Яков Тублин

Образ жизни

Избранные стихотворения и поэмы

Немного о себе

Писать о себе и легко, и трудно. Потому буду по возможности краток, тем более что подробностей моей биографии достаточно в этой книге избранных стихотворений и поэм.

Я родился 13 октября 1935 года в городе Николаеве, что стоит на берегах двух рек — Южного Буга и Ингула. И совсем рядом — Чёрное море.

Порог наш, у которого росла белая акация, выходил на Привозную улицу, где на шестом году жизни меня и застала Война. От неё мы надеялись спастись в Сталинграде. Нашли место!.. Что там было, рассказывать не стоит — это знают все.

Осенью 1942 года нам с мамой чудом удалось вырваться из пекла и добраться до Урала. В 1943 году погиб отец. В Николаев возвратились только в 1949 году.

Окончил Николаевский судостроительный техникум и Одесский государственный университет. Строил корабли, занимался отраслевой наукой. Много ездил по бывшему Союзу Четыре года служил на Балтийском флоте минёром.

Пишу с детства. Первые стихи напечатал в 17 лет. С тех пор печатался в газетах и журналах Москвы, Ленинграда, Киева, Одессы, Николаева и других городов Союза; в многочисленных коллективных поэтических сборниках и антологиях.

Издал три книги стихов: «Каждый день»(1971 г.), «Теплоход» (1979 г.), «Час прилива» (1987 г.). Стихи переводились на украинский, осетинский и другие языки. Дважды был премирован на поэтических конкурсах «Комсомольской правды».

С благодарностью вспоминаю тёплые отзывы о моих стихах Ярослава Смелякова, Сергея Наровчатова, Валентина Катаева и особенно Аделины Адалис.

С 1991 года живу в Израиле, в древнем и молодом городе Ашкелоне, на берегу Средиземного моря. Много путешествовал по странам Европы, побывал в США. Новый этап жизни — новые впечатления, ощущения, мысли.

Но и прошлое, тем не менее не отпускает.

В настоящую книгу вошли избранные стихи последних полутора десятилетий, стихи прошлых лет, включённые и не включённые в ранее изданные книги, и две поэмы, опубликованные на Украине и в Израиле.

Понимая, что стихи, по большей части, — дело личное, надеюсь всё же, что Читателю хоть в какой-то мере будет интересен мой «Образ жизни».

Яков Тублин апрель 2007 г.

После исхода

1991–2007 годы

* * *

Тронулась, и отошла навсегда

Эта земля.

Как душа, отлетела.

Первую родину покидать —

Горькое дело.

Небезразлично и не всё равно,

Кто его знает —

Где больше покоя?

Небо едино и солнце одно,

Но — другое.

То ли темнеет, то ли блестит

Море внизу.

И какая-то птица

Встречная обратно летит,

Пересекая без визы границу.

Туча набухла, до края дойдя,

Небо на две половинки распалось.

Новое солнышко улыбалось

Сквозь слёзы дождя.

Мост

Детям и внукам моим

Стынет апельсиновая роща,

Небеса февральские темны.

Думаю: «А может, было б проще

Не менять ни жизни, ни страны?»

Позади российские просторы,

Украины степи и поля.

Годы. Годы счастья и позора,

Ближних предков горькая земля.

Что ж меня подвигнуло оставить

Эту землю и сюда лететь?

Кто меня осмелится ославить,

Что я выбрал место умереть?

Только помирать как будто рано

Под таким приветным небом мне,

В этой, для меня пока что странной,

Иудейской вечной стороне.

Кипяток крикливого иврита

Обжигает слух, но я молчу.

Разве мова[1] прежняя забыта?

Разве я забыть её хочу?

Но не запою и не заплачу:

Не за что и некого винить.

Сам решил судьбу переиначить,

Сам решил я жизнь переменить.

Это всё — нелёгкая наука,

Это — нешутейная игра:

Мост построить для детей и внуков —

Гешер[2] в этот Богом данный край.

Да хранят их здесь, под светлым флагом

Доброта, любовь и красота —

Даже пусть костьми навечно лягу

При постройке этого моста.

* * *

Голубое рассветно-холодное пламя

Так сияет, что нет ни мелодий, ни слов.

Изумрудно-отчётливо смотрится пальма

Здесь — на фоне высоких и белых домов.

Постою, помолчу, но недолго, немного,

На рассвет полюбуюсь из-под руки.

Просыпается старая синагога,

Муэдзину крикливому вопреки.

Я стою, ошарашенный и потрясённый,

Посреди апельсиновой ворожбы,

Где на древнем иврите картавят вороны

И на идиш чирикают воробьи.

Чайки смело взлетают с высокого мола

И сливаются с облаком вдалеке.

А волна Средиземного тёплого моря

Не стесняется петь на родном языке.

* * *

Нет, душа не виновата

В том, что на сердце слеза.

В эту ночь перед Шабатом

Отпустило тормоза.

Напустил я в комнату озона —

Хватит мне теперь на целый день.

Сердца моего штрафная зона

На душу отбрасывает тень.

И пусть катится слеза —

Отпустило тормоза.

Нет, душа не виновата

В эту ночь перед Шабатом,

Что не спит она, не спит,

А телегою скрипит.

Отпустило тормоза —

И пусть катится слеза…

В Иудейской пустыне

Как долго и трудно

Я шёл к Иудейской пустыне.

Мой след затерялся,

И здесь к рассвету простынет.

Карельские сосны, озёра,

Украинский тополь…

Я вдоволь и всласть

Насмотрелся, испил и протопал.

Дышал вашим воздухом,

Жил вашей болью и верой —

И вот я на склоне стою,

Перед рыжей пещерой.

А в Мёртвое море, как соль,

Оседает и эта минута.

Я не виноват,

Что родился в долине Галута.

За всё заплатил я сполна,

И не требую сдачи.

Я в центре пустыни стою,

Не молюсь и не плачу.

О чём попросить,

Если я не умею молиться?

Оазис внизу —

Там, в тени, подадут мне напиться.

Чего ещё надо,

Чтоб выйти опять на дорогу!

У Бога не просят,

А благодарят только Бога.

За серо-зелёное море

Под куполом синим,

За то, что стою

Посреди Иудейской пустыни.

За то, что Исход —

Хоть и поздно — всё же случился;

Что жив до сих пор,

Не разбился, не спился.

Особо за то,

Что, ни слова молитвы не зная,

Уже я, по сути, допущен

В приёмную Рая.

Мне так на душе

Не бывало спокойно доныне,

Как в этих невзрачных горах

Иудейской пустыни.

Слияние

Уже и смех, и слёзы

Остались позади —

Сибирские морозы,

Балтийские дожди.

И местные евреи

Нам говорят: «Смотри,

Как медленно светлеет

Израиль изнутри.»

Движенье и слиянье —

Великий «никайон»[3].

Уже его сиянье

Видать со всех сторон.

Мы «пашем» с интересом

С утра и до утра.

Совсем другая пьеса

Здесь шла ещё вчера.

Мы стали выше ростом —

Совсем иной полёт.

А завтра на подмостках

Другой спектакль пойдёт.

Ашкелону

Путь земной закончить дай мне силы,

На последний выдох и поклон,

Скромный, незатейливый и милый,

Иудейский город Ашкелон.

Мой просторный, молодой и древний,

Дай мне ничего и дай всего,

Ты — моя родимая деревня,

И столица сердца моего.

Дай ещё мне дюжину апрелей,

И хотя бы столько октябрей.

Вряд ли так тебя ещё воспели

Бескорыстнее или добрей.

Поклоняюсь якорю и флагу

Здесь, где волны ласково поют.

В землю я твою, наверно, лягу,

Мой причал последний и приют.

Научился смерти не бояться

Я у этой голубой воды.

На твоём песке запечатлятся

Пусть мои последние следы.

Я грустить не буду о разлуке,

Потому как подавать мне весть,

Я надеюсь, будут внуки —

Внуки, народившиеся здесь.

* * *

Какой сегодня вечер пряный!

Ещё тепло, ещё светло.

Спасибо осени за праздник,

Спасибо лету, что прошло.

И птице завтрашней спасибо,

Спасибо — дожил до утра.

Я небесам шепчу: «Спасите

От боли, что была вчера».

И да хранит нас всех от горя

И голубой, и белый цвет.

Как элегично дышит море,

Какой простой даёт совет:

«Живи покуда, наслаждайся.

Как я дышу, так ты дыши.

Не суетись, не зарывайся,

А можешь, так стихи пиши.»

И всё вокруг полно доверья,

Что раньше и не снилось нам.

Здесь ритмы скачут по волнам,

И рифмы падают с деревьев.

Осенний эскиз

Жёлтый клён на зелёной поляне стоит,

И такой удивительно ласковый вид —

Левитану, наверно, не снилось.

Левитан, главный русский художник, Исаак,

Ну признайся — слабо намалярить вот так?

Вы смогли бы, скажите на милость?

Одинокое облако вдалеке,

Куст зелёный на жёлтом песке,

Кошка рыжая с голубем в паре.

Ну, ответь мне, пожалуйста, Веня Ван-Гог,

Ты б такое на трезвую голову смог

Там — на юге, в провинции Арля?

В том и радость, и грусть, и успех, и беда:

Ни за что и нигде, никому, никогда…

Вам такое вовек не приснится —

То, что утром сегодня открылося мне

В Иудейской моей стороне:

Лист, летящий под небом из ситца.

Жаль, конечно, что в этом отрезке пути

Ваших красок карминовых не развести,

Будь хоть дважды, хоть трижды поэтом

В апельсиновых этих осенних лесах.

…Если завтра мы встретимся на небесах,

Расскажу я вам лично об этом.

На своём берегу

Ласковый вечер спустился

В эти святые края.

Вот наконец и прибился

К милому берегу я.

Воина внук и раввина,

Бывший российский моряк,

Как тебе эта равнина

И левантийский маяк?

Как тебе этот гортанный,

Этот горячий язык,

Запах фалафельных пряный?

Да, понемногу привык.

Кончилась пьяная свадьба —

Что же о том горевать!

Вот на могилу слетать бы

К маме.

А после опять

Буду вдыхать у порога

Вечер тягучий, как мёд.

Ну, а отсюда дорога

Лишь вертикально идёт…

За гранью

Ни днём, ни чёрной ночью,

Мне кажется опять,

Уж никогда воочью

Тех мест не увидать.

За гранью и за кругом

Живу я неспеша.

Между Днепром и Бугом

Ещё моя душа.

Где мокрым листопадом

Засыпаны года.

И я твержу: «Не надо,

Не надо мне туда!»

Я хуже или лучше

На свете жил досель,

Но вот родился внучек

В Эрец Исраэль[4].

Он не чужак приезжий

Из русских палестин,

А этих побережий

Законный гражданин.

Он станет новой вехой,

Он станет новым днём.

И только дальним эхом

Россия будет в нём.

Какой-то далью серой

И дымкой голубой,

Какой-то прежней верой

И дедовой судьбой.

Над этим вечным морем,

Где властвует иврит,

Он прикоснётся к Торе,

Молитву сотворит.

О том тысячелетье,

Неведомом ему.

О прадеде и деде,

Что канули во тьму.

Утренняя молитва

Хочу я у внучки на свадьбе гульнуть,

На сына её хоть разочек взглянуть.

Чтоб в будущем веке хотя бы денёк,

Хотя бы часок

Быть счастливым я мог.

Я очень устал здесь,

Но тихо молю:

Господь, дай мне времени,

Я потерплю.

Дай тыщи восходов и тыщи дождей

На долгие годы для наших детей.

Дай песню одну, но без всяких оков,

Тогда и зови —

Я к дороге готов.

Но прежде хочу, чтоб сгорело в огне

Всё, что я и сам ненавижу во мне.

Чтоб сдохли враги,

Чтоб воскресли друзья.

Мне лучшей молитвы придумать нельзя.

Особая нация

Русская эмиграция:

Русский, еврей,

Это особая нация,

Это — крутой рассол.

В этом рассоле квасятся

Столько десятков лет

Гении, воры, классики —

Бывшей России цвет.

Мы, как степные лошади

С крепкою головой —

На Тель-Авивской площади, —

Бруклинской мостовой.

Слава за нами тянется

Памятного греха:

Мы мировые пьяницы

И мастера стиха.

Родины горькой отпрыски,

Бывшей страны народ,

Словно в бессрочном отпуске,

Здесь, «за бугром», живёт.

Сон перед Песахом

Сон тяжёлый мне голову мнёт.

Это ж надо такому присниться!

…В мокрой просеке серая птица

Всё никак не сорвётся в полёт.

Перья встрепаны, ноги в крови,

Переломаны крылья большие.

Далеко до пределов России,

Как от чёрного зла до любви.

Ветер чёрный гуляет в лесу,

И плывет в небе месяц библейский.

Профиль птицы такой иудейский…

Я проснулся в четвёртом часу,

Голубое окно растворил.

Лёгкий бриз Средиземного моря

Долетал из-за ближнего мола

И в рассветные трубы трубил.

Но стоял этот сон в голове,

Как сюжет из шекспировской пьесы.

…Скоро праздник, подумалось, — Песах.

Это видно по яркой траве.

Иудейский верлибр

Я — воздух на конце огня,

Я — камень на конце дождя,

Я — синее на грани красного,

Я — белое на грани чёрного.

Я — корень дерева,

Что тысячи тысяч лет

Питалось сточными водами

Чёрно-багрового мегаполиса,

Дерева тысячи лет

Дышащего удушливым дымом,

Высокого дерева

Весной выстреливающего в небо

Миллионы миллионов

Зеленых моих внучат,

Печально умирающих осенью

И уносимых жёлтыми ветрами

В серую пустыню.

Я — верхний слой живой земли

Под постаментом чёрного памятника тьмы.

Я — трава, ломающая железный асфальт.

Я — ствол пушки,

Нацеленной чугунным ядром

В самое сердце добра.

Я — голубая вода

Для закалки стали будущего меча,

Что снесёт с чёрного памятника

Смрадную голову зла и ненависти.

Я — острие этого меча.

Я — крик

На грани рыдания и песни.

Я — расстояние

От родильного крика

До смертного вздоха.

Вот поэтому

Я — синее на грани красного,

Я — белое на грани чёрного,

Камень на конце дождя,

Воздух на острие огня.

Возле синагоги

Возле белой синагоги

Дева смуглая стоит,

И младенец тихо дремлет

На её крутом плече.

Возле белой синагоги

Я стою — российский жид,

И войти я не решаюсь

Под ее высокий свод.

Мимо — в чёрных лапсердаках,

В шляпах чёрных и в пенсне.

Вот проходит сын Хабада,

Смотрит странно на меня.

Мимо — в чёрных лапсердаках…

А душа моя — во сне.

Не решаюсь, не решаюсь

Я переступить порог.

Я молюсь звезде заката,

Первой вспыхнувшей звезде.

И мои воспоминанья

Никому не увидать.

Я молюсь звезде заката

Одинаковой везде —

То ли в Иерусалиме,

То ли в Ялте, на горе.

Есть о чём мне помолиться.

Что у Бога попросить.

Сколько смуты накопилось

За прошедшие года.

Подойти к свече вечерней

И поклоны долго бить.

…Только я Его не вижу,

И не видит Он меня.

Кадиш[5]

В зените солнце так палило,

Как палит здесь во все века.

Мы стали на краю могилы —

У кромки рыжего песка.

Вот здесь тебе досталось выпить

Последний приторный стакан,

Где Иордан впадает в Припять.

А, может, Припять — в Иордан.

Нет места для зелёной злобы.

Есть только горечь и печаль.

Как далеко достал Чернобыль!

В какую докатился даль!

Кадиш короткий кончен чинно,

Холодный камешек в руке.

А иудейская долина

На русском плачет языке.

Мой иврит

Вы только превратно меня не поймите —

Не врун я, не лжец, не нахал —

Я с нежного детства болтал на иврите,

Но сам я себя не слыхал.

В зелёные годы и в спелые годы

Лежал я в развалинах школ

Отрезанной веткой большого народа,

Зарытой в российский подзол.

А соки ее пробивались так редко

Сквозь стыд, и сквозь страх, и сквозь грех.

И что я сегодня —

Та самая ветка,

А, может зелёный побег?

Так кто я сегодня,

Так кто я, скажите?

Я стар и настолько же мал.

…Я с детства еще говорил на иврите,

Но только об этом не знал.

Привыкаю

Я так привык быть несчастливым,

Тянуть суровой жизни нить,

Что нынче как-то некрасиво

Мне жаловаться или ныть.

Ведь, слава Богу, жив я вроде,

И слава Богу, вроде сыт.

И в окружающей природе

Ничто мне вроде не грозит.

И море тёплое игриво,

И свет горит в моём дому.

Я привыкаю быть счастливым —

Привыкнуть можно ко всему.

* * *

Мы с внуком в шахматы сыграем,

Потом из лука постреляем,

Затем еще чего начнём —

К примеру — бицепсы качнём.

Мой внучек Филька,

Нет причины

Бездействовать —

Ведь мы — мужчины.

Давай, не кисни и не ной!

Вперед! И повторяй за мной!

Наверно, Богу так угодно,

Что б ты был сильным и свободным.

Осваивай борьбу и бег,

Другого века человек.

Берись за кисть и за смычок,

Мой внук, мой птенчик, мой бычок!

Но только чтобы не война…

Твоя вина — моя вина.

Народы, расы — всё враньё!

Земля — Отечество твоё!

Стихи пиши, долби гранит —

Трудолюбивых Бог хранит.

Он слушает меня пока,

Но всё же морщится слегка,

И мне даёт такой ответ:

— Не доставай! Сам знаю, дед…

* * *

Стала речь моя исповедальной —

Здесь, где я поднялся и упал,

Где, не только территориально,

Ближе к Богу я сегодня стал.

Восемь лет хожу по новой тверди,

Восемь лет тропу к Нему ищу.

Но за мною следом бродят черти,

Хлопают, кривляясь, по плечу.

Боже мой, я знаю не по слухам

(Потому как это сам прошёл),

Что крутая русская сивуха

Делает с еврейскою душой.

Но моя душа не виновата,

Столько лет блуждавшая в лесу.

Ангелы мои — мои внучата,

Только лишь они меня спасут.

Иерусалим — моя столица.

Здесь и оплачу свои долги.

Господи! Евреем дал родиться —

Умереть евреем помоги.

Молитва

…еврей — это святое существо.

Л. Толстой, 1891 год

Всемилостивый Бог,

Я — русский иудей —

Молюсь не за себя,

А за своих детей.

Пока я в мир иной

Неспешно ухожу,

На внуков и детей

Всё пристальней гляжу.

Молитвою моей

Пусть будет русский стих —

О том, что никогда

Ты не оставишь их.

На Волге, на Днепре,

На Иордан-реке —

Прости, что я молюсь

На русском языке.

Нью-Вавилон

А что привёз с собой, —

Сумей сберечь,

Как ту святую воду из колодца.

…В Израиле — украинская речь

(Я вздрогнул даже)

Громко раздаётся.

Как без вести давно пропавший брат,

Является утраченное слово.

Как будто тыщи лет тому назад,

Нью-Вавилон здесь создаётся снова.

Ещё мне часто снятся те края,

Где обитают ангелы и черти.

Язык мой русский — родина моя,

Отречься от тебя — мне равно смерти,

На этом языке душа болит

И радуется новою судьбою.

Мой русский родич,

Изучай иврит:

Ведь мы — от Бога одного с тобою.

Изменения

Приобретают новые значенья

События, и мысли, и слова.

Уже за мной — иное поколенье;

Точнее быть — так даже целых два.

Мои — неужто вправду? — эти дети,

И внуки эти?

Кто 6 подумать мог!

Хочу увидеть поколенье третье,

Но это, если мне позволит Бог.

Я возраст свой порою забываю.

И вот, покуда длится этот миг,

Волна накатывает молодая

На слово неизбежное — «старик».

И ничего не изменилось будто,

За исключеньем мелочи одной:

Где в слове «Бог» писал строчную букву,

Уже не обойтись без прописной.

* * *

Серьёзные сроки приспели,

Раздумья толпятся гурьбой.

Что делать мне с этим апрелем

И с этой весной голубой?

Что делать мне с этим рассветом,

С заботой грядущего дня?

Устала душа от диеты,

И в странствия манит меня.

И запах костра горьковатый

Я чувствую как-то острей.

…Что делать мне с этим закатом,

С апрелем,

И с жизнью моей?

Париж — Лондон

Перелёт

Я не на «Боинге» летел —

На крыльях сказки.

А справа небосвод алел

Невиданной раскраски.

Я полстолетья ожидал

Такого рейса.

А рядышком Тору читал

Попутчик в пейсах.

Носители подагр и грыж

И прочих болей

Летят из Эреца[6] в Париж —

Не менее, не более.

И даже те, кто встать не мог

Вчера с постели,

Переступили свой порог —

Летели!..

Не то что стонов —

Вздоха нет,

И даже шутки кстати.

Аэропорт. Париж. Рассвет.

…На самом на закате.

Поздние прогулки

Как белый человек,

Вхожу в «Гранд Опера»,

Фотографируюсь на Эйфелевой башне.

На авеню Дэ Итали с утра

Пью кофе.

В полдень сувенир пустяшный

Куплю над Сеной,

Франками звеня.

И как когда-то Хэм,

По Монпарнасу

Пройду вразвалку —

Весь Париж в огнях —

И возвращусь в отель

К ночному часу.

Опухли ноги,

Пухнет голова

От этих слишком поздних впечатлений

И скошенная майская трава

Молочно пахнет,

Словно в День Творенья.

Минутку посижу — саднит в боку,

Но я ещё тащусь в кафе «Ротонда».

Стою, припав к дверному косяку,

Без всякой позы и без всякой фронды.

Бульвар Распай, уж ты меня прости —

Свернул бы влево, но устал серьёзно.

Пора передохнуть. Ловлю такси.

