только неясные ощущения, не поддающиеся осмыслению образы. Александр был уверен: задержись он в комнате подольше, без сомнения, разобрался бы в этих ощущениях. Но медлить было нельзя.

— Извините, Алексей Макарович, за беспокойство,— сказал он, прощаясь со стариком.

— Нет нужды в извинениях,— усмехнулся старик.— Служба такая. Хорошо, что люди с пониманием приехали, интеллигентные. А ведь могли такой тарарам устроить! У меня в голове мысль копошится: кто это нам такую пакость устроил? Наслал на нашу квартиру милицию? У меня, слава Богу, врагов нет. Завистники имеются.— Лицо у старика было загорелое до черноты. А верхняя часть лба белая. Панин вышел на площадку и увидел, с каким нетерпением ждет его Кузнецов, но не хотел обидеть старика и оборвать на полуслове.— У Алеши Хромова,— продолжал старик,— и завистники отсутствуют. Образ жизни у него не скажу что правильный, но праведный. Днем трудится как вол на Невском заводе, вечером пиво дует, ночью спит. Всегда один, заметьте. Как он без баб обходится? Молодой мужик…

— Ничего? — спросил Кузнецов, когда Алексей Макарович наконец захлопнул дверь.

— Ничего,— не слишком уверенно ответил Панин.— Будем прочесывать весь дом. Наших приехало много?

— Хватит! — усмехнулся Дмитрий.— Когда позвонили из ГАИ и сказали, что ты умыкнул инспектора, шеф понял: дело серьезное. А ты почему задержался?

Войдя в четырнадцатую квартиру, расположенную под квартирой Алексея Макаровича, Панин сразу же понял, что за неясное ощущение вдруг охватило его в комнате этого загорелого старика. Отделка! Деревянные панели, тонированные в свекольный цвет и сохраняющие фактуру дерева. Дача Бабкина! И еще — комната старика была намного меньше той, в которой сейчас находился капитан. А в остальном планировка квартир полностью совпадала. Значит, там сделана выгородка?!

— Дима! — крикнул Александр Кузнецову, который разговаривал на кухне с хозяйкой.— Быстро наверх!

За считанные секунды они одолели два пролета лестницы и остановились у знакомой двери с ободранным черным дерматином. Панин снял с плеча автомат. Кузнецов вытащил пистолет.

— Уйти незаметно отсюда не могли? — шепотом спросил капитан.

— Нет. Что тебя смутило?

— По-моему, я дал себя надуть! — ответил Панин, нажимая на кнопку звонка. На этот раз старик не подавал признаков жизни.

— Алексей Макарович! — крикнул Панин.— Откройте!

— Плечом ее не выбьешь,— сказал Кузнецов, почти с восхищением оглядывая огромную дверь. Капитан вспомнил, что изнутри она закрывается на крюк.

— Вы кого-нибудь из НТО захватили? — спросил Панин, продолжая нажимать на звонки.

— Коршунова.— Кузнецов свесился над лестничным пролетом и негромко свистнул. Внизу появился кто-то из оперативников.

— Пришли науку! — крикнул Дмитрий, и через две минуты эксперт из научно-технического отдела раскрыл на полу перед квартирой свой потертый чемодан…

Квартира казалась вымершей. Старик и «сосед» Хромов, «мирно дремавший» несколько минут назад, исчезли. На кухонном окне были подняты шпингалеты. Панин заглянул вниз — ржавая пожарная лестница обрывалась на уровне первого этажа. «Они могли спрятаться в тайнике»,— успокоил себя капитан, но здравый смысл подсказал ему, что в квартире их нет.

— Тю-тю дедушка? — спросил озадаченный Кузнецов.

Панин не ответил. Показал Коршунову на красивую деревянную панель.

— Здесь тайник! Николай Владимирович, ломать надо!

— Ломать не строить,— с осуждением сказал Коршунов.— Вы уверены, Саша, что надо ломать?

Панин постучал по дереву. Ему показалось, что за стеной раздались глухие стоны.

— Саша, вам приходилось стрелять из такого редкого оружия? — спросил эксперт, с опаской покосившись на небрежно висевший на плече Панина автомат.— Учтите, у него очень легкий спуск.

— Учту, Николай Владимирович.— Панин протянул автомат Кузнецову. Тот взял его бережно, словно диковинную хрупкую стекляшку.

— Вы что, собираетесь идти на таран? — обеспокоенно спросил Коршунов.— Я сейчас найду запор…

— Пока вас дождешься…— проговорил капитан, но эксперт этих слов не услышал. Они потонули в грохоте, с которым обрушилась замаскированная дверь, а вместе с нею и капитан, выбивший ее плечом.

Панин вскочил мгновенно. Плечо саднило, но на душе сразу стало легче. В темном закутке друг против друга сидели Орешников и Данилкина. Он — прикованный к стене цепью, она — привязанная к стулу. И оба с кляпами во рту.

Пока Коршунов высвобождал из плена певца, Панину пришлось заняться Данилкиной. Едва он вынул кляп и развязал веревку, актриса потеряла сознание. Панин перенес ее на кровать, удивляясь тому, какая она легкая, почти бесплотная. Приведя Данилкину в чувство, он вышел на лестницу. Ему не терпелось разыскать Кузнецова и отобрать у него автомат. По лестнице поднимался Семеновский. Он был возбужден. Обняв одной рукой капитана, в другой держа автомат, он радостно сказал:

— Молодец, Саша! Два оклада получишь, а может, и звание!

Панину стало грустно. Он с сожалением посмотрел на маленький автомат, доставшийся ему такой дорогой ценой.

— Ты что? — удивился полковник.— Переживаешь? Да не уйдут они далеко! — Семеновский имел в виду удравших через окно преступников.

26

Капитану поручили отвезти Орешникова в больницу. Певец было заартачился, но Семеновский умел уговаривать.

— Леонид Николаевич, на одну ночь! Генеральская палата. Маму привезем к вам. Друзей тоже.— Он посмотрел на Данилкину, ища поддержки. Татьяна дотронулась до плеча Орешникова, и он согласился.

Когда они садились в машину, Кузнецов успел шепнуть Александру, что тело одного из преступников нашли на железнодорожном полотне — похоже, что он сорвался, пытаясь вспрыгнуть на проходивший поезд. А старик ушел.

Орешников, осунувшийся и заросший рыжеватой щетиной, не отрываясь смотрел в окно. На губах у него то появлялась, то исчезала еле заметная улыбка. Панин заметил на узких ладонях певца следы ожогов.

— Пытали?

— Работали с нажимом,— как-то отрешенно сказал певец и посмотрел на свои руки. Данилкина ойкнула и, притянув их к себе, заплакала.

— Татка, не распускайся,— прошептал Орешников ласково.— Не руки главное.— Он посмотрел куда-то вперед, поверх головы Панина.— Ну, не надо, не надо. От твоих слез раны щиплет. Правда.— Орешников улыбнулся и неожиданно пропел: — «День Победы порохом пропах, это праздник с сединою на висках…»

— Больше всего я боялся, что голос сядет. Неделю не пел. И вот ничего, получается! — Он взял несколько очень высоких нот и опять радостно засмеялся.

— Сумасшедший,— улыбнулась Данилкина.

— Леонид, почему вы не обратились в милицию, когда украли вашу видеоаппаратуру? — спросил Панин.

Орешников вздохнул.

— Вы подозревали брата?

— Украли не только видик, но и коллекцию брелоков. Она мне дороже всех видиков. Три тысячи штук. А в машине у Бабкина я нашел свой брелок… Ну, думаю, Петушок, кому ты свой шарабан отдавал? Покрутишь у меня! Решил все выяснить сам. Не жаловаться же на брата в милицию!

— И о драгоценностях он знал?

— Знал. Они бы меня живым не выпустили! — сказал Леонид весело.— Черт меня дернул в третьем дубле завернуть на улицу Халтурина! Хотел Левушку Максимова позлить. Ну и напоролся на свой бывший «Жигуль». Что, думаю, за чудеса: Бабкин на гастролях, а машина сама по себе разъезжает?

«Почему же я не смог опознать его автомобиль?» — подосадовал капитан. Но тут же успокоил себя: значит, по площади ехали совсем другие «Жигули».

На углу Глиняной и Глухоозерского шоссе все еще стояло несколько машин и «скорая помощь». Курносов разговаривал со следователем около своих «Жигулей». Рядом маячил Данилкин. Панин украдкой посмотрел на Татьяну,— она не заметила ни скопления машин, ни мужа. Смотрела с мягкой, светлой улыбкой на Орешникова.

Певец неожиданно сказал:

— Товарищ капитан, красивый у вас кепарик. Вот бы всем милиционерам такие нахлобучить. Издалека заметно. Порядку бы в городе стало больше.

Тут только Панин вспомнил, что так и красуется в алой кепке, которую надел в таксомоторе. Он раздраженно сдернул ее с головы, секунду помедлил, соображая, куда бы засунуть, а потом швырнул в окошко. Орешников посмотрел на Александра с изумлением.

— Зачем же выбрасывать? Подарили бы мне. Давно мечтал о таком кепарике.

— Да это их кепка,— смущенно сказал Панин.— Я для камуфляжа натянул.

— Нехорошо, Александр Сергеевич,— с ехидцей сказал шофер.— Как-никак вещественное доказательство.

27

Из стенограммы допроса гражданина Бабкина (Орешникова) Владимира Алексеевича следователем по особо важным делам следственного Управления ГУВД Леноблгорисполкома:

— Как вы познакомились с осветителем Рюминым?

— Меня познакомил с ним мой двоюродный брат, певец Леонид Орешников.

— С какой целью?

— Без всякой цели… Просто познакомил. Приехал однажды вместе с ним ко мне на дачу.

— Вы подружились?

— Нет.

— Вы говорите неправду. Показаниями свидетелей… (идет перечисление фамилий) доказано, что ваша дружба продолжалась более трех лет. Вплоть до смерти Рюмина.

— Да, мы поддерживали знакомство, но дружеских отношений между нами не было.

— Это вы сказали Рюмину о том, что ваш брат купил видеоаппаратуру и подарил своей приятельнице актрисе Данилкиной драгоценный гарнитур?

На этот вопрос следователя гражданин Бабкин отвечать отказался.

— С какой целью вы оформили доверенность на свой автомобиль марки «Жигули», государственный номерной знак С 47-55 ЛЕ, на имя шофера таксомоторного предприятия Яковлева А.В. по кличке Сурик?

— Яковлев помогал мне ремонтировать машину. Кроме того, я часто бываю в гастрольных поездках, машина остается без присмотра.

— Вы знали, что на вашей машине преступная группа, в которую входили Рюмин, Яковлев А.В., нигде не работающий Звонков Р.С. и другие лица ездили на ограбления, возили награбленное имущество?

— Да, знал.

— И знали о том, что они собираются ограбить квартиру вашего брата?

На этот вопрос Бабкин отвечать отказался.

— Вы напрасно молчите. Арестованные Яковлев и Звонков дали следствию показания о том, что вы просили Рюмина похитить из квартиры Орешникова видеотехнику и коллекцию брелоков для того, чтобы, по вашим словам, проучить брата.

— Это ложь!

— Арестованный Яковлев добровольно выдал следствию дубликаты ключей от квартиры Орешникова, которые изготовил с оригинала, переданного вами.

(Подследственному были предъявлены дубликаты ключей от квартиры Орешникова.)

— Вы по-прежнему отрицаете, что знали, кто ограбил квартиру Орешникова?

— Подумаешь, цаца! Никто его не собирался грабить! Решили проучить, чтобы не слишком зарывался. Через неделю собирались все вернуть. Так эти подонки прихватили еще брелоки и тут же продали. Я сам позвонил в милицию, чтобы сообщить, что техника у меня на даче!

— Другие арестованные по делу утверждают, что видеомагнитофон и телевизор решили не продавать потому, что после случайной встречи с Орешниковым на улице Халтурина и его похищения это сделалось опасным. Они также показали, что вы позвонили в милицию потому, что испугались. Очная ставка между вами, Яковлевым и Звонковым будет проведена сегодня.

Заявление следователя Бабкин не прокомментировал.

— Гражданин Бабкин, вы знали, что вашего брата Леонида Орешникова собираются убить?

— Это ложь!

— Нет, это правда. В подвале дома, где его прятали, была вырыта могила. Для Орешникова и Данилкиной.

На этом допрос был прерван из-за плохого самочувствия подследственного.

Продолжение допроса гражданина Бабкина Владимира Алексеевича.

— Гражданин Бабкин, повторяю свой вопрос: вы знали, что вашего брата Леонида Орешникова собираются убить после того, как Данилкина привезет драгоценности?

На вопрос следователя Бабкин отвечать отказался.

— У вас с братом были плохие отношения?

На вопрос следователя Бабкин отвечать отказался.

— Может быть, вы сердитесь на Орешникова за то, что он позволял себе подшучивать над вами?

На вопрос следователя Бабкин отвечать отказался.

28

На Большом проспекте у входа в ресторан «Приморский» толпились несколько молодых подвыпивших парней. Они громко общались между собой преимущественно с помощью междометий и мата. То один, то другой из них подходил к дверям и нетерпеливо стучал, тщетно пытаясь привлечь внимание швейцара. Чуть поодаль, всем своим видом стараясь показать, что они не замечают расхристанных юношей, стояла пожилая пара. Он — загорелый крепыш в темном костюме, на лацкане которого алела красной капелькой орденская лента. Она — тощая, с замкнутым лицом, крашеная брюнетка. Несколько розовых гвоздик она держала небрежно, как веник, и что-то сердито шептала своему спутнику. И поминутно оглядывалась, словно боялась, что кто-то подслушает.

И были еще двое — курсант мореходного училища с девушкой. Оба длинные, красивые. И в дым пьяные. Они все время целовались, не обращая внимания на окружающих, не следя за тем, двигается ли очередь. Капитану в какой-то момент показалось, что и в ресторан-то им не надо, просто остановились где пришлось и занимаются своим приятным делом.

«Похоже, я просто теряю время,— с сожалением подумал Панин,— народ в ресторане сидит плотно, до закрытия». Он уже собрался уходить, как к дверям деловым шагом подошел мужчина, наверное грузин, и вместо того, чтобы стучать в дверь, как юнцы, привычно поднял руку и позвонил. Только тут все, кто так жаждал попасть в ресторан, увидели, что рядом с дверью имеется кнопка звонка.

Через минуту по лестнице спустился швейцар — седой пузан неопределенного возраста, но дверь не открыл, а посмотрел вопросительно на звонившего. Каким-то неуловимым жестом вновь прибывший прижал к стеклу пятерку, и трудно сказать, чем кончился бы этот эпизод, если бы швейцар не посмотрел в сторону Панина. Они сразу узнали друг друга. Капитану уже дважды приходилось беседовать с этим пузаном, известным в мире рэкетиров и спекулянтов под кличкой Глобус. Поводом для бесед было близкое знакомство Глобуса с одним убитым кооператором. У Панина были подозрения, что Глобус — Григорий Павлович Маре-ев — незадолго до убийства кооператора крепко с ним повздорил. Но, как любил говорить полковник Семеновский, подозрения к делу не подошьешь, и Глобус разгуливал на свободе.

— Александр Сергеевич, что же вы не просигналите! — запричитал швейцар, одной рукой открывая дверь, а другой упираясь в грудь устремившегося в ресторан смуглого мужчины.— Ваши уже давно за столом! Юбилей в разгаре!

Один лишь смуглый соискатель места под солнцем решился протестовать, когда Панин вошел в двери ресторана.

— Почему он? У меня тоже юбилей!

Но Глобус даже не затруднился с ответом.

— Один, Александр Сергеевич? — спросил он, поднимаясь по лестнице рядом с Паниным.

— Один, Григорий Павлович.

— Чувствую, что не по службе.

— Правильно чувствуете.

Глобус расплылся в довольной улыбке:

— Дело житейское. Я сейчас шепну мэтру, чтобы уровень был!

— Только…— начал было капитан, но швейцар засмеялся:

— За кого вы меня принимаете? Шепну об одном, чтобы не мытарил.

Он действительно что-то шепнул молодому, довольно потрепанному метрдотелю и, когда тот вальяжным жестом руки пригласил Панина в зал, пожелал капитану приятного аппетита.

Свободные столики в зале были. Не слишком много, но рассадить тех, кто маялся у закрытых дверей, можно было без труда.

— Вы хотите сидеть один? — спросил метрдотель.

— Хорошо бы.

— Подальше от оркестра?

Панин кивнул.

Его усадили за маленький столик для двоих у колонны. Официант тут же положил перед ним карту. Не раскрывая ее, капитан спросил:

— Что порекомендуете?

— А что вы будете пить? Коньяк, водку, сухое?

— Хорошо бы джин с тоником,— сказал Панин.

— Если вы не возражаете, джин я принесу вам в графине.— Официант дал понять, что остальным посетителям этот напиток не полагается.— У нас «Бифитер».

— Прекрасно! — веселея, сказал Панин и подумал: «Ай да Глобус, ай да швейцар!»

— Рекомендую — черную икорку, столичный салат, приготовим свеженький,— счел нужным особо подчеркнуть официант.— Первое не будете?

— Нет.

— Тогда осетринку по-монастырски…— Он что-то еще сказал, но Панин не расслышал: за соседним столиком сидел Данилкин и смотрел на него.

— Принимается? — спросил официант.

— Принимается,— машинально ответил Панин, отводя взгляд от режиссера. Меньше всего ему хотелось сейчас выслушивать упреки Данилкина. А уж в том, что такие упреки могут быть злыми и ядовитыми, у старшего оперуполномоченного сомнений не было.

Он демонстративно развернул стул и с повышенным интересом стал разглядывать сделавших перерыв оркестрантов. Некоторые из них двинулись по коридору, ведущему в кухню. Наверное, у них там была своя комната. Двое остались на сцене — молодой сухощавый скрипач с надменным лицом и ударник. Тоже сухощавый, но улыбчивый и с добрыми глазами. Он с интересом разглядывал посетителей, среди которых у него было немало знакомых. Кому-то подмигивал, кого-то приветствовал взмахом ладони. А скрипач достал книжку с яркой обложкой серии покетбукс и углубился в чтение. Панин разглядел название. Это были «Сатанинские суры» Рушди на английском языке.