…Как поздно всё же,

Как, однако, поздно!

* * *

Какой запоздалый подарок

Случился над Сеной-рекой:

Стою под какой-то там аркой —

Неважно совсем под какой.

Чего и какого я ради

По улицам этим плетусь?

Какая-то горькая радость,

Какая-то сладкая грусть.

Я выйду к тому переулку,

Под этим пройдусь фонарём.

…Как пахнет французская булка! —

Как в нищенском детстве моём,

Как в том огневом и морозном,

Раздетом, голодном, босом.

Париж! Я ребёнок твой поздний —

Лишь выгляжу старше лицом.

* * *

Оторвавшись от милой жены,

Я гулял по ночному Парижу.

И почувствовал, что сожжены

Все мосты. И опор я не вижу.

Где я был? Где шатался досель?

Где певал хулиганские песни?

Как случилось: бульвар Сен-Мишель

Променял на бандитскую Пресню?

Я родился не там, не тогда —

Сирый пасынок дикой отчизны.

Вместо жизни случилась беда…

Всё же я ещё жив — после жизни.

И помыслить я даже не мог,

Что я буду когда-нибудь старым,

И окажет мне милости Бог:

Пить бордо на долине Луары.

На Монмартре картину куплю,

К Сене выйду, хмельной спозаранку.

— Мужики, ну ещё по рублю

Соберём! Извиняюсь — по франку.

Я живой: даже выпить могу,

Но жена разрешает немного.

И перед судьбою в долгу,

«Слава Богу, — шепчу, —

Слава Богу!..»

Сны сбываются

Десять франков — не деньги,

Куплю себе «Русскую мысль».

Ноги вытяну, лягу,

Умывшись парижской водой.

Почитаю, хотя для меня

Эти мысли прокисли…

Сны сбываются значит,

В которых я был молодой.

Как-никак повезло,

Что родился я русским евреем.

Мне глаза завязали,

Стянув на затылке узлом…

Ветерок прилетел —

И с Монмартра кофейнями веет.

Элегично в душе,

Только горло с чего-то свело.

Слава Богу ещё,

Что душа не совсем постарела,

Ну а хвори телесные

Как-нибудь перетерплю.

Сил хватило ещё

Приволочь своё грешное тело

К Нотр Дам де Пари —

Эти камни я с детства люблю.

В Люксембургском саду,

Где когда-то сидел Модильяни,

Майский воздух вдыхаю,

Запивая легчайшим бордо.

Здесь бродил Гумилёв,

Обними Ахматову Аню, —

Десять лет до расстрела

И вечер такой молодой.

Слишком хрестоматийно —

Я это и сам понимаю…

Деревянную лавочку

Солнце успело нагреть.

Я присел, развалясь,

И подумал: «Спасибо, Израиль,

Что за чёрным забором

Позволил мне не умереть».

* * *

Ничто не отвлекает

От бесполезных дел,

Никто мне не мешает

По Лондону шататься.

И за спиной остался

Рубеж и тот предел,

Где бы следил за мною некто в штатском.

Ну вот и, наконец,

Язык сгодился мне,

Которым я владел

Уже неплохо в детстве.

Но видеть это мог

Я разве что во сне,

Поскольку был тогда я человек советский…

Опять я не о том,

И снова — не туда.

Но я не виноват:

Всё не забудешь сразу.

…Вот Тауэр стоит,

Алмазная вода

Вот из фонтана бьёт,

И день, как по заказу.

Не надо воздыхать,

И подведём итог,

Пока вагон метро проносится со свистом:

Наверно, всё же есть

На этом свете Бог —

Мне снова столько лет,

Как Оливеру Твисту.

Выходя из музея Мадам Тюссо

Сидела с Депардье моя жена,

Я в это время с Нельсоном трепался.

Хлебнул с Шекспиром красного вина,

Жаль — Байрон по дороге не попался.

Я вышел. А у зданья Би-Би-Си

Вдруг кстати вспомнил этого майора,

Который двадцать лет тому трусил

Меня, пугая лагерным забором.

Зайдём, майор, в простой английский паб,

Пройдём под красным фонарём на Сохо.

Тебе я склею пару клёвых баб —

Они «допросят» так, что станет плохо.

Да хрен с тобой!..

То было в страшном сне,

Когда ты предлагал мне папиросы.

Тем более, что, может быть, в Чечне

Уже давно отбросил ты колёса.

…Сияет Пикадилли. И Тюссо

Мадам давно осталась за спиною.

Спасибо, сволочь, и «сенкью» за всё,

За всё «мерси», что сделал ты со мною.

* * *

Идёт по Темзе пароход,

Я на ходу обедаю.

Куда идёт, зачем идёт —

Не знаю и не ведаю.

На Трафальгарской посижу,

Дыша великим городом,

И за голубкой подгляжу,

Что завлекает голубя.

Суббота в Лондоне — Шабат.

Как говорят на родине.

Спина болит, ступни горят

От расстояний пройденных.

Сидел бы так — мне всё равно —

Хоть гостем, а хоть жителем.

Ирландец рыжий пьёт вино,

Да из горла, как в Питере.

Как Нельсон высоко стоит

В объятьях полдня свежего!

Кругом ребята все свои,

Но только чуть повежливей.

От впечатлений еле жив,

Встаю и дальше топаю.

… А вечером — на Тель-Авив,

В его объятья тёплые.

Италия

* * *

Мы вырвались с тобой из круга

Своих обыденных забот.

Вдыхай Италию, подруга, —

Здесь жизнерадостный народ.

В гостинице, в Монте-Катини

Нет смысла киснуть —

В путь пора!

Струится вечер темносиний,

И небо чистое с утра.

Мы столько лет в замоте жили,

Такой тащили груз и вес,

Что, право, честно заслужили

С тобою порцию чудес.

Нас май с природой обвенчает.

Я этот май дарю тебе.

…Мы во Флоренцию въезжаем —

Благодарение судьбе.

Флоренция

Какого тебе ещё надо рожна!

Картину купи и бутылку вина.

Ныряй с головой, закрывая глаза,

В шальной, боевой Флорентийский базар

Хоть вера не та и ментальность не та —

К ступеням собора Святого Христа

Присядь, если двигаться далее лень,

Используя статуи мраморной тень.

Душе дай пожить без заумных идей,

Разлива российского иудей.

И, глядя на звёзды, к гостинице правь,

Прикончи вино, а картину оставь.

Венеция

Звёзды в тучах спрятались

В итальянском небе.

Я впервые радуюсь

Там, где раньше не был.

Сладкий воздух странствий,

Обалдев, вдыхаю.

Ах венецианская

Улица ночная!

Вечер в декорациях

Золотых и синих.

…И цветёт акация,

Как на Украине.

Швейцарский эскиз

Сгустились сумерки,

Как прошлогодний мёд.

Какое-то швейцарское селенье

У озера стоит на отраженье

Своём — вниз крышами, наоборот.

И в этой перевёрнутости есть

Какой-то смысл,

И даже тайность шифра.

И возраста внушительная цифра

Читается всего, как 26.

Так в сумерках альпийский снег блестит,

Что все ответы кажутся вопросами.

В воде проплыло что-то вверх колёсами —

То вертолёт вдоль озера летит.

Испания

По Гвадалквивиру

Невелика река, неглубока,

Но утонули в той реке века.

И старый мир, и этот новый мир

Сокрыл в воде своей Гвадалквивир.

Корабль старый, ржавые борта:

Какая истребилась красота!

Еврейская-арабская река,

Как радость, и как горе, глубока.

И христиан угрюмая струя —

Своя. А может быть, и не своя.

И правит праздник,

Правит вечный пир —

Гвадалквивир.

На стыках океанов и морей,

В истоках рек —

Везде бывал еврей.

Его дома и камни синагог,

И патио —

Слепой заметить мог.

Но зрячий враг отнюдь не замечал

Камней еврейских этих и Начал.

Не замечай нас, враг, не замечай,

Права свои неправые качай,

И рвы копай и печи раздувай!

Давай копай! Стреляй!

Души, давай!

Но и сквозь пепел прорастёт звезда

Давида — это навсегда!

В Днепре топи, в Освенциме сжигай…

Но «Хай Израиль! Хай!»[7]

Что хочешь делай,

Но неистребим

Народ по имени Иегудим![8]

Улетаю в Мадрид

Вечерами закат по-иному горит —

Жёлтым цветом сменился зелёный.

Завтра утром я улетаю в Мадрид.

Ожидай меня из Барселоны.

Далее кругом идёт в эти дни голова.

Не юнец — поспокойней бы надо.

Но как сладко катаются в горле слова:

Барселона, Севилья, Гранада!

Кастаньеты стучат, и коррида орёт,

И фламенко — сердечное средство.

Завтра утром — туда, лишь один перелёт

До мечты и до сказки из детства.

По-испански любой карапуз говорит

Там — в красивой стране, непреклонной.

Завтра утром я улетаю в Мадрид.

Ожидай меня из Барселоны.

Покидал Кордову

Дай мне слово, Кордова,

Что ты не забудешь меня,

Охранишь моё слово

От тления и огня.

Благодарен проулкам

И патио в древней пыли,

Мостовым твоим гулким,

Которыми предки прошли.

И морозит, и греет

Той жизни исчезнувшей свет.

Тех столетий евреи

Как будто бы смотрят вослед.

И мне кажется, снова

Подают запоздалую весть.

Обнимаю, Кордова,

Тебя — лишь за то, что ты есть.

Это древняя драма —

Гордиться, что сам ты еврей.

…Я, как сын Авраама,

Иду по Кордове своей.

Скандинавия

Дождь в Копенгагене

В Копенгагене — дождь.

В шесть утра закрывают кабак.

Ночь окончилась, но

Не унять загулявших никак.

Вдоль канала датчанка угрюмо метет

Мостовую.

А дождик с похмелья

За нею идёт.

В Копенгагене — утро.

Промокли на мачтах флажки.

Элегично в душе,

Ноги так непривычно легки.

Это утро. И — август…

Прохлада врывается в грудь.

Этот дождик, душа,

Сохрани, охрани, не забудь!

Прояснилось. И шхуны,

Еще не проснувшись, стоят.

А у окон — промытый, спокойный

И радостный взгляд.

Подгулявший, пропивший

Последнюю крону матрос,

Задаёт мне по-датски

Какой-то невнятный вопрос.

To ли время спросил,

То ли денежку он попросил?

Улыбнулся и дальше поплёлся,

Как видно, без сил.

Я шатаюсь без цели

Вдоль мачт. И тихонько пою

Про заморскую гавань

Недатскую песню свою.

И никто тут не спросит,

О чём эта песня моя,

Да и как занесло меня, грешного,

В эти края.

Стрельнул парус,

И рядышком где-то плеснуло весло…

Слава Богу — на склоне житейском

И мне повезло!

И вернуться на этот причал

Я, пожалуй, — не прочь.

Склянки пробили семь.

В Копенгагене кончился дождь.

«Вечерний звон» в Данни

По пешеходной уличной реке,

Вдоль лавок Копенгагенских гуляем.

В разноязыком гуле различаем

«Вечерний звон» на русском языке.

Печален звук. Кому они поют —

Кокошник, сарафан и балалайка? —

И только голубей панельных стайка

Их слушает, пока зерно клюют.

Певица, подувядшая давно,

Три музыканта в расписных рубахах

Стоят на тротуаре, как на плахе,

О чём поют — прохожим всё равно.

Что я могу на этом берегу,

Турист, делами не обременённый? —

Ну разве что в коробку бросить крону.

Вот, собственно, и всё, что я могу.

Бреду в свою гостиницу пешком,

И думаю с какой-то горькой страстью:

«Как счастлив я, и вместе — как несчастен

С родным своим российским языком!»

«Вечерний звон»… А, может, это крик,

Звенящий крик, протяжный и усталый?

Каким огромным взрывом разметало

Тебя по свету, мой родной язык!

Хоть и неплохо это, в самом деле,

Но горько, что стоишь ты на панели.

Размышления у водопада

Немного бы в Норвегии пожить,

Не выгоды —

Души спасенья ради.

Не для того, чтоб троллей ублажить,

А для того, чтоб с эльфами поладить.

На фоне снежных шапок и озёр

Тебя обнимут истины и сказки

Какой бы ни был клоун и позёр —

Останешься без позы и без маски.

Примерно тыщу лет тому назад

Селение здесь ледником слизало.

Нет, это не прекрасный водопад —

А скалы плачут чистыми слезами.

Из этих слёз рождается река,

И в ней вскипает водопада брага.

Напейся ею досыта, пока

В груди твоей не прорастёт отвага.

На белой высоте замрёт душа,

На ленте цирковой дороги чёрной.

И долго будешь думать, не спеша

Вдыхая этот чистый воздух горный.

Отчётлив гор голубоватый лик,

Где обитают ангелы и черти.

А сроки знает разве что ледник —

Рождения, цветения и смерти.

Рыбный рынок в Бергене

Что болтаться по рыбному ряду зазря

И в охотку?

Золотисто-копчёного купим угря

И селёдку.

Отпускают сомненья, уходит тоска,

Как сквозь сетки.

Возлежат на прилавках минога, треска

И креветки.

Краб краснеет, как будто зардевшийся принц

Под короной.

И торговки весёлые с блюдцами лиц

Прячут кроны.

Я хожу, на халяву креветки жую,

Так, на пробу,

Ублажая тем самым и душу свою,

И утробу.

И на этом, не знамом досель берегу,

Этом бреге,

Я ни ног и ни денег не берегу.

Утро. Берген…

* * *

Над фьордами —

Чреда гранитных лбов,

И небо —

Из простой суровой ткани.

Норвегия! — последняя любовь

В моём на белом свете пребываньи.

С души сползает серой льдиной грим,

И кажется:

Сейчас над гладью водной

Возникнет на крутом откосе Григ —

Трагический и, вместе с тем, свободный.

Я столько раз влюблялся в те края,

Куда меня волна судьбы бросала.

О жизнь неутолимая моя! —

Любви с избытком,

Но и зла — немало.

Над фьордами

Понятно всё без слов,

И можно в чувствах признаваться молча.

Норвегия — последняя любовь —

Ты — словно луч закатный

Перед ночью.

Если бы…

Были б деньги — купил бы в Норвегии дом,

Поселил бы друзей в этом доме своём,

Да и сам проводил бы там лето.

Вдалеке от бензиновых смрадных дорог

Жил да жил бы себе точно вольный стрелок,

Но пока нету денег на это.

На скале я над фьордом повесил бы флаг

Из полотнища белого в синих кругах,

В озарении солнечных бликов.

А в подвале бы винная бочка была,

И скамейки сосновые вдоль стола —

Всё удобно, без лоска и шика.

Мы ловили бы рыбу, собирали грибы

Рядом с домом, если бы да кабы…

Чай хлебали с малиною свежей.

А с утра бы писали такие стихи,

Что все прошлые наши огрехи-грехи

Вспоминались бы реже и реже.

Там звенела бы чисто любая строка,

Как вода с поднебесного ледника,

И как ветер над Северным морем.

А над лесом бы занималась заря,

Нескончаемый день дружбе нашей даря

Без тревог и тем более — горя.

Только море и небо. Зарница и гром.

Были б деньги —

Купил бы в Норвегии дом.

Из американского блокнота

Просыпайся, Америка!

Как же это, друзья, получается:

Я, считая, все пальцы загну.

Но, когда Тель-Авив просыпается,

То Нью-Йорк лишь отходит ко сну.

Так охота, попив утром кофию,

«Бокер тов»[9] прокричать в телефон.

Но зачем вам моя философия? —

Над Америкой темень и сон.

Прёт волна с европейского берега,

Воет ветер, как дьявол в трубе.

Просыпайся скорее, Америка! —

Мы такое расскажем тебе.

Здесь, покуда тебе отдыхалось —

Нашей общей свободы оплот, —

Мы такого уже нахлебались —

Всё с Востока, с Востока идёт.

Разве ты позабыла: Восток —

Нашей веры и вашей исток.

Ведь на хлебе Востока возрос

Этот мальчик, который — Христос.

После 11 сентября 2001 года

Над Гудзоном воздух горький

Под великим звёздным флагом.

Призадумались в Нью-Йорке,

В Вашингтоне и в Чикаго.

Даже, если ты летишь

На Лас-Вегас — развлекаться,

В аэропорту — стриптиз:

Заставляют раздеваться.

Лучиком проткнет меня,

И просветят всё — до точки:

Даже слышно, как звенят

Все застёжки и крючочки.

Гвоздиком прибит каблук —

Гвоздик может быть оружьем.

Это тоже лишний звук,

Подозрительный, ненужный.

До чего обманчив вид

Всех, когда в умах разруха!

Может, террорист-бандит —

Эта, в чепчике, старуха.

Истина всегда во тьме —

Голубем глядится кобра.

Как узнаешь, что в уме

Юноши с улыбкой доброй.

…В самолёте стюардесса

Угощает свежей прессой.

Нефть, газопровод, эмбарго —

Мне ни холодно, ни жарко:

Всё — газетная фигня.

Может, вся эта фигня

Целит именно в меня.

Встреча с братом в Чикаго

Ах, как ты залетел

Далёко-далеко,

Любимый младший брат,

Двоюродно-родимый!

Как дышится светло,

Как пишется легко,

Когда под боком ты,

Живой и невредимый!

Зачем же и куда

Собрался и удрал?

Но память — есть души

Врачующее средство.

Чтоб снова воскресить

И Волгу, и Урал,

И тёплый Южный Буг,

И золотое детство.

Фалеевской пройти,

Запрыгнуть на трамвай

В трусах и босиком

И укатить к яхт-клубу.

Давай, мой младший брат,

Ещё повспоминай

Акации в цвету

И заводские трубы.

Ты спать не торопись,

Ты посиди со мной,

И расскажи ещё,

Как шлялись по бульвару,

Гоняли старый мяч

По улице Сенной,

Как прорывались мы

В кинотеатр старый.

Да, мы давно уже,

Мой младший брат, — не те,

Болтаемся сейчас

В хвосте обоза.

И так смеёмся мы

До колик в животе

Над юностью своей,

Что аж сверкают слёзы.

Прогулка по дождю

Ольге В.

Погуляю с сестрой но дождю.

Постою, покурю, подожду,

Никуда, ни за чем не спеша.

Пусть поплачет от счастья душа.

Как под дождиком тополь красив!

Слава Богу, что я ещё жив,

Слава Богу — в тоске не сгорел!

И почти ещё, кажется, цел…

Слава Богу! Жене! И сестре,

Что по этой осенней поре,

По октябрьской, золотой,

Я гуляю, почти молодой!

Это утро.

И дождик.

И лес.

Будто умер —

И тут же воскрес.

Германия

Встреча с другом

Это было, как в кинокартине,

Где сюжет играется вдвоём.

Прилетел во Франкфурт…

Друг старинный

Там встречал меня погожим днём.

Лес осенний с золотистой гривы

Стряхивал листву.

— Как житуха?

— Главное, что живы —

Ты живой и я ещё живу.

— Как житуха, друг родной Илюха?

Я тебя увидеть захотел.

— Столько лет — ни слуху и ни духу!

— А сегодня взял и прилетел.

Два часа, как пять минут, до Кёльна —

И одни воспоминанья сплошь.

— Ну, теперь выкладывай застольно,

Как ты здесь, в Германии, живёшь.

Старый друг из молодости ранней,

Говори давай, не умолкай.

Ну а я тебе — про свой Израиль.

Ты пока по третьей наливай.

Жаль нет с нами некоторых прочих,

Тех, кого уже обнять нельзя.

Пьём и вспоминаем, и хохочем —

Так, что даже катится слеза.

* * *

Илье Бортнику

Рейн течёт, как медленная проза,

Чайки отдыхают на песке.

Что-то шепчет белая берёза

На своём немецком языке.

Хорошо, что тучи сносит к югу:

Можно прогуляться без зонтов,

От души наговориться с другом —

Вспомнить и про это и про то.

Но попалась лестница крутая —

Надо постоять и покурить.

Посмотреть, как клёны облетают,

Красный лист осиновый горит.

Это, видно, Бог назначил встречу

Нам с тобою здесь — на Рейн-реке,

Чтобы посреди немецкой речи

Помолчать на русском языке.

Примем пару раз по малой дозе,

Пивом кёльнским это всё запьём.

И тогда мы, может быть, берёзу

На немецком языке поймём.

Осень в Кёльне

Как аккуратно подстрижен газон,

Кустики — в полном порядочке.

Деду — за восемьдесят. Он

Присел отдохнуть на зелёной лавочке.

Наверное, это правнук его —

С красным ведёрком и жёлтым мячиком.

…Лет шестьдесят тому всего

Я был примерно таким же мальчиком.

Тоже осень была тогда —

Под Сталинградом.

А ну его!

Мне не надо туда.

Даже в мыслях —

И то не надо.

Не этот ли

в сорок втором

поливал меня

Горячим железом?!

Боже! Какая, однако, фигня

В голову лезет…

В Трире

Рейн-Вестфалия намного шире,

Чем Израиль —

Ясно и для нас.

Оказались нынче в полдень

В Трире,

Где родился классик Карл Маркс.

Кем-то он недолго здесь работал,

Пил вино, бывало, целый день.

И со службы выгнан был за что-то.

Кажется, за почерк и за лень.

«Капитал» писал,

Служанок портил,

Очень не любил рабочий класс.

Но зато любил он —

Выкрест чёртов —

Всех учить,

Особо рьяно — нас.

И марксизм этот мы зубрили —

Всё, что он нам в книжках написал.

До чего ж послушными мы были.

Что ж ты, Карла, пудрил нам мозги…

По дорогам римских легионов

Я проехал тыщу перегонов,

Лишь столбы мелькали на пути.

По дорогам римских легионов

Нынче в осень повезло пройти.

Что-то вечер наступает рано:

Только шесть, но опустилась тьма.

Видно всех дорог Октавиана

Не успеть пройти —

Грядёт зима.