— Разрешите? — раздался голос. Александр оглянулся — Данилкин стоял рядом со столиком. В одной руке у него была бутылка коньяка, в другой — боржоми.

Панин молча показал на стул. Режиссер поставил на стол свои бутылки — марочный грузинский коньяк был уже ополовинен — и тяжело сел. С минуту он молча смотрел на Панина, и тот не увидел в его глазах злости. Скорее, усталость.

— А вы, капитан, в миноре,— наконец сказал Данилкин.

— Майор,— поправил Панин, ощетинившийся в ожидании крутого разговора.

— Так это же прекрасно! Есть повод! — Данилкин взялся за бутылку, чтобы разлить коньяк, но Панин прикрыл свою рюмку ладонью.

— Что так? — удивился режиссер. В его удивлении не было никакого наигрыша. Только искреннее удивление. Панину стало стыдно за свой жест.

— Извините, я джин заказал…

— Похвально! А я думал, что работники уголовного розыска предпочитают русскую горькую.

В это время официант принес Панину графин с джином, бутылку тоника с ободранной для камуфляжа этикеткой, закуску.

— А я вот, Кира, знакомого встретил,— сказал Данилкин официанту.

— Вы за свой столик не вернетесь? — деловито поинтересовался парень, не посчитав даже нужным отреагировать на слова режиссера.

— Не вернусь, Кира, я, может быть, никуда не вернусь. Но тебя это не интересует. Тебя интересуют клиенты на освободившийся столик.

Только сейчас Панин понял, что полбутылки коньяка не прошли для режиссера даром.

— Вы не обижайтесь, Валерий Николаевич,— почти ласково сказал официант.— Мы теперь на подряде, каждый клиент на счету. Но для вас пустой столик можем хоть сутки держать.

Когда официант удалился, Данилкин выразительно посмотрел на Панина, словно говоря: «Видишь, милиционер, как меня тут все уважают?»

— Так выпьем или черта с два?

— Может быть, джин? — предложил Панин, берясь за графин.

— В другой раз,— Данилкин налил себе коньяк, поднял рюмку и опять внимательно, совершенно трезвыми глазами посмотрел на Панина. Он был еще бледнее, чем всегда, только на щеках выступили маленькие красные пятнышки. Бледность и худобу режиссера еще больше подчеркивал тонкий, плотно облегающий торс синий свитер.

— За вас, Панин. Все-таки вы спасли этого подонка. Псу живому лучше, чем мертвому льву.

Они выпили. Услышав такой тост, Панин даже забыл разбавить свой джин тоником и почувствовал, как обжигающая волна разлилась по всему телу.

— Я вам доставил много неприятностей,— сказал он.— Извините. Но вы оказались твердым орешком.

— А вы привыкли каждый орех раскалывать?

— Ситуация сложилась жесткая, Валерий Николаевич. Пришлось быть навязчивым.

— Идти напролом? Так это называется по-русски? — в голосе Данилкина чувствовалась горечь.— Только не подумайте, что я вас в чем-то хочу обвинить. Знаете, капитан… Ох, простите, майор!

— А нельзя ли попроще? Меня зовут Александр Сергеевич. Можете звать даже Сашей.

— Прекрасно, Александр Сергеевич! Вот что я хотел вам сказать, Саша…— Данилкин помедлил, словно еще раз примерялся к Панину.— Вы мне помогли. Да, да, помогли. Вы даже не представляете, как помогли! — Он налил себе коньяк и требовательным взглядом показал Панину на графин с джином.

— Во-первых, вы открыли мне глаза на прохвоста Курносова. Услужливый и льстивый советчик оказался рядовым подлецом.— Он долго и мрачно молчал. Потом вдруг улыбнулся виновато: — Да и я хорош! Столько лет настоящего обличья разглядеть не мог. Можете себе представить — за границу на гастроли едут пятнадцать человек, а он оформляет весь коллектив, на всех валюту получает. Разницу куда? Как вы думаете? Нет, не себе. Добавляет уезжающим. Дают-то нам гроши. Вроде бы и не ворует. Но ему, в благодарность, то одну дорогую вещицу за кордоном вскладчину купят, то другую. Вот так-то!

Панин удивился, почему это помреж занимается в театре валютой, но спрашивать не стал. Подумал с неприязнью: «Ну их к черту! Пускай сами разбираются!»

— Изгнание козлищ из храма уже состоялось,— продолжал Данилкин.— Да, да! И никакие профсоюзы не заставят меня взять его назад. Ну и потом, с Татьяной…— Данилкин провел ладонями по лицу.— Ну, сколько бы я смог это вынести? Еще год, два. А теперь вы вернули ей ее любимого подонка. Она уже не будет брошенной женой. Пусть уходит. И из театра тоже…— Он вдруг засмеялся.— Нет, из театра она не уйдет! Это я, дурак, боялся ее ухода. Боялся, что все окончательно развалится. Уговаривал! На колени вставал. Да, да. И зря. На жалости, как и на страхе, бетона не замесишь. Одна замазка! Татьяна меня не любит, а без театра обойтись не сможет. Без моего театра! Именно, без моего. Ну и ради Бога! Пожалуйста! Каждый волен уходить или оставаться.

Панин слушал, и ему было жалко Данилкина. И еще он жалел Татьяну Данилкину, которая, наверное, действительно любила театр, где царил нелюбимый муж. И любила Леню Орешникова, блестящего певца и задавалу. Панину все время хотелось сказать распалившемуся режиссеру о том, что зря он честит Орешникова подонком. Тот ведь ничего плохого не сделал. Просто полюбил чужую жену. Но он тут же остановил себя: что он знает об их отношениях, об их сложном мире? Столкнула его служба с этими людьми и тут же развела в разные стороны. Он вспомнил статью в молодежной газете, с которой началось его знакомство с «Театром Арлекинов». Вот вам и полное самоотречение!

— Кому нужно самоотречение? Актеру или схимнику? — спросил Панин, прервав режиссера на полуслове.

— А? — испуганно переспросил режиссер.— Вы что-то сказали? — Наверное, он не привык, чтобы его монологи прерывали.

— Самоотречение кому нужно? Актеру или схимнику? — повторил Панин и налил себе большую порцию джина. Теперь уже сознательно не разбавив его тоником. И тут же выпил. Данилкин с неподдельным интересом проследил за этой манипуляцией майора и даже слегка поежился, словно это он, а не Панин глотнул полстакана огненного зелья.

— Так что вы все-таки хотели сказать?

Неожиданно для самого себя Панин произнес тихо:

— Я человека убил.

Сейчас он понял, наконец, почему ему было жалко и Данилкина, и его жену. И даже Курносова. В нем подспудно жила, терзала его жалость к самому себе.

— Из пистолета? — спросил Данилкин, как будто это было так важно — из пистолета был убит человек или кирпичом. Панин кивнул.

— Хотите, чтобы я вас пожалел? Зря. От этого вам будет еще тошнее.

— Меня-то чего жалеть! — сердясь на себя за то, что разоткровенничался, поддавшись минутной слабости, сказал Панин.— Моя служба такая.

— А я думал, для сыщика уложить пару бандитов — семечки. Плевое дело.— Режиссер оживился. Куда только подевалась его величественная флегма.— Или это только вы такой субтильный молодой человек?

«Дернул же черт меня за язык! — еще больше раздражаясь, подумал Панин.— Теперь не отвяжется».

— Ну, что же вы молчите? Неужели и правда переживаете? Или это выпивка?…— Он обвел глазами стол и расхохотался.— Нет, нет! Чушь собачья. Когда человек хочет надраться, он берет бутылку водки и закусывает тем, что под рукой окажется.

— А вы-то! Отборный коньячок хлещете! — вырвалось у Панина. Фраза прозвучала словно у обиженного мальчишки.

— И правда,— прекращая смеяться, согласился Данилкин.— Страдаем красиво.— И добавил чуть помедлив: — Значит, не слишком и страдаем. Но вы-то… Удивили вы меня, Саша. Этот человек из тех, что выкрали Леньку?

Первый раз он не назвал Орешникова подонком.

Панин кивнул.

— Вооруженный?

— С автоматом. У них в подвале уже была выкопана яма для Орешникова.— Панин чуть не сказал: «И для Татьяны», но прикусил язык. Данилкин и так все понял. Лицо его словно судорогой свело.

Они просидели в ресторане до двенадцати. Уже разошлись все посетители. Усталые, помятые, официанты убирали посуду, скатерти со столов.

Ни Панин, ни Данилкин ни слова больше не проронили о событиях последней недели. Режиссер рассказывал о гастролях в Голландии. О разных смешных и трогательных случаях, которые произошли во время этой поездки. О том, как на одном приеме мэр, выступая с речью, вдруг так точно и верно изобразил одну из реприз комического актера Пети Ларина, что все присутствующие на приеме гости и актеры театра буквально схватились за животы.

Когда они спускались из ресторана по лестнице, швейцар Глобус сунул какому-то страждущему большую бутылку водки. Майор успел заметить, как Глобус положил себе в карман четвертной. Потом, широко улыбаясь, швейцар распахнул перед ними дверь:

— Как провели время, граждане хорошие?

— Прекрасно, Григорий! — отозвался режиссер и, протянув пузану руку, дружески тряхнул ее. Панин не поручился бы за то, что из руки в руку не перешел «благодарственный трюльник».

— Жду тебя, Григорий, в театре,— сказал Данилкин.— На последней премьере ты, по-моему, не был.

— Дела заели! — посетовал Глобус.— На следующей неделе постучусь.

Данилкин уловил во взгляде майора осуждение и сказал, едва они вышли на Большой проспект:

— Этот Гриша, конечно, проходимец. Но проходимец услужливый.

Панин промолчал. Подумал только: «Знал бы ты, какими делами ворочает Глобус, не совал бы ему мятый трешник».

Данилкин вдруг увидел такси с зеленым огоньком и, кинувшись на проезжую часть дороги, поднял руку. Машина, проехав еще метров пятнадцать, нехотя затормозила.

— Вас подвезти? — спросил режиссер.

— Нет!

Панин проводил машину глазами. Он стоял на углу Большого проспекта и Зелениной и никак не мог придумать, что ему делать в этот ночной час. Домой идти не хотелось. Машинально сунув руку в карман, он нащупал несколько монеток. Двушек среди них не оказалось. Зато было несколько гривенников. А гривенники ведь вполне подходят в таксофон.

Капитан нашел телефонную будку, набрал номер Тамары. Он прекрасно запомнил его после разговора с Данилкиной. Трубку долго не брали. Наконец Александр услышал ее глуховатый — наверное, заспанный — голос. И вздохнул с облегчением.

Панин был молод. Ему еще предстояло узнать на своем опыте, что лучше всего лечат наши раны женщины. И они же — больнее всего ранят.

1989

Недоразумение

1

Редколлегия была назначена на двенадцать, но редактор задерживался. В «предбаннике» — так окрестили приемную, где сидели секретарши и курьеры,— собрались сотрудники редакции, курили, обсуждали последний матч нашей хоккейной сборной с канадскими профессионалами. Кое-кто из членов редколлегии уже сидел за большим столом в зале заседаний — каждый на своем строго определенном месте. Как ни высмеивалась эта традиция в новогодних капустниках, соблюдали ее неукоснительно. Справа и слева от шефа сидели его заместители, потом ответственный секретарь, зав. промышленным отделом. Затем шли места заведующих отделами быта, информации, литературы, культуры. Так как за столом мест для всех членов редколлегии не хватало, то новичка всегда сажали «у стены», туда, где сидели остальные сотрудники. Алексей Иванович Рукавишников, заведующий отделом литературы городской газеты, просидел там три года, пока не умер заведующий отделом быта Маринин и не освободилось место за столом редколлегии.

Воспользовавшись неожиданной паузой перед заседанием, Рукавишников читал свежие гранки. Только что принесенные из типографии, гранки были чуть сыроватые, пахли типографской краской. Это была большая статья о книгах Виктора Северцева. Алексей Иванович любил его романы за свежесть взгляда на события, казалось бы, хорошо известные еще из школьных учебников, за умение передать колорит эпохи. Северцев любил и ненавидел, осуждал и восхищался своими героями, но он не был к ним равнодушен. Автору статьи удалось показать это качество романиста, и Алексей Иванович радовался, отыскивая в ней созвучия своим собственным мыслям. Его только раздражал плохой набор. То и дело приходилось править опечатки. Да и опечатки были странные — рука линотиписта, казалось, обгоняла его глаз: он начинал печатать слово не с первой буквы, а со второй, потом спохватывался, и получалась чепуха: вместо «воитель» он печатал «овитель». «Прямо болезнь какая-то,— подумал Рукавишников.— Наверное, придется этому линотиписту менять профессию».

— Что-то вы интересное читаете, Алешенька? — Сладенький голос редактора отдела культуры Аллы Николаевны Соленой оторвал Алексея Ивановича от гранок.

— Да вот подготовили статью про советского Дюма,— шутливо ответил Рукавишников и отложил гранки в сторону. Уж если Соленая зацепилась за тебя, почитать больше не удастся…

— Это кого ж вы так величаете? — с неподдельным восторгом удивилась Алла Николаевна. Маленькие хитрые глазки так и впились в Алексея Ивановича. Веснушчатые ее руки, увешанные вычурными золотыми браслетами и перстнями с огромными тусклыми камнями, всегда находились в движении, ползали по столу, передвигали бумажки, играли брелоком с мощной связкой ключей. Алексея Ивановича раздражали эти постоянно ищущие руки, жившие словно бы отдельно от их хозяйки, своей обособленной жизнью. Иногда они напоминали Рукавишникову руки слепца, читающего свою книгу, иногда двух паучков, плетущих тенета.

— Кого ж еще, если не Северцева, Алла Николаевна? — бодро ответил Рукавишников, стараясь не глядеть на паучков, скручивающих в трубочку лист белой бумаги.

— Ну уж и хватили вы, Алешенька! — разулыбалась Соленая.— И как вам такое могло в голову прийти! Дюма-то — талантище! Величина! А Северцев ваш…

— Да не мой, Алла Николаевна. Наш.

— И не спорьте, Алешенька. Не надо, не надо! Покойный Николай Павлович Акимов говорил мне…

О чем говорил Акимов, Алексей Иванович так и не узнал, потому что в зал вошел редактор. Скидывая на ходу дубленку, он раскланивался со всеми и одновременно говорил секретарше Зинаиде, шедшей вслед за ним со списком звонивших в его отсутствие людей:

— Потом, потом, Зинуля! Скажи только Рачикову, пусть приходит к пяти. Из дома не звонили?

— Нет, Василий Константинович. Звонили из Кировского исполкома.

— Ну-ка, ну-ка? — заинтересовался шеф. Зинаида перешла на шепот. Редактор, чуть склонив голову к ней, слушал и кивал большой седой головой. Наконец он уселся на свое председательское кресло, оглядел всех весело.

— Не очень соскучились?

— Соскучились, Василий Константинович! — пропела Алла Николаевна.

Редактор, услышав ее голос, словно бы вспомнил что-то:

— Вы мне будете нужны, Алла Николаевна! После редколлегии задержитесь на несколько минут…

Соленая закивала. Лицо ее посерьезнело, замкнулось, словно она догадалась, что разговор с шефом будет важным и значительным.

— Ну что, какие итоги за неделю? — обернулся редактор к ответственному секретарю.

— Итоги нормальные, Василий Константинович,— ответил Горшенин.— Все номера подписали вовремя. Только опечатку в субботнем допустили…

— Какую?

— Счет в матче неправильный указали.

— Ну это несмертельно,— с облегчением сказал Василий Константинович.

— Для кого как! — усмехнулся Горшенин.— В спортивном отделе болельщики телефон оборвали — звонят, возмущаются. Такой редкий случай — ленинградские армейцы выиграли! А у нас все наоборот.

По кабинету прошел сдержанный смешок.

Редактор поморщился. На редколлегию были приглашены гости с турбинного завода, и Василию Константиновичу не хотелось при них обсуждать редакционные огрехи.

— Борис Савельич! — строго сказал он, обращаясь к заведующему отделом спорта.— На первый раз мы тебя предупреждаем, но учти…

Борис Сарматов покраснел как помидор и начал было вставать, чтобы объясниться, но редактор остановил его, подняв ладонь:

— Не надо, Боря, не надо.

— Моей вины здесь нет, Василий Константинович. В подписной полосе все было верно…

— Товарищи, давайте посмотрим план следующего номера,— не обращая внимания на слова Сарматова, сказал редактор.

— Может, дать поправку в очередном номере? — предложил ответственный секретарь.— А то болельщики будут названивать еще неделю.

Больше всего не любил редактор поправок. Он с укоризной посмотрел на Горшенина, словно хотел сказать: «Ну что ты, мил друг, мелочишься?» — и раскрыл папку с планом номера.

Нынешняя редколлегия ничем не отличалась бы от десятков других, обычных редколлегий, если бы не присутствие на ней представителей завода: в повестке дня стоял вопрос о шефстве редакции над реконструкцией одного из заводских цехов — гидротурбинного.

Идея шефства принадлежала старому приятелю Рукавишникова, Грише Возницыну, заведующему промышленным отделом редакции.

Реконструкция в цехе проводилась без остановки производства, и, конечно, коллективу требовалась помощь. А редакция имела много возможностей эту помощь оказать. Но была здесь одна закавыка, которая, как считал Алексей Иванович, могла скомпрометировать хороший замысел. Возницын предлагал широко поддержать обязательство цеха на полгода раньше срока построить турбину для Сибирской ГЭС. И каждый месяц вручать лучшей бригаде переходящий кубок газеты.

«Почему на полгода раньше? — думал Рукавишников.— А если машинный зал плотины не будет еще готов к тому времени?» Он специально полистал газеты и нашел обязательства строителей ГЭС. По всему выходило, что с турбиной торопиться незачем — первоначальные сроки были увязаны очень точно…

— Ну что ж, теперь займемся главным! — сказал Василий Константинович после того, как утвердили план текущего номера.— Из промышленного отдела все сотрудники пришли?