Мы катастрофически стареем —

Не объять все горы и моря.

Ах ты Рейн, русалка Лорелея,

Жизнь предзакатная моя!

Завтра вновь наступит вечер ранний,

А за ним большая ночь придёт.

Не успеть увидеть всех германий

По причине шахматной —

Цейтнот…

* * *

Ива старая свесила косы

В Дюссельдорфе, над тихим прудом,

Задаю себе сотню вопросов —

И всего два ответа потом.

Вот трамвай,

Вот базарная площадь,

Вот роскошный какой-то пассаж.

Нам, ребята, чего бы попроще —

Всё красиво,

Но город не наш.

До свиданья!

Живите счастливо.

Глохнут уши,

Устали глаза.

Наливай дюссельдорфского пива,

Подскажи, как пройти на вокзал.

* * *

Что случилось в этот день осенний?

Даже и непьющая жена

Выпила со мной под настроенье

Молодого рейнского вина.

Ох, пропью до нитки всё! Держите

Вы меня,

А то замаюсь пить.

Но когда кутить ещё, скажите,

Если не по осени кутить?

Как внезапно наступает вечер,

И темнеет голубая высь!

Жаль, что этот Рейн не бесконечен,

Этот день,

И этот год,

И — жизнь.

Счастья — мало,

Много больше — горя.

Сроки не дано предугадать.

Рейн впадает в Северное море —

А куда ж ему ещё впадать?!

Амстердам

По каналу сорок пять минут

Погуляли,

Больше — ни минутки.

Как-то по-домашнему плывут

Рядом с бортом медленные утки.

Черепичных красных крыш лубок

Повторяет город многократно.

Проститутка кажет жирный бок,

Мне не нужный даже и бесплатно.

Ветер гонит переулком хлам;

Обжигает слух голландской речью.

Хорошо приехать в Амстердам

Утром,

И уже свалить под вечер.

Брызнет дождь,

Нагонит лёгкий сон.

Дрёмой путь до Кёльна скоротаем,

…А за чаем утром вспоминаем

Этот нидерландский Вавилон.

Над Дунаем

Не мечтал я о такой награде:

Оторвавшись от рутинных дел,

Над Дунаем, в граде Вышеграде,

Под сентябрьским солнышком сидел.

Эту тишину и эту ясность

Сохранить бы в сердце про запас.

…Что там — меж Лубянскою и Красной

Происходит в этот самый час?

Может быть, не стоит думать вовсе

На венгерском берегу о том,

Что такая же сегодня осень

Над Москвой-рекою и Днепром?

Я покинул те края навеки,

Старыми ногами семеня.

Даже не спросили эти реки,

Что в душе творилось у меня.

Я теперь не сгину ненароком,

Не уйду ко дну и не сгорю —

И за это Родине жестокой

Я «спасибо» говорю.

…И чего я здесь распелся ради? —

Знаю сам, что словоблудье — зло.

И зачем мне в граде Вышеграде

Это только в голову пришло?

Сегодня и вчера

Разговор на прощанье

Окраинное русское село

Заброшено, крапивой заросло,

Но в том лесном, занюханном селе

Абрам играет «фрэйлехс»[10] на пиле.

Но в тех заледенелых лагерях

Пиликает на скрипочке Ицхак.

И Янкель, наподобие брахи[11]

Читает уркам Пушкина стихи.

…Деревня. Полусгнивший грустный клуб.

Похож на пейсу тот хохлацкий чуб.

Он самогонку пить с тобой готов,

А завтра на рассвете бить жидов.

— Эх! Однова живём, працюєм, пьём!

— Сегодня мы вдвоём, а завтра — бьём?

— Куды, пытаю, прётесь вы, жиды?

Всего достигли здесь!

Зачем — туды?

Но ты меня не слушай и налей.

Умеешь пить — какой же ты еврей!

— Спасибо, друг хохол,

И друг кацап.

Сегодня пить — невмочь,

Видать, ослаб.

Сегодня корешуй, дружок, с другим.

А завтра я — на Иерусалим…

— Вот видишь — стало быть и ты хорош,

А нашу самогонку с салом жрёшь!

Вселился и в тебя иудин бес!

Как волка ни корми — он смотрит в лес…

Что позабыл ты на Земле Святой? —

Не богатей, а человек простой?

— Да, это так. Спасибо за совет.

Но нынче ты мне друг,

А завтра — нет,

А послезавтра… Господи спаси!

— Да будет! Лучше выпей-закуси.

Ты отменил бы лучше свой отлёт.

Послушай: птаха русская поёт…

И что ты напоследок здесь шумишь?!

Послушай лучше, как шумит камыш,

Послушай, как берёзонька вопит:

«Не покидай меня, российский жид!»

— Такую «ласку», друже, понимать

Обрыдло. Нелегко мне посылать

Ко всем чертям свою Рассею-мать!

Но завтра я билет себе куплю,

Что равносильно — я её пошлю.

С её вождями и с её Кремлём!..

…А по остатней, так и быть, нальём.

За то, что всё же русских баб любил,

И русским моряком на флоте был.

За то, что я отстаивал за двух,

За трёх, за четырёх российский дух!

Но не хочу я боле ничего —

Лишь, чтоб здесь духу не было мово…

Мы кончили бутылку. Прощавай!

Давай мне лапу — и не провожай.

Я подустал спасать Святую Русь.

Прости!

Прощай!

Я вряд ли возвращусь…

Воспоминания о флоте

Я в жизни кое-что видал,

И кое-где бывал, однако.

Но нет милее этих знаков:

Корабль, палуба, штурвал.

Да! Это знаки — не слова,

Не буквы, а скорее вехи

Работы трудной, не потехи.

И это вам не трын-трава.

Сама собой накатит вдруг

Строка сурового напева.

Где ты, старлей товарищ Левин,

И где теперь капдва Сердюк?

Панов — весёлый старшина,

Он, кажется, был из Тамбова.

Матрос Дорожкин, вроде, Вова.

Но разве дело в именах!

Я в жизни многое видал,

Чудес и бед немало всяких.

Но как услышу слово «якорь»:

Корабль, палуба, штурвал…

Как до обидного мала

Судьба житейского приюта!

Тельняшка, мичманка, каюта,

Швартовка — молодость прошла,

Причал.

Такие вот дела…

Три аккорда

Я был, наверное, в ударе,

Я от апреля ошалел:

Решил учиться на гитаре —

И три аккорда одолел.

Но скоро понял: струны — поза

С картинно поднятой рукой,

И что гитара — просто проза

Перед моей живой строкой.

И в слове столько струн и звуков,

Что на столетье хватит петь.

А музыкальную науку

В пять жизней мне не одолеть.

Один задор — в моём ударе.

Чтоб попусту не тратить сил,

Я бросил тренькать на гитаре,

А три аккорда позабыл.

Я возвратился к слову снова,

Чтобы душой его согреть,

И смысла в нём достичь такого,

Что без гитары можно петь.

Триптих пера

1

Нет ничего тяжелее пера

В этой работе земной.

Тот, кто не смыслит в труде ничего,

Может поспорить со мной.

Скажем, что весит вот эта строка? —

Тонну? Центнер? Полкило?

И почему та строка на века? —

Было перу тяжело.

Гром над империей Римской гремел,

Машет палач топором:

Знаем, поскольку всё это поддел

Кто-то гусинным пером.

Передо мною сегодня гора,

Но напрягусь, сокруша.

Душу, к примеру, поднять для пера —

Сколько потянет душа?

2

Если на дороге встретишь чудо,

Значит — ты до этого дорос.

Главное: не потерять рассудок,

С рельсов не сойти или с колёс.

Этот миг душевного итога —

Результат того, чем прежде жил.

Это значит — наконец, у Бога

Ты немного счастья заслужил.

Пробил час для дел святых и песен.

Брось рутину. Думай и дыши.

Этим белый свет и интересен —

Делай только то, что для души.

Будь построже, слово гни потуже.

Пусть тебя не трогают, любя:

В этот час тебе никто не нужен,

Кроме, разумеется, себя.

3

Нет, забвения я не страшусь.

Просто жаль, что кончается действо,

Никуда от финала не деться —

Оттого эта светлая грусть.

О, помедли немножечко, день,

Задержись на полчасика, вечер,

И не двигайся, дерева тень,

Приближая последнюю встречу.

Отдохните, постойте пока,

Запряжённые кони!

Дайте ветку потрогать ладонью,

Так и тянется к птице рука.

Эта пьеса подходит к концу,

Эта трагикомедия, драма.

…И пора собираться к отцу,

И пора на свидание с мамой.

Художник

Он вас не хочет больше видеть,

Встречая на своём пути.

Художника легко обидеть —

Гораздо легче, чем спасти.

Он, как слепой искристый дождик,

Залётный ангел или бес.

— Гляди! Подумаешь — художник!

Мазила, пьяница, балбес!

Пошёл ты со своей палитрой!

Вот привязался, чёрт возьми!..

Тебе, милой, дружить с поллитрой

А не с приличными людьми…

Он только криво улыбнётся:

— И, впрямь, за что меня любить?

И в дупель к вечеру напьётся,

Хоть не хотел сегодня пить.

Он будет пить со всякой рванью,

И проклинать такую жизнь.

А завтра снова утром ранним

Отыщет старенькую кисть.

Вечерних красок воспаренье

Неповторимо в этот час.

Вглядитесь: это поле зренья

Совсем иное, чем у вас.

Тогда скажи ему: «Прости.

Я рад тебя в работе видеть».

Художника легко обидеть,

И так легко его спасти.

* * *

Мне жизнь подпортила руки и ноги,

И сердце шалит, и печёнка щемит.

Не все ещё мины на этой дороге,

Не весь ещё встретился мне динамит.

Но я от успеха навек застрахован,

Поскольку мне вовсе не нужен успех,

Который, как правило, свойства такого,

Какого любая подлянка и грех.

Полна моя чаша и ломится блюдо

От пищи простой.

Не завидую я

Тому, кто до славы дорвался, ублюдок,

Тому, что Парнаса достигла свинья.

Дай, Господи, мне на исходе дороги

Сил: душу и дух уберечь. И не сдать.

Стучало бы сердце, держали бы ноги.

…И взрослыми внуков хочу увидать.

* * *

Время настало — и сузился круг

Старых друзей и весёлых подруг.

Ах, незадача какая и грусть:

Старых не стало, а новых боюсь.

Не с кем мне даже поговорить,

Добрые мысли и злые излить.

То ли держать это всё в голове,

То ли деревьям поведать, траве,

Камню, что у дороги лежит, —

То-то у камня приветливый вид.

Вот деревянная стынет скамья,

Этой скамье исповедуюсь я.

И расскажу ей, как сузился круг

Старых друзей и весёлых подруг.

Как я в том круге остался один —

Сам себе раб, сам себе господин,

Как сам с собою сражаюсь да бьюсь.

Старых не стало, а новых боюсь.

Рогатый ангел

Пески перемешались и снега,

Перемешались крылья и рога.

На ринг выходят, на арену, корт, —

Рогатый ангел и крылатый чёрт.

Из небоскрёбов, хат и даже юрт

Выходит добрый чёрт —

Какой абсурд!

Из шалашей, из небоскрёбов, хат

Вдруг вылетает ангел,

Но — рогат.

Через пески, и джунгли, и снега

Проглядывают ангела рога.

Взмах добродушной чёртовой руки —

Через снега, и джунгли, и пески.

Дай Бог, чтоб не фартило, не везло

Мне никогда на ангельское зло.

Дай Бог, чтоб больше я не увидал

Улыбку чёрта,

Ангела оскал.

Но как ни спрячусь в зелени земной —

Кружит рогатый ангел надо мной.

Застольное

Забыв о всякой дури,

Что рядом и вокруг,

Давай с тобой закурим,

Мой некурящий друг.

Пуская кольца дыма

Под тенью голубой,

Давай бокал подымем,

Друг непьющий мой.

И по второй накатим

За дружеским столом,

И очень будет кстати

Вспомнить о былом.

О жизни нашей скромной,

О днях солёных тех

Нам есть с тобой, что вспомнить.

Забыть — вот это грех.

Давай на стол заначку,

Не говори, что нет.

Ещё осталось в пачке

Немного сигарет.

Ещё поколобродим —

Какая ерунда!

…А дым в окно уходит,

Уходит навсегда.

* * *

Простая истина. Но вдруг —

Так остро, голо:

Как много радости вокруг,

Как много горя!

Откуда накатил февраль —

С какого края?

Какая светлая печаль

В преддверьи рая.

А может, мы в раю уже —

В нём так и надо.

Какое счастье на душе

В преддверьи ада.

Ещё пока ласкает слух

Дыханье моря.

И столько радости вокруг,

И горя…

* * *

Ах, что ж это такое —

Заботы да напасти!

Но что-то мы давненько

Не плакали от счастья.

От радости нежданной

Не плакали давно,

Над книжною страницей,

В театре и в кино.

Ну а при расставаньи —

Не может быть и речи.

Давно уже не плачем

При долгожданной встрече.

И как же мы с тобою

До этого дошли?!

Живём в достатке вроде,

Но дефицит души.

Ещё одна удача,

Ещё один успех.

А нет чтоб разориться

На слёзы и на смех…

* * *

Эта птица влетела в форточку

По предутреннему лучу.

Ни на цыпочках, ни на корточках

Жить не буду и не хочу.

Стал я грузным и стал одышливым —

Это зеркало мне не врёт,

А другое и не отыщется —

Знаю я наперёд.

Как-то мне всё труднее дышится,

Но, как слон пожилой, бегу.

От всего, что растёт и движется,

Отказаться я не могу.

Что мне делать с фигурой тучною?

Как мне сбросить два пуда с плеч?

То ли сесть на диету скучную,

То ли сразу в могилу лечь.

Птичьим оком окошко косится,

В силу полную встал рассвет.

Тело так на диету просится,

А душа — ни в какую. Нет!

Удушить бы, что б и не пикнула!

…Ну а птица в свои края

(Только дважды ещё чирикнула)

Улетела, как жизнь моя.

К брату

На сером рассвете,

На чёрством закате,

Как мне тебя не хватает,

Мой брате!

Какие-то лица,

Какие-то речи,

И эти неужные —

Пресные встречи.

И рукопожатья,

И постные лица.

Милее, воистину, —

Дерево, птица.

Милее собака,

И облако даже,

Что ливнем прольётся —

И что-нибудь скажет.

Мы зло перетерпим,

Но хуже удушья

Холодное, вежливое

Равнодушье,

Которое невыносимо

Понять мне.

… Как мне тебя не хватает,

Мой брате!

Клеим обои

Владимиру Зелъцеру

Что делаем, друг, мы сегодня с тобою?

Да так — ничего. Просто клеим обои.

Нарежем, примерим и клейстер заварим,

Покурим. На кухне с тобой погутарим.

Поставим полоску, и снова закурим —

Потрепемся вдоволь о литературе,

О том, что сегодня фуфло на эстраде.

Намажем, прижмём, подровняем, пригладим.

Что будет здесь с нами на Ближнем Востоке?

Ровней. Хорошо — потолок невысокий.

…О старых и новых российских поэтах.

Да ты там смотри не свались с табурета.

Кривые углы нам сегодня достались.

И стык разошёлся, пока мы трепались.

… Минувшей весной я гулял по Парижу.

А клейстер заваривать надо пожиже.

Какое нам дело до рифмы с тобою —

Мы клеим обои.

Давай отдохнём — подломились коленки.

Нальём себе в честь окончания стенки.

Перед зимой

Забыв о разных прелестях прогресса,

Бензиново-отравных скоростях,

На солнышке ноябрьском погреться,

И это — не потеха, не пустяк.

Чтобы себя почувствовать счастливым,

Свободным, словно лес или река,

Сегодня хватит мне и кружки пива,

Огрызка карандашного в руках.

Пусть лист летит, желтея надо мною,

Пусть дышит небо близкою зимой.

Как славно быть хоть миг самим собою,

Мгновенье только быть самим собой.

Вот с дерева слетает паутина,

На веточку присела стрекоза:

Такая гениальная картина,

Что так здесь и рифмуется слеза.

О Господи, спаси меня от долга,

И все грехи с души моей сними,

Поскольку — знаешь сам — уже недолго

Мне греться в ожидании зимы.

* * *

Так я это дело понимаю:

Всё согласно возрастной поре.

Было в ноябре тепло, как в мае, —

В мае стало, словно в ноябре.

И вода была намного чище,

Хлеб вкусней, сочнее помидор.

И, само собой, — теплей жилище,

Пол ровней и шире коридор.

И друзья намного дружелюбней,

И жена покладистей была.

И любой, пусть даже самый будний,

День, как праздник золотой, сиял.

Было всё вчера теплей и слаже,

Но не стану прятаться в норе,

Оттого что завтра в мае даже

Будет холодней, чем в ноябре.

Листва молодая

Уже серебрится, изнанкой сияя,

На старых деревьях листва молодая.

Мне издали машет тонкою ручкой

Моя ироничная нежная внучка.

И внуки мои — золотые ребятки —

Уже наступают на старые пятки.

На ветках, которые подрубили, —

Листва молодая зелёная в силе.

Нас время согнуло, нас годы скрутили.

Мы жили и были — мы в небо отплыли.

Пока мы в полёте до Ада и Рая,

Пусть отпоёт нас листва молодая.

Выбор

Била жизнь меня то в лоб, то в темя,

То до полусмерти, то слегка.

Только вдруг совсем в глухое время

Посещала звонкая строка.

Мог, наверно, я махнуть в столицу,

А не в той провинции корпеть, —

И в среде богемной раствориться,

И в такие дали залететь!..

Но, покуролесив и немножко

Остудив фантазию свою,

Снова думал, как добыть картошку,

И одежду — как кормить семью.

С вами я, родные, — не уехал.

Улетел и снова прилетел.

Добываю хлеб в малярном цехе

(Чтоб он синим пламенем горел!)

А проснувшись под семейной крышей,

Напишу под утро двадцать строк.

Мог бы больше, дальше, глубже, выше.

Мог бы — да выходит, что не смог.

Знал Господь, каким тяжёлым грузом

Нагрузить меня, чтоб не взлетел.

Как ни странно или как ни грустно, —

Я, наверно, сам того хотел.

Из биографии

Жили в бедности мать и отец —

Значит, с ними и я, малец.

В предвоенные годы те

Жили в бедности, но в чистоте.

Я работал, завёл семью,

Даже крышу обрёл свою,

Но в родной для меня стране

Не судилось остаться мне.

К ней я так прикипел, привык.

Мой родной — лишь русский язык,

А другой не освоить вновь,

Как из жил не выпустить кровь.

Эх, едрит твою разъедрит,

Переломанный мой иврит,

Или даже какой иной —

Лишь от русского я хмельной.

И по-русски поют мозги.

Повзрослели чада мои,

Нарожали кучу внучат.

Стал я сыт и почти богат.

День сегодняшний увидать,

Жаль, не могут отец и мать.

Жизнь наладилась, наконец.

Жаль, что ей и самой конец.

Белый налив

Вместе с годами уплыло,

В дальней исчезло дали:

Ах, как давно это было —

Яблоко белый налив!

Радостей стало негусто —

Всё-таки, надобно жить.

Незабываемым хрустом

Зубы не освежить.

Май откатился куда-то,

Стужа грядёт декабря,

Льдистою глыбой горбатой

На горизонте горя.

Снежная пыль оседает,

И облетела листва,

Но молодыми садами

Жёлтая бредит трава.

Кое-что всё же осталось

Даже на этой мели,

Но что-то давно не встречалось

Мне яблочко — белый налив.

Воспоминание о празднике

Юноша при пиджаке и галстуке,

Под червоным знаменем стою.

Что-то очень бодрое, горластое,

Что-то очень звонкое пою.

Духовой оркестр надрывается,

И горилка льётся, как вода.

А всё вместе это называется

«Светлый праздник мира и труда»

Банты кумачовые повязаны,

И вожди с портретов шлют привет.

Порошком зубным с утра намазана

Парусина праздничных штиблет.

Барабаны, как чумные, бухают,

И плывут бутылки по рукам.

Даже сам парторг в стаканы булькает,

Как перед атакой штрафникам.

И шагаю я в колонне пьяненькой,

Ошалелый, глупый, молодой.

…Это навсегда застряло в памяти —

Время между счастьем и бедой.

В том августе…

Зиночке

В твоём животе наш ребёнок живёт,

И пахнет божественно круглый живот,

А волосы пахнут ромашкой.

В том августе так полыхала гроза!

Восторг и тревога в небесных глазах

Твоих. Даже делалось страшно.

Мы вечером плыли по тихой реке —

И молния вспыхнула вдруг вдалеке,

Стремительно к нам приближаясь.

Мы чуть было не потеряли весло,

И к берегу нас на волне принесло.

А ты животом прижималась

Ко мне.

Я почувствовал это спиной —

Какая отныне забота со мной,

Какая серьёзная ноша.

Что это отныне — судьба и семья,

И если опорою буду не я,

То кто же!

С тех пор пролетели не дни, а года,

И десятилетия. Но всегда

Нести эту ношу не тяжко,

Поскольку тот запах со мною живёт:

Как пахнет божественно круглый живот,

И волосы пахнут ромашкой!

* * *

Мне отрадно этой мыслью греться:

Вот билет на теплоход возьму —

Прикачу в осеннюю Одессу.

Просто так — в Одессу, ни к кому.

Несколько глотков степного ветра

Мне напомнят ту, иную жизнь.

И ещё сто двадцать километров

По разбитой трассе потрястись.

Здесь мне каждый поворот приметен,

Долететь до Буга — ерунда.

Подо мною скрипнет мост: «Приветик!

Ты, земляк, откуда и куда?»

Воротился я к тебе из Рая,

Но уже остаться не могу.

Есть на свете край такой — Израиль,

Там — на левантийском берегу.

Я — не прогуляться и не в гости —

Прибыл на короткий срок опять.

Мне и дел всего-то: на погосте,

Рядом с мамой, молча постоять.

Побродить у старого причала

Молодых, невозвратимых дней.

Покурить на берегу Печали,

Над рекой былой Любви моей.

Горькая шутка

Остановился, тяжело дыша —

Пришло богатство,

Но ушла душа.

Рассвет забрезжил —

Некому светить.

Откупорил вино —

Да не с кем пить.

Хоть ангела,

Хоть чёрта попроси:

Любовь пришла —

Да не осталось сил.

Есть дом,

Да только некому в дому

Жить.

И невыносимо самому.

И крылья есть —

Да некуда лететь.

И голос —

Да желанья нету петь.

И трубы медью звонкою трубят —

О том, что победил ты сам себя.

А о победе главной всё равно

Тебе узнать при жизни не дано.

В девятой палате

Я умер весною, на тихом закате,

Двадцатого мая в девятой палате.

В больничном дворе, под акацией белой

Огромные розы кроваво алели;

Мохнатые пчёлы носили добычу,

Над крышею небо свистело по-птичьи.

Но я их не видел, но я их не слышал:

Душа отлетала всё выше и выше.

Душа где-то более суток летала,

А сердце зачем-то тихонько стучало.

Стучало, стучало — и достучалось:

Глаза приоткрыл я на самую малость.

Увидел фонарь в переплёте оконном;

Запахло холодною кашею пшённой.

И так показался мне запах тот кстати

На позднем закате,

В девятой палате.

Баллада полёта

Тыщу раз обласкан и обруган,

И не понят, может быть, вдвойне,

Чтобы до конца не сбиться с крута,

Я хочу побыть наедине.

Что вам образ жизни мой!

Мне странно

Слушать вас — кружится голова.

Я давно открыл другие страны,

Острова, и горы, и слова.

Я всю жизнь на двух полях трудился:

Строил корабли,

Строку ковал.

Но при этом как-то умудрился —

Крылья про запас ещё таскал.

Занимался добываньем хлеба,

Возводил стропила под дождём.

Крылья всё взлететь хотели в небо —

Я шептал им: «Небо подождёт».

А теперь, когда все силы вышли,

Крылья съела моль — не залатать,

А теперь, когда — и хлеб, и крыша,

Не на чем и незачем летать.

Как ни крой себя беззвучным матом —

Не подняться в небо всё равно.

Был крылатым,

А служил горбатым.

Вот и всё!

Вот то-то и оно…

* * *

Иначе, видимо, нельзя.

О прошлом сны кричат.

Мои российские друзья

Мне снятся но ночам.

Когда над Храмовой горой

Три звёздочки взойдут,

Они мне видятся порой,

Назад меня зовут.

И вот я снова на лугу,

На берегу Днепра,

И вот я снова в их кругу,

Где тосты до утра,

Где льётся сизый самогон

В стакан гранёный мой…

Как хорошо, что это сон,

Что я давно другой,

Что я ушёл от тех дверей,

Где часто слышал я:

«Ты парень свой, хоть и еврей,

А мы — твои друзья.»

Исповедь старого фонаря

Вот так оно и будет,

Как повелося встарь,

Покуда грешных нас земля вращает.

Кого интересует,

Как выглядит фонарь,

Который вам дорогу освещает?!

И стало так привычно

До утренней зари,

Что я последним светом изливаюсь.

Кого интересует,

Что у меня внутри,

Когда я им счастливо улыбаюсь?

Давно уже забыли

Меня мои друзья:

Одни с пути сошли, одни уснули.

Кого интересует,

Чем вылечился я,

Когда все на меня рукой махнули?

Но даже столб фонарный

Не выдержал, подгнил, —

Моя опора для такого дела.

Светил и без него бы,

Да не хватило сил:

Спираль в душе моей перегорела.

И так же, как явился

Я на исходе дня,

Вот так же и исчезну я негромко.

Никто и не заметит,

Что нет уже меня,

Поскольку им привычнее — в потёмках.

* * *

Было в жизни и легко, и туго.

Приходилось самым близким врать.

Никогда так не боялся друга

Верного навеки потерять.

Столько вместе радости и горя.

Да ужели это наяву?

Никогда так не любил я море,

Небо, и деревья, и траву.

Никогда так утро голубое

Не вдыхал до самого нутра.

Никогда так не был сам собою,

Как огонь вечернего костра.

…Сердце разрывается на части

Точно в марте снег на льду пруда.

Никогда я не был так несчастен,

Счастлив так я не был никогда.

Пляшут вместе ангелы и черти,

Отвлекают от привычных дел.

Никогда так не был близок к смерти,

Никогда так жизни не хотел.

* * *

Море близкое — в раме оконной.

На высоком своём рубеже,

Как, мой друг, поживаешь в окопе —

На сквозном, на восьмом этаже?

Ниже — все.

Выше — только Всевышний.

Между Ним и тобой — облака.

Шестикрылую звёздочку вышил

В синем небе апрельский закат.

Тыщи лет — этой Песне из песен,

И мотив её неповторим.

Как тоскливо, когда бы не Песах,

Беспросветно, когда б не Пурим.

Как прискорбно, когда б не апрели

И в пустынях, и в тёмных лесах.

Типографскою нонпарелью

Всё написано на небесах.

Что-то прожито.

Что-то прожито.

Но по-прежнему хочется — ввысь.

И свинцовою строчкой прошита

Наша светло-печальная жизнь.

Вахтанги

Вахтанги, мой знакомый, —

Он божий человек.

Он книг, священных кроме,

Не читывал вовек.

Неужто, в самом деле,

Как сам мне рассказал,

Он даже Руставели

Ни строчки не читал?

И Пушкина — ни разу

(С чего бы это вдруг!)

Георгий Саакадзе —

Пустой ненужный звук.

Стоит под небом синим —

Сам царь и господин.

Лишь только Бог единый,

Лишь только Он один!

Не признаёт чего-то

Ликов при мольбе.

Возьмёт мамаши фото —

И молится себе.

Ему — иные ранги.

Святыни — смех и грех.

Вот он такой — Вахтанги —

Божий человек.

Не любит пышной службы,

Он сам себе — пророк.

Посредников не нужно —

Лишь только сам и Бог.

Новообращённый

Вот мой знакомец давний,

Почти что бывший брат,

Казался парнем славным

Лет семь тому назад.

Но вдруг нежданно веру

Мгновенную обрёл.

Он с юных пионеров

До этой веры шёл.

По Иерусалиму,

По утренней росе,

Идёт он, хмурый, мимо,

Стараясь быть как все.

Идёт он на рассвете

По камню и траве.

И круглый «партбилетик»

Несёт на голове.

И, шляпою маяча,

С Торой едва знаком,

Идёт он к стенке Плача,

Как раньше шёл в райком.

Тщедушный, впалогрудый,

Недавно снявший крест,

Меня он учит чуду

И воздевает перст.

Но истин разных много

В молитве и в вине.

А зрение у Бога

Хорошее вполне.

* * *

Нет времени писать о пустяках:

О птичках, о былинках и цветочках.

Когда вокруг Земля в ракетных точках,

Когда над ней витают страх и прах.

Нет времени о птахе рассказать,

Которая свила гнездо на крыше.

Бери серьёзней, и бери повыше —

Негоже в эту лирику сползать.

Нет времени о пустяках писать,

Когда пересыхает даже море,

Когда горят столетние леса.

А власть вершат разбойники и воры.

Но вдруг проснёшься в утренней тиши,

Увидишь бабочку в наряде ярком

И каждый листик ощутишь подарком

Существованья.

Это и пиши.

Тогда отступят прах и тлен, и страх

И счастье бытия подступит жарко.

К чертям — парламент, цены на солярку! —

Нет времени писать о пустяках.

Предпочтение

Как прекрасно, что я не читаю газет,

Предпочтя на закатное небо глазеть,

Предпочтя дрожь листвы и рассвета

Жёлтым сплетням, кровавым вендеттам.

Всё же кажется мне: безусловно я прав,

Что не покупаю бумажных отрав,

Предпочтя этим страхам и сказкам

Развороты небесной раскраски.

И в кармане останется всё же деньга —

Мне она пригодится в теченье денька:

Если пивом согрею я душу —

Божьей заповеди не нарушу.

Жёлтым сплетням, кровавым вендеттам

Предпочту росный воздух рассвета,

Предпочту на осеннее небо глазеть.

Как прекрасно, что я не читаю газет!

Под Прокрустом

Мы выросли под знаменем Прокруста:

Кто не дорос,

А кто — наоборот.

Ещё в ушах визжит пила,

И хрусты

Костей,

которые

на части рвёт.

Ещё пока не смолкли эти трубы,

Они зовут Его короновать.

Кто вырос слишком,

Тех слегка подрубим.

Кто не дорос — растянем.

На кровать —

Не по размеру —

Всё равно уложим.

И будешь там как миленький лежать.

Подгримируем, коль не вышел рожей —

Такая это точная кровать.

Она тебя когда-нибудь обнимет

Объятием последним навсегда.

…Мы жили под Прокрустами,

Под ними

Уходим постепенно в никуда.

Прощай, Земля —

Моя родная матерь!

Мы более не встретимся с тобой.

Ты мне была прокрустовой кроватью,

Прокрустовой любовью,

И — судьбой.

Химический туман

А это, кроме шуток,

Что скоро грянет бой.

Осталось двое суток

До Третьей мировой.

Он вождь или мошенник,

Разбойник — что с того?

Мы все — его мишени,

Заложники его.

Железная проказа,

Химический туман.

А мы, в противогазах —

Подобья обезьян.

Злодейскою отравой

Уже нас извели.

И встали дыбом травы

На голове Земли.

Есть повод, цель и принцип.

Кто здесь герой, кто плут?

Морские пехотинцы

В последний бой идут.

А всё это придумал

За весь двадцатый век,

Разумный и безумный,

Животный — Человек.

Монолог матроса подлодки «Курск»

На исходе кроваво-жестокого века

Это я задохнулся в девятом отсеке.

Только не потому, что торпедой ударен, —

Потому, что мой царь так преступно бездарен.

Плачет матушка бедная где-то под Лугой —

Оттого, что на троне российском ворюги.

И причина трагичного инцидента

Только в том, что паханы идут в президенты.

Водонепроницаема переборка.

Но покуда в Кремле продолжались разборки,

Я сдыхал в вашем грёбаном трижды отсеке —

И проклятья вам шлю, задыхаясь навеки.

И в последней, предсмертной, безвыходной пене

Посылаю вас всех на понятной вам фене!

Воды Баренца пусть отпоют меня тихо —

Я свободен теперь от российского лиха.

И, не зная отныне позора и страха,

Посылаю Отчизну родимую на…

Подрезка деревьев

За то, что были слишком гордыми,

Шумели над дорожной пылью,

Деревьям отрубили головы

И руки им укоротили.

Но корни их теперь упрочены,

И ветер листьев не касается.

А главное — они от прочего

Ничем пока не отличаются.

Ни даже от столба бетонного,

Ни даже от забора белого,

И ни от камня многотонного,

И ни от тротуара серого.

И стала улица пугливою,

Как будто разума лишается.

Но только птахи сиротливые

В их смерть поверить не решаются.

Четверостишия

1

С кем попало говорить не хочется,

С кем придётся пить невмоготу.

Помолчим с тобою, Одиночество.

Перетерпим эту немоту.

2

Вдруг на дороге встанет стена,

Вздыбится диким мустангом:

В каждом Раю — свой Сатана,

Но в каждом Аду — свой Ангел.

3

Согреемся одним огнём,

К одним ветвям протянем руки.

И рассмеёмся при разлуке,

А встретимся — тогда всплакнём.

4

Каждый наступивший день — как награда;

Круг всё уже и пространство пустей.

Нет хороших новостей — и не надо,

Лишь бы не было плохих новостей.

5

Не жду ни пониманья, ни участья,

Надеюсь на терпение своё.

До Истины нет силы достучаться —

Но можно домолчаться до неё.

Ироничные строки

1

Не подобострастный, не благоговейный,

Я, признаться честно, слишком был идейный.

И довольно часто, и довольно долго

Мучался избытком гиперчувства долга.

За мою за верность, преданность и честность

Схлопотал расплату — полную безвестность.

И никто не видит, и никто не слышит,

Что я многих тоньше, голосистей, выше.

И никто на свете так и не узнает,

Где душа поэта по ночам летает.

И что с нею было, и что с нею стало,

Оттого, наверно, что не там летала…

2

В безумном мире, где бушуют страсти,

И где никто не слышит никого,

Подайте, братцы, мне ломоть участья,

Краюшечку сочувствия всего.

Подайте мне на пять копеек веры,

Внимания подайте двадцать грамм,

И теплоты хотя бы четверть меры.

Ей-богу всё с процентами отдам.

Терпение моё на ладан дышит,

И я последним пламенем горю.

Куда же вы?

Постойте!

Нет, не слышат.

Сам виноват, что тихо говорю…

Скамейка

Кому он нужен — мой заумный стих?

Сижу один. Скамейка на двоих.

Сижу и никуда не тороплюсь.

Израиль отодвинулись и Русь.

А Украина, где родился я,

Уже давно — не родина моя.

О поле моё горького пути!

Куда-нибудь меня перекати.

Но умер ветер мой. Моя волна

Остановилась. Думает она:

В каком ей направлении катить,

Зачем на гребне шелуху крутить.

Бьёт в сердце истощённое прибой.

Как трудно всё же быть самим собой!

Осмыслить самого себя, и их…

Один я — на скамейке для двоих.

* * *

Чем душу всё-таки согреть?…

Нет сил ни жить, ни умереть,

Нет сил кричать,

Нет сил молчать,

Дела пустяшные кончать.

Дать газу — и по тормозам.

Молчать и слушать.

И слепнут тяжело глаза,

И глохнут уши.

Какая вывеска лица

У «обаяшки-подлеца» —

Артиста-мима.

А я прикинусь дураком,

Слезу сухую кулаком,

И — дальше, мимо.

Ведь были голос и рука,

Свой берег, и своя река.

Ведь были, были!

Но только тусклое окно

Осталось у меня одно!

Под ржавой пылью.

И больно сквозь него смотреть.

Нет сил — ни жить, ни умереть.

* * *

Я устал казаться молодым,

Роль играть ненужную,

Но всё же,

Чтоб не очень выглядеть седым,

Постригаться вынужден под ёжик.

«Сколько лет тебе, скажи, старик?»

Обладатель бывшего рекорда,

Я ещё к такому не привык,

Я ещё могу за это — в морду.

Мне казаться немощным не в масть,

А казаться злым — себе дороже.

И чтоб в недостоинство не впасть,

Буду стричься до конца под ёжик.

* * *

Не рвись и не упорствуй и не злись

На этой тверди и под небом этим.

Чем больше знаешь, тем печальней жизнь

На этом кратком, этом белом свете.

Чем больше ты докажешь и поймёшь,

Чем больше обретёшь друзей случайных,

Тем грандиозней, тем обидней ложь,

Тем меньше удивления и тайны.

Но этого всего не избежать.

Пока ты жив, так хочется додумать,

Свои дела довыполнить. И стать

Свободным, а не нищим и угрюмым.

И только наверху, на Вечном свете,

Когда, не торопясь, посмотришь вниз,

Поймёшь, паря над зыбким миром этим, —

Чем больше знаешь, тем печальней жизнь.

Баллада об отставном поручике

Сердце билось, как часы,

Даже, может, лучше.

И топорщил он усы —

Отставной поручик.

Он по городу шагал

Тем балтийским шагом

И невидимо махал

Сине-белым флагом.

И вздыхали все кругом —

И жена, и дети.

Упекли его в дурдом

За проделки эти.

Только выпорхнул в окно…

Волны с поднебесьем

Взяли бедного его

И лихую песню.

И тогда другой моряк,

Благородством редкий,

Всем сказал: был не дурак

Тот поручик едкий.

И умолкли друг и враг,

Близкий и знакомый,

А у моря встал дурак

Деревом зелёным.

* * *

Изверился во многом —

Оттого

Хочу молчать, как старая могила,

Не в силах ненавидеть никого,

Но также и любить уже не в силах.

А жизнь вершит свой бешеный канкан,

То кувырком летит,

То вяжет путы.

И чем добрее щедрый великан,

Тем, как ни странно,

Злее лилипуты.

В защиту буквы «Ё»

Она отшельницей живёт,

Никто её не замечает.

И пишут «мед», где надо «мёд»,

И пишут «лед», где «лёд» сверкает,

Руке лениться не даёт

Моя внимательная память:

Не забывает над «её»

Вершинкой эти точки ставить.

Не убеждайте вы меня,

И что вы там ни говорите, —

А в русском щедром алфавите

Её никто не отменял.

Ну так за что же вы её

Урезали и обрубили —

Мою родную букву «Ё»,

Как будто намертво забыли.

Её кричат, её поют,

Её читают и вещают.

Законами не запрещают,

А вот печатать не дают.

За что же презирать её?

Неужто вам её не жалко?

А как же это — «Ёлки-палки»?

А как же это — «Ё-моё»?

Иду в защитники её,

К ней нанимаюсь в адвокаты.

Оправдываю букву «Ё» —

Она ни в чём не виновата.

Ночные мысли

До рассвета продержись —

Может, утром станет краше.

Карамелька «барбарис»

Успокаивает кашель.

Как ни ляг, а всё — не так:

Мучает одышка-стерва!

Только водка и коньяк

Успокаивают нервы.

Неужели слабоват

Стал я даже для застолий?

Только спирт-ректификат

Успокаивает боли.

Средство есть наверняка —

То, что душу успокоит.

Но пока ещё не стоит,

Потерплю ещё пока.

А единственная жизнь

Мне уже платочком машет.

…Карамелька «барбарис»

Успокаивает кашель.

* * *

Не люблю углы и стены,

Коридоры, потолки.

А люблю морскую пену,

Горы, запахи реки.

Не люблю крикливых женщин

И лощёных мужиков.

Не люблю манерной речи,

Не люблю ночных звонков.

Это личное сугубо —

Всё, чего я не терплю.

Может, и меня не любят

Те, кого я не люблю.

* * *

Живу, как король Европы,

Иначе мне скучно жить.

Монету нашёл и пропил —

А на фиг её копить.

Рубаху сносил и выбросил,

Ещё один день сгорел.

Двух дочек красивых вырастил,

А ведь сыновей хотел.

Но внуки — отрада сладкая —

Заместо сыночков двух.

Ещё, старый хрыч, украдкою

Заглядываюсь на молодух.

Уже, по годам, мне следует

Затухнуть. А я горю.

С бутылкой сижу — беседую,

С цигаркою — говорю.

И думаю, что я выстою,

И тропку пробью к судьбе.

И что-нибудь всё же выстрою

В пути к самому себе.

* * *

Отсырели спички —

Всё равно

Пачка сигаретная скончалась.

Всё допелось и доискричалось,

Даже домолчалось всё давно.

Ливня полной кружкой зачерпну,

Полной ложкой наберу тумана.

Чувствую — ещё пока мне рано

Камнем уходить ко дну.

Столько километров,

Столько миль

Намотал я на свои колёса.

Постою у синего откоса,

Чтоб откашлять эту гарь и пыль,

Отряхну её с тяжёлых крыл,

Отскребу от заскорузлых пяток —

Стану невесомым, как когда-то

В детстве.

Я его не позабыл.

На Земле, в заброшенном дому,

Я оставлю навсегда привычки

Вредные.

…И для чего мне спички?

Мне они в полёте — ни к чему.

* * *

В долг не даю и в долг не беру:

Вдруг не смогу отработать — помру.

А не даю, так понятно вдвойне:

Взятое прежде не отдали мне.

Я на вас злобы давно не таю —

Более просто взаймы не даю.

…Всё-таки, дайте немного взаймы

Света среди наступающей тьмы,

Неба высокого голубизны,

Мира без чёрных отметин войны.

Ну а вина на свои прикуплю —

Я до сих пор это дело люблю.

А на последний поход и полёт

Осень из листьев мне куртку сошьёт

Одинокий

Надоела квартира —

Серой скуки оплот.

Взял бутылку кефира

И на солнышке пьёт.

Он объездил полмира,

Он устал и остыл.

Взял бутылку кефира

И батон надломил.

Будто солнышко лечит

И тоску, и беду —

Всё же как-то полегче

Перемочь на виду.

Как, однако, расстаял,

Как скукожился мир!

И квартира пустая,

И прикончен кефир…

Перед вечером

Ноет сердце, и не повернуться.

Думаешь, когда ложишься спать:

«Суждено ли поутру проснуться,

На ноги с рассветом встать?»

Хочешь ли, не хочешь просыпаться —

Всё же надо распрямиться, сесть.

Правда, легче было в восемнадцать,

В тридцать пять,

И даже в сорок шесть.

Новый день и Новый год —

Не в радость.

Чем они сумеют наградить?

Старые друзья порастерялись,

Ну а новых поздно заводить.

Поздновато гнаться за удачей —

Вечер на дворе.

Стала лишь печаль моя богаче,

А тоска — мудрей.

Прохудились старые заплаты —

Им ни плоть, ни душу не согреть.

И смеюсь я, чтобы не заплакать,

Двигаюсь я, чтоб не умереть.

* * *

Мир богатый и вместе — убогий,

Упрекать, осуждать не берусь.

Ухожу по вечерней дороге,

А по утренней, может, вернусь.

Так живите и пойте, и пейте,

Не бросайте обыденных дел.

А меня никогда не жалейте —

Я такого всегда не терпел.

Укрепиться бы самую малость,

Удержаться ещё на лету…

Но такая настигла усталость,

Придавила — невмоготу.

И уводят усталые ноги

По вечерней дороге,

Где рассыпаны горечь и грусть.

Но по утренней, может, вернусь…

* * *

Ещё мы в землю не легли,

И хоть порою пьём за что-то, —

Не наши в море корабли,

Не наши в небе самолёты.