— Все,— откликнулся Возницын.— Даже дежурный читчик здесь.

— Правильно. Это ваш бенефис. Как мы построим обсуждение? Может быть, вы первым и доложите? — спросил шеф у Возницына. Редактор чуточку слукавил — роли были распределены заранее.

— Только прежде я хотел бы представить всех присутствующих друг другу,— продолжал он.— Теперь самое время — начнем спорить, так хоть будем знать с кем.— Василий Константинович сделал паузу и продолжил улыбаясь: — Только чего ж тут спорить? Дело-то вон какое большое!

— У нас спорщики всегда найдутся,— строго бросила Соленая.— Мы на то и газетчики, чтобы все оспорить, все взвесить…

— Ну вот с Аллы Николаевны я и начну представлять наших членов редколлегии,— сказал редактор.— Самая жаркая спорщица — товарищ Соленая. Прошу любить и жаловать. Заведует отделом культуры. Но спорит не на страницах газеты, а только в редакторском кабинете. И только на одну тему: почему статьи отдела культуры слетают с полосы? Я вам, товарищи гидротурбинщики, выдам секрет, но только вам.— Редактор улыбнулся чуть плутоватой, доброй улыбкой. Он умел так улыбаться.— Слетают статьи, потому что скучные.

В зале засмеялись. Шеф не раз подтрунивал над Соленой.

Василий Константинович представил всех членов редколлегии, потом обернулся к пожилому крупному мужчине с обвислыми, как у бульдога, щеками.

— Александр Александрович Матвеев, начальник гидротурбинного, всему делу голова.

Матвеев слегка поклонился.

— Вы, Александр Александрович, представите своих коллег? — спросил редактор.

— Да, конечно.— Матвеев кивнул на сидящего рядом с ним широколицего улыбчивого парня: — Петр Иванович Зайцев, начальник участка.— Потом перевел взгляд на молодого пижонистого мужчину в замшевой куртке: — А это Леонид Петрович Куприянов, наш парторг. В трудные минуты встает к своему карусельному…

— А в легкие пытается с Александром Александровичем придумать, как бы избежать этих трудных минут,— весело сказал Зайцев.

— Пытаемся,— усмехнулся парторг.— Да только без особого успеха.

Возницын достал из малиновой папки члена редколлегии несколько листочков и бросил мимолетный взгляд на Алексея Ивановича. И была в его взгляде и тревога, и мольба, и, как показалось Рукавишникову, даже угроза. А может, Алексею Ивановичу это только показалось? Правда, у Возницына были основания для такого взгляда. Накануне вечером Алексей Иванович зашел к нему и высказал свои сомнения по поводу шефства.

— Отложи, старик, вопрос с редколлегии. Посоветуйся со специалистами, съезди в Москву, в Госплан.

— Ты что, Алеша, обалдел! — возмутился Возницын.— Все давно согласовано. Не я ведь выдумал обязательства. Их принимали в цехе.

— Но ты же хочешь раструбить о них на весь Союз!

— Ты против шефства?

— Нет, не против,— покачал головой Рукавишников.— Но не хочу, чтобы газета поддержала опрометчивое решение.

— Что мне выяснять в Госплане? — Густые Гришины брови полезли вверх.— Дело-то ясное как дважды два!

— Представь, старик, что турбина готова на полгода раньше, а ГЭС еще не построили! И будет она ржаветь на заводском дворе! Неужели непонятно? — раздражаясь, сказал Алексей Иванович.— Я уж не говорю о том, что затрачен труд людей, использован металл, дефицитные материалы, которые распределяются в строгом соответствии с планами! Но турбина еще и морально стареет!

— Ну и ну! — развел руками Возницын.— Да ты просто дока в энергетическом машиностроении! Неужели ты думаешь, что все остальные простофили?

Алексей Иванович понимал упрямство Возницына. Место справа от редактора газеты, где обычно сидел Викентий Викторович Головко, один из его заместителей, пустовало уже два месяца. Головко проводили на пенсию. Это был первый случай на памяти Рукавишникова, когда сотрудник редакции сам, по своей воле, ушел на пенсию. В редколлегии, пожалуй, два или три человека не перевалили за шестьдесят. В конце прошлого года отметили пятидесятилетие редактора. «Да Соленая — моя ровесница»,— прикинул Алексей Иванович.

Самому Рукавишникову сегодня исполнялось сорок восемь. С утра он побывал в Елисеевском, накупил закусок, водки, коньяка. Потом договорился в ресторане «Север», что к пяти заедет за котлетами по-киевски и шампанским, которое перед Новым годом всегда исчезало с прилавков магазинов. Гриша Возницын обещал привезти из дому знаменитые фирменные пирожки с мясом, которые мастерски готовила его жена…

О том, что Возницына собираются сделать замом, стали говорить, как только ушел Головко. Слухи, наверное, доходили и до самого Возницына, но он молчал. Даже с Алексеем Ивановичем не перемолвился об этом ни словом, хотя обычно делился своими переживаниями.

Исчерпав во вчерашнем споре все аргументы и почувствовав, что Алексей Иванович может своими сомнениями посеять на редколлегии недоверие к его проекту, Возницын попросил:

— Не встревай ты, Алеха, в это дело! Главное — завтра все утвердить. Опубликуем решение о шефстве, условия соревнования, а потом будем подгонять детали. На заводе тоже не лыком шиты, в политике разбираются.— Он не выдержал сердитого тона и улыбнулся: — Друг ты мне, Алеха, или нет?

Что и говорить, с Гришей Возницыным Рукавишников был знаком очень давно. С довоенных лет. Перед самой войной они учились в одной школе в параллельных классах. Да и весной сорок второго, когда оставшихся в живых ребят собрали в тридцатой школе, на Среднем проспекте, первым, кого повстречал там Рукавишников, был Гриша Возницын.

…Гриша докладывал сжато, не рассусоливал. Рукавишникову нравились деловитость и рационализм в своем приятеле. И сейчас, несмотря на то, что он не во всем был с ним согласен, Алексей Иванович отметил про себя, что Возницын многое успел сделать. Партком завода уже утвердил людей в заводской контрольный пост, сотрудники промышленного отдела побывали в командировках на предприятиях, которые должны поставлять цеху новое оборудование. В проектный институт Возницын съездил сам, выступил там на общем собрании…

— Вот молодчина-то, Гришенька! За всем усмотрел,— восхитилась Алла Николаевна, когда Возницын закончил свое сообщение.

Редактор посмотрел на нее строго, а один из представителей завода, парторг Куприянов, засмеялся. Даже начальник цеха, преодолев свою сосредоточенность, поднял наконец голову, посмотрел на Соленую с интересом. Уж больно по-домашнему, совсем как добрая бабушка послушного внучка, похвалила она докладчика. К таким репликам Аллы Николаевны в редакции уже давно привыкли, но гостям Соленая, наверное, показалась забавной. Частенько на редакционных летучках кто-нибудь покритикует материал отдела культуры, Алла Николаевна разулыбается вся и запоет:

— Милые вы мои, да как же вы не заметили в этой статье тему-то огромную. Значимую! Ведь сколько сейчас внимания уделяют партия и правительство нашей самодеятельности!

Статьи о работе коллективов художественной самодеятельности были главным коньком Соленой — все восторженные, все на один лад, как расписные матрешки из сувенирного магазина. Без проблем, без анализа, они нравились только самой Алле Николаевне да заведующей отделом культуры облсовпрофа. Редактор недовольно морщился, когда очередную статью приходилось ставить в номер.

Не было ни одной летучки, на которой бы не выступала Соленая. Иногда и выступать-то, кажется, не о чем. Напечатает кто-то из молодых репортеров заметочку в пятнадцать строк — неважно какую — о театральной премьере, об открытии новой автобусной станции, о том, что выпал первый снег,— для Соленой и это тема:

— Ну до чего хорошо написала Танечка заметку! Блеск! Как точно, как четко выражена идея!

Глаза Аллы Николаевны светятся, источая вроде бы радость и теплоту, но, когда кто-то из сотрудников видел ненароком, как она искоса взглядывала на человека нелюбимого, его брала оторопь.

Похвал Соленой молодые сотрудники боялись больше, чем критики.

— Ну что ж? Какие будут вопросы? — спросил редактор после того, как утих смешок, вызванный репликой Аллы Николаевны.

— Какие уж тут замечания, Василий Константинович! — сказала Соленая. Смутить ее было невозможно.— Все так продумано, так интересно. Все так — я не побоюсь этого слова — гениально. Просто и гениально. И главное — в русле тех задач, которые стоят перед нашей редакцией в новом году. И больше того, я вам скажу, товарищи, прикоснувшись к делам заводским, мы и сами станем богаче, почувствуем ритм жизни…

— Вы так говорите, Алла Николаевна, словно сотрудники редакции и завода настоящего не видели! — усмехнувшись, вставил заместитель редактора Кононов.

— Я что-нибудь не так сказала? — удивилась Соленая и посмотрела на редактора.

— Продолжайте, продолжайте! — кивнул Василий Константинович.

— Так вот, я и говорю, наш отдел со своей стороны включается в это шефство. Мы и самодеятельность в цехе организуем, и артистов пригласим туда. Будем считать цех своим родным домом.

— Спасибо, Алла Николаевна. Кто хочет еще высказаться? Может быть, вопросы есть? — спросил редактор.

Алексей Иванович чертил на листке бумаги квадратные рожицы, а сам чувствовал на себе напряженный, ищущий взгляд Гриши Возницына.

— Скажите, Александр Александрович, в результате модернизации цех будет оснащен современным оборудованием? — спросил Валентин Спиридонов. И, не дав Матвееву ответить, продолжил: — А то у нас тут одну ткацкую фабрику модернизировали — и смех и грех. У новых машин производительность оказалась на десять процентов ниже, чем у старых. Да и в обслуживании они сложнее…

— Мы о таких модернизациях знаем,— сказал Матвеев.— В цехе будут установлены карусельные станки, которых нет еще у американцев. Они сейчас ведут переговоры с нашим министерством о покупке лицензии. Производительность станков намного выше, чем у тех, на которых мы работаем. Я вам могу точно сказать…— Александр Александрович торопливо вытащил из кармана мини-компьютер и, смешно сложив губы в трубочку, начал считать. Все с интересом смотрели на него.— Вот… суммарный коэффициент производительности труда… Производительность в итоге вырастет больше чем на тридцать процентов.

— Вот это да! — восхитилась Алла Николаевна.

— А как с финансированием? С фондами? — продолжал допытываться Спиридонов. Алексея Ивановича всегда восхищала его дотошность. Валентин Сергеевич заведовал отделом быта. Острых статей, с которыми он выступал, директора столовых и коменданты общежитий боялись больше, чем пожаров. Да и начальники рангом повыше поеживались, когда к ним в гости приезжал Спиридонов или кто-нибудь из сотрудников его отдела. Один знакомый директор автопарка рассказал однажды в минуту откровенности Рукавишникову: «Вашего Спиридонова на мякине не проведешь — все облазит. И гаражи, и контору, ни одного закоулка стороной не обойдет. Я его, ей-Богу, больше горкомовского начальства боюсь». И вот показатель — ни на один самый острый материал Спиридонова никто не жаловался, ни одну строку не оспаривал. Проходило время, утихало раздражение на критику — как же, на весь город ославил, а мы ведь не хуже других,— и покритикованные смеясь вспоминали: «А здорово ты, Валентин Сергеевич, нас зацепил! За самое больное место. Ты бы вот теперь приехал, посмотрел…» И Спиридонов ехал.

Кое-кто в редакции считал Валентина Сергеевича педантом и занудой — не всем нравилась его манера называть вещи своими именами. А Рукавишников любил его за надежность.

— С финансированием все в порядке,— ответил на вопрос Спиридонова начальник цеха.— А фонды Госснаб нам выделил еще не все. Здесь мы просили бы помочь редакцию.

— Что за разговоры! Давайте статью. Напечатаем на самом почетном месте. Вместо передовой,— поддержал редактор.

— Вы хотите построить турбину на полгода раньше срока,— продолжал докапываться до сути дела Спиридонов.— А плотина к тому времени будет готова?

«Молодец,— подумал Рукавишников.— Смотрит в корень». И ему стало обидно, что не он, а Спиридонов сказал об этом во всеуслышание.

Все вдруг зашумели, переговариваясь, обсуждая сказанное Спиридоновым. Алексей Иванович посмотрел на представителей завода. Парторг что-то быстро-быстро шептал начальнику цеха. Тот улыбался, как показалось Алексею Ивановичу, скептически.

— Товарищи, товарищи! — Редактор постучал по столу толстым красным карандашом.— Кончайте шуметь. Вопрос ведь непростой. Я только удивляюсь, почему товарищ Спиридонов до сих пор молчал. Мог бы и пораньше о своих сомнениях поведать. Давайте послушаем, что скажут производственники. Что вы думаете, Александр Александрович?

— Конечно, у строителей гидростанции есть свои планы,— сказал начальник цеха.— Но ведь с помощью газеты мы можем скоординировать наши действия. Я думаю, это пойдет всем на пользу.

Внимательно слушая все выступления, Рукавишников никак не мог решить, выступать ему против предложения Возницына или не выступать. Он хорошо понимал, что может повредить Грише. «Если сейчас поддержать Спиридонова и привести все аргументы против, то вопрос могут снять с повестки редколлегии как неподготовленный, шеф рассвирепеет…— думал он.— И плакало Гришино выдвижение». А потом еще, Рукавишникову очень не хотелось омрачать свой день рождения! Соберутся друзья, сослуживцы, и старый его приятель, Гриша Возницын, как всегда, будет в застолье тамадой. А промолчать — значит смалодушничать, и поэтому он сидел и мучился до тех пор, пока не пришло спасительное, как ему показалось, решение: на редколлегии против не выступать, а попытаться доказать шефу свою точку зрения в спокойной обстановке. Зайти как-нибудь на днях вместе со Спиридоновым и поговорить по душам. К тому времени и вопрос с Гришиным выдвижением может решиться…

— Ну что ж,— пробарабанив пальцем по столу, сказал редактор.— Коллектив гидротурбинного начал очень ответственное дело. Государственное дело. Проведена серьезная подготовительная работа для того, чтобы построить турбину на полгода раньше срока. У людей большой трудовой энтузиазм. И наш долг — помочь им…— Он оглядел сидевших за столом членов редколлегии, словно хотел удостовериться, поддержат ли они его.— Помочь, а не сеять скептицизм!

«Ну, теперь спорь, не спорь,— подумал Алексей Иванович.— Шеф настоит на своем…»

— Кто за то, чтобы утвердить предложения промышленного отдела? — спросил редактор. Все, кроме Спиридонова, подняли руки. Поднял и Алексей Иванович.

— А против?

Против был один Валентин Сергеевич.

После редколлегии, когда сотрудники расходились по своим кабинетам, Рукавишникова догнал Гриша, дружески хлопнул по плечу:

— Спасибо, Алеха! Я уже боялся — вылезешь ты со своей демагогией. Как Валентин…

— Иди ты, Гриша, в баню! — огрызнулся Рукавишников.— Это ты демагогией занимаешься! А я тебе дело говорил.— И захлопнул дверь кабинета перед самым носом Возницына. Гриша приоткрыл щелку. Спросил весело, как ни в чем не бывало:

— Сбор в семь?

— В семь. Пироги не забудь! — сердито ответил Алексей Иванович, но не смог сдержать улыбки.

В комнате надрывался телефон. Рукавишников не обратил на звонки внимания, не снял трубку. Задумчиво глядел на улицу, на пеструю текучую толпу. «Не лучшим образом все получилось,— думал он.— Да ведь неудобно Грише ножку в такое время подставить. И не все еще упущено. Время есть…»

Алексей Иванович вздохнул, сел за стол, в мягкое крутящееся кресло. Разволновавшись, он всегда доставал из стола табак, трубку, долго прочищал ее, потом так же долго плотно утрамбовывал табак и с удовольствием закуривал. Вся эта процедура требовала внимания, сосредоточенности, успокаивала. Но сейчас Рукавишников делал все почти автоматически, и даже первая затяжка не принесла ему радости.

«А не слишком ли много я забочусь о том, как бы кого-то не обидеть? — подумал он.— Что-то не замечал я такой заботы у других».

И еще он подумал о том, что всю жизнь старался быть хорошим работником, прилежным и исполнительным, всегда опасался кого-то подвести, не оправдать чьего-то доверия. Всегда что-то давило на него — задание, которое требовалось выполнить к сроку, обязательство кому-то помочь, необходимость перед кем-то отчитаться. Не то чтобы он боялся начальства. Нет! У него всегда была своя точка зрения, и он открыто ее высказывал, но всегда как-то уж слишком хорошо понимал — понимал и помнил: то-то и то-то надо делать, а этого, напротив, делать никогда не следует. Даже когда он писал, в нем сидел внутренний редактор, который шептал ему: об этом писать не надо, эту тему лучше обойти — все равно не пройдет. А бывало ли так, что ничто не висело над ним, никакой червячок не точил внутри? Бывало ли полное раскрепощение?

Алексей Иванович поймал себя на мысли о том, что многие его поступки объясняются до неправдоподобности просто: ему не хотелось, чтобы о нем плохо думали. Ему нравилось выглядеть в глазах каждого, с кем он встречался, умным, энергичным, принципиальным. Ему хотелось, чтобы всем нравились его статьи. Чтобы о них говорили. И говорили только хорошее.

«Ну и что? — подумал он.— Разве есть люди, которым безразлично отношение окружающих к тому, что они делают? Мне не в чем себя упрекать. Какая чушь, эта никому не нужная рефлексия!»

— Какая чушь! — повторил он вслух и, словно сбросив с себя оцепенение, встал из-за стола. Посмотрел на часы. Было без пятнадцати три. «Надо ехать домой. К семи подгребут гости, а там еще конь не валялся. Приедет ли помочь Лида?»