Сощурим слабые глаза

На этом берегу высоком.

Уже не наши паруса

Белеют на воде далёкой.

Деревья старые молчат —

Под ними жизнь дышала наша.

Пусть руки тонкие внучат

Нам беззаботно вслед помашут.

Кончается двадцатый век —

Его смертельная работа.

Быть может, из грядущих тех,

Единственный, поймёт нас кто-то.

Уйдём без вздохов и без слёз,

Согретые последним светом,

Мы, в сущности, — уже навоз

Для нового тысячелетья.

Фотохроника

Вот я стою без печали и горя,

В шортах, босой, налегке —

На берегу Средиземного моря,

С банкою пива в руке.

Счастье и в этом мгновении малом —

Не у Богов на пиру —

Вот я склонился над жарким мангалом,

Вот я стопарик беру.

Жаль, что не запечатляются звуки,

Запахи, ливня помол.

Вот, как ровесник, играю я с внуком

В шахматы или в футбол.

Вот я с похмелья — отвратная морда, —

Грустный еврейский казак.

Вот при параде — трезвый и гордый,

В галстуке — полный дурак.

Короток всё-таки век человечий,

Bсe — к одному рубежу.

Вот я, младенец, на шкуре овечьей

Попкою кверху лежу.

Вот я смеюсь, как будто рыдаю,

В свете осеннего дня.

Вот моя мама — совсем молодая, —

Это ещё — до меня…

Наследство

По военной, давней,

Горестной привычке

Запасала мама

Мыло, соль и спички.

Как бы там ни было,

Что бы там ни было —

Про запас лежали

Спички, соль и мыло.

Жизнь учила маму

Той суровой школе:

Припасать на случай

Мыла, спичек, соли.

А когда скончалась

Мученица-мама,

Мне добра досталось

От неё немало.

Для чего нам столько,

Мы не понимали,

Но лет пять тем мылом

Мылись и стирали.

Мы б и без запасов

Это время жили,

Но лет пять той солью

Мы еду солили.

А огонь от спичек,

Запасённых мамой, —

Главное наследство —

Зарево и пламя.

Так тепло и сытно,

Чисто в доме было

С этой старой солью,

Спичками и мылом.

* * *

Утром свечу зажигаю

Вот уж пятнадцать лет.

Двадцать восьмое мая —

Мама была. И — нет…

Двадцать восьмое мая —

Горьким стал сладкий хлеб.

Двадцать восьмое мая —

Мир для меня ослеп.

Двадцать восьмое мая —

Мамин последний вздох.

Двадцать восьмое мая —

Мир для меня оглох.

Лишь иногда ночами

Вдруг подступает тьма —

— Мама! — кричу я. — Мама!

Двадцать восьмое Ma…

Вспоминается…

Выкормыш Советского Союза,

Блудный сын Израильской земли,

Я лежу у моря, грея пузо,

От земли украинской вдали.

Без меня к воде склонились вербы,

Буг течёт. На левом берегу

Друг остался — может, самый первый.

Я слетать всегда к нему могу.

Надо б поскорей, покуда силы

Не покинули совсем меня.

Постоять у маминой могилы,

Утонувшей в буйных зеленях.

Там, где я слагал простые песни,

Где картошку шевелил в золе,

Кореша мои уже до пенсий

Дожили. А многие — в земле.

Край, где я росою умывался,

Пробовал держаться на волне,

Хорошо бы ты меня дождался.

Может быть, приеду по весне.

Я пройду по улице Привозной,

По Таврической, Большой Морской.

И, наверно, встречусь слишком поздно

Я с одной девчонкой заводской.

Поклонюсь ей, словно важной даме,

Тихо вспомню юные года.

И скажу ей: «Я приехал к маме.»

К ней, одной, — не поздно никогда.

* * *

Уже, наверное, недолго

Коптеть меж небом и землёй.

Меня сгубило чувство долга

Перед семьёй.

Я вил гнездо, я стены ставил.

И в суете пустяшных дел

Я крыльев так и не расправил,

Я в небо так и не взлетел.

Я делал всякую работу,

Не отрываясь от земли.

…На старых черно-белых фото

Белеют паруса вдали.

Люби меня

Люби меня, друг мой, на одре последнем.

Как будто на свадебном ложе весеннем.

Люби меня, милая, с той простотой,

И с той красотой.

Пусть высохли слезы любви и разлуки,

Пусть вялыми ветками высохли руки.

Пусть лоно твое, как осенняя пашня —

Люби меня, милая, силой вчерашней.

Я сын Сталинграда и минного поля,

Я вспыльчив — такая уж выпала доля

Тебе.

А когда я угасну навеки,

Люби не мужчину во мне —

Человека,

Который до всхлипа любил и до вздоха

Единую женщину грязной эпохи.

И верен ей был так на одре последнем,

Как будто на свадебном ложе весеннем.

* * *

Жена моя — моя душа,

Давай простимся не спеша.

Ведь мы с тобой порядок любим,

Простимся, как родные люди.

Когда придёт ко мне тот день,

Попроще что-нибудь надень,

Домашнее.

И дай мне руку

На долгую разлуку.

Я вспомню Первую Весну

С тобою вместе.

…И усну.

* * *

Ничего не случилось, но что-то,

Что-то дрогнуло всё же в груди.

Снег прошел на Голанских высотах,

Над Хермоном пролились дожди.

Это вздрогнула дальняя память,

В те пределы меня увела,

Где под Выборгом в зиму я падал,

Где над Ладогой вьюга мела,

Где в асфальтовых водах Балтийских

Гнали юность мою на убой,

Где без страха, но не без риска

Шёл в учебный, но всё-таки в бой.

Элогейну, мой Боже пречистый,

Не виновен пред ликом твоим

В том, что некогда был коммунистом,

Что глотал тот удушливый дым,

Что поверил я мифу, который

(А не веришь — так сам прочитай)

Сатаной был украден из Торы.

…Элогейну ата адонай[12].

* * *

Куда бреду, куда гребу,

В какие залетаю выси?

Восстановить мою судьбу

Не сможет некий летописец.

Я видел много разных стран

И удивительных событий.

Я знаю Тихий океан,

Атлантику и Ледовитый.

Но Богом всё же был храним,

И вырван из других объятий,

Чтоб город Иерусалим

Увидеть на своём закате.

* * *

Если память и сердце грешат,

Забывая пейзажи и лица, —

Ничего не забыла душа,

Даже если слегка притвориться.

То, чего не расскажут слова,

То подскажут случайные звуки,

Различимые ночью едва, —

Эти признаки давней разлуки.

Под дневною бравадой моей,

Болтовнёю незначащей, разве

Различишь горечь прожитых дней?

А тем более, ежели — праздник.

И взлетает душа из окна,

Чтоб себе же самой и присниться.

Ничего не забыла она,

Даже если слегка притвориться.

Природа без названия

Я не знаю имени этой птицы,

И названья дерева у окна.

Может, только чудится, только снится

Эта незнакомая сторона?

Этот куст так похож на ракитник,

А пичуга эта — на воробья.

Имена гортанные на иврите

Изучаю с помощью словаря.

Ах, как машет крыльями эта пальма —

Каждый лист наточенный, как кинжал.

Полдень, обжигающий словно пламя,

В перистую тень меня загнал.

Я не ностальгирую и не ною.

Это лишь растерянность, а не грусть.

Просто, надо фауну мне освоить,

Просто — флору выучить наизусть.

Думаю, я выучу это кстати.

Что мне стоит, собственно, подзубрить?

Но боюсь, что времени мне не хватит

Воробья на тополе позабыть.

* * *

Я долго созревал —

Видать, — не та погода.

И с дерева упал

Двухтысячного года.

Я долго созревал —

Видать, — не эта почва.

И не подозревал,

Как прорастал я прочно

Сквозь глину, чернозём,

Через гранит и щебень.

…И вырулил при том

На стрежень и на гребень,

И так свободным стал —

Вот вам и вся наука.

Я с дерева упал, —

И более — ни звука.

Стихи прошлых лет

1975–1990 годы

* * *

Как этот день ни именуйте,

Но, лёгким отлетев пером,

Он весь принадлежит минуте,

Когда ударил в небе гром.

И враз насквозь промокли флаги,

Погасли пышные слова.

Обрывки красочной бумаги

Покоит чистая трава.

Дождь разгоняет смрад угарный,

Он машет саблею кривой.

И яркий листик календарный

Несёт вода по мостовой.

* * *

Так что же с нами стало?

Какой настал бедлам!

И как нас разметало

Но разным по углам!

Ведь из одной мы глины,

И из одной реки

Текущей так старинно,

И волны так легки.

Из одного мы теста,

Из одного костра.

Куда нас, неизвестно,

Развеяли ветра?

«Ау, — кричу я глухо, —

Где ты, где он, где мы?»

«Ау» — и глотнет ухо

В преддверии зимы.

Ни колышка, ни хаты,

Ни двери, ни окна.

И вы не виноваты,

И не моя вина.

Чего нам было мало?

Ведь жили мы светло.

Куда нас разметало?

Куда нас разнесло?

И не свершится чудо

Ни завтра, ни сейчас.

И эхо ниоткуда

Доносится до нас.

* * *

Годы зрелые — высшая проба

Годы прошлые — ближняя даль.

Там, где были отчаянье, злоба,

Поселились любовь и печаль.

Под одной умещаются крышей

И в душе проживают одной,

А душа поднимается выше,

Не заботясь о доле иной,

Умываясь прозренья слезами

Среди зноя, дождей и снегов,

И прозревшими глядя глазами

На вчерашних друзей и врагов;

Понимая: главнейшая проба —

Что на поприще дел, а не слов,

Что бесплодны обида и злоба —

Плодотворны печаль и любовь.

* * *

И то — не основа,

И то — не оплот,

И кажется,

Что не жил ты на свете.

Но единственное свидетельство,

Что время идёт, —

Твои повзрослевшие дети.

И зимы пылили,

И вёсны цвели,

И осень

Плодами тебе улыбалась.

Но единственное свидетельство,

Что годы прошли, —

То, что мало

Друзей осталось.

Река стекленеет,

И снова прилив,

И снова листва

Собирается падать.

Но единственное свидетельство,

Что ты ещё жив, —

Твоя неугасшая память.

* * *

Я выстроил огромный дом

С одним-единственным окном.

Так, чтобы видно было мне

В моём единственном окне,

Как занимается восход,

Как солнце от земли идёт

К высоким вечным небесам.

Я этот дом построил сам.

Но почему же среди дня

Так сумерки гнетут меня,

Потёмки целый день стоят

Во всех углах?

Зачем же я

Построил этот крепкий дом

С одним-единственным окном?!

* * *

Я ничего у вас не выторговал,

Не растерял я ничего.

Так наградите меня выговором,

И запишите мне его.

Давно мне та награда светит —

Ещё на это хватит сил.

Пусть знают и друзья, и дети,

Что я на этом свете жил.

Скажите мне, что я нахально

Болото ваше разбудил.

Я связки надорвал — печально, —

Пристойных не хватило сил.

Скажите, что загнусь я быстро,

Поскольку в это дело влез.

«…Но лучше — правду, чем — в министры,» —

Сказал, мне помнится, Жорес.

* * *

Вся в ожидании надежды

С утра тревожится душа.

Сомнамбулические вежды

Я открываю не спеша.

Понять пытаюсь — в чём же дело,

Ведь я не юноша давно,

Но хогь отяжелело тело —

Душой воспрянуть мне дано.

Прошита красною строкою

Тревоги жгучая вода.

Ни отдыха и ни покоя,

Благополучья не видать.

Мне помогать не собирались

«Ни бог, ни царь и ни герой».

На жизнь мне только лишь достались

Надежды утренней порой.

Но верю я, как верил прежде,

Что я, братишки, «сам с усам»,

А в чем исток моей надежды, —

Ей-богу, я не знаю сам.

Творец

Отвергли, запретили и закрыли

Тяжелую присутственную дверь.

И ярлыком постыдным наградили —

Что делать и куда идти теперь?!

Он горько пил, потом опять работал.

Никто его об этом не просил.

Писал и переделывал он что-то,

Над словом бился из последних сил.

Когда сквозь плач столица ликовала,

Постыдным славословием греша,

И лавры фарисеям раздавала

Трудилась неуёмная душа —

Когда подонки пироги делили,

Он бился над очередной главой,

И облака отечественно плыли

Над рано поседевшей головой.

Своею смертью умер, слава богу,

И что теперь об этом рассуждать,

Мол, если б жил, то стать великим смог бы,

Ещё народу свой талант отдать.

Как будто он, пройдя сквозь гнёт и беды

И завершив судьбы тернистый срок,

Тем не велик, что истину не предал

И душу от растленья уберёг.

Красный свет

Всю жизнь я шёл на красный свет,

Хоть следом было:

Зелёный, да ещё совет —

И любо-мило.

Мне говорили: «Так нельзя», —

Иль в этом свете,

Жена и мама, и друзья,

И даже дети.

На красный шёл, хоть он тернист,

Зелёный — мягче,

Но это был не дальтонизм,

И я не мальчик.

В итоге получилось так

Вот этим летом,

Что я, чудак или дурак, —

Но вышел к свету.

* * *

— Не осуждай меня, мой друг,

Я повторяю снова.

Какой я есть, такой я есть,

Я умер в полшестого.

— И ты меня не осуждай,

Прости меня, мой друже.

Какой я есть, такой я есть —

Я просто просыпаюсь в шесть.

* * *

Целый год я отышачил,

Целый год я отпахал.

Здравствуй, здравствуй, речка Шача!

О тебе я не слыхал.

Здравствуй, каждая травинка,

Каждый кустик и листок.

Тихо плавает кувшинка —

Нежный жёлтенький цветок.

Значит, можно жить иначе

Там, где иволги поют.

Речка маленькая Шача,

Как ты уцелела тут?

Что-то тихо шепчут губы,

И невнятно молвит лес.

Вдалеке чернеют трубы

Костромской могучей ГРЭС.

Волга рядом, теплоходы

И гудок вдали ревет.

Катит воду тихим ходом

Шача тихая, поёт.

Чуть от радости не плача,

Я шепчу ей: «Нe спеши,

Речка маленькая Шача, —

Ты для сердца и души».

* * *

Отпылало лето и отчалило

И лабаз зарос уже травой,

Встала снова осень над Очаковом:

Знамя жёлтое над головой.

Чайки сорвались с причала стылого

Мечутся над серою волной,

И пейзажа белого унылого

Люди ждут пред белою стеной.

Остывают пляжи разношёрстные,

Входит в русло снова старый быт,

И телега четырёхколёсная

По просёлку жалобно скрипит.

* * *

Когда болит душа в тоске,

И ноет, как сквозная рана,

Пишите знаки на песке

У Березанского лимана.

Советую от сердца вам,

Испробовал я это сам.

Душа возьмёт да вдруг отпустит

И успокоится в тиши.

В занятьи этом нету грусти,

Песок все стерпит, ты пиши.

Когда душа в сплошной тоске,

Пишите знаки на песке.

* * *

И вот постепенно, но смело

Вступает в накатанный круг

И живопись женского тела,

И детского голоса звук.

От тусклой заботы вчерашней

В душе не отыщешь следа.

И всё тебе в жизни не страшно,

Все беды твои — ерунда.

И все достижимы пределы,

И всё понимается вдруг;

Есть живопись женского тела

И детского голоса звук.

* * *

Хорошо, что вы уже не спите,

Хорошо, что скрипнула кровать.

Расцветает солнышко в зените —

Всё-таки пора уже вставать.

Верно, далеко уже не рано,

На полу улёгся луч кривой.

День наполнил синие стаканы

Солнечною влагой огневой.

Полон день задора и отваги,

Серебрится лёгкая вода.

Это чувство никакой бумаге

Ни за что вовек не передать.

Встаньте, всё потрогайте руками,

Уловите зыбких листьев тень.

И тогда вы убедитесь сами

Как прекрасен августовский день.

Пейзаж

Прибрежная волна, отвесные обрывы

Вечернею зарёй озарены.

И плугом перепаханные нивы

Стоят в объятьях зыбкой тишины.

И птицы возле пахоты уселись,

И рокот дальний слышится вдали.

И на воде справляют новоселье

Облитые закатом корабли.

А в их иллюминаторах искрится

Луч золотой, и медью бьёт в глаза.

И вот дрожит, готовая пролиться,

Ветрами опалённая слеза.

Вода стоит огромная привольно,

И, голову в зарю оборотив,

Стою на берегу я богомольно,

Гляжу на стекленеющий залив.

В глаза мне веет предзакатный холод,

И цинковая светится вода.

Мне кажется, что я, как прежде, молод,

И вот таким останусь навсегда.

* * *

Во двор я выйду утром рано,

И окажусь на том пиру

Омытой свежестью поляны,

Что вся скукожится в жару.

Уже к концу идёт столетье,

Сжимая твёрдо кулаки.

За ночь взошедшие соцветья

Ещё не метили враги.

И зноя ржавое несчастье

Ещё не тронуло траву,

И чернопыльное ненастье

Ещё не взмыло наяву.

Ещё во всём видна основа

Поляны радостно-живой.

Ещё не осквернённым слово

Владеет ясной головой.

* * *

Отпылали, отгорели

Дни, по лету проходя,

И в сентябрьской колыбели —

Дух осеннего дождя.

Верный знак осенней стыни —

Резкий ветер площадей.

Одинокий след пустыни,

Одинокий вид людей.

По кострам, по листьям ржавым

Отбомбился крупный град.

Хмурых облаков оравы

В нашу сторону летят.

Впереди — дожди, морозы

И метельные снега.

Невесёлые прогнозы:

Печка, лавка, кочерга.

* * *

Посмотришь на восток или на запад —

Погоды утешительной не жди.

И стужа так нагрянула внезапно,

И пролились холодные дожди.

И снова под свинцовым небом древним —

Свинцовая остывшая река.

Растерзанные голые деревья,

Растерзанные ветром облака.

Но вдруг среди промозглости и дрожи

Ударит луч в остывшее стекло.

Он кажется теплее и дороже,

Чем летнее роскошное тепло.

Как будто из неведомого края

Он прилетел, чтоб так сиять в окне.

И зайчики прощальные играют,

Прощально отражаясь на стене.

* * *

Нет, не надо сюда возвращаться

Никогда, никогда, никогда.

Невозможно повторное счастье,

Неповторно, как эта вода,

Что сверкает на склоне ущелья,

И как солнце над этой водой.

Неповторны печаль и веселье,

Эти очи и смех молодой.

Травы утром начнут распрямляться:

От вчерашнего дня —

Ни следа.

Нет, не надо сюда возвращаться

Никогда…

Прощальный костёр

Тайга моя — моя сестра,

Как долго я к тебе стремился!

И вот уж в поиски пустился

Дров для прощального костра,

Костра — не чтоб уху варить,

Костра — не чтобы рыбу жарить,

А чтоб огнём по тьме ударить,

А чтоб душою воспарить.

Как легкокрылы и быстры

И как мгновенны искры эти!

О бескорыстные костры

На белом кратком, сладком свете!

Вы бескорыстны, как слова

Тех птиц, что на рассвете пели.

…Прощального костра дрова

Как беспощадно вы сгорели!

Зимний закат в селе

Краткий миг январского заката —

Серебрятся синие снега.

На сугробах твёрдых и покатых

Отдыхает белая пурга.

Воспалённо вспыхивают окна,

Тёплый дым восходит над трубой,

И тяжёлых серых туч волокна

Заслоняют небосвод собой.

Ни собаки не видать, ни птицы

На вечерней улице села.

Только от порога до криницы

Узенькая тропка пролегла.

Осетровка

Ну что за хитрая уловка?

Её расшифровать пора:

Живу в деревне Осетровка —

Ни одного в ней осетра.

По чьей-то изуверской воле —

По чьей, и нечего гадать —

Живу почти на хлебном поле,

А хлеба что-то не видать.

Я изведу своё здоровье,

Не успокоиться, пока

Среди сплошных голов коровьих

Не допроситься молока.

Собаки бродят полукровки,

Комбайн вдалеке стучит.

И только ночью Осетровка

В подушку горестно молчит.

* * *

Что мне горькая сладость успеха

И раскатистый смех за стеной?

Отличу от печального смеха

Громкий ропот печали смешной.

Этот смех… Он скорей — для забвенья,

Этот смех… Он скорей — для игры.

Словно бухают в воду каменья,

Раскатившись с высокой горы.

Снова хохот — и снова, и снова,

Он уже водопадом гремит.

Так смеяться лишь с горя большого

Можно, чтоб не заплакать навзрыд.

* * *

О том, как лист

Под ветром дрожал

И опадал понемногу,

Одна строка —

Коротка, как кинжал,

Другая — длинна, как дорога.

О том,

Какая в душе печаль,

Как холодно одиноким,

Одна строка —

Тверда словно сталь,

Другая — как ветер лёгкий.

О том,

Как мгновенна жизнь

И длинна

С надеждами и страстями,

Одна строка —

Как лёд холодна,

Другая — обдаст,

Как пламень.

А это — буря в стакане воды,

Хоть ты о ней — дни и ночи.

Заметь, кто хватил настоящей беды, —

Короче об этом, короче…

* * *

Пресноватой любви

Я бежал и скрывался стрелою.

То ли гордость в крови,

То ли жаркое сердце виною.

Четверть века почти,

Надрываясь, все вьётся и вьётся

Эта лента…

Прости,

Если вдруг невзначай оборвётся.

Ты не из примадонн,

Да и я этой жизнью отделан.

Протяни мне ладонь —

Каждый палец целую отдельно.

* * *

Над крышами звёзды нависли —

И входит под зыбкий мой кров

Поэзия — музыка мысли.

Поэзия — живопись слов.

В росу открываю окошко,

Неспешно иду по двору,

И полупустое лукошко

Зачем-то с собою беру.

Зачем? Я совсем не добытчик —

Занятье иное моё.

Бреду с отрешённым обличьем,

Забыв про лукошко своё.

Вдыхать только, чувствовать, слышать,

Как в недрах грохочет гроза,

Как листья апрельские дышат,

Как тихо сползает слеза.

Но разве такое осилишь

В окрестностях этих пустых,

Хранитель незримых вместилищ,

Владелец мелодий простых?

И всё же над бездной, над высью

Живёт без границ и оков

Поэзия — живопись мысли,

Поэзия — музыка слов.

После…

Как я жил от декабря до мая,

Как в пустыне белой, неживой.

Никому не в чём не доверяя,

Ждал свиданья с молодой травой.

Жил да был в морозной этой башне,

В клетке из закованных широт,

Ожидая твёрдо и бесстрашно,

Что весна к порогу подойдёт.

А когда потом очнулись липы,

А когда пошёл весенний гул,

И проснулись в тёмных реках рыбы,

Я навеки вечные уснул.

И уже не чувствовал, не видел,

Как играла чистая вода,

Как склонилась ивушка в обиде

У прозрачно-тихого пруда.

Как по остывающему следу

Ветер пыль серебряно вздымал.

И пришла нелёгкая победа,

О которой я, живой, мечтал.

* * *

На востоке небо затянуло,

Так что сразу — темень по глазам.

И зловещим холодом пахнуло,

И пошла огромная гроза.

Приутихли певчие под стрехой,

Почернела синяя вода.

Кто-то это всё назвал потехой,

Кто решил: какая ерунда!

Птицы подались туда — на запад,

Птицы подались туда — на юг,

Унося в пугливых крыльях запах

Лета, степи и всего вокруг.

А когда гроза отгрохотала,

Прояснилось, словно в светлом сне, —

Оказалось вдруг, что места мало

Стало им в родимой стороне.

* * *

Сад былой,

Былые птицы

И былые дни.

Вспоминаю:

Лица, лица —

Белые огни.

Что за чудо,

Право слово —

Жизнь на бегу?

Лишь себя уже

Былого

Вспомнить не могу.

Лица — звёзды

В небе тёмном,

Видные чуть-чуть…

И меня, былого,

Вспомнит,

Может, кто-нибудь.

Вот он —

Лёгкими шагами

Встал на мой порог.

И пока взаимна

Память,

Я — не одинок.

Не горе

А мне и горя мало —

Всегда мне не везло.

Подумаешь: упало

И треснуло стекло!

Я вышел нелюдимо,

Я лихо закурил,

И, заслонившись дымом,

В околицу отплыл,

Где взмыл над степью сокол,

Где луч отвесно прям,

Где нет ни штор, ни стёкол

И ни дверей, ни рам.

Здесь ветер буйной силой

К дороге гнёт листву.

Гуляй на воле, милый,

Вались плашмя в траву.

Привольно и чудесно

И отдыхает глаз.

Вот здесь мне жить не тесно,

Просторно — в самый раз.

Здесь доброе начало,

И невозможно зло.

Подумаешь: упало

И треснуло стекло!

Привычка

По дорогой своей привычке,

Что устоялась с давних пор,

Зажгу костёр последней спичкой,

И спичку брошу в тот костёр.

Гори, костёр, еще закатный

Не причитается итог,

И от привычки презанятной

Для жизни есть резон и толк.

Свети, костёр, — и ночью тёмной

Не заблудиться мне вовек.

Я не приблудный, не бездомный,

Не посторонний человек.

А то, что я — последней спичкой,

И эту спичку — на костёр.

Так это просто по привычке,

Что устоялась с давних пор.

* * *

Все живое в мире принимая,

Тучу принимая и зарю,

Больше всех я доверяю маю,

Да ещё, конечно, сентябрю.

Небеса из голубого ситца,

Горизонта чёткая межа!

Больше всех я доверяю птицам,

Да ещё собакам и ежам.

Больше всех я говорю спасибо

Им за мой покой и мой успех.

Больше всех я доверяю рыбам,

Змеям доверяю больше всех.

Больше всех я доверяю скрипке,

Взятой у апреля напрокат.

Меньше всех — сочувственной улыбке.

Я, ей-богу, в том не виноват.

* * *

Перегорело, улеглось и отболело,

И вот, уже в который раз опять, —

Тот вывод: лечит дело, только дело,

А дел — их всею жизнью не объять.

Вчера опять такое накатило,

Что захотелось прямо волком выть.

Но слава Богу, что ума хватило

За дело взяться и тоску забыть.

И я сказал себе довольно строго:

— Твои дела вчерашние грешны,

Но есть ещё любовь и есть дорога,

Длиною в ожидание весны.

Домой

В метро блестящем или же в трамвае,

Иль просто так пешочком, налегке

Передвигаюсь я, не унывая,

С авоською спасительной в руке.

Торчит батон, кефирная бутылка,

А я в свою гостиницу иду.

Я шумною Москвой иду с ухмылкой

И что-то напеваю на ходу.

Ещё купить мне чаю пачек десять,

Колготки, мясо, колбасу и сыр.

Ещё купить пластинку модных песен —

Вот будет пир на родине, так пир!

— Давай, сосед, за мой отъезд шарахнем.

Зовут-то как? Не знаю до сих пор.

…Вот самолет, в салоне пахнет

Мой весь гастрономический набор.

Стихи к празднику

«Напишите что-нибудь к празднику,

Поторжественней, попараднее.

Ну, схватите самую суть,

Чтоб на первую полосу.

Это ж, знаете, к Октябрю…»

Я устало в окно смотрю.

За окном моросит и дует,

Тротуарами осень бредёт…

Что ж, на первую полосу я

Напишу вам к утру. Идёт!

Напишу, чем живу, чем мучаюсь,

Напишу, улыбаюсь чему.

Только это отнюдь не лучшее,

В вашем смысле. Но что кому…

Как я в чём-то собой развенчанный,

Как порой неуютно мне,

Напишу о любимой женщине.

Не бледнейте, — я о жене.

В общем всё, о чём трудно думаю,

Но не часто ещё говорю.

Всю вам правду и всю судьбу мою —

Невозможно лгать к Октябрю.

Визит

Он недавно дорвался до кресла,

И теперь из окна озирал

Эту улицу, эту окрестность,

Этот свежий в асфальте провал.

Как он мне улыбался радушно,

И какие елей лились!

Что-то мне от него было нужно,

Без чего бы я мог обойтись.

Но пришёл: как-никак однокашник,

Вместе, помню, гоняли футбол,

Но по тропочке дружбы вчерашней —

Чёрт же дёрнул, пришёл.

Разводил он руками сановно,

До порога меня провожал,

Обнял как-то меня по-сыновьи

И к груди по-отцовски прижал.

Как от ласки той стало мне плохо!

Как я тут же не рухнул живьём,

Оттого, что мы в разных эпохах —

С ним, на разных планетах живём.

Вот и мучаюсь в смутную полночь —

Не берёт меня сон.

Ах, какая я всё-таки сволочь,

Что попёрся к нему на поклон!..

Кроссворд

Проснулся утром, рядом спят,

Не спится, друг?

Садись к столу, рисуй квадрат,

А может, — круг.

Полна раздумий голова

О сём о том.

Ты слышал некогда слова,

Забыл потом.

Бог с ними, что тебе они?

В каком краю?

Далёкие припомни дни,

Всю жизнь свою.

Вчера был ангел, нынче чёрт —

В твоей судьбе.

И сочиняется кроссворд

Сам по себе.

Там есть слова такие, брат,

Аж бьют под дых.

«Налёт», «баланда», «автомат»,

«Рубанок», «жмых».

«Поляна» — и счастливый гриб

Стоит на ней,

Пустые клетки…

«Линотип» впиши скорей

А вот загвоздка, вот вопрос —

Конец — на «с».

В начале «д»,

Пять букв — «донос»,

Почти арест.

Но жизнь светлых слов полна,

Своё берёт,

Спит сын и скрипка у окна,

Жена встаёт.

Строка осталась, бьётся мысль.

Кроссворду — край.

Впиши, мой друже, слово «жизнь»

И разгадай.

Звезда «Факт»

Отбросив и скромность, и такт,

Забыв про друзей и соседей,

Звездою по имени «Факт»

Я вдруг заболел аж до бреда.

В созвездии Голубя есть

Такая звезда голубая.

Ни пить не могу я, ни есть,

Весь от любопытства сгорая.

Не думал ведь я никогда,

Что мысли и кровлю порушит,

Что вдруг незнакомка-звезда

Так влезет мне в утлую душу.

Не думал — и всё тут, не знал,

А вот ведь задело за сердце.

Факт — это начало начал,

От этого некуда деться.

Забота земная ушла,

Как пыль с поседевшего тракта.

Забросил земные дела —

Мне б только добраться до «Факта».

Звонок

Зуммера назойливое пенье —

Времени сплошное мотовство.

Радость телефонного общенья

Нам доступна — только и всего.

Краем глаза проследив за диском,

Я лечусь от давних тех разлук.

Будто где-то за стеною, близко

Откликается мой давний друг.

— Что так рано, — он в ответ кидает, —

Что так срочно, точно на пожар?

— Ничего, а просто, отвечаю,

Захирел эпистолярный жанр.

— Как твои дела и как здоровье?

— Всё нормально, — говорю ему.

— Что ж спасибо и на добром слове,

Мир и счастье дому твоему.

Ты пиши, поменьше дурью майся,

Как твои детишки, как семья.

Приезжай-ка в гости, не стесняйся,

Если в наши выедешь края.

Что ещё сказать? — уже томится,

Слышу — ни к чему ему звонок.

Значит, зачеркнём ещё страницу,

Где хранится старый адресок.

Жена

Её мечты совсем не новы

И в тех мечтах особый пыл:

Чтоб дети были все здоровы

И чтобы водку муж не пил.

Снег пополам с дождём и грязью

Летит в окно — хоть волком вой.

Ну где ж он шляется, зараза,

И не торопится домой?!

Ну где же он в потёмках бродит,

Совсем пропащая душа,

И по каким шалманам водят

Его хмельные кореша?

Но лишь заслышит на пороге

Его знакомый стук хмельной,

Слабеют облегчённо ноги:

Вернулся, паразит, домой.

* * *

Поблекли синие глаза,

Ты не печальна и не рада,

Ты — как засохшая лоза

Без листьев и без винограда.

Но всей судьбы твоей укор —

Из памяти возникнет некто:

Под бокс подстриженный боксёр

Тебя пониже интеллектом.

Неужто тридцать лет тому

(Как быстро этот срок промчался!)

Ходил он к дому твоему

И каждый день в окно стучался?

Какой немыслимый нахал!

Казался он тебе не парой —

Он даже книжек не читал,

Полублатной Слободки парень.

А ты беспечною была —

Тебе другой ночами снился,

Ты принца своего ждала,

Который так и не явился.

…Не плачешь — высохли глаза,

И холодны все ночи кряду.

И лишь в окно стучит лоза

Без листьев и без винограда.

Родня

Лишь на свадьбы

И на похороны

Собирается родня:

Потускневшие племянницы,

Поседевшие дядья.

Это ликованье общее,

Эта общая печаль,

Эта общая и кровная

На обличьях их — печать.

Узнаваемые чёрточки,

Подзабытые черты;

Эти возгласы привычные:

«Боже! Да неужто ты?!»

Эта сопричастность вечная:

Ведь семья — всегда семья.

…Лишь на свадьбы

И на похороны

Собирается родня.

* * *

Цветут под вечной синью груши,

И небосвод смертельно крут.

Уважьте исповедью души,

Пока они ещё живут.

Пока они не стали тленом

И через Стикс не перешли,

Поют легко и вдохновенно,

Как будто волю обрели.

Над памятью надгробной поздно

Казенно речь произносить,

Потом, устроившись удобно,

Тост поминальный лихо пить.

Так вот, пока свечи не тушит

Земной и зыбкий наш уют,

Уважьте исповедью души,

Пока они ещё живут.

Март

Снега, сожжённые дотла,

Стекают в мутную канаву.

От наступившего тепла

Взметнулась воробьев орава.

Вот тополя сквозной скелет —

Ещё он бездыханный вроде.

И в сквере гипсовый атлет

Одет ещё не по погоде.

Размыло прежде твёрдый путь,

И зыбкий март еще не в силах

Через поток перешагнуть,

Чтоб не утопнуть в той трясине.

Уже мечтают о тепле

Сверкающие рядом окна,

И на оттаявшей земле —

Полоски света и волокна.

И много ждать до ярких звёзд

От этой кутерьмы весенней,

Но возле старых птичьих гнёзд

Царит такое оживленье!

Как будто брякают ключи

В дому пустом и нелюдимом.

И птица ранняя кричит

Уверенно, неотвратимо.

* * *

Уже от марта — ни следа

И ни следа — от зимней грусти.

Идёт апрельская вода,

Перемывая мелкий мусор.

Лоснится чистый тротуар,

И голубь ошалелый бродит,

И от земли исходит пар,

К высоким облакам исходит.

Проснулась жёлтая пчела

И почка жёлтая проснулась,

И расправляются крыла

Для поднебесного загула.

Доносится речной гудок,

Такой охрипший и весенний,

И каждый маленький росток,

И каждый корень — утвержденье.

Земля вошла в свои права

Цветенья и многоголосья.

И завтрашние все слова

Уже по буквам произносит.

* * *

На небе звёздочек, как семечек в стакане.

А может, больше, я не знаю, не считал,

На небе звёздочек, как капель в океане,

И каждая горит во весь накал.

Не промелькнёт в такую ночь и в сером некто —

Всем тень его зловещая видна,

Когда луна так светит ярко, как прожектор,

Когда вверху такая полная луна.

И не убьёт никто друг друга и не ранит,

Не выйдет гад на чёрные дела.

На небе звёзд, как семечек в стакане.

В такую ночь, совсем плохи его дела.

В такую звёздную всем гадам очень плохо —

Им не украсть, не обмануть и не убить.

На небе звёздочек… Такая, брат, эпоха,

На небе звёздочек… и нечего ловить.

* * *

Вздох за стеною, на улице вскрик.

Зарозовело окно.

Ночь пролетела, и вот я постиг,

Что отболело давно.

Как те бездумные годы прошли!

Как ты прошёл мимо них!

Туча раздумий не тает вдали,

Ветер рассветный затих.

Опыт других… — а выходит, что ложь.

Ты за раздумья держись.

За ночь, бывает, такое поймёшь,

Что не понять и за жизнь…

Весна наступила

И стою, упираясь в стену,

И, хоть тает, — вокруг темнота.

Своевременным быть, современным

Не дают мне былые лета.

Видно, в том обессмысленном прошлом,

В том, что делал, и как и к чему,

Не свою я какую-то прожил

Жизнь в своём одноглазом дому.

И влачил я постылую службу,

Что не в радость была, а в укор,

И в душе неизбывную стужу

Я ещё волоку до сих пор.

Где бы надо заплакать — смеялся,

По ничтожному поводу ныл,

И на части порой разрывался,

А порой по течению плыл.

Вот вдыхаю тепло через силу

На холодном еще берегу.

Очевидно весна наступила,

Но оттаять никак не могу.

* * *

Мой берег опальный,

О прошлом ещё не забыв,

Мы слышим с печалью:

«Троллейбус идёт на Намыв»,

Где волны сверкали,

Шумели, светлы и легки,

Бетонные встали

Дома, тротуары легли.

Песочною пылью

Покрылись ольха и сосна.

Здесь жили да были

Надежда, утеха, весна;

На удочках бились

Бычок и тарань, и рыбец;

Стрекозы резвились,

Но вот наступил им конец.

Всё это украли,

Реки затерялся мотив.

Мы слышим с печалью:

«Троллейбус идёт на Намыв».

* * *

После зимнего боя,

После бурь

Я порядком устал.

Мне везёт,

Да не больно —

Грохочу, как порожний состав.

Отшумели метели,

Снегопады

Давно отошли.

Наполняюсь апрелем,

Ветром,

Звуками тёплой земли.

Но апрелю и маю

Наступает на пятки

Июнь.

Сквозь весну проступает

Временами

И север, и юг.

Далеки листопады,

Но, как в мареве

Тусклый маяк,

Сквозь весну

Проступает

Несозревшая осень моя.

* * *

Сашеньке

Как прощально солнышко сияет,

Благодать какая на дворе!

Я орехи с внучкой собираю,

Грецкие орехи в сентябре.

Красные сандалики на ножках.

— Дедушка, ещё один — смотри!

И ложатся в тёплые ладошки

Звонкие орехи: раз, два, три…

Внучка всё смеётся без умолку,

Приминает влажную траву.

Будем с ней зимой орехи щёлкать,

Если до зимы я доживу.

* * *

Стою у ясной утренней воды,

Стою, как будто с прошлым на свиданье, —

На полустанке счастья и беды,

На перекрёстке света и страданья.

Как демобилизованный солдат,

Целующий прострелянное знамя,

Себя перевожу на новый лад,

Обугленными шевеля губами.

Горит в воде неясный огонёк,

И солнце розовеет на востоке.

Я этим летом умереть бы мог,

Но вот я жив — мир надо мной высокий.

Я различаю свежие следы,

Я постигаю слово «ожиданье»

На перекрёстке света и беды,

На полустанке счастья и страданья.

Сон

Сон, как явь, был отчетливо резким.

И, как лёгкая лодка, уплыл:

Мне приснилось, что я на еврейском

Тихо с мамой своей говорил.

Утро было темно и туманно.

Глядя в тёмное око окна,

Думал я, как неясно и странно

Содержанье короткого сна.

Проступали деревья сурово,

Ветер голые ветки качал.

И не мог я припомнить ни слова

Из того, что я ей отвечал.

Как старался я вспомнить упрямо

Хоть единое слово своё…

А была бы жива моя мама,

Я спросил бы об этом её.

Мамин стол

В огне — слова, и вся душа — в золе,

Пишу стихи на мамином столе.

Слова, слова — что слово, то зола.

Всё потому, что мама умерла.

И мамин стол, как палуба в ночи:

Не докричишься, хоть вовсю кричи.

Кричи, кричи! Да кто услышит крик?!

А я ещё пока что не привык,

Что некому откликнуться в ответ.

Хоть надорвись, а мамы больше нет.

Себя — а больше некого корить.

Нет мамы —

Больше не с кем говорить.

Беспокойство

Я на душу взял все отравы —

Их хватит любому на век, —

Чтоб из красномордой оравы

Пробился на свет человек.

Я знаю: моё беспокойство

Не нужно вам трижды сейчас.

Оно — моё главное свойство,

Я делал всё это для вас.

Молился я и матерился,

Я близких своих изводил,

В закрытые двери ломился —

В открытые — не входил.

И пусть меня в землю зароют

Убийцы, подонки, ворьё —

От мира они не сокроют

Навек беспокойство моё.

Дано вам увидеть такое —

Не знаю, я там или тут, —

Как из моего непокоя

Целебные травы взойдут.

Ночной монолог памятника

День отгремел под солнцем жарким.

Мне снова до утра стоять

В безлюдном этом тихом парке,

Где только тополя шумят.

Как мне плечо натёрла скатка,

Но не прилечь и не уснуть,

Не улыбнуться, не заплакать,

Гранитных губ не разомкнуть.

Река волну ночную катит

И ветер бродит по степи…

Не спит в моей белёной хате

Жена — вдова моя, — не спит.

Там столько тяжких слёз пролито;

Зайти бы, хоть когда взглянуть,

Но я громадный, из гранита, —

И хата будет мне по грудь.

Поднявшись над своею смертью,

Я памятником стал немым,

А так мне хочется, поверьте,

Быть незаметным —

Но живым.

Лозунг

Не школа была, а развалина,

Зимой целый день не согреться —

«Спасибо товарищу Сталин»

За наше счастливое детство!

Над головами над нашими,

Над детством худым и бездомным,

Стена транспарантом украшена

И в раме портретом огромным.

Искали щавель на проталинах,

От голода некуда деться —

«Спасибо товарищу Сталину

За наше счастливое детство»

Народа душа измочалена:

Война, голодуха, аресты —

«Спасибо товарищу Сталин»

За наше счастливое детство

В тишине

Воспоминанье о далеком детстве

В ночной остановившейся тиши —

Надёжное испытанное средство,

Пригодное для сердца и души.

Из памяти опять всплывают зыбкой,

Разлившись лёгкой теплотой в груди,

И золотое солнышко с улыбкой,

И лета серебристые дожди.

Ещё и обретенья, и утраты —

Всё впереди, и всё испить до дна.

А я на нашей улице горбатой

Под деревом играю у окна.

Как девственно струится воздух синий!

Как дышит изумрудная листва!

И предо мной ещё никто не винен,

И я ни перед кем не виноват.

Приозёрск

Как молодость минула скоро,

И как далеки те места!

Вокруг Приозёрска — озёра,

Такая вокруг красота!

Я целую вечность здесь не был,

Не видел непуганых птиц.

Ах, как высоко это небо!

Ах, как этот бор голосист!

Здесь вольно любилось и пелось,

Здесь ласково пахла трава…

А жизненный опыт и зрелость —

Ещё впереди. Голова

Не знает сомнений и споров,

Прозрений, рождённых бедой.

…Верните мне лес и озёра,

И мой Приозёрск молодой.

* * *

Январь. Холодный ветер дует.

Подчёркивая жизни срок,

Летит на голову седую

Такой молоденький снежок.

А за метелью, за метелью,

Как будто в воздухе паря,

Мелькают чёрные шинели

И золотые якоря.

Они мелькают и мелькают,

И исчезают иногда.

Но снег на голове не тает —

Не те года, не те года.

Нет, на судьбу я не в обиде,

Хоть жизни срок ужасно мал.

Я столько январей увидел

И снегопадов испытал.

Но нынче я трезвей и строже

Раздумываю, как мне быть.

До января я снова дожил,

Теперь до мая бы дожить.

* * *

Форменка натянута до треска,

«В увольнение», — поёт душа.