2

Лида была приятельницей его бывшей жены. Она нравилась Алексею Ивановичу своим спокойным, ровным характером, чуть ироничным взглядом на жизнь. В молодости она была очень красивой, пожалуй, даже не столько красива, как эффектна. Высокая, стройная, с длинными черными волосами и матовой кожей лица. Лида нравилась мужчинам, и Рукавишников всегда удивлялся, почему жена, настороженно относящаяся ко всем его знакомым женщинам, так спокойна, когда дело касалось ее подруги. Она даже сказала как-то с едким сарказмом Алексею Ивановичу после одной вечеринки, на которой он много танцевал со своей сослуживицей, веселой и энергичной Таней Шмелевой:

— У тебя, Алеша, плохой вкус. Бабы тебе нравятся всегда вульгарные. Я бы на твоем месте уж если ухаживала за кем, то только за Лидой Каревой. Все при ней: и красивая, и фигурка что надо, и умница…

Рукавишников и сам все это видел. У него с Лидой сложились очень добрые, дружеские отношения. Проскальзывала в этих отношениях какая-то нарочитость, то чуть-чуть преувеличенная любезность, то грубоватая фамильярность. Так, как бывает у брата и сестры, половину жизни проживших под одной крышей. Но светилось в Алексее Ивановиче, особенно в первые годы их знакомства, скрытое за этой внешней суетой отношений и более глубокое нежное чувство к Лиде. Он любил свою жену, был даже по-настоящему влюблен в нее, но ему всегда доставляло огромную радость общение с Лидой. Наверное, такая добрая дружба не могла бы продолжаться долго, если бы Рукавишников не чувствовал ответной теплоты. Но в их отношениях существовала особая демаркационная линия, дальше которой они по обоюдному молчаливому согласию не шли. Только один раз переступил Алексей Иванович эту линию…

Так совпало, что в одно и то же время они приехали в командировку в Москву. Лида остановилась у своих дальних родственников. Рукавишников жил в гостинице «Россия». Всю неделю они были заняты и только по вечерам перезванивались по телефону. В пятницу Лида должна была уехать в Ленинград, и они сговорились встретиться в час в скверике Большого театра, а потом вместе пообедать. Алексей Иванович освободился раньше, чем ожидал, и, не зная, куда себя деть, бесцельно бродил по улице Горького. Он пожалел, что не назначил Лиде встречу пораньше. «Погуляли бы вместе по Москве, успели бы сходить в Кремль». Он с удовольствием думал о предстоящем свидании с Лидой, о том, как пойдут они пообедать, обязательно в «Россию», и обязательно в ресторан на двадцать первом этаже. А потом все-таки погуляют вместе по Москве. И жалел, что некуда ей сейчас позвонить.

В двенадцать Рукавишников подходил к Большому театру. А Лида уже сидела на скамейке среди сосредоточенных, углубленных в себя стариков и старушек, греющихся на ярком майском солнце. Она тоже решила прийти пораньше…

Радостное возбуждение не покидало их весь день.

Потом они пришли в номер к Рукавишникову. Казалось, что вся Москва затоплена солнцем. Оно било прямо в глаза, мешая смотреть на кремлевские стены, у основания которых уже собиралась вечерняя синь, на белую чудо-колокольню, на древнюю площадь, рябившую сеткой брусчатки.

— До чего же хорошо! — тихо сказала Лида, остановившись у окна.— Никуда я отсюда не уйду. Ни в какой ресторан. Правда, Алеша? — Она обернулась к Рукавишникову.— Там люди, шум, оркестр барабанит.

Алексей Иванович подошел сзади и обнял Лиду, положив голову на ее плечо.

— Чего молчишь? Если умираешь от голода, попроси, чтобы принесли чего-нибудь в номер.— Лида провела рукой по его волосам, внимательно вглядываясь в лицо, и Рукавишников тихо засмеялся. Он вдруг почувствовал какое-то необычное спокойствие, никогда не испытанную умиротворенность, словно Лида своим легким прикосновением развеяла все его тревоги и заботы, как французские короли снимали головную боль наложением руки.

— Смеешься? — спросила она, а Рукавишников прижался к ней и стал целовать, не давая больше сказать ни слова.

Она не сопротивлялась, когда Алексей Иванович начал снимать с нее одежду, только смотрела, улыбаясь, на него. Без удивления, без укора. А потом вздохнула и сказала твердо:

— Не надо, Алеша! Завтра ты казнить себя будешь. Я тебя знаю…

Прошел год, прежде чем они сблизились. Только после того, как Рукавишниковы развелись.

Если бы месяц назад кто-то сказал Рукавишникову, что они с Анной разведутся, он поднял бы такого человека на смех. Ему казалось, что все у них хорошо. Они почти никогда не ссорились, не докучали друг другу мелкими обидами. Лишь иногда жена с улыбкой говорила Алексею Ивановичу:

— Пора бы тебе, Рукавишников, сделать выбор. Между мной и твоей газетой…

Он и сам понимал, что слишком мало времени уделяет жене. Был бы у них ребенок, все сложилось бы по-иному…

Когда Анна сказала, что уходит, потрясенный Алексей Иванович только спросил:

— Это всерьез?

— Всерьез. Он самый обыкновенный…— Она чуть запнулась и отвела глаза в сторону.— Простой инженер. Но в шесть он уже дома. Со мной. И в выходные со мной. И в отпуске будет рядом на пляже, а не сидеть в номере над никому не нужными статьями.

Рукавишниковы разменяли свою большую квартиру. Алексею Ивановичу досталась однокомнатная в центре. Он не стал дожидаться, пока в ней сделают ремонт, переехал сразу, как только получил ордер. Купил в тот же день пахнущий лаком, обитый неимоверно ярким материалом широкий диван, книжные полки. Кухонную мебель ему отдала жена. Вечером, когда в огромной, неуютной комнате с ободранными обоями и яркой лампочкой в запыленном патроне он разбирал пачки с книгами, в дверь позвонили. Никто из друзей еще не знал его нового адреса, и Рукавишников удивился: кто бы это мог прийти?

На пороге стояла Лида.

— С новосельем, соломенный вдовец! — приветствовала она Алексея Ивановича.— Забирай приношения волхвов.— Лида протянула большой пакет, перевязанный бечевкой, и хозяйственную сумку. Алексей Иванович забрал вещи, провел Лиду в комнату. В сумке что-то позвякивало.

— Откуда ты узнала адрес? — Рукавишников был приятно удивлен.

— От Анюты, от кого же еще.— Лида деловито оглядывала комнату.— А знаешь, Алешенька, у тебя будет прекрасная квартира. Я так и представляю здесь темно-синие обои, большую хрустальную люстру, нейлоновые занавески.

— Ага! — отозвался Алексей Иванович скептически.— И кузнецовские тарелки по стенам! — Все сейчас выглядело здесь запущенно и уныло.

— Твоя бывшая Анюта сказала мне по телефону, что забыла выделить тебе кастрюли и посуду. А ты небось и не вспомнил о том, что придется теперь готовить самому? Правда, не вспомнил?

В хозяйственной сумке оказалась посуда — кастрюльки, старая сковородка, разномастные тарелки и чашки. Рукавишников узнал две чашки — лет десять тому назад они дарили такой сервиз Лиде на день рождения.

— Потом выбросишь,— сказала Лида, заметив, что Алексей Иванович смотрит на посуду с сомнением.— Когда разбогатеешь… Зато постельное белье я купила тебе прекрасное, настоящий лен.

Рукавишников нашел еще в сумке две пачки московских пельменей, пачку соли и банку с горчицей.

В два часа ночи Лида закончила мытье полов, уборку кухни.

— Давай-ка, Алешенька, ставь чайник да свари пельменей,— сказала она.— А я пошла в ванну.

Из ванны она вышла раскрасневшаяся, в чалме, повязанной на голове. Пижама Алексея Ивановича, которую она надела, очень шла ей.

— Лидка, а ты еще хоть куда! — восхитился Рукавишников.— И почему тебя замуж никто не берет?!

— Замуж? Чтобы потом с каким-нибудь олухом вроде тебя вот так же разъезжаться? Нет уж, увольте. Я женщина другая и свободная…

Она постелила новенькое льняное белье на новом, пахнущем свежим лаком диване. Подушка была только одна, и Лида надела наволочку на свернутые в валик полотенца.

— А помнишь майский день в Москве? — спросил Алексей Иванович, гладя еще влажные Лидины волосы. Она прильнула к нему всем телом. Они встречались нечасто: Лида подолгу бывала в командировках на консультационных пунктах своего института, разбросанных по городам северо-запада. Она преподавала английский на заочном отделении.

Рукавишников не раз думал о том, а не жениться ли ему на Лиде. Когда тебе за сорок, становишься придирчив и осторожен. Но Лиду он знал столько уже лет! И все-таки тянул, не мог решиться, оправдывая себя тем, что смешно надевать хомут, недавно выйдя от судьи, признавшего недействительным прежний брак. И Алексей Иванович все хотел оглядеться, вкусить, как он сам говорил, холостой жизни…

Домой он попал лишь к шести — за час до того срока, к которому пригласил друзей. Стол уже был накрыт, на кухне стояли блюда с салатом, красиво разделанная селедка, тонко нарезанная ветчина. Лежала буханка хлеба и батоны, а рядом с ними — большой нож. Рукавишников улыбнулся — Лида не подвела, обо всем позаботилась. В комнате, на журнальном столике, стоял большой букет белой сирени, початая бутылка его любимого «Отборного» коньяку и две рюмки. Одна целая, другая пустая. И записка:

«Алешенька,— писала Лида,— я тебя поздравляю! Будь всегда добрым и не забывай про меня. За твое здоровье я выпила эту рюмку. Моим коньяком одров своих не пои. Мы его выпьем вдвоем».

«Не осталась!» — с сожалением подумал Алексей Иванович. Лида еще вчера предупредила его, что на вечеринке не будет, но он до последнего момента надеялся.

В те времена, когда Рукавишников был еще женат, Лида частенько ходила вместе с ним и с Анютой на редакционные вечера, на новогодние капустники, хорошо знала многих сотрудников редакции, а Гриша Возницын даже пытался за ней ухаживать, но безуспешно. Возницына Лида недолюбливала, «Слишком самоуверен»,— отвечала она Анюте, когда та допытывалась о причине неприязни, и держалась с Гришей всегда подчеркнуто холодно.

«Ты просто сердишься на Возницына за то, что он уже женат»,— подтрунивал над Лидой Алексей Иванович. Подтрунивал до тех пор, пока она не сказала ему с какой-то странной улыбкой: «Я же не сержусь на тебя за то, что ты любишь Анну».

Рукавишников не нашелся, что ответить, но именно с тех пор почувствовал, что за дружеским Лидиным расположением к нему скрывается нечто большее.

Иногда Лида появлялась у них вместе со своим сослуживцем Виталием Петровичем, крупным, седовласым и респектабельным. Виталий Петрович был старым холостяком, до приторности вежливым и чопорным. Наверное, эта приторность и отпугивала Лиду — у Виталия же Петровича, похоже, были самые серьезные намерения. Он даже знакомил Лиду со своей старенькой мамой…

С тех пор как Рукавишников разошелся со своей женой, Лида старалась не встречаться с его сослуживцами. На все расспросы Алексея Ивановича она лишь пожимала плечами и говорила, как непонятливому ребенку: «Неужели ты сам не догадываешься, почему?» — И больше, как ни старался Рукавишников, ничего от нее добиться не мог.

Первым пришел Гриша Возницын.

— Старик, мои тебе поздравления и скупой мужской поцелуй! — Возницын, держа в одной руке букетик гвоздик, в другой — пакет с пирожками, крепко обнял Алексея Ивановича и поцеловал. От Гриши чуть-чуть попахивало спиртным, и Рукавишников поинтересовался:

— Где ты успел причаститься? Думаешь, здесь тебя поить не будут?

— Учуял, старый лис? — рассмеялся Гриша.— Надо же было отметить мой бенефис, как изволил выразиться шеф. Выпили с ребятами по рюмке.— Он разделся и прошел в комнату. Положил на стол пакет и поискал глазами, куда бы поставить гвоздики. Заметив букет сирени, сказал: — Меня опередили? И я не ошибусь, если скажу, что женщина.— Он приоткрыл дверь в кухню, заглянул туда и разочарованно пробасил: — Никого… А где же добрая фея? Не сам же ты создал это благолепие? — Возницын кивнул на стол, заставленный закусками.

— Добрые феи творят свои дела незаметно,— рассмеялся Алексей Иванович.

— Нет, правда, Алеша, а где же Лида?

— Она сказала, что ты напьешься и опять будешь приставать к ней.

Возницын поморщился:

— Любишь ты, дружище, говорить неприятные вещи. Если бы я не знал тебя уже лет тридцать, я бы обиделся. Но за то, что не стал раздувать свои бредовые сомнения на редколлегии — спасибо. Правда, Алексей, спасибо! А то если уж старые друзья начнут ставить палки друг другу в колеса, то хоть в петлю полезай.— Он подошел к столику, на котором стоял магнитофон, порылся в кассетах, выбрал одну из них и включил звук. Рукавишников уже знал, что сейчас запоет цыганские песни Валя Дмитриева. За долгие годы знакомства Алексей Иванович хорошо изучил Гришины привязанности и вкусы…

Вскоре после Гриши пришли остальные — заместитель редактора Кононов, Спиридонов, Борис Сарматов, молодая сотрудница из отдела литературы Оленька Белопольская, заведующая редакцией Вера Савельева. Принесли огромный именной торт из «Севера» и красивую настольную лампу.

— Чтобы вам, Алексей Иванович, писалось при свете этой лампы легко и интересно,— сказала, передавая подарок, Оленька и, смутившись, покраснела.

— Вот что делается в литотделе! — закричал Сарматов.— Сплошной подхалимаж. Обзавелся юными сотрудницами и небось разводит с ними шуры-муры!

Оленька совсем засмущалась, а все дружно галдели и тискали Рукавишникова в объятиях. Только Гриша Возницын смотрел косо на Спиридонова. Да и то пока не выпил несколько рюмок.

Застолье получилось непринужденное и веселое. Много танцевали, спорили, даже попели, хотя Алексей Иванович и не выносил коллективного пения. Каждый старался перещеголять другого по части красноречия. Тосты за новорожденного были теплые и задушевные. Алексей Иванович сидел умиротворенный, думая о том, что хорошо все же иметь много друзей, собираться вот так время от времени, спорить о жизни. Он жалел только о том, что нет с ним сейчас Лиды. Он даже звонил ей и пытался уговорить приехать.

— Алеша, я уже бай-бай. Выкупалась в ванне и читаю детектив…

Гриша, услышав, что Алексей Иванович разговаривает с Лидой, выхватил трубку и кричал ей:

— Лидок! Я сейчас беру такси и еду за тобой! Будь готова, старушка!

Но Лида повесила трубку.

— Вот так со старыми друзьями! — обиженно протянул Гриша.— Сказала, в следующий раз…

Расходились после двенадцати. Алексей Иванович вышел проводить гостей. Все, кроме Возницына, ехали на метро.

3

На световом табло рядом с Московским вокзалом скакали два всадника. Один из них поднял руку и раскрутил лассо… «СКОРО»,— вспыхнули огромные синие буквы. Морозный воздух светился вокруг них сине-зеленым нимбом. И снова скакали неоновые всадники, а над ними повис уже настоящий, тоже в морозном нимбе, ущербный месяц.

«Скоро на экранах новый художественный фильм…» — прочитал Алексей Иванович. Долго же нет автобуса. Рукавишников чувствовал, как медленно заползает холод под дубленку, под шерстяную рубашку и начинают леденеть пальцы в теплых сапогах. Но Алексею Ивановичу было лень двигаться. Ему казалось, начни он двигаться, уйдет последнее тепло. Он смотрел на рекламу, на всадников, преследующих кого-то среди гор и гигантских кактусов, и улыбался: «Вот сейчас бы туда, в горы. В тепло…»

— Ты чего, Алеха, лыбишься? — спросил Возницын.— Вот отморозим мы сейчас с тобой ноги, тогда поулыбаешься.— Сам Возницын то смешно подпрыгивал, то стучал ботинком о ботинок.

Да, зима в Ленинграде выдалась суровая, с пронизывающими северными ветрами, с морозами под тридцать. Еще не было и часа, а Невский словно вымер. Редко-редко появлялись прохожие с поднятыми воротниками да проносились одинокие автомобили, оставляя за собой клубы белого пара.

Автобуса не было.

— Пошел бы сразу пешком, давно был бы дома,— ворчал Возницын. Ехать ему было совсем недалеко, но, простояв пятнадцать минут, всегда начинаешь думать: стоит только пойти пешком, как тут же тебя обгонит автобус.

Рядом с автобусной остановкой уже несколько минут назад остановилась женщина. Алексея Ивановича поразило, как легко она одета: короткое серенькое пальто, темный платок повязан на голове, как у деревенских богомолок. Ее лица не было видно, облокотившись на железный поручень у витрины магазина, она стояла к ним спиной, но, судя по фигуре, женщина совсем молодая. Рукавишников обратил внимание на стройные ноги в нейлоновых чулках.

— Она же обморозится,— сказал Алексей Иванович, кивнув на нее Грише.— Тоже мне выфрантилась.

И тут он не услышал, нет, а почувствовал, что женщина плачет. Плечи ее дергались, да и по всему телу время от времени словно судорога пробегала.

«С мужем поругалась, что ли? — подумал он.— Плакала бы дома, в тепле…» Рукавишников оглянулся, подумав, что тот, с кем поссорилась женщина, может быть, где-то рядом. Но улица была пустынна. Лишь вдалеке, ссутулившись от мороза, удалялись двое мужчин.

— Да, по такой погоде застынет девка,— покачал головой Возницын.— А может, пьяная?

Алексею Ивановичу стало жаль плачущую женщину, и он подошел к ней, смутно ощутив, что вся эта история не закончится здесь, на морозной привокзальной площади.

— Может быть, вам нужна помощь? — спросил Алексей Иванович.

Женщина не откликнулась, только плечи ее перестали трястись.

— Вас кто-то обидел?

Она повернула к нему лицо, и Алексей Иванович увидел, что перед ним девушка, почти девчонка. Из-под платка торчал черный вихор, большие глаза были заплаканы, по щекам размазана тушь.

— А вам-то что? — устало сказала девушка и снова отвернулась.

— Да ведь холодно. Замерзнете.

— Алеша! Мой автобус! — крикнул Возницын.

Алексей Иванович обернулся. К остановке и правда подходил автобус. «Эх, надо мне было привязаться к девчонке со своими расспросами!» — мысленно обругал он себя, но уйти от нее уже не мог.

— Подожди, Гриша,— попросил он.— Нужно же ей помочь! Пропадет.

Возницын нехотя подошел и с сомнением уставился на девушку. С грохотом захлопнулись двери «тройки», и автобус ушел.

— Девушка, так нельзя! — сказал Алексей Иванович как можно мягче.— Вы же простудитесь. Скажите адрес, я отвезу вас домой. Сейчас остановим такси и поедем.

— Ну что ты, дядечка, привязался. Нет у меня дома.— В глазах у девушки было такое безразличие, что Алексею Ивановичу стало не по себе.

— Тогда надо устроиться в гостиницу.— Девушка отвернулась от него, и Рукавишников увидел, что ее бьет мелкая дрожь.— Я вам помогу устроиться в гостиницу. Есть недорогая в Новой Деревне. У меня там знакомый администратор.— Он обернулся к Грише.— Отвезем ее в «Лесную»?

Возницын пожал плечами:

— Можно и отвезти. Только она же ни мычит, ни телится! Милая,— обратился он к девушке,— тебя небось мама обыскалась. Сейчас дадим денег на такси, остановим машину…

Похоже, что слова не доходили до нее. «Может быть,— подумал Рукавишников,— какой-нибудь «возлюбленный» побил ее, вот и плачет. Пусть разбираются сами…»

Он пристально вгляделся в лицо девушки и увидел вдруг маленькие ямочки на ее щеках и чуть припухшие, еще совсем детские, обиженные губы. Нет, непохожа она была на привокзальную красотку. И одета слишком скромно.

— Что же нам с тобой делать? — задумчиво сказал он.— Оставить тебя одну на таком морозе мы не можем… Ты знаешь, сколько градусов? Тридцать пять. Меня уже в шубе начинает колотить. Может быть, есть знакомые в городе?

— Нету.— Она наконец заговорила.

— Ну а вариант с гостиницей? Если у тебя нет денег, я заплачу.— Рукавишников начал говорить ей «ты» машинально, наверное, оттого, что вдруг почувствовал себя ответственным за эту девчонку, и это как бы давало ему право на покровительственный тон.

— У меня нету паспорта.

Все оказывалось значительно сложнее. Без паспорта не поможет ни один знакомый администратор. Алексей Иванович присвистнул.

— Может быть, пойти в милицию? Они помогут с ночлегом,— сказал он как можно мягче, но и сам чувствовал, что милиция не лучший вариант. Есть ведь специальные комнаты…

Девушка посмотрела на него с укором и, резко отвернувшись, пошла в сторону Московского вокзала.

Рукавишников догнал ее. Взял под руку. Она не вырвала руку, но и не убавила шагу. Гриша, ворча что-то себе под нос, шел следом.

— Про милицию я сказал не подумав. Но есть и другие варианты…

Никаких других вариантов не было. Кроме одного — привести ее к себе домой. Или к Грише. Пусть переночует… Но у Алексея Ивановича никак не поворачивался язык сказать ей об этом. Его мучили сомнения. А вдруг она все-таки из этих?… Или воровка, работающая под «сироту казанскую»…

Наконец он решился.

— Переночуешь у кого-то из нас.— Он подумал о том, что лучше всего было бы отвезти ее к Грише. Там жена, теща — женщины поймут, что к чему. Подумал так и посмотрел на Возницына. Но Гриша, поняв, чего хочет от него приятель, недовольно сморщился и, стараясь, чтобы не увидела девушка, махнул рукой.

— Пойдем ко мне,— сказал Алексей Иванович.— А утром займемся поисками твоих родных.

Девушка остановилась и посмотрела на Рукавишникова долго, в упор. Словно хотела узнать, что у него на уме. Потом просто, без всяких интонаций, сказала:

— Пойдем.

— Ты мне утром позвони, Алеша,— сказал Возницын.— Я тоже подключусь. А ты, девушка, не робей! Поможем. И дом найдем, и маму найдем! — Он обернулся и увидел автобус, подходивший к остановке.— Ну я помчался! Это небось последний.— Возницын подмигнул Алексею Ивановичу и вприпрыжку побежал к остановке.

«Ну и приключение я нашел на свою голову!» — подумал Алексей Иванович и усмехнулся. Ему даже стало весело. Он подумал о том, что дома еще не убраны со стола закуски, выпивка. Он поджарит картошки, накормит девушку. У него у самого снова пробудился аппетит, а хмель уже давно выветрился из головы. И еще он подумал о том, что семейство Маркеловых, живущее в квартире напротив, уехало на неделю за город и никто их с девушкой не увидит. Не то, чтобы к Рукавишникову никогда не ходили женщины, просто эта была слишком молода.

Он взял ее под руку и снова почувствовал, как мелко-мелко дрожит худенькая рука. Девушка не отняла руку, они быстро пошли по улице, за всю дорогу не проронив ни слова. Молча поднялись по лестнице на третий этаж. Алексей Иванович, торопясь, открыл дверь и пропустил вперед девушку. Она безбоязненно шагнула в темноту.

— Сейчас, сейчас…— приговаривал он, ища рукой выключатель. Вспыхнул свет. Алексей Иванович улыбнулся.— Снимай пальто. Вешай сюда.— Он быстро стянул с себя дубленку, кинул на маленький столик шарф, шапку.

Девушка словно оцепенела,.стояла, не шелохнувшись, не расстегнув пуговиц пальто.

— Ну что ж ты? — Алексей Иванович понял, что гостья намерзлась и боится пошевелиться, боится снять пальто.— Раздевайся, раздевайся! Сейчас вскипячу чай, поесть подогрею.— Алексей Иванович расстегнул пуговицы ее пальто. Оно было совсем легонькое.— И платок снимай. Все же холодное! Сейчас укутаю потеплее

На девушке было красивое, вишневого цвета, шерстяное платье. Словно она только пришла с вечеринки или праздничного бала. Только на груди, от самого ворота до талии платье было разорвано. Девушка подняла руку, стянув ворот в горсть, и всхлипнула. Рука ее бессильно опустилась. В вырезе виднелся уголок тела, покрытого гусиной кожей.

Алексей Иванович принес из ванной толстый махровый халат, накинул ей на плечи.

— Пойдем, милая, в комнату.— Он легонько подтолкнул девушку к двери. Зажег свет.

Стол был заставлен тарелками с недоеденными закусками, недопитыми рюмками, початыми бутылками. Скользнув по нему равнодушным взглядом, девушка подошла к окну и с каким-то стоном лихорадочно прижала руки к батарее.

Рукавишников подвинул к батарее кресло, усадил свою необычную гостью.

— Сними туфли, ноги погрей! — скомандовал он и дотронулся до батареи. И тут же отдернул руку. Батарея была раскалена. Пока стояли сильные морозы — топили на совесть.— Да как же ты не обожжешься? — изумился Алексей Иванович. И в первый раз увидел улыбку на ее лице.

— Н-не-е обож-ж-гусь, н-нн-е беспокойся.— У нее зуб не попадал на зуб.

— Ну и хорошо, ну и хорошо! — обрадовался Рукавишников.

У девушки была добрая улыбка. Да и лицо, хоть и посиневшее, хоть и с размазанной тушью под глазами, было красивое и доброе. Она сбросила прямо на пол платок, и густые черные волосы рассыпались по плечам.

Алексей Иванович пошел на кухню, поставил чайник. «Вот так штука, вот так штука! — шептал он, вытаскивая из шкафчика сковородку, кидая на нее холодный картофель.— Откуда она свалилась на мою голову? А хороша-то как! Правда, хороша…»

Ему понравилось, что девушка обратилась к нему на «ты». Было в этом «ты» что-то такое, от чего сердце у Рукавишникова екнуло, словно сбилось с привычного ритма.

Когда он вернулся в комнату, она уже скинула туфли и прислонила ноги к батарее. Сквозь нейлон краснела схваченная морозом кожа. Алексей Иванович принес теплые войлочные тапки и сел на стул рядом с девушкой. Она смотрела на него благодарно и снова улыбнулась.

— Как тебя зовут?

— Лариса.

— А меня Алексей Иванович. Можешь звать Алексеем.

Лариса кивнула. Он увидел, что девушка смотрит на стол с остатками ужина.

— Сейчас пожарится картошка. Может быть, дать пока бутерброд?

— Ага.

Он взял кусок хлеба, густо намазал маслом, положил обветрившийся уже ломтик ветчины. Потом в нерешительности посмотрел на бутылку с водкой. Лариса заметила его взгляд.

— Налей, быстрее согреюсь.

Из того, как ее передернуло после глотка водки, Алексей Иванович понял, что этот напиток Лариса употребляет нечасто.

Ела она медленно, не жадно и постепенно приходила в себя. От тепла и от водки на бледных щеках проступал румянец. Глаза заблестели.

— Хорошо-то как! Я думала, совсем замерзну.— Она встала, сунула ноги в тапки. Халат скользнул с плеч на пол. Разорванный ворот платья повис, открыв красивый кружевной лифчик. Лариса нагнулась за халатом, и Рукавишников подумал о том, что ей уже лет восемнадцать. У нее была большая грудь.

— Как это тебя угораздило? — спросил Алексей Иванович и кивнул на разорванный ворот платья.

— А-а…— Лариса болезненно сморщилась.— Знаешь, мне бы сейчас под горячий душ. Согреться как следует.

— А ужин?

— Я уже не хочу есть.— Она обвела глазами комнату, на секунду задержала взгляд на стенке с книгами.

— У тебя однокомнатная?

— Да.

— А где же мне лечь?

— Да вот же, диван.

— А ты?

— У меня есть раскладушка.

Лариса как-то совсем по-бабьи, по-взрослому усмехнулась и вздохнула:

— Покажи, где ванна…— Она упорно не называла его по имени.

Алексей Иванович провел девушку в ванну, показал, где взять мыло, шампунь. Когда он принес из комнаты большую махровую простыню, Лариса была уже без платья и снимала колготки.

— Прости,— сказал Рукавишников хрипловатым голосом.— Вот тебе вытираться.— Лариса протянула руку за простыней, и он заметил у нее на руке, на груди ссадины и кровоподтеки.

Алексей Иванович осторожно притворил дверь ванны и прошел в комнату. «Вот так штука! — опять прошептал он и улыбнулся.— Неужели она… нет. Кажется, скромная девчонка. Наверное, попала в переплет. Может быть, поссорилась с мужем? А хороша…»

И снова у него заныло в груди.

Он собрал со стола грязную посуду, унес в кухню. В ванной лилась сильная струя воды, и Алексей Иванович представил, как стоит под душем его стройная молодая гостья. И тут же отогнал эту мысль. «Ну-ну, старый конь, без иллюзий. Решил быть добрым христианином, так уж и будь им до конца». Но мысль эта не ушла совсем, а только отодвинулась куда-то глубоко-глубоко. Он чувствовал ее присутствие, как чувствует роговица глаза недавнее присутствие уже вынутой песчинки.

Расстелив постель на диване, Рукавишников достал с антресолей раскладушку, расставил ее у книжных шкафов, подальше от дивана. Потом пошел на кухню, заварил чай и стал мыть посуду.

«Долго же Лариса отогревается,— подумал он, прислушиваясь к мерному шуму воды в ванной.— Намерзлась». Что-то насторожило его в шуме воды. Шум был слишком равномерный и жесткий, совсем не такой, как если бы вода лилась на человеческое тело. И не слышалось плеска, звуков моющегося человека. «Может быть, она уже одевается?» Но шли минуты, а вода лилась так же ровно и монотонно.

Обеспокоенный, Рукавишников подошел к двери, позвал:

— Лариса? Ты скоро? Чай заварен…

Может быть, она там заснула?

— Лариса!

Никакого ответа. Алексей Иванович постучал громче. Еще громче.

Монотонный шелест дождя, падающего на озеро…

Дверь была не заперта. Вода, заполнившая ванну до краев, тоненькой струйкой бежала по черному кафелю на пол. Черные волосы, словно водоросли, колыхались на поверхности воды, скрывая лицо девушки. На какую-то долю секунды Алексей Иванович замер, как будто его разбил внезапный паралич. И в эту долю секунды — не подумал, нет, просто не успел бы подумать, а сразу осознал и умом, и сердцем, каждой клеточкой своего существа: случилось непоправимое. Это было как падение с огромной высоты, когда времени хватает лишь на то, чтобы понять: обратной дороги нет.

…Он кинулся к ванне, выхватил ее тело из воды. «Искусственное дыхание, искусственное дыхание»,— шептал он, словно хотел успокоить и себя, и Ларису, но уже понимал, что все это бесполезно: и по тому, как повисли ее руки, и по тому, каким неподатливым было ее горячее тело. Бегом он принес девушку в комнату, положил на постель. «Искусственное дыхание…— снова пробормотал он, еще не представляя, как его нужно делать.— Кажется, сначала положить на живот, чтобы вылилась вода…» Ничего не помогало. Рукавишников начал щупать ее пульс и от волнения хватал то за одну, то за другую руку. Наконец он сообразил, что надо вызвать «скорую помощь»…

Позвонив, он пошел в ванную комнату, закрыл душ. На полу плескалось море воды, но Алексей Иванович не обратил на это внимания. Он и сам промок насквозь, пока вытаскивал Ларису.

Рукавишников накрыл девушку одеялом, подложил под голову подушку. Ему вдруг показалось, что она жива, приходит в себя. Он начал трясти ее, повторяя, как в бреду:

— Лариса, Ларисочка, ну очнись же, очнись!

…«Скорая» приехала минут через десять. Врачиха и сестра, обе молоденькие, усталые, медленно, как показалось Рукавишникову, очень медленно разделись.

— Где можно помыть руки?

— Руки? — переспросил он и вспомнил, что ванна залита водой.

Он провел их в кухню, дал полотенце. На плите свистел чайник. Алексей Иванович выключил его.

— Что случилось? — спросила врачиха, входя в комнату. Она поеживалась, зябко потирала руки.

— Вот…— Рукавишников протянул руку к дивану, на котором лежала Лариса. Мокрые черные волосы разметались по подушке.

— Что с ней? — Врачиха подошла к дивану, внимательно вглядевшись в лицо девушки. Сестра стала у нее за спиной, выглядывая из-за плеча.

— Она мылась в ванной,— он говорил с трудом, еле ворочая языком.— Довольно долго мылась. Я стал беспокоиться…

Врачиха откинула одеяло, взяла безжизненную руку, отыскала пульс. Ссадины на руке, на большой красивой груди Ларисы стали багровые.

— Когда я вошел, она была в воде. Я пытался сделать искусственное дыхание…

Врачиха отпустила Ларисину руку, вынула из халата стетоскоп и приложила под левой грудью. Сестра с жалостью посмотрела на Рукавишникова.

— Ваша дочь?

— Нет. И не дочь, и не жена,— сказал Алексей Иванович, чтобы сразу внести ясность.— Просто знакомая.

— Какая хорошенькая! — Сестра покачала головой и снова посмотрела на Рукавишникова. Теперь к жалости примешалось любопытство.

— Она умерла,— сказала врачиха. Алексея Ивановича поразило, как спокойно и деловито она это сказала.— Видимо, захлебнулась.

— А реанимация? Реанимация! Неужели ничего нельзя сделать? — Он почувствовал, как срывается у него голос, и никак не мог унять внутреннюю дрожь.

— Какая реанимация, гражданин,— врачиха отошла от дивана.— Девушка мертва. Где мне можно сесть? — Она посмотрела на обеденный стол, с которого Рукавишников еще не успел убрать бутылки. Несколько тарелок с колбасой и сыром выглядели нелепо.

— Вот сюда, пожалуйста, сюда,— пригласил он ее к письменному столу. Сдвинул какие-то рукописи, книги. Одна книга упала, и сестра подобрала ее.

— Скотт Фицджеральд,— пробормотала она.— В нашу библиотеку не дали ни одного экземпляра.

— Галина,— строго сказала врачиха.— Ты опять за книги! Подай, пожалуйста, портфель…

Рукавишников метнулся в прихожую. Принес маленький портфельчик. Наверное, врачиха заметила, как дрожат у него руки.

— Вам нехорошо? Галя, сделай укол.— Она назвала какие-то лекарства, но Алексей Иванович не расслышал.

Пока сестра готовила шприц, позванивая иглами в железном ящике, Рукавишников сидел на стуле, вцепившись руками в колени.

— Как зовут умершую? — спросила врачиха.

Алексей Иванович вздрогнул. Это слово никак не укладывалось у него в мозгу. Час назад он чувствовал себя чуть ли не спасителем замерзавшей на улице девчонки… Всего час назад.

— Ее зовут Лариса.

— Назовите фамилию, отчество. Год рождения.

Рукавишников покачал головой:

— Это все, что я знаю. Час назад я встретил се на улице. Совсем замерзшую, без денег, без паспорта. И привел сюда.— Он не сказал: «Привел к себе». Ему казалось, что все это происходит в каком-то чужом доме и сам он посторонний здесь. Случайный свидетель.

— Наверное, она поссорилась дома… Что-то случилось… Лариса не рассказала… Не успела рассказать. Может быть, ее побили. У нее было разорвано платье — и синяки.— Он говорил, не поднимая головы, не замечая, как напряженно, все больше и больше хмурясь, смотрит на него врачиха. Наконец он почувствовал се взгляд, поднял голову: — Это все, что я знаю…

— О Господи! Вот так история,— испуганно сказала сестра.

— Что же делать, Галина? — спросила врачиха.— Наверное, милицию надо вызвать?

— Да, наверное…

— Вы не вызывали?