Пуговки надраены до блеска,

Выглажены чёрные «клеша».

Всё по форме — я как рублик новый,

Трезвый, чистый, молодцом гляжу,

Но комендатуру на Садовой

Я на всякий случай обхожу.

Годы, годы! Откипели страсти,

Но ночами снится до сих пор

Звонкое моё простое счастье:

Небо, море, молодость, простор.

* * *

Сулили мне коня за царство,

А сами по коню — стрельбу.

Я обвиняю государство,

Сломавшее мою судьбу.

За то, что жил чужою жизнью,

За тот надрыв, за тот излом,

За то, что за любовь к Отчизне

Отчизна мне платила злом.

За то, что я, как некий спутник,

Кружил вокруг родной земли.

Я — государственный преступник?

Тогда-вот грудь моя — пали!

Шестой десяток, слава богу, —

Зачем мне слава и хула?

…Рассвет забрезжил понемногу,

Но жизнь единственной была.

* * *

Ещё поживём,

Поживём и увидим,

Как в радости — друг,

И как недруг — в обиде,

Ещё постоим,

Постоим на краю,

Ещё мы сразимся

В смертельном бою.

Ещё мы подышим

И степью, и морем,

Ещё потягаемся

С лихом и горем.

Ещё мы насмотримся

Вдаль и на звёзды.

Мы живы ещё —

И бороться не поздно.

* * *

Впрочем, что же нам жалеть,

Что прошли младые годы.

Средь осенней непогоды

Можно жить и можно петь.

Не гусарствуем давно,

На хмельных, весёлых сходках

Не дерём отважно глотки.

Но другое нам дано.

Плодоносные сады —

Густо яблоки повисли.

Осветимся тихой мыслью

И присядем у воды.

Пусть осенний день молчит

Под свечением заката.

Веселятся пусть внучата;

В путь сбираются грачи.

Тень касается лица.

Всё на свете мы видали.

Ну, а прочее — детали,

Кроме смертного конца.

Из ранее изданных книг

«Каждый день»

(1971 год)

* * *

И вспять не потечёт река,

Не прорастёт цветком железо.

И будет так во все века

Всходить звезда за синим лесом.

И вспять года не полетят,

И смерть останется жестокой,

И зёрна будут прорастать

В свои положенные сроки.

Пройдёт в году таком-то май,

И август тоже в Лету канет.

И пусть не нашими руками,

Но будет собран урожай.

* * *

…А жил я на Привозной.

Акацией бела,

Как просто и привольно

Привозная жила!

Арбузами хрустела,

Знакомила людей,

Работала и пела,

И шлёпала детей.

Она дождём дышала

И вешала бельё,

И марево дрожало

Над запахом её.

Такой имеет запах

Лишь улица одна.

…Шло солнышко на запад,

А с запада — война.

Мама плакала

Был праздника круговорот

Расцвечен флагами.

Победу праздновал народ,

А мама плакала.

О, гимнастёрки в орденах

И просто с планками!

Героев встретила страна,

А мама плакала.

Луны победная медаль

В салютах плавала.

И со стены отец видал,

Как мама плакала.

Казалось мне — смущённо он

Так улыбнулся,

Как будто сам виновен в том,

Что не вернулся.

Лахденпохья

Твои сосны ещё не струганы,

Вкруг тебя, словно дети кровные,

Твои птицы ещё не пуганы,

Твои рыбы ещё не ловлены.

Лахденпохья!

С центральной улицы

Я сворачивал прямо в просеку,

Бескозырку снимал и щурился,

Напивался лесными росами.

Не экзотика,

Не столица,

Только в памяти не стирается.

Это слово не говорится,

А вдыхается и выдыхается.

Тоска по снегу

Как по белу снегу я соскучился,

По сугробам белым но зыбучим,

По морозам белым но трескучим.

В целом мире простота и ясность.

Я степями этими намучился.

Слово «снег» звучит, как слово «сказка».

И порой, в часы ночного бдения,

Кажется мне: снег — моё прозрение,

Врачевание,

Исцеление,

Как на рану белая повязка,

И как перед другом откровение,

И как женщины желанной ласка.

В улицу я вглядываюсь пристально,

Где-то теплоход гудит у пристани,

По асфальту дождь сечёт неистово.

Веки я усталые смыкаю,

И валюсь, валюсь в сугробы чистые,

И, почти счастливый, засыпаю.

Сихарули

Мы с горы

В долину снова сиганули,

Мы тряслись

Уже четвёртый час подряд.

И открылось нам

Селенье Сихарули[13]

(По-грузински это — радость, говорят).

Сихарули — завороженное слово,

Прожурчавшее, как горная река,

Словно ветер мимо уха,

Словно, словно

Эта тучка,

Что, как перышко легка.

Как светились

Мандарины над дорогой!

Чистый воздух

Опьянял сильней вина,

И грузинка

Из окна казалась строгой,

И такой была,

Наверное, она.

А потом мы снова

За гору свернули.

Так прощался я

С грузинским языком.

И узнал ещё

Что словом «сихварули»[14]

Парни девушек своих

Зовут тайком.

…Ах, тоска

Меня съедает, сихварули, —

Не вернусь

В твоё селение назад.

Сихарули, Сихарули, Сихарули…

По-грузински

Это — радость, говорят.

Листья

Какая осень!

Сухо и тепло.

Но надвигается

Зима к нам с полюса.

А вдоль дороги

Листьев нанесло

Так много,

Что они как светополосы.

Земля подставила

Цветной подол —

Деревья платят

За цветенье лета

И полновесным

Золотом плодов,

И листьев

Лёгкой медною монетой.

Над головою

Ветер прошумел,

Последний лист

На тополе раскачивается.

И я уже почти отзеленел,

А чем расплачиваться мне?

А чем расплачиваться?…

Лодочник

Пляж, недавно весёлый,

Уже опустел, остывает…

И задумчивей стали

У лодочника глаза.

Позже стало светать,

И стреляют, прощально стреляют

Над его головой,

Над осенней рекой паруса.

— Сын уехал вчера.

Погостил и уехал в столицу.

Порыбачили с ним.

(Из груди вырывается вздох).

Нынче все уезжают

Куда-то учиться, учиться.

Хоть не верю я в Бога,

А всё ж — помоги ему Бог…

И опять замолкает,

И трубку потухшую вертит,

«Будь здоров», — говорит мне

И лодки проверить идёт.

Вверх задумчиво смотрит,

Где небо холодное чертит

Реактивный, невидимый глазу,

Ночной самолёт.

* * *

Не мучай, милая, расспросами,

Не надо спрашивать,

Постой.

Чем болен я?

Я болен осенью,

Я болен грустной красотой.

Я болен тем,

Что вот и выцвели

Поля

И откустилась рожь,

Что осень

Хочет меня выселить

В холодный дождь,

В холодный дождь.

* * *

Осадки вновь прогноз пророчит,

А в городе ясным-ясно.

И солнце ломится в окно,

И лето уходить не хочет.

Метеорологам назло

Куда-то осень повернула.

Ещё вчера норд-остом дуло,

А нынче тучи унесло.

Я радуюсь, как озорник,

Несостоявшимся прогнозам.

Пусть мне опять подарит осень

Незапланированный миг…

* * *

Ax, эта истина стара,

Как вообще

Все истины.

Давай присядем

У стола

И соберёмся с мыслями.

Ещё наш возраст

Подойдёт

Для моря и для космоса,

А мы, глазея на полёт,

Стоим,

Фуражки комкаем.

И грусть — в глазах,

И груз — в ногах.

Но нам известно

Издавна:

Обыденная жизнь строга,

Как вообще

Все истины.

Второй план

Мне приснилась жизнь

Крупным планом.

Это ужасно!..

Мне снилась огромная ромашка.

Она хлопала

Своими белыми ресницами…

В пустоте.

Затем — человек!

Даже не человек,

А часть его.

Крупно — лицо, глаза,

А вокруг — пустота.

Хотелось кричать…

Где всё остальное —

Второй план?!

Я проснулся.

Занималось утро.

Выскочил на улицу —

Всё в порядке.

Перед окном стоял тополь,

Стоял крупно.

Вторым планом,

Поодаль,

Узнавались остальные деревья;

Вторым планом

Подметал мостовую дворник.

Крупными казались

Булыжники в мостовой,

И вторым планом

Текла дорога

Далеко, туда, за город.

Я успокоился,

Вошёл в дом,

Но уже не мог уснуть.

Боялся, что он

Снова исчезнет —

Второй план.

Что изменилось во мне

С тех пор?

А вот что:

Я стал дольше разглядывать

Второй план —

Этот мелкий шрифт жизни,

Которым подчас написано

Всё самое главное.

Дерево у колодца

Оно было не виновато,

Это дерево.

Не виновато,

Что выглядело

Лучше своих собратьев.

Они стояли

Под одним и тем же

Солнцем,

Но это

Было ближе к колодцу.

И когда в бадье

Оставалась вода,

Её выливали

Под это дерево —

И дерево зеленело.

Зеленело и удивлялось,

Что людям

Было лень

Сделать два-три шага

И полить остальные

Деревья.

Остальные,

Среди лета желтеющие,

Такие же молодые,

Умирали в двух шагах

От колодца.

Но что могло сделать

Это зеленеющее дерево,

Которое не умело ходить,

Как люди?

Оно было не виновно,

Что стояло у самого

Сруба колодца.

И всё-таки

Чувствовало себя

Виноватым в том,

Что так легко

Достаётся ему

Листва.

Сны

Сколько зим и сколько лет

Не проходит этот голод:

Горожанке снится лес,

Лесорубу снится город.

Ты в слезах — приснится смех,

И совсем уже нелепо,

Снится листьям белый снег,

А сугробам снится лето.

Сколько судеб, сколько снов!

Как сугробы сны глубоки.

Снится, может быть, любовь

Беспросветно одиноким.

Снятся яблоки весне,

Снится осени подснежник,

А к жестокости во сне

Тихо подступает нежность.

…Но взойдёт заря и враз

Всё по полочкам расставит.

Утро — самый мудрый врач.

Рассветает…

Старые песни

Звуки пролились, как воды талые,

Снова возвратились, как скворцы.

Почему опять на песни старые

Переходят модные певцы?

Музыка в другой инструментовке

Снова в нашу память постучит.

На эстрадном конкурсе «Каховка»,

Как сама история, звучит.

И пускай уже не под гармошку

Слушаем опять мы песню ту,

Но ведёт «Катюша», как дорожка,

В нашу юность,

В нашу чистоту.

После музыкального «прогресса»,

После шелухи и ерунды,

Словно после всех деликатесов,

Захотелось хлеба и воды.

«Теплоход»

(1979 год)

Осень в мастерской художника

Все линии точней отчёркнуты

В пределах этих ясных дней.

Как осенью мазки отчётливы!

Как возраст осенью видней!

Глухие звуки сада тихого,

Стучат тяжёлые плоды.

Колдуют мастера над тиглями,

Грунтуют белые холсты.

Исходит холст ярчайшей охрою,

Исходит тёплой синевой,

А среди ночи двери охают,

И стонет ветер, как живой.

По мокрым стёклам ветки лязгают,

А холст пока ещё немой,

Но весь дрожит,

И вместе с красками

Ложатся звуки на него.

* * *

Э. Январёву

Ещё ходить, ещё летать,

Ещё ловить снежок ладонью,

Но жёлтая печать листа

Уже легла на подоконник.

Ещё я буду молодой,

Пока не повзрослеют дочки,

Ещё до той последней точки

Чего не станется со мной!

Пока поёт мой соловей,

И на судьбу я не в обиде,

Но очень многого не видел

Ещё на родине своей.

Ждут многие меня места —

Леса и степи, и причалы…

Но отчего же так печалит

Осенняя печать листа?

Памяти Владимира Зинченко

Я так прозрачно этот август помню.

Как облака немыслимо легки!

Стоял ещё горячий летний полдень,

В нём осени желтели островки.

Как мог я знать,

Когда по листьям рыжим

Ты уходил на солнечный бульвар,

Что никогда мне больше не услышать

Твоё такое тихое «Бувай».

Бувай, Володя.

…Вот опять незримо

Мы на опушке осени стоим.

Бувай, Володя.

Не прочтёшь Тувима

Спокойным, добрым голосом своим.

«Бувай», — я отвечаю…

Тёплый ветер

Такой же над Одессой,

Как вчера.

И так же

Сквозь закаты и рассветы

Струится лучик твоего добра.

Озеро Кувшинка

Память, тоньше паутинки,

Вновь являет чудеса…

Где-то озеро Кувшинка

Есть в районе Чебоксар.

Чистым утром, утром росным

Помню, как вдыхал росу,

Видел, как проснулись сосны,

Сосны сонные в лесу.

Как синели их вершинки

Где-то в самой вышине,

Как у озера Кувшинка

Травы спали в тишине…

До сих пор травой росистой

Пахнет всё вокруг меня,

Лесом тем, Кувшинкой чистой,

Волгою, началом дня.

Ранний эскиз Дебюсси

Эти чистые звуки

Из ветра и влаги,

Как дыханье,

Не лгут.

Вот и ноты восходят

На белой бумаге,

Как трава

На лугу.

…А парижский каштан

Наклонился и слушал,

Как подпрыгивал

Дождь,

Как по небу холодному

Тёплою тучкой

Ты плывёшь…

«Час прилива»

(1987 год)

* * *

Шесть утра,

Небо летнее ясно.

Повторяю стократ:

Ничего нет в природе прекрасней,

Чем рассвет и закат.

Вот на солнечном тихом рассвете,

Под шатром синевы,

Поднимается утренний ветер

Из высокой травы.

Открываются ближние дали

В голубой тишине.

Долгий день ещё в самом начале,

Как в таинственном сне.

Далеко до полдневного зноя,

До заката — сто лет.

И колодец с прохладной водою

Чист, как ранний рассвет.

День встаёт,

И прозрачен, и звонок,

Сладок воздух в груди…

А у бабочек, у подёнок,

Ещё целая жизнь впереди.

* * *

Застывшая осень босая

Идёт к своему рубежу.

Я камешки в море бросаю,

Я в синее небо гляжу.

Остывшие пляжи печальны.

Похожая на весы,

Чайка висит над причалом —

Меж морем и сушей висит.

Мне тоже пора что-то взвесить,

Решиться пора, хоть убей,

Под синим шатром поднебесья,

В единственной жизни моей.

Секрет долголетия

А это вроде праздника

В наш неспокойный век —

До внука и до правнука

Дожил человек.

Ручонкой правнук тянется

Свободно и легко

К неведомому таинству —

К бутылке с молоком.

Им — радости,

Им — сладости,

Им — каждый шаг впервой.

А человеку в старости

И надобно того.

Приобретает навыки

Для жизни для такой:

— Дождусь от внучки правнука —

И можно на покой.

Куда от жизни деться?

Стара уж я, стара.

От правнучки младенца —

И уходить пора.

То кормишь,

То стираешь —

Так пролетают дни.

Ну как ты их оставишь? —

Ведь пропадут одни…

* * *

Володе 3.

В сентябре прикатили

Мы в город Херсон.

Раскололи арбуз

На двенадцать персон.

Днепр искрился,

И в плавнях,

На той стороне,

Небо медленно плавилось

В чистом огне.

Так покойно струилась

Вода в берегах!

Так привольно стоялось

На лёгких ногах!

Не сервиз на столе —

А арбуз на траве.

И весёлые мысли —

В шальной голове.

Долгий день

Пропахший бивуачным дымом,

Какой сегодня долгий день!

И под осенним небом дивным

Скользит прозрачных тучек тень,

И ни работы,

Ни заботы

В прохладе гор и в их тиши.

Одна осталась мне работа —

Работа сердца и души.

Как будто

Здесь прошла граница

Меж тем,

Что дело и слова.

И слышно,

Как летают птицы.

И слышно,

Как растёт трава.

А далеко внизу,

В долине, —

Дома

И люди,

И река.

И день так ощутимо длинен,

И жизнь так сладко коротка.

* * *

Пусть редко меня обнимают

И слава, и шумный успех —

Пока ещё мама живая,

Я всё же счастливее всех.

Когда и лекарство, и слово

Забыты уже наизусть,

Тогда головой непутёвой

К родному плечу прислонюсь.

Я буду и дедом, и мужем,

Хозяином в крепком дому…

Но больше, чем маме,

Я нужен

Не буду уже никому.

Я, с детства запомнивший крепко:

Не жить ни во зле, ни во лжи;

Я, в сорок втором под Сарептой

С ней чуть не убитый во ржи.

Толкуют пусть горько и сложно

Жильцы из соседних квартир,

Что я пациент безнадёжный,

Отставший от всех пассажир.

Но я повторяю упрямо

(И весело мне оттого):

Покуда жива моя мама —

Ребёнок я прежде всего.

И в небо взлетает дорожка

На смертном моём рубеже,

Пока ещё живо окошко

На первом её этаже.

* * *

Выйти в степь,

Как будто в море выйти —

Здесь трава гуляет,

Как вода.

Выйти в степь,

Над головой увидеть,

Как восходит ранняя звезда.

Ощутить травы спокойный запах,

Плеск волны морской издалека,

И смотреть,

Как медленно на запад

Серые уходят облака.

Пережить и солнцепёк, и грозы,

И увидеть снова,

Удивясь,

Как летят прозрачные стрекозы,

Словно вертолёты наклонясь.

Август мой,

Я у тебя во власти.

Море,

Степь

И голубая высь…

Это есть моё простое счастье,

И моя единственная жизнь.

* * *

Устав от праздных словосочетаний,

И тысячи словес потратив зря,

Я нынче увидал, как с утром ранним

В согласии находится заря.

Естественно, без красочных сравнений,

Затянут дымкой дальний окоём.

И летний лист, похожий на весенний,

В согласии находится с дождём.

Без всяких поэтических открытий

Кусочек неба синего открыт.

Пробилось всё же солнышко в зените —

И вот оно земле принадлежит.

Слова, что остаются без ответа,

И моего молчания оплот —

Тебе принадлежат,

Как парус ветру,

Как лист дождю,

Как солнцу небосвод.

* * *

Гармония июньского рассвета,

Где различим отдельно каждый звук,

Где только силу набирает лето,

Лишь намечая свой обычный круг.

Сквозное утро утверждает право

Голубизны проснувшихся небес.

Отдельно пахнут листья, пахнут травы,

Загадочен и тих ближайший лес.

Ему уже не дремлется, не спится.

Он зашумит, лишь только ветер дунь.

…Не верится, не верится, не мнится,

Что в сорок первом был такой июнь.

Так неужели в чьих-то интересах,

Чтоб осквернилась злобою земля,

Чтоб снова смрадный дым тянулся лесом

И полыхали пламенем поля,

Чтоб снова почернела зелень лета,

Обуглились деревья и кусты?…

Так молятся июньскому рассвету

Шиповника нежнейшие цветы.

Стихи о музыке

За суетою дня

Не слышал я сначала,

Как праздничная музыка

Звучала.

Она лилась,

Как ливень продувной,

Она летела

Птицей надо мной.

Звучали стены,

Крыши

И деревья,

Звучала за моей рекой

Деревня.

И синею струной

Река звучала,

Но музыки

Не слышал я сначала.

Катились в небе

Солнечные спицы,

Звучали спицы,

Пели словно птицы —

О том,

Что грош цена

Моей печали.

Но музыки

Не слышал я вначале.

Я думал:

«Вот когда я мир покину…»

И пропустил

Той музыки средину.

Волна мою печаль,

Как дочь, качала…

Я пропустил средину

И начало.

Я был в своей печали

Очень гордый,

Когда финальные

Ударили аккорды.

Так громко,

Что исчезли все волненья,

Так,

Что финал

Я принял за вступленье.

Но в том финале

Нежно и упрямо

(Услышал я)

Играла дочка гаммы.

Нормальный человек

Над белым снегом песня вьётся,

Над берегами синих рек

О том, кто плачет и смеётся, —

Он есть нормальный человек.

Моя дочурка слёз не прячет,

То пляшет, рассыпая смех,

А то над Бонивуром плачет —

Она нормальный человек.

Кто может плюнуть против ветра,

Последний рубль тебе отдать,

Лететь за тыщи километров,

Чтоб просто друга увидать.

Сказать, что он подонок, брату,

Сказать вороне: соловей;

Купить цветов на всю зарплату

Февральской женщине своей.

Тот, кто на середине ночи,

Забывши все твои грехи,

Вдруг позвонить тебе захочет,

Чтоб просто прочитать стихи.

Он смотрит в небо взглядом долгим,

Забыв про свой короткий век.

И не предаст любви и долга —

Он есть нормальный человек.

Знаки

Не надо уверять,

А надо верить,

Не говорить —

Любить и ожидать,

Но не годами

Эту веру мерить,

И веру принимать,

Как благодать.

Снега с дождями

Пролетят,

И снова

Очистится знакомый небосвод.

Вчера тобою сказанное слово,

Когда ты веришь,

Зря не пропадёт.

А если пропадёт,

Оно непрочно:

Не знак любви,

Не зеркало души.

Тогда ни телефон,

Ни даже почта,

Нас не спасут —

И лучше не пиши.

Тогда молчи,

И пусть в твоём молчанье

Означатся лишь верные глаза,

Которые молчат при расставанье;

А говорят — улыбка и слеза.

Обновление

Конец зиме и жизни прежней,

Той жизни —

Суетной и пресной.

Начало марта жизни новой —

С любовью новой

К птице,

К слову,

К живому существу.

И к истине нагой, горячей,

С душою обновлённой,

Зрячей,

К любому естеству.

Отринув ложь,

Притворство, косность

И кажущуюся серьёзность

Долгов и платежей, —

За этим облаком с востока

От прежней праздности жестокой

(Лишь перья отряхнуть…)

Плыть без утайки и оглядки,

Забыв ненужные порядки.

И наконец вдохнуть

Любовь к работе,

К травам,

К морю.