Рукавишников мотнул головой. Он встал, подошел к телефону и, стиснув зубы, поднял трубку…

Все последующие события Алексей Иванович помнил плохо. Сестра сделала укол, и на него навалилась тупая, тягучая усталость. Он равнодушно отвечал на вопросы приехавших милиционеров, принес им из прихожей легонькое Ларисино пальто, равнодушно смотрел, как эксперт фотографировал труп, показывал, как лежала девушка в ванне. И делал с покорной обреченностью все остальное, о чем его просили. Только один раз он вспылил, закричал на сотрудника, составлявшего протокол. После каждого ответа Алексея Ивановича сотрудник кривил губы в усмешке и многозначительно приговаривал: «Понятно».

— Значит, познакомились с покойной у Московского вокзала? Понятно… Пригласили к себе? С какой целью? Понятно.

— Ничего вам не понятно! — крикнул Рукавишников.— И никому пока не понятно! А вы заладили, как попугай…

— Попрошу без оскорблений,— строго сказал сотрудник. Но от комментариев уже воздерживался. Писал свой протокол молча и сосредоточенно.

Врачиха и сестра сидели в сторонке, внимательно следя за всем происходящим. Только сестра время от времени вздыхала, качая головой, и, как показалось Рукавишникову, поглядывала на него с некоторым сочувствием.

Когда все было закончено, Рукавишников подписал протокол и санитары унесли Ларису, сотрудник сказал Алексею Ивановичу:

— Временно, пока будет идти расследование, прошу из города никуда не уезжать.

Врачиха попрощалась с Рукавшиниковым кивком головы, а Галина пожала руку.

— Вы не убивайтесь так сильно…

Оставшись один, Алексей Иванович лег на раскладушку и пролежал до утра, бездумно рассматривая причудливые блики, отбрасываемые уличными фонарями на потолок.

4

Он задремал лишь тогда, когда начало светлеть. Но тут же проснулся. Наверное, потому, что вздрогнул, увидев во сне, как проваливается в бездонную пропасть. Проснувшись и отойдя от испуга, долго лежал с закрытыми глазами, отдаляя момент, когда придется увидеть следы ночного кошмара, пугаясь оттого, что надо будет опять с кем-то разговаривать, отвечать на вопросы, на которые не существовало ответов. Наконец он взял себя в руки и вскочил с раскладушки. В комнате горел свет, было натоптано. Алексей Иванович подошел к дивану. На подушке лежало несколько длинных черных волосинок…

В прихожей, в ванной тоже горел свет. Выходная дверь на лестницу была чуть приоткрыта.

Умывшись на кухне, Рукавишников оделся и вышел на улицу. Мороз немного отпустил. На остановках толпились люди. Шум и сутолока большого города вернули Алексею Ивановичу ощущение жизни. Он зашел в первую попавшуюся парикмахерскую, побрился.

Первым, кого он встретил в редакции, был Гриша Возницын.

— Ну как, старик? Самочувствие нормальное? — Гриша внимательно посмотрел на Рукавишникова.— А что мы такие кислые? Кажется, все было вчера в норме. Никто не перебрал, и новорожденный в том числе. Я помню, сколько осталось недопитого…— Он вдруг хитро улыбнулся.— Да, кстати, а та замерзающая снегурочка?

Алексей Иванович взял Возницына под руку, завел в свой кабинет, показал на кресло, а сам остался стоять, прислонившись к подоконнику.

Гриша недоумевая смотрел на Рукавишникова.

— Случилось большое несчастье, старина…

Он стал подробно рассказывать о ночном кошмаре и вдруг почувствовал, что Возницын страшно испугался. Испугался не за него, не за то, что произошла трагедия. Испугался за себя… На лбу у Гриши выступили мелкие бисеринки пота, он опустил голову и весь напрягся, словно его корежила судорога. Рукавишников замолк на полуслове. В первый момент у него даже появилась мысль: уж не плохо ли Грише? Он даже хотел предложить Возницыну воды, но Гриша вдруг резко поднялся с кресла и прошелся по комнате. Когда наконец он повернул лицо к Рукавишникову, Алексей Иванович понял: Гриша его предаст.

— Что тебе сказали милиционеры? — Голос Возницына прозвучал холодно и отчужденно.

Рукавишников потерянно усмехнулся:

— Какое это имеет значение!

Гриша долго и сосредоточенно смотрел в окно.

— Я тебе, Алексей, в этом деле ничем помочь не смогу,— выдавил он наконец из себя.

…Что ощущает человек, которого предали? Гнев? Ужас? Боль? Страх? И эти чувства тоже. Но прежде всего невыразимую горечь опустошенности. А предатель? Что волнует его слабую душу? Об этом знает только он один. Но он молчит…

Весь день Алексей Иванович провел как в бреду. Он отвечал на телефонные звонки, читал и засылал в набор материалы, разговаривал с коллегами. Но делал это как автомат. Он не старался понять, почему повел себя так Гриша, не ругал его. Он даже не вспоминал о нем. У него было какое-то странное состояние обреченности.

Лишь иногда Рукавишников словно просыпался и тогда мучился вопросом, звонить или не звонить в милицию? Ему было невмоготу сознавать, что где-то произносится его фамилия, решается его судьба, а он ничего об этом не знает. Сидит, потерянный, за столом и занимается обыденными делами, словно ничего не произошло. Словно мир все еще такой же, каким был и вчера. Он находил десятки доводов за то, чтобы позвонить следователю, и тут же отвергал их. «Когда я им понадоблюсь, меня вызовут,— уговаривал он себя.— Зачем навязываться? Надо вести себя спокойно и естественно… Но ведь естественно и проявить беспокойство»,— спорил он сам с собой, чувствуя, что смерть этой девушки стала теперь навсегда фактом его биографии.

Человеческая память имеет свои особенности, наверное, у каждого очень индивидуальные. Рукавишникову не раз приходилось слышать, что некоторые люди запоминают или самые радостные, или самые горькие события. А другие помнят все, даже цвет одеяла, в которое кутали их в младенческие годы. У Рукавишникова, как ему казалось, была щадящая память — она хранила в деталях, в первозданной ясности и чистоте лишь немногие эпизоды далекого детства. Самые тяжелые и горькие дни оставались в ней лишь смутными холодящими тенями. Но иногда он ловил себя на том, что не память его щадит, а он сам пытается спрятаться от прошлого, боится нарушить мирное течение жизни горькими воспоминаниями. Ведь как только Алексей Иванович начинал вспоминать о своем детстве, о днях блокады, то сразу же выплывали вопросы, на которые ему было трудно ответить. И правда, почему, например, он ни разу не съездил в Пермь и не разыскал могилу матери? В первые послевоенные годы сделать это тринадцатилетнему парню было не под силу. Потом учеба в морском училище… Тоже сложно. Ну а потом, потом, когда он крепко встал на ноги,— обзавелся семьей, перестал жить от получки до получки.

Мать умерла в Перми, во время эвакуации. Все друзья Алексея Ивановича знали об этом, но никто никогда не спрашивал: «А ты побывал, старик, на могиле у матери? Где, на каком кладбище она похоронена?» Рукавишников и сам редко задумывался об этом. Лишь иногда писал в очередной анкете: «Мать, Рукавишникова (Антонова) Евдокия Филипповна, умерла в городе Перми в 1942 году во время эвакуации из Ленинграда…» Или когда показывал кому-нибудь из друзей старые, довоенные фотокарточки…

— Какая красивая женщина,— говорили друзья, рассматривая семейные портреты.

И Рукавишников, грустно вздыхая, поддакивал:

— Да, красивая.

Когда она умерла, ей только что исполнилось тридцать три года. Отец, пропавший без вести под Ленинградом в декабре сорок первого, был на год ее старше.

Он любил мать, и каждое воспоминание о ней отдавало горечью и болью в сердце. А вот на могилу к ней ни разу не съездил! Даже не знал, существует ли она.

…На перроне Московского вокзала было многолюдно, но удивительно тихо. Сидели на узлах и чемоданах настороженные, с заостренными лицами дети, оцепеневшие, безучастные ко всему, похожие на мумии старики. Какие-то люди с красными повязками на рукавах раздавали белые квадратики бумаги с печатью и надписью «Питание». Рукавишников помнил, что мать, получив такие талоны, принесла откуда-то кастрюльку, на дне которой лежали макароны с тушенкой. Это была неслыханная роскошь — макароны по-флотски! Но Рукавишников не смог съесть ни одной ложки — словно какой-то комок застрял у него в горле. От одного вида еды Алексея подташнивало, апатия навалилась на него, и всю дорогу — с момента, когда они уселись в старенький дощатый вагон пригородного поезда, и до прибытия эшелона с эвакуированными на станцию Пермь-П, какая-то тоска, какая-то скрытая хворь точила его душу. Он ничего не ел — ни хлеба, ни горячую кашу, которой кормили на больших станциях, не попробовал даже свежих овощей, принесенных матерью, пока они ждали состава в Кабоне. Только пил кипяток, в который мать скоблила тоненькие стружки от плитки шоколада, выданного на детские карточки.

Даже шторм, разыгравшийся на озере, не вывел Алешу из оцепенения. Он сидел на узле, прижавшись к матери, и равнодушно смотрел, как сшибаются свинцовые волны, взметая вверх пенистые фонтанчики. Сидел и не уворачивался от холодных брызг.

— Ну что ты, Алешенька? — шептала ему мать, гладя по лицу, по волосам.— О чем ты все думаешь? Может, болит где?

Алексей мотал головой.

— Ну а что же с тобой, сынок? Совсем ты у меня затих. Поесть бы тебе надо…— Он чувствовал, как мать тяжело вздыхает, как перекатываются с ее щеки на его лицо одна за другой теплые слезинки.

— Все хорошо, мама,— говорил он совсем чужим, ему самому незнакомым голосом. И это пугало мать еще больше.

Только время от времени проносившиеся над их караваном на бреющем полете «ястребки» охранения привлекали внимание Рукавишникова. Он встречал и провожал их взглядом и долго вглядывался в хмурое небо, ожидая, когда они появятся снова.

И еще он думал о том, почему не поехали с ними Возницыны — Гриша с матерью. Ведь столько разговоров было, так подробно обсуждали они с Гришей, что брать с собой, так много мечтали об увлекательной жизни в Армении. Неужели случилось что-нибудь нехорошее? Ведь это от Гриши впервые услышал он о возможности эвакуироваться в Армению, и острое желание перемен, стремление увидеть новые края заставляло его день за днем уговаривать мать уехать.

…После Ладоги они ехали в теплушках. Алексей с матерью лежали на нарах на втором ярусе, в середине. Около маленького окошка положили больного старика, которому было трудно дышать в спертой духоте вагона. Старик все время стонал: «Дайте вздохнуть. Свежего воздуха, воздуха…» — И молодая женщина, наверное его дочь, положив голову старика к себе на колени, подставляла ее к окошку. В одну из ночей старик умер, и в Котласе его унесли санитарки. Вместе со стариком осталась там и молодая женщина.

Теперь у окна лежал Рукавишников и глядел, как медленно проплывают мимо тронутые желтизной леса, редкие деревеньки. Иногда с грохотом проносились встречные эшелоны с пушками и танками, врывался в окно теплушки обрывок удалой солдатской песни. Встречный поезд исчезал, но Алексею казалось, что отзвук песни, попав в их теплушку, мчится теперь уже вместе с ними и звенит, постепенно затихая. Он даже пытался уловить, чья песня звенела в их вагоне дольше.

На больших станциях, принеся Алеше кипятку, мать надолго исчезала — в соседней теплушке ехала тетка с крошечной, чуть больше года, дочерью. Рукавишников совсем не мог вспомнить, видел ли он тетку во время посадки на Московском вокзале, на барже? И почему они оказались в разных теплушках?

Мать приходила хмурая, расстроенная — девочка болела, и надежды на то, что она выживет, не было. А на четвертый или на пятый день мать и сама слегла. Лицо ее сразу как-то осунулось, провалились щеки. Поднялась температура. Она часто бредила и все время звала Алешу, отыскивая его горячей, совсем тоненькой рукой. Он прижимал ее руку к груди, и мать затихала.

На станции Пермь-П к их теплушке тоже подошли две санитарки с носилками и врачиха. Мать была в беспамятстве. Когда санитарки выносили ее из вагона, Рукавишников заплакал.

— Не плачь, малой! — сказала одна из санитарок.— Сейчас отвезем твою мамку в больницу, подлечим, подкормим. Вон она какая у тебя легонькая стала, как пушинка…

Они уложили мать на носилки и вопросительно посмотрели на врачиху.

— Подождите меня в машине. Мальчика я отправлю в детскую комнату,— сказала она и спросила у Алексея: — У тебя много вещей?

Вещей было много. Рукавишников быстро забрался в теплушку и стал лихорадочно выбрасывать вещи на перрон.

— Чужого не навыбрасывай! — хмуро сказала маленькая, с почерневшим лицом женщина, ехавшая с ними в теплушке. Она внимательно оглядела все, что Рукавишников уже выбросил на перрон, а потом, медленно шевеля запекшимися губами, стала пересчитывать тюки. В вагоне оставалось еще много народу — кто лежал на нарах, кто сидел, безучастно глядя на Рукавишникова, но никто не сдвинулся с места, никто ему не помог. Все здоровые, не потерявшие еще способности двигаться разошлись — кто стоял в очереди за кипятком, кто обменивал вещи на продукты на привокзальной площади.

Когда Алексей с последним чемоданом в руках появился на пороге теплушки, санитарки с носилками уже подходили к зданию вокзала. Какой-то мужчина в солдатской форме, но без погон распахнул перед ними массивную дверь и, чуть подавшись к носилкам, вгляделся в лицо лежащей на них матери. Вот исчезла за дверью одна санитарка, потом другая. Дверь гулко хлопнула и тут же снова открылась. Шли люди. Кто с чайником, полным кипятка, кто прижимая к груди каравай хлеба.

Подошла тетя Вера. Она пошепталась о чем-то с врачихой, показывая рукой то на Алешу, то на вещи. Врачиха согласно кивнула. Потом они распрощались, и врачиха торопливо пошла к вокзальным дверям, где только что скрылись санитарки с носилками.

— Алешка,— сказала тетя Вера,— мама пролежит в больнице недели две-три… Она к нам приедет.

Тетя Вера говорила все это, а сама с трудом забрасывала тяжелые узлы обратно в теплушку.

— Я останусь,— мотнул головой Алексей.

— Алешик, да пойми же ты, маленький, тебя не пустят в больницу. А через две недели вы будете вместе.— В глазах тети Веры стояли слезы.

— Останусь! Останусь! — твердил Рукавишников. Он оттолкнул тетю Веру и снова полез в вагон. Со злостью выбросил на асфальт с таким трудом поднятые вещи. В одном из узлов что-то хрустнуло, наверное, посуда.

— Ну что ты делаешь, что ты делаешь! — Тетя Вера плакала и, подбирая рассыпавшиеся вещи, все подталкивала и подталкивала их к вагону.

Ударил вокзальный колокол. Рукавишников соскочил на перрон. В нем проснулась теперь неуемная жажда действовать. Он уже знал, что будет делать. Самое первое — сдать вещи в багаж, потом ехать в больницу. Он узнает, куда отправили мать, он разыщет ее, будет жить рядом и ходить к ней каждый день, пока она не поправится…

— Тетечка Верочка, все будет хорошо,— уговаривал он разрыдавшуюся тетку, бессильно опустившуюся на чемодан.— Мы с мамой напишем вам, приедем… Ну не плачьте, не плачьте…

Второй раз ударил колокол. Люди, что толпились на перроне и следили за разыгравшейся на их глазах трагедией, полезли по вагонам. Лихорадочно обнимая и целуя Алексея, тетя Вера шептала:

— Я тебя найду, Алешик, найду.

Едва она забралась в свой вагон, как состав с грохотом дернулся и медленно тронулся. Рукавишников остался один на огромном, сразу опустевшем перроне среди своих тюков и чемоданов.

Уже темнело. Алексей оглянулся, надеясь отыскать железнодорожника, который бы объяснил ему, куда можно сдать на хранение вещи. Но никого поблизости не было. Лишь два парня, года на два, на три постарше его самого шли вразвалочку мимо. Парни, замедлив шаг, пристально разглядывали Рукавишникова, и он понял, что от них можно ожидать только плохого. Алексей поправил висящую на боку планшетку. Мать отдала ее, как только почувствовала, что заболевает. В планшетке были деньги, документы и открепительные талоны на продуктовые карточки. Потом он сложил кучнее вещи и стал ждать. «Придет же какой-нибудь дежурный»,— думал он. Парни вернулись и прошли совсем рядом. Они смотрели на вещи так, словно выбирали, какие им больше подходят. Но в это время на дальнем конце перрона появился мужчина в железнодорожной форме. Он шел прямо к Рукавишникову, словно давно уже знал, что Алексей сидит здесь в ожидании помощи. Походка у него была вразвалочку, уверенная и вместе с тем ленивая. Увидев парней, ошивающихся неподалеку, железнодорожник крикнул хрипловатым голосом:

— А вы чего тут, шантрапа! Марш с перрона!

Парней словно ветром сдуло.

— Ты никак от эшелона отстал? — спросил он, остановившись рядом с Алексеем.

— Маму в больницу забрали… Тут один ваш дяденька обещал помочь, а сам все не идет.

— У нас тут не один дяденька,— улыбаясь, сказал железнодорожник.— Ленинградцам мы все помочь рады. В беде не оставим.— Он смотрел на Рукавишникова ласково, с сочувствием.

— Ночевку тебе надо устроить, паря! Только детская комната у нас забита. В городе нет знакомых?

Алексей отрицательно кивнул.

— Куда же тебя пристроить? Может, на квартиру свезти?

— Я никуда не поеду,— сказал Рукавишников.— Сдам вещи в багаж и пойду в больницу.

— Молодец,— одобрил железнодорожник.— Хочешь быть подле мамки? Ну что ж, в багаж так в багаж.— Он оглядел вещи.— Зараз не перенести. Давай так, оголец, я буду носить, а ты стереги. Много тут всяких типов шляется…

Железнодорожник вынул из кармана широкий ремень, умело перехватил им два узла. Третий узел взял в руку.

— Жди, я быстро,— подмигнув Алеше, он зашагал по перрону. Только не к дверям вокзала, а в сторону.

«Куда же он? — Рукавишников внезапно понял, что уже никогда не увидит ни этого железнодорожника, ни своих вещей.— Может быть, крикнуть? — подумал он, но не крикнул. Успокоил себя, прошептав: — Такой хороший дяденька. Сейчас он вернется…» — И сам в это не поверил.

…Потом, в железнодорожном отделении милиции пожилой милиционер с досадой качал головой и выговаривал Алеше:

— Эх, малец, да разве можно отдавать свои узлы первому встречному? Неужели жулика от честного человека отличить не можешь? Надо же, пять минут дежурного не дождался! — Он достал из стола бумагу, обмакнул перо в чернильницу-непроливашку: — Ну давай писать, что там у тебя пропало? Вот ведь нелюди, на горе людском наживаются!

Что лежало в пропавших узлах, Алексей не знал.

Просил только милиционера:

— Ну пожалуйста, отведите меня поскорее в больницу. К маме.

Но милиционер отвел его в детский приемник. А в больницу его пригласили через два дня. Старенькая сестра, шаркая больными ногами, провела его по бесконечному коридору в кабинет главврача. Кабинет был маленький, холодный, неуютный. За маленьким письменным столом сидела женщина в белом халате. Рукавишников не запомнил ее. Осталось только впечатление, что была она красивой и большеглазой.

— Леша, мама твоя умерла,— сказала женщина, и потом они долго сидели молча. Кто-то заглядывал в кабинет, но женщина качала головой, и люди исчезали.

— Леша,— наконец сказала она.— Мы с мужем живем вдвоем, детей у нас нет. Оставайся жить с нами. Если хочешь — вернешься после войны в Ленинград учиться…

Рукавишникову показалось, что если он останется с этой красивой женщиной, то совершит предательство по отношению к матери — два дня прошло, как она умерла, а он уже нашел себе новую семью! Стесняясь оттого, что обижает женщину отказом, он опустил голову и сказал тихо, но твердо: «Нет».

Старушка сестра отдала ему небольшой узелок — мамины вещи. Спускаясь по лестнице со второго этажа, Рукавишников оглянулся и, убедившись, что никого нет, положил узелок на подоконник.

В сорок пятом году Рукавишников вернулся в Ленинград и встретил Гришу Возницына живым и невредимым.

— Ты знаешь, Леха,— сказал он.— Матери накануне отъезда сказали, что Кавказ немцы отрезали и вместо Армении эвакуировать будут на Урал. Ну и решили мы не ехать. Я подумал — завтра сбегаю предупредить вас, а с утра как фрицы артобстрел заладили, так на целый день…

С Третьей линии до Тучкова переулка, где жили Рукавишниковы, было рукой подать.

5

Вечером Алексея Ивановича пригласил редактор.

— Что ж не рассказываете о своих приключениях?

Его игривый тон взбесил Рукавишникова, но и помог ему собраться. Едва сдерживаясь, чтобы не нагрубить, Алексей Иванович сказал жестко:

— Если у вас, Василий Константинович, есть ко мне вопросы, я готов ответить. Но только без сарказма.

Редактор откинулся назад, на спинку крутящегося высокого кресла и некоторое время молча смотрел на Рукавишникова, постукивая по столу карандашом.

— Вот вы как, Алексей Иванович,— наконец сказал он.— Что ж, я задам, с вашего позволения, несколько вопросов. Только в присутствии секретаря партбюро…

Василий Константинович нажал на клавиш селекторной связи. В динамике отозвался хрипловатый басок Спиридонова:

— Слушаю, Василий Константинович?

— Можешь заглянуть? Есть серьезный разговор…

До прихода Спиридонова они не сказали друг другу ни слова. Редактор демонстративно углубился в какую-то рукопись, а Рукавишников отрешенно смотрел в окно.

Когда Валентин Сергеевич, поздоровавшись с Рукавишниковым, уселся за стол, редактор позвонил секретарше:

— Зиночка, не пускай к нам никого. И по телефону не соединяй… У нас в редакции произошло ЧП,— сказал шеф.— Полчаса назад мне позвонили из милиции, запросили подробную характеристику на товарища Рукавишникова…

Спиридонов с удивлением посмотрел на Алексея Ивановича.

— Что, Алексей, и ты с соседями ссоришься?

Недавно партбюро разбирало жалобу соседей на заведующего корректорской Рыбкина. Все считали Рыбкина тихим и безобидным стариком, а оказалось, что старик этот любит выпить и, «нагрузившись», гоняет по огромному коридору коммунальной квартиры своих соседок. За недостаточное уважение к личности единственного квартиранта-мужчины.

— Нет, дело посерьезнее,— продолжал Василий Константинович.— Я только удивлен, почему Алексей Иванович сам обо всем не рассказал, и мне пришлось выслушивать новости от других людей и от милиции.

«Неужели Возницын сказал? — ужаснулся Алексей Иванович.— Да нет! Этого не может быть! — Но, кроме Гриши, в редакции никто не знал о случившемся. Выходило, что Гриша…— Запачкаться боится?» — Рукавишников вздохнул.

Редактор пересказал все, о чем ему сообщили из милиции. Коротко, без комментариев, одну голую суть. И суть эта выглядела так, что хуже быть не могло…

— Завели уголовное дело… Просят дать объективную характеристику… Хорошенький подарок всем нам,— начав говорить бесстрастно, редактор разволновался.

— Алексей Иванович обиделся на мой тон… Ну что ж, может быть, я не прав. Но история-то неприятная! Мы вас все давно знаем и никому в голову не придет подумать, что вы утопили девчонку. Но привели-то ее домой вы! И даже фамилию не спросили.— Редактор посмотрел на Рукавишникова, потом на Спиридонова. Вид у него был растерянный.— Ты подумай,— обратился он к Спиридонову,— девка несовершеннолетняя!

— В милиции узнали, кто она? — спросил Рукавишников, надеясь, что хоть это удалось выяснить.

— Ничего они не узнали… Нету меня! Нет! — рявкнул он, заметив, что секретарша приоткрыла дверь.

— Вот это история! — пробормотал Спиридонов.— Отчего хоть она умерла?

— Вот! — редактор показал на Рукавишникова.— У Алексея спрашивай. Он лучше знает, а следователь темнит. «В ближайшее время поставим в известность…»

Спиридонов кивнул Рукавишникову.

— Пошла мыться в душ…— сказал Алексей Иванович и замолк. Звучало это и впрямь чудовищно. Спиридонов и редактор смотрели на него с напряженным интересом.

— Надо сначала,— тихо сказал Рукавишников и подробно рассказал все. С момента встречи на автобусной остановке. Не упомянул только про Возницына.

— Ты правильно сделал,— сказал Спиридонов.— Только привез бы ее к кому-нибудь из знакомых. Ко мне что ли…

— К тебе! — грустно усмехнулся Рукавишников.— Был же час ночи. Тащиться такую дорогу…— Спиридонов жил в Парголове.

— Что бы ни рассказывал Алексей Иванович, а факты есть факты. Люди будут судить о событиях по фактам. Это мы его знаем хорошо и уверены, что он не преступник. А другие? Милиция, прокуратура? А читатели нашей газеты, которые теперь будут смеяться над статьями Рукавишникова: смотрите, какой моралист, а до чего докатился! Факты, факты — вот что главное.— Редактор стукнул кулаком по столу.— Возьмем самое очевидное — член редколлегии водит к себе по ночам несовершеннолетних девчонок! Кто поверит, что холостяк пригласил на ночь молодую девчонку, испугавшись, что она обморозит себе нос! Только мы с вами, Валентин Сергеевич!

Рукавишников чувствовал, что редактор не верит ему. Не может поверить.

— Для нас главный факт — доброе имя Алексея Ивановича,— вставил Спиридонов, задумчиво глядя на Рукавишникова.— Мы ему верим, поверят и другие. Да и в милиции разберутся.

— Да! Разберутся! Допустим! — проворчал редактор.— Но дело совсем в другом. Они разберутся и увидят, что произошел несчастный случай. А то, почему оказалась девчонка в квартире Алексея Ивановича, они выяснять не будут. Это уже из области морали. И это будет висеть на нас с вами.

— Не пойму я вас, Василий Константинович,— сердито сказал Спиридонов.— Вы что ж, не верите Рукавишникову?

— Верю. Я, как его товарищ, как человек, проработавший бок о бок с ним много лет,— верю. Но я еще и редактор газеты. Лицо подотчетное. Думаете, туда не доложат? Будьте уверены — доложат. И спрашивать будут с меня. А я буду говорить: неизвестная девчонка, неизвестно, почему у нее следы насилия, неизвестно, почему утонула, когда мылась в ванне у известного члена редколлегии известной газеты. Да меня засмеют, дорогой Валентин Сергеевич! И вы это прекрасно понимаете.— Он замолчал и беспомощно развел руками.— Ты, Алеша, не обижайся на нас, но пока мы вынуждены будем временно не печатать твои статьи. Даже под псевдонимом. Ты же понимаешь ситуацию? Выяснится все — статус-кво восстановим. И с начальством я вынужден посоветоваться. А характеристику тебе дадим самую хорошую…

— Вы напрасно говорите все время «мы»,— перебил редактора Спиридонов.— Я категорически против того, чтобы запретить Рукавишникову печататься…

Алексей Иванович устало поднялся со стула. Сказал апатично:

— Если вы не возражаете, я уйду…— И, не дождавшись ответа, вышел.

— Что у вас там за секретные бдения? — спросила секретарша, но Рукавишников только махнул рукой.

6

Было уже поздно, а идти домой ему не хотелось. Обычно в том случае, когда некуда было себя деть, а работать над очередной статьей не хотелось, он звонил Грише Возницыну. Гриша тоже жил в центре, у него была большая квартира, и Людмила Васильевна, его жена, добрая, милая женщина, всегда была рада приходу гостей, а к Алексею Ивановичу питала какие-то материнские чувства. Наверное, из-за того, что последнее время он жил один, без женского присмотра.

Поужинав, они садились с Гришей за шахматы и просиживали до полуночи, а то и позже. Иногда Рукавишников оставался у Возницыных ночевать на диване в Гришином кабинете. Кабинет был большой, уютный, весь заставлен шкафами с книгами. Особенно много было энциклопедий — Гриша коллекционировал старинные энциклопедии. У него были и словарь Гранат, и Брокгауз и Эфрон, и словари Павленкова, и Еврейская энциклопедия.

— Ты вот, старик, покупаешь книги бессистемно,— корил иногда Гриша.— Покупаешь, что под руку попадет. А энциклопедии — самое увлекательное чтение! Этим свидетелям мирового прогресса цены нет! — Он любовно проводил рукой по тисненым золотым корешкам.

Они всю жизнь считались хорошими друзьями. Еще бы, дружили с блокадных времен. Вместе учились в школе, на филфаке университета. И снова несколько лет тому назад судьба свела их вместе. И помог судьбе сам Алексей Иванович, порекомендовавший Возницына, долгие годы работавшего в заводской многотиражке, главному редактору.

Нет, к Возницыну он теперь не придет никогда. Рукавишников снял трубку и набрал номер. Довольно долго слышались длинные гудки, наконец мягкий женский голос произнес:

— Але?

— Але,— подражая голосу, сказал Алексей Иванович. Он всегда так делал, когда звонил Лиде Каревой.

— Алешенька, здравствуй, дружочек,— пропела Лида.— Что-то ты долго не звонил? Или торжество продолжается?

По телефону ее голос всегда звучал очень мягко, нараспев, как-то по-детски. Человек, не знакомый с Лидой, мог бы подумать, что она делает это нарочно, кокетничает. На самом же деле получалось это у. нее совершенно естественно, а если и была тут доля кокетства, то непроизвольного, ставшего частью ее натуры.

— Вот, звоню…

— Молодчина. А голос почему скучный?

— Давно не ел твоих пельменей,— сказал Рукавишников и усмехнулся. Лида, умевшая под настроение прекрасно готовить, питалась кое-как у себя в институте, а дома почти всегда готовила купленные в магазине пельмени. «Лучше поваляюсь на диване с книжкой»,— говорила она.

— Ой, Лешка, а я только что купила две пачки,— обрадовалась Лида.— Собиралась приготовить на ужин. Приедешь?

— Уже еду,— сказал Рукавишников и повесил трубку. Оттого, что ему не придется сейчас тащиться к себе домой, у него отлегло от сердца.

…Лида ждала его. На столе дымились пельмени, заваривался чай в огромном чайнике, накрытом смешной матрешкой, и стояли две рюмки.

— По какому случаю гуляем? — спросил Алексей Иванович.

— По случаю твоего дня рождения, Алешенька.— Она поцеловала его в щеку.— Было ли вам весело в уютной служебной компании? Как танцуют молодые сотрудницы?

За едой они привычно шутили, обменивались ничего не значащими фразами, но Алексей Иванович чувствовал, что Лида поглядывает на него с тревогой. Наверное, видела по лицу, что случилась беда. А у Рукавишникова никак не поворачивался язык рассказать о вчерашнем происшествии. Поймет ли она? Поверит ли? Он знал, что Анюта, его бывшая жена, никогда бы ему не поверила! В лучшем случае сделала бы вид, что поверила, и носила бы камень на сердце всю жизнь.

— Я много слышала хороших слов о твоем рассказе,— сказала вдруг Лида.— Правда. У наших матрон,— так она величала своих очень пожилых сослуживиц,— даже спор разгорелся: было ли это в жизни или ты все придумал? «Не будете ли вы так любезны, Лидия Михайловна, узнать об этом у вашего знакомого?» — передразнила она какую-то из «матрон».— Так что имею к вам поручение.

— А как ты? Тебе понравилось?

— Мне нравится все, что ты пишешь,— улыбнулась Лида.

— А если серьезно?

— Если очень серьезно…— Она задумалась. Лицо у нее стало какое-то отрешенное, далекое…— Я прочитала, и мне стало не по себе. Страшно. Люди пережили этот ужас — войну, блокаду, смерть близких, зачем же заставлять их переживать все это снова? Зачем их мучить? Ведь каждый начнет вспоминать, у людей изболелось сердце, Алешенька. А ты их снова войной! И ведь талантливо.— Она улыбнулась.— Будут сердечные капли глотать,— увидев, что Алексей Иванович помрачнел, она подсела к нему, потерлась головой о его плечо.— Не сердись. Я ведь глупая баба и сужу по-бабьи. А молодежь, ничего этого не переживая, просто не поймет этих ужасов.

— Нет, вот уж тут я с тобой никогда не соглашусь,— встрепенулся Рукавишников.— Так говорить — значит, всю литературу на свалку. Тогда молодежь и Толстого не поймет, и Гюго, и Шекспира. Она же не пережила тех событий…

— Ш-ш…— Лида приложила ему ладонь к губам.— Развоевался, Аника-воин. Спать пора. Знаешь, сколько времени? А ты еще должен мне доложить, почему у тебя глаза грустные…

После того как Алексей Иванович рассказал обо всем, что произошло прошлой ночью, они долго лежали молча. Рукавишникову вдруг почудилось, что Лида не верит ему.

— Вот так и шеф…— с горечью бросил Алексей Иванович.— Даже представить не может, что у людей бывают чистые побуждения! А милиционер? Ты бы видела его ухмылку…

— О чем ты говоришь, Алеша! — тихо сказала Лида.— Ты испугался за себя? Сделал доброе дело и теперь возмущаешься, что на тебя посмотрели косо, вместо того чтобы поблагодарить за христианский поступок. А про девочку ты подумал? Про ее родителей? Ой, как страшно, Алеша, ой, как страшно! — В голосе у нее было столько горечи и сожаления, что у Рукавишникова заныло сердце.— Ты говоришь, совсем молоденькая? Наверно, попала в лапы какому-то подлецу. Мы все в этом возрасте доверчивые… Ах, Алеша, Алеша.— Она притянула Рукавишникова к себе, обняла крепко, и он почувствовал на ее щеках слезы.— Всю жизнь ты прожил «половинкиным» сыном, сделаешь что-нибудь и тут же оглядываешься: правильно ли тебя поняли? А ты без оглядки, Алешенька, без оглядки, милый. Тебя женщины больше любить будут…

Лида говорила с ним ласково, мягко, как с маленьким, и вот удивительное дело — он даже не обижался на ее слова, от которых в другое время вспылил бы, наговорил ей массу колкостей. Он и не принимал и не отвергал ее обвинений, он словно бы оставлял их на потом, а сейчас ему было тепло и хорошо с ней и не хотелось ни о чем думать. Ни о редакторе с его подозрениями, ни о предателе Возницыне. Не хотелось ему думать и о том, что произошло вчера ночью в его квартире…

На следующее утро в коридоре редакции Рукавишников столкнулся с Соленой. Еще издали завидев его, она резким движением отвернула свою крашеную, в мелких кудряшках голову в сторону и гордо, словно солдат на параде, прошествовала мимо, не ответив на приветствие.

Алексей Иванович невесело усмехнулся: уже обо всем знает! Только что секретарь редактора Зина передала Алексею Ивановичу телефонограмму из районной прокуратуры. Его просили прибыть к следователю Миронову в девятую комнату. Алла Николаевна, как всегда, верна себе. И в отношениях с людьми и в отношении к искусству она умела мгновенно перестраиваться. Разнеся в пух и прах какой-нибудь новый спектакль, она через неделю могла написать восторженный отзыв на него же. Если было указание… Но уже под псевдонимом…

И самое печальное состояло в том, что над Соленой только смеялись. Она же продолжала процветать, готовая дважды в сутки переменить свою точку зрения.

В первые годы работы в редакции Алексей Иванович пытался как-то бороться с беспринципностью этой женщины, пытавшейся на страницах газеты утвердить эстетическую всеядность. Выступал на партсобраниях, на летучках. Многие хвалили его за смелость, но, опять-таки смеясь, предрекали: «Старик, не ты один пробовал бороться с «соленизмом», но Алла и ныне здесь». И Рукавишников махнул рукой. Лишь иногда позволял себе в кругу друзей или на летучке позлословить на ее счет.

…В редакции, наверное, не было ни одного человека, который не знал бы о несчастье. Оленька Белопольская явно перепугалась. Она ни о чем не спрашивала Алексея Ивановича, но за ее чуточку наигранной бодростью и подчеркнутой внимательностью он чувствовал тревогу и, как ему показалось, любопытство.

Заместитель редактора Кононов, столкнувшись с Рукавишниковым в коридоре, взял его под руку и задержал на несколько секунд у окна:

— Ты, Алексей Иванович, не теряй присутствия духа. Уговаривать, конечно, легко…— Кононов постучал своим здоровенным кулаком по подоконнику.— Но знай главное — мы тебя в обиду не дадим.

Рукавишников молча пожал плечами. Говорить-то было нечего. Кононов понял это движение по-своему.

— И о разговоре с шефом я знаю… Он тоже переживает. Все, Алексей, уляжется.

Перед тем как поехать в прокуратуру, Рукавишников заглянул в секретариат, сдал материалы в номер. Горшенин ничем не выдал своей осведомленности о происшествии. Он бы, как всегда, ровен и сдержан, говорил только о деле, а когда Алексей Иванович сказал, что идет в прокуратуру, а дежурить по номеру оставляет Белопольскую, даже не поинтересовался, зачем нужна ему прокуратура.

«Не хочет проявить своего отношения? — подумал Рукавишников.— Чтобы не попасть впросак?» И тут же отогнал эту мысль. Так можно начать подозревать каждого.

7

Пожилой, с хмурым бледным лицом следователь показался Рукавишникову сухарем. Гладко зачесанные назад редкие светлые волосы и большой выпуклый лоб придавали всему его облику какой-то бесцветно-болезненный вид.

— А я пытался дозвониться до вас вчера вечером,— сказал он, приглашая Рукавишникова садиться.— Меня зовут Игорь Павлович.

— Я не ночевал дома. Не могу себя заставить туда пойти…

— Понимаю… Такая история хоть кого выбьет из колеи.— Он внимательно, не скрывая этого, присматривался к Рукавишникову. Потом раскрыл тоненькую серую папку, полистал ее.— Алексей Иванович, вы ведь журналист, память должна у вас быть цепкая к деталям… Вспомните, о чем говорила вам Лариса? Вспомните, как говорила? Может быть, какие-то специфические словечки, неправильное ударение… По-видимому, девушка не ленинградка. Ни в городе, ни в области пропавших без вести нет. Пока нет.

— Она так мало говорила…— нерешительно произнес Рукавишников, стараясь припомнить каждое слово Ларисы, и все события того вечера ясно всплыли в памяти.— Когда я пытался расспросить ее на улице, девушка сказала: «Ну что привязался, дяденька?» Я удивился: уже не девочка, а назвала «дяденькой». А выговор у нее был правильный. Я думал, она ленинградка.

— Когда девушка пошла в ванну, вам не пришлось объяснять ей, как включать воду?

— Нет.

— Во время предварительного следствия вы сказали, что заметили у нее на теле кровоподтеки. И платье на девушке было разорвано…

Рукавишников почувствовал, как у него к лицу приливает кровь.

— Да. Когда она сняла пальто, я увидел, что платье разорвано. И потом в ванной. Я относил ей полотенце…

— У меня, Алексей Иванович, нет оснований сомневаться в вашей искренности,— сказал следователь.— Вы не дослушали мой вопрос. Я хотел лишь уточнить одну деталь: вы увидели разорванное платье, а рубашка, комбинация была на девушке?

— Нет… Я бы, наверное, увидел.

— Для нас сейчас важна каждая мелочь. Платье на девушке было финское. Такие продавали в Ленинграде и отправили еще в несколько областных городов. Мне обещали сообщить, в какие. Будем и там искать…

В ушах Рукавишникова рефреном звучала одна фраза «…нет оснований сомневаться в вашей искренности». Значит, ему верят, значит, никто не будет изображать из него насильника.

— Экспертиза определила, что Лариса потеряла сознание от спазма сосудов и захлебнулась,— продолжал следователь.— Наверное, после сильного переохлаждения пустила очень горячую воду. И к тому же пила…

— Так получилось все трагично,— прошептал Алексей Иванович, прервав следователя на полуслове.— Я должен был догадаться.

Следователь внимательно посмотрел на него.

— Разве все предусмотришь? Я утром разговаривал с товарищем из милиции, который проводил дознание. Он, знаете ли, чувствует себя неловко. Подумал на вас Бог знает что такое.

— Решил, что я убийца?

— Да нет, что вы! Если бы он так решил, то увез бы вас в капэзэ…

Рукавишников поежился.

— Просто не поверил, что вы хотели помочь девчонке.

— А потом поверил?

— Алексей Иванович, у нас, к сожалению, не хватает времени на расследование моральной стороны дела. Мы нравственностью начинаем заниматься лишь тогда, когда нарушен закон. Подозрения в убийстве были неосновательны. Ну а все остальное…— Он отвел взгляд и легонько покусал тонкую бескровную губу. Потом вздохнул и, словно отметая первую часть разговора, улыбнулся: — В редакции, наверное, проявили беспокойство?

— Беспокойство! — сердито бросил Алексей Иванович и, спохватившись, продолжил с напускным безразличием: — Да ничего… Все должно встать на свои места…

Миронов посмотрел на него с интересом. И, как показалось Алексею Ивановичу, с некоторым сомнением.

Когда они прощались, следователь протянул Рукавишникову руку:

— Нам, вероятно, еще придется встретиться. Я позвоню.

Рукавишников шел из прокуратуры печальный и опустошенный. Два дня он находился в напряжении, раздираемый тревогами и сомнениями, беспокоясь за то, как будут развиваться события дальше, оскорбленный недоверием одних и предательством других. Все это как-то заслоняло трагедию самой девушки, уводило ее на второй план. И даже вчерашние слова Лиды хоть и глубоко засели в сознании Рукавишникова, но все еще не были по-настоящему пережиты. А теперь, когда он понял, что никто не собирается винить его в смерти девушки, что ему больше не надо ни перед кем оправдываться, Алексей Иванович вдруг почувствовал острый стыд за то, что больше думал о себе, чем о погибшей.

«Права Лида. Наверное, права,— с горечью думал он.— Переживал-то я не потому, что умерла девушка, а потому, что умерла у меня на квартире. Последствий испугался. Мелкий человек. А считал себя всегда прямым и честным. И принципиальным. А цена-то мне — Гришина дружба! — Алексей Иванович усмехнулся.— Дружба подлеца и предателя. Неужели я никогда не догадывался, что он предатель?»

Алексей Иванович начал вспоминать, и память теперь услужливо подсказывала ему эпизоды из жизни, которым он никогда не придавал значения.

…Большое гулянье на набережной Невы. Он даже не помнил, по какому случаю. Не то годовщина снятия блокады, не то День Победы. Они с Гришей выпили бутылку вина и захмелели. Ходили обнявшись, радостные, восторженные. Заговаривали с незнакомыми девчонками. Потом Гриша потерялся в толпе, и Рукавишников нашел его только поздно вечером — несколько плотных парней прижали Возницына к парапету и лениво, словно предвкушая наслаждение от предстоящей драки, поддавали ему то по лицу, то в поддых, то коленом ниже пояса. Не думая о последствиях, Рукавишников бросился к парням.

— Да что вы, ребята? Оставьте…

Он встал между ними и Возницыным и с пьяным задором начал объяснять, что Гриша парень свой, с Васина острова. Один из парней по инерции съездил ему в ухо. Но другой, постарше, что-то сказал, что — Рукавишников не расслышал,— и избиение прекратилось. Все остальное Алексей Иванович помнил плохо. Откуда-то появилась бутылка водки. Ему сунули стакан, и он, чтобы не показаться хлюпиком, выпил, а старший хвалил его за смелость, говорил, что дело с ним иметь можно. А остальные парни почему-то дружно гоготали при этом, словно им показывали цирк. А Гриши при этом не было. Гриша исчез сразу же, как только Рукавишников влез в эту потасовку. Потом они куда-то шли, взявшись под руки, а потом на него обрушился страшный удар в челюсть. Парни словно растаяли в темноте, а Рукавишников долго не мог прийти в себя, стоял, прислонившись к холодной стене старого дома, и раскачивался от боли. Оказалось, что били его в темном и узком Соловьевском переулке на Васильевском острове, совсем недалеко от Гришиного дома на Третьей линии. К нему Рукавишников и поплелся, постанывая от боли и с трудом удерживаясь от того, чтобы не заплакать. Но беспокойство, не случилось ли с приятелем что-нибудь пострашнее, заставляло его идти. Дверь открыла Гришина мать, Мария Михайловна.

— А Гришук уже спит,— сказала она.— Разве вы не вместе гуляли?

На следующий день бабушка, увидев опухшее Алешине лицо, заставила его пойти в больницу. Хирург сказал, что сломана челюсть. До сих пор, поглаживая скулу и нащупав небольшую вмятину, Рукавишников вспоминает эту историю.

Несколько месяцев он не звонил и не ходил к Возницыну, но потом встретил Гришу на вечеринке у общего приятеля, и дружба их возобновилась. Не то чтобы Рукавишников простил его, нет. Просто все отошло на второй план, подзабылось. Да и Гриша как-то оправдался. Или попросил прощения.

Сейчас, думая об этом давнем, мальчишеском приключении, Алексей Иванович морщился. «Ведь то был другой Возницын, подросток, не знавший цены настоящей дружбе, не отдававший отчета многим своим поступкам»,— думал он. Знал же он Гришу и другим — веселым, компанейским, внимательным. С ним было всегда легко и просто, он понимал с полуслова, приходил на выручку, когда Алексею Ивановичу не хватало денег до получки, особенно в студенческие годы. Все это было…

Он медленно шел по улице Петра Лаврова, натыкаясь на спешащих людей, разглядывая громады домов, поставленных на капитальный ремонт. У некоторых зданий были обрушены полы и потолки, стояли одни стены, оклеенные разными обоями: синими, красными, давно уже выгоревшими, белесыми. Кое-где обои прорвались, и ветер трепал их куски, обнажая пожелтевшие газеты. Над улицей стелился голубоватый дым — строители жгли за дощатыми заборами костры. «Совсем как в блокаду,— подумал Рукавишников.— И эти пустые стены с провалами окон, и дым от костров»…

8

Новая встреча со следователем состоялась через день. Утром, когда Алексей Иванович уже собирался уходить на службу, раздался телефонный звонок. Звонил Миронов.

— Вы бы не могли заглянуть ко мне? — спросил он.— Прямо сейчас…

— Ну что ж, Алексей Иванович, вчера мы установили личность погибшей…— Он вытащил из папки лист бумаги: — Сарычева Лариса Григорьевна, проживала в городе Остров Псковской области, шестидесятого года рождения.— Он внимательно посмотрел на Рукавишникова, словно тому могли что-то сказать эти скупые анкетные данные.— Поссорилась из-за каких-то пустяков с матерью и ушла из дому, не сказав куда.

Рукавишников молчал.

— Но мы выяснили и другое, Алексей Иванович,— продолжал следователь,— весь вечер, перед тем как вы ее встретили, Сарычева провела в обществе одного немолодого человека. Командированного из Риги…

— Как вам удалось это выяснить? — Впервые за несколько последних дней Рукавишников почувствовал, что есть надежда восстановить истину.

— Работники уголовного розыска обошли несколько ресторанов, ведь вскрытие показало: Лариса много пила… В «Метрополе» девушку узнал по фотографии официант. Лариса ужинала у него с пожилым мужчиной. Ну а остальное — дело техники. В нашей профессии есть свои маленькие секреты…

— И он признался…— начал Алексей Иванович и в нерешительности развел руками, не решаясь высказать то, в чем должен был признаться этот пожилой мужчина.

— Не во всем,— покачал головой следователь.— Свидетелей-то нет! Но есть улики — у него в номере нашли Ларисин маленький чемодан и рубашку. Он все ждал, когда девушка вернется. Знал, что пойти ей некуда…

— Вот как все обернулось,— прошептал Алексей Иванович и полез в карман. Но трубки не было, он забыл ее дома. Заметив его движение, следователь достал из стола пачку «ВТ». Пододвинул Рукавишникову.

— Да я, собственно, трубку курю…— сказал Рукавишников, но сигарету взял.

— И я трубкой балуюсь,— улыбнулся Миронов.— Но только дома. Или на даче… А здесь столько работы — не до трубки. Да и товарищи смеются — вот, дескать, советский Мегрэ выискался…

Улыбка у следователя была добрая, и Алексей Иванович посетовал на себя, что ошибся при первой встрече. Заметил, что губы тонкие, и решил, что Миронов сухарь.

— Перед вашим приходом звонили из редакции,— сказал следователь.— Товарищ Спиридонов. Он уже не первый раз звонит — беспокоится. По его словам, так вы прямо ангел небесный… Я его успокоил. Сказал, что все в порядке…

— А вы знаете, Игорь Павлович, я ведь не один в тот раз был, когда девушку встретил,— неожиданно для себя сказал Рукавишников. Он вдруг почувствовал неодолимое желание рассказать следователю про Гришу.— Со мной еще один человек был. Мой товарищ. Мы вместе уговаривали Ларису поехать в гостиницу.

— Что же вы сразу не заявили об этом?

— Я его потерял,— задумчиво сказал Алексей Иванович.

— Потеряли?

— Да. Теперь уже совсем потерял. Вы себе можете представить — такое неудачное совпадение — его в это время в редакции выдвигать собрались. А тут грязь, уголовщина…

— Понятно,— кивнул Миронов и больше ни о чем спрашивать не стал.

… Когда сотрудники, собравшиеся на редколлегию, зашли в кабинет главного, там сидели редактор и Спиридонов. Оба раскрасневшиеся, взъерошенные. Чувствовалось, что между ними произошло какое-то нелегкое объяснение.

Все расселись по местам.

— Начнем с приятной новости,— сказал шеф.— Вчера Григорий Архипович Возницын утвержден заместителем главного редактора. Прекрасно, когда растет член нашего коллектива!

Все одобрительно зашумели.

— Молодец, Григорий Архипович! Так держать! — громко сказала Соленая. Рукавишников с удивлением заметил, что ее стул рядом с ним пустует, а сидит Алла Николаевна «у стены», вместе с литсотрудниками.

— Гриша, занимайте свое новое место,— показал Василий Константинович на стул справа от себя.

Возницын, смущенно улыбаясь, обошел вокруг большого стола заседаний, как будто ненароком дружески прикоснулся к плечу Алексея Ивановича и сел на пустовавшее место заместителя. Первым поздравил его Горшенин, протянув через стол широкую ладонь… И заседание покатилось по своему привычному руслу.

На закрытой редколлегии редактор сказал:

— Теперь надо думать о том, кто заменит Возницына. Отдел-то наш основной! — Он повернулся к Грише.— Как вы сами считаете, кто? Может, Филиппов?

Филиппов был литсотрудником в промышленном отделе.

— Несколько дней дадите на размышления? — попросил Возницын.

— Дадим. Но дня два, не больше. Пора разворачивать шефство над гидротурбинным. Всерьез начинать. В партбюро цеха кое-что уточнили, скорректировали.— Он на секунду замолк и, вздохнув, посмотрел в окно, на заснеженные крыши домов.— На нашу помощь завод очень надеется…

— А что уточнили? — спросил Спиридонов.

— Детали, детали! — Редактор перешел на скороговорку.— В главном все осталось по-прежнему…

— По-новому сформулировали свои соцобязательства,— сказал Возницын и, улыбнувшись, развел руками. Словно извинился за такое решение завода.— Турбину построят не на полгода раньше срока, а к моменту готовности машинного зала станции…

Спиридонов просиял.

— Ну вот…— начал было он, но редактор предостерегающе поднял руку:

— Товарищи!! Товарищи! Выясните все детали в рабочем порядке. Не начинать же нам снова дебаты. Вопросов больше нет?

— Нам бы надо еще одну кадровую проблему решить,— подала голос Соленая.

— А вы чтой-то, Алла Николаевна, в уголок забрались? — спросил редактор.— Неужели кто-то на ваше место осмелился сесть?

— Вопрос серьезный, Василий Константинович, тут уж не до шуток. Я не думала, что мне придется его поднимать. Но все молчат. Только по кабинетам шушукаются. А у самого Алексея Ивановича Рукавишникова, видно, смелости на это не хватает. Или еще чего…

— Ну что еще за вопрос вы хотите поднять? — бесцеремонно перебил Соленую редактор, и глаза у него стали холодными и злыми.

— Мне кажется, Рукавишников должен подать заявление об уходе. Нельзя работать на таком ответственном посту и совершать безнравственные поступки…

— Алла Николаевна, не надо слушать кабинетные сплетни. Если у вас возникли какие-то вопросы, спросили бы у меня, у секретаря партбюро… У самого Алексея Ивановича, наконец! — Чувствовалось, что редактор раздражен до предела.

Соленая посмотрела на него с недоумением и испугом, словно незаслуженно обиженный ребенок.

— К Алексею Ивановичу нет никаких претензий ни у прокуратуры, ни тем более у нас. Произошло недоразумение… Не-до-ра-зу-ме-ние! — повторил редактор.— И хватит об этом.

Рукавишников почувствовал на себе чей-то взгляд. Поднял голову и встретился с ищущими глазами Возницына.

«Как жить дальше? — подумал Алексей Иванович.— Как работать вместе с этим предателем, с Аллой Николаевной, с Горшениным, который не сделал мне пока ничего плохого, но и хорошего не сделал тоже. Как?» Он еще не знал. Знал только, что в нем самом, в его отношении к людям происходят, а может быть, уже и произошли такие перемены, которые сильно осложнят ему жизнь. Осложнят, но и сделают ее более красивой. Да, именно красивой. Он это чувствовал.

«Не выбирай плохих приятелей, уж лучше заведи врага…» — вспомнил он строку из стихотворения и повернулся к Возницыну спиной.

1979 г.

Примечания

1

Харон, в греческой мифологии перевозчик теней умерших через реку подземного царства Стикс до врат Аида.

2

Зекс (жарг.) — призыв к вниманию.

3

Торопись медленно (лат.).

Content

Сергей Высоцкий

Не загоняйте в угол прокурора

Третий дубль

Недоразумение

Примечания