И радость принимать, и горе,

Как главное,

Как суть.

И — в новый путь.

* * *

Ну вот и всё, что мне осталось, —

То, в чём себя я обокрал.

Я выиграл такую малость —

Всё остальное проиграл.

Во мне вино свободы бродит

На этой утренней тропе.

Теперь свободен я, выходит,

От всех решёток и цепей,

От всех садов и огородов,

От всех заборов и квартир.

Что делать мне с такой свободой,

Когда другой открылся мир?

Хочу — смеюсь, а надо — плачу,

Хочу — усну, хочу — проснусь.

И с беспощадностью палачьей

Хочу — уйду, хочу — вернусь.

И все дела свои итожу,

Итожу все свои пути.

Ну вот — я до свободы дожил.

Ушёл. А некуда идти.

Фрезия

Без хлеба я не пропаду,

А сгину без поэзии.

Цветёт один лишь раз в году

Цветок прекрасный — фрезия.

Ещё и снег с дождём метёт,

Коньки искрятся резвые,

А между тем уже цветёт

Цветок нежнейший — фрезия.

И лепестки его дрожат —

То алые, то белые,

И завораживают взгляд

Подтаявшего берега.

А там любовь — на берегу,

Надежда и отчаянье,

А будущее на снегу

В ладошке нежной мается.

И той ладошкой щёчку трёт,

Всё думает, вздыхает.

…А фрезия уже цветёт,

Над снегом полыхает.

И цвет её не прекратишь,

Свернуться не прикажешь.

И ночь не спишь, и день не спишь,

И не сожжёшь, не свяжешь

Её,

Как не убить вовек

Дыханье и поэзию.

И должен помнить Человек:

Она живая — Фрезия.

Начала

Эта музыка в сердце звучала,

И аккорд её громко кричал

До начала ещё, до начала.

Я тогда безъязыко молчал.

А она мне тревожила душу,

Отнимала мой тихий покой.

Но её я боялся нарушить

Неумелой и слабой рукой.

Цену той молчаливой отваги

Понимаю я нынче, чудак:

Я боялся доверить бумаге

То, что было прекрасно и так.

Но решился. Распахнуты двери.

Струны огненны, пламенна медь.

Я решился, решился, поверил.

Надо думать. Но, думая, петь.

То, что было ещё до начала,

Взорвалось, улеглось, а затем

Вдруг осмысленно зазвучало,

Но уже на иной высоте.

Даже стало морозно и жарко

От звучанья тех чистых начал.

Вот и всё. Но доныне мне жалко,

Что вначале я горько молчал.

Выздоровление

Как хорошо

Ходить на двух ногах!

Как хорошо

Владеть двумя руками!

И осязать листву,

траву

и камень

И слушать птиц

В высоких деревах.

Под дождик,

Упадающий с небес,

Вдруг выйти

С непокрытой головою

И увидать,

Как светлый ливень моет

Дорогу,

поле,

да ближайший лес.

Закоченеть

И вновь хотеть тепла,

Согреться

И опять бежать из дому.

И радоваться солнышку и грому,

И миру недалёкого села.

Почувствовать опять,

Что есть рассвет,

Что снова

Есть движенье

И дыханье,

И что твои пустые притязанья —

Не более, чем суета сует.

* * *

По земле

По весенней

Стучат поезда,

И вокзалы бурлят,

И в эфире — помехи,

Я куда-то уже

Навсегда опоздал,

А куда-то ещё

До сих пор

Не уехал.

Я всплываю,

Когда меня

Тянет ко дну.

То ли это любовь,

То ли это привычка.

То ли просто

Боюсь тебя оставить одну,

Как ребёнка

Наедине со спичками

* * *

Это радости наши

И слёзы,

Это смех

И печали Земли

Собрались облаками мороза

И снегами на землю сошли.

Снег валит и валит…

А сегодня

Я заметил средь суетных дел,

Как тяжёлый мой вздох

Прошлогодний

С неба

тёплой

снежинкой

летел.

О эта древняя стрельба!

Валентину Тублину

О эта древняя стрельба!

Что есть древней стрельбы из лука!

Сейчас звенящая стрела

Взовьётся над зелёным лугом.

Тугая песня тетивы

Натянута у подбородка.

Как древен сам тот звук короткий

Среди листвы, среди травы!

Он времена смещает все —

Что было до…

Что будет после…

И вылетают стрелы в свет

Под стук копыт, под птичий посвист.

Тех птиц не сторожит силок,

Не сторожит решётка плена.

И этой лёгкою стрелой

Никто не будет убиенным.

Здесь, на нейтральной полосе

Добра и зла,

Вершит искусство

Стрелок до пояса в росе —

Лопатки сведены до хруста.

…Лишь птицы в роще прокричат,

В кустах запропастится ветер —

Пустой болтается колчан,

И день сменяется на вечер.

В просторах тёмной синевы,

Где самолёты небо метят,

Опять восходит ясный месяц —

Он словно лук без тетивы.

Ода застенчивости

Застенчивость — хорошая черта.

Хорошая.

Я это утверждаю.

Она себе похвал не ожидает,

Она не смыслит в славе

Ни черта.

Когда вокруг грохочет и звенит,

Застенчивость стоит себе в сторонке

С глазами терпеливого ребёнка,

Познавшего уже закон Земли.

Застенчивым живётся тяжело,

Застенчивость имеет тоже голос,

Как невысокий стебель —

Тучный колос,

И как дрова —

Высокое тепло.

…Застенчивости твёрдая ладонь!

Когда ударит колокол пожара,

Пока витии рассуждают яро —

Застенчивый бросается в огонь.

Стихи об опасности

«Купаться в Гауе опасно — водовороты…»

(Объявление)

Купаться в Гауе[15] опасно,

И всё же в Гауе купаются,

И всё же в Гауе купаются —

За жизнь свою не опасаются.

В палатке от реки спасаться?

Речного ветра опасаться?

Но, если утром небо ясно,

Опасно или неопасно?

В конце концов, опасно ехать,

Летать, ходить пешком в лecy;

Задумчивость опасней смеха;

Опасно в руки брать косу.

Опасно, если в лодке двое,

Опасно шею бритвой брить,

Опасно быть самим собою,

Опасно правду говорить.

И женщину любить опасно,

Опасно на траве лежать,

Опасно выражаться ясно,

Колоть дрова, детей рожать.

Опасно важной дверью хлопнуть.

В конце концов, опасно жить.

Но лучше в Гауе утопнуть,

Чем тихо крылышки сложить.

* * *

Дочери мои, как два крыла,

На мои вопросы — два ответа.

Что могла мне жизнь, то и дала.

Песнь моя ещё не вся пропета.

Дочери мои — мои крыла,

Светлая забота и надежда.

Тень от счастья на судьбу легла,

И деревья в золотой одежде.

Так печально осенью в саду,

Но и вместе — ясно в эту пору.

Скоро я, наверное, уйду

В ту мою единственную гору.

Вот уже дорога пролегла

Через пашню и через покосы…

Дочери мои — мои крыла,

Два ответа на мои вопросы.

Осень

Навалился тугой пробирающий ветер,

Навалился — аж слёзы из глаз.

И не только последние листья, но ветви

Растеряли берёза и вяз.

Словно не было дней, теплотой озарённых,

Свиста и щебетания птиц,

Крон зелёных, и взглядов влюблённых,

И счастливых деревьев и лиц.

Словно не было шёпота тихого: «Милый…»

И ответа: «Родная моя…»

Потеряла как будто бы добрую силу —

В злую силу вступает земля,

В пору жизни холодной своей и суровой.

И на этом нелёгком пути

Ничего, ничего, кроме тёплого слова,

Не способно сберечь и спасти.

* * *

Я усвоил, что судьба — не праздник,

Что она — и парус, и весло,

Я усвоил: в тыщу раз опасней,

Если без конца тебе везло.

Понимаю, что теперь не к спех,

Выпивать и свет, и тьму до дна

Что в полосках солнечного спектра

Есть и невесёлые тона.

Я спешу, я тороплю событья —

Выиграть хоть несколько минут!

Но любовь, и горе, и открытье

Всё равно меня не обойдут.

Потому что в жизни невозвратной

Есть начало и исход пути.

Потому что с кем-то и когда-то

Это всё должно произойти.

* * *

Со всех сторон,

Со всех сторон

Мой дом снегами окаймлён.

Но я через снега прорвусь,

Но я у ног твоих склонюсь.

И брошу я к ногам твоим

Своих сомнений горький дым,

Своих печалей и невзгод;

И весь нескладный прошлый год.

И вспыхнут свет, любовь и тишь —

И ты за всё меня простишь.

За то, что даже и любя,

Но всё же мучал я тебя.

За слёзы прошлые, за боль,

За то, что грубым был с тобой.

А те крушения в пути

Забудь, родная, и прости.

Пусть только светлой будет грусть,

Когда я сквозь снега прорвусь.

…Ну а пока со всех сторон

Мой дом снегами окаймлён.

«Цыганочка» на снегу

Санаторий. Чистый снег.

Лыжи,

крики,

саночки.

Вышел старый человек

И сплясал «Цыганочку».

У него нога болит,

Ноет сердце с вечера.

А улыбка говорит:

«Эх, терять нам нечего!

Растерял я всё, что мог,

А осталось крошево.

Путь мой, видно, недалёк,

Да всё же жизнь хорошая.

Выйду я, прищурю глаз

(Это вам не саночки!) —

Ну-ка, кто ещё из вас

Вдарит так „Цыганочку“?»

Только с веток белый снег

Крупно осыпается.

Пляшет старый человек,

Пляшет… задыхается.

«Эх, чавелла!» — он кричит.

Чуб седой колышется.

А потом молчит,

Молчит,

покуда не отдышится.

* * *

Безнравственно молчать о смерти,

Как будто вовсе нет её.

Я был там дважды:

Вы поверьте

В то ощущение моё.

Метель свистела оголтело,

Зима смертельная мела,

Когда с душой прощалось тело,

Когда душа ещё жила.

А утром талый снег струился,

Шумел по водостоку дождь.

А я тревожным сном забылся,

И мне тогда приснилась дочь.

Как воздух сладок, утро ясно!

Цветы алели из корзин.

И снова жизнь была прекрасна,

И снова вкусно пах бензин

Там, за окном.

Шоссе гудело,

Метель вдоль улиц не мела.

И ликовала, как могла,

Душа,

И оживало тело…

* * *

И вот отчётливо я слышу,

И вот я вижу наяву,

Как дрозд поёт,

Как пашня дышит,

И дым уходит в синеву.

Костёр горит,

Костёр осенний.

Охладевают небеса.

И слышно, как во всей вселенной

Произрастают чудеса

Природы вечной и могучей,

Природы милой и родной;

И дождь из благодатной тучи

Нисходит на палящий зной.

А дождь прошёл, остыли крыши.

Скосили вовремя траву,

Убрали хлеб.

И пашня дышит,

И дым уходит в синеву.

* * *

Среди мыслей и дел,

И мгновенных идей

День взошёл,

и созрел,

и сломался,

Мне сегодня везёт

На хороших людей:

Ни один паразит не попался.

Солнце всходит,

Уходят ненастье и тень;

Запоздалая брезжит удача.

Если б в жизни везло,

Как везёт в этот день,

Всё, наверное, было б иначе.

Поэмы

Помни войну

Поэма

«Помни войну»

С. О. Макаров

За последние 5 тысяч лет было около 6 тысяч войн. Всего 300 мирных дней выпало человечеству за этот период. В войнах погибло около 5 млрд. человек (примерно столько сегодня жителей нашей планеты). Средства, затраченные на войны, можно представить себе в виде золотой ленты шириной 124 км, высотой 10 м, длиной 41 тыс. км

По материалам японской печати 1987 года.

1. Пролог Войны

Когда ещё пещерный человек

Селился по брегам прозрачных рек,

И первые налаживались луки —

Была уже в зародыше видна

Грядущая зловещая война;

К ней приспосабливались головы и руки.

Когда впервой поднялся род на род,

И кто-то первый двинулся вперёд,

Оставив за спиной свою пещеру,

Тупым вооружившись топором,

В чужой пещере учинил погром —

Они открыл вражды и горя эру.

Когда? Тому назад сто тысяч лет

Пещерник, по-походному одет,

А может, налегке — с копьём и камнем, —

Издав Войны безумно дикий рёв,

Он разметал соседа жалкий кров

Захватнически грязными руками.

Не мамонт был и не бизон пред ним —

Такой же человек и побратим,

Но он не узнавал в нём побратима.

Тогда дикарь предположить не мог

В какой та драка выльется итог,

В какой жестокий счёт, необратимый.

2. Беда у городских ворот

Неузнаваемый герой,

И трус неузнаваемый

Встают в один и тот же строй

На городской окраине.

Встают у городских ворот,

Где вражий дух зловонится.

Плечом к плечу идут вперёд,

Плечом к плечу хоронятся.

Кто первый вымолвит «Пора!»,

На супостата двинется,

Кто первый прокричит «Ура!»

И на врага накинется;

Кто будет первый здесь убит

Из тех, в огне которые,

Народом будет не забыт,

И не забыт Историей.

Но тех, что вышли из огня,

Железом не испорченные,

И уцелели — не винят,

А воздают им почести.

А тот убит, да не забыт

Родными, другом, городом;

А тот забыт, хоть не убит,

И не представлен к ордену.

Но вот настал и твой черёд —

И ты встаёшь, не думая.

И в полный рост идёшь вперёд —

Беда у городских ворот!

3. Бахча под Сталинградом

В августе сорок второго года

Выпала хорошая погода,

Вызрели арбузы на бахче.

Над Красноармейском — воздух чёрный,

А на Волге — нефтяные волны,

Самолёт в прожекторном луче.

Мы живём в дому большом, холодном

Вместе с мамой, на пайке голодном.

Во дворе — заброшенный амбар.

И порою кажется, что к ночи

Прокричит последний в жизни кочет,

И последний догорит пожар.

Но однажды очень тёплым утром

В нашем быте, по-сиротски утлом,

Будто луч надежды засиял:

Прошуршали у калитки шины,

Тормознула старая машина,

И шофёр меня в кабину взял.

Сын его — товарищ мой и сверстник

(С ним осколки собирали вместе,

Лишь налёт закончится едва) —

Восседал в кабине очень важно.

Как сынок отца-шофёра каждый,

Знал «автомобильные» слова.

Едем мы втроём в машине крытой

По дороге, бомбами разбитой,

Едем на ближайшую бахчу.

А вокруг стоит такое лето,

Зеленью обугленной одето!

Кажется: не еду, а лечу.

Ах, бахча-баштан, какое диво!

Как дышалось счастливо-счастливо —

Красный сок так сладок и лучист!

— Лопай, пацанва, рубай от пуза,

Не робей — не лопнешь от арбуза.

Только бы не прилетел фашист.

Но фашист — как будто, гад, подслушал —

Прилетел, подлец, по наши души:

Небо почернело от крестов.

Он летел к заводу и посёлку,

Сыпал бомбы на бахчу без толку —

И арбузы проливали кровь.

Грунта окровавленные груды

Вдруг возникли рядом. И отсюда,

Нам казалось, что не убежишь.

Мы скатились в лог, в кустарник колкий;

И над нами взвизгнули осколки,

В этот раз мою не тронув жизнь.

Да, мою не тронули, а рядом

Сыпанули так железным градом,

Пулемётным градом небеса.

И товарищ мой застыл навеки,

Не успев закрыть в горячке веки.

Сок стекал, как красная роса.

Он лежал, как будто улыбаясь,

И надкушенный кусок сжимая

В тоненькой, как веточка, руке.

Неподвижные глаза смотрели

Вверх, где страшные кресты чернели,

Лихо выходили из пике.

Но фашисту показалось мало,

Что на одного нас меньше стало.

Он опять смертельно заходил,

И опять строчил из пулемёта —

По брезенту снова, по капоту,

По бахче растерзанной лупил.

Над товарищем моим убитым,

К голове припав щекой небритой,

Будто бы окаменел отец.

Глухо плакал он, большой и сильный.

Небо снова становилось синим:

Улетели, гады, наконец.

Я очнулся, горько разрыдался;

Мне казалось — я один остался

В этом грубом мире на Земле,

Где бушует смертоносно пламя.

Но ждала меня в посёлке мама,

И стоял посёлок, как во мгле.

Утром в воскресенье это было:

Пепелищем улица дымила.

Около пожарной каланчи

Милиционер лежал убитый.

Весь Красноармейск, как гроб открытый

Был, когда вернулись мы с бахчи.

…Столько лет. Но ясно и теперь я

Вижу эту первую потерю —

Детство выжгло вспышкой огневой.

Не убитый взрывом, не сгоревший,

Уцелевший чудом, повзрослевший,

Прошептал я маме: «Я живой».

Я живой, но это — только случай.

Я живой — убит дружок мой лучший;

Он напротив в доме раньше жил.

Впереди друзей немало будет,

Но скажите, кто вернёт мне, люди,

Этого, с которым я дружил.

Сталинград горел, горела Волга,

И сирены выли долго-долго,

И над переправою, черны,

Тупо самолёты выли снова.

С мамою остались мы без крова,

И без хлеба посреди Войны.

Но бахчи кровавая картина,

Но отец над мёртвым телом сына,

Но безумно плачущая мать…

Этот чёрный, этот ад кромешный

На Земле, такой святой и грешной,

И сегодня трудно вспоминать.

Уцелел я. Подрастают дети,

Но всё снится, снится на рассвете,

И не прекращается Война.

В памяти моей тот день и ныне.

Кровь того худого пацана,

Кровь Бахчи вовеки не остынет.

4. Горький сахар

В ту пору каждый был с бедой знаком.

А на восток всё шли и шли составы.

И вышла мать моя за кипятком,

И от состава нашего отстала.

Расстрелянные рвались облака;

Война трясла меня в вагоне жёстком,

А я ревел, потом молчал, пока

Меня не сняли с полки за Свердловском.

Я помню: сахаром кормил тогда

Меня солдат. Он левою рукою…

Да, левою кормил меня солдат,

А правая осталась под Москвою.

Солдат смотрел — и слёзы по щеке:

«А у меня убили, гады, Кольку!

Рубай, сынок!»

И я, зажав в руке,

Рубал тот сахар пополам с махоркой.

Тот сахар был на самой на Войне.

Где ты, солдат?

Судьба твоя какая?

Не знаю.

Только и до этих дней

Твой горький сахар на губах не тает.

5. Послевоенный год

Ещё скуден стол, дырявый карман —

Только воздухом душа и жива.

На обед была трава-мурава,

А на ужин был макухи кусман.

Да ещё пришли на каждый порог

(Не упросишь — не скостят, не простят)

Тот налог, да снова этот налог.

На кого налог? На вдовьих ребят?

И на курицу, что в прошлом году

Принесла одно яйцо по весне.

На несчастье налог, на беду,

Что достались людям в чёрной Войне.

Отрыдает и затихнет беда,

Зарубцуются сражений следы

И трава зазеленеет, когда

Отшумят потоки вешней воды.

Но навек не унесёт та вода

Половодьями бушующих рек

Всех невзгод, что напахала беда,

Болей всех, что перенёс Человек.

На пригорке земляника взошла,

И щавель зазеленел у стены,

И вскормила крапива полсела.

Да и кое-кто вернулся с Войны.

Не хватает у станка работяг,

И на жатве не видать косарей.

Горе горькое сиротских ватаг —

Ребятишек без отцов-матерей.

В неизбывной бедноте деревень,

В запустенье истлевающих изб

Вызревает, возрождается день —

Вот и соками плоды налились.

Вот и колос на ветру зазвенел,

И со взятком возвратилась пчела.

Кто-то весело и горько запел,

Кто-то выкрикнул: «Была не была!»

6. Ладога. Следы Войны

После Войны прошло лишь десять лет,

А Ладога ещё являла след

Войны — её кровавого лица,

Не уничтоженного до конца.

У кромки леса отдыхает пляж…

И здесь, неподалёку — тральщик наш,

Похожий на хозяйственный утюг.

Он пашет воду, словно землю плуг.

Он гладит воду — впрямь, как утюжок,

Записывая скромно свой итог:

«Ещё один для плаванья район

От старых мин освобождён».

А пляж живёт, жуёт, поёт, гудит:

Ребёнок малый, старый эрудит

Нечастому лучу светила рад.

И высыпал фанерный комбинат —

Их весь такой весёлый коллектив, —

Что завтра им запишется в актив:

«Мы, дескать, можем в будни попахать,

Но и умеем дружно отдыхать.»

…А наш утюг — наш тральщик, стало быть,

Не должен даже и на миг забыть

Плавучих мин, затерянных в войне,

И тех, что дремлют там, на самом дне;

Контактных мин и неконтактных мин —

И над водой, и в глубине глубин.

Чугунный шар, свинцовые рога…

О пляж! Нам тоже жизнь дорога.

Но мы себе утюжим утюжком,

И нам сейчас такой словарь знаком:

«Восьмёрка»[16], якорь, трал, резак, минреп[17] —

Сегодня это наш насущный хлеб.

7. Если бы не Война

Если бы не прошлая Война

Было бы нас не двое, а пять.

Был бы тогда брат у меня

Статью — в отца, а лицом — в мать.

Была б тогда сестра у меня

Лицом — в отца и со статью маминой,

Если б не проклятая Война,

На которой целое поколение сгорело в пламени,

Целое поколение строителей и скрипачей,

Целое поколение неродившихся слов,

Неувиденных снов,

Невзошедших цветов,

Целое поколение ваятелей и врачей.

Если б не проклятая Война,

Какая красивая была бы семья.

Была бы мама моя — не вдова, а жена,

Если бы не прошлая Война.

Было бы нас пять, а не двое,

Была б совсем другая страна.

И всё сейчас, наверное, было б другое,

Если бы не Война.

1987–1988 гг.

Леитраот[18], Россия!

Поэма

1

Итак, сотворяется борщ.

Сначала берётся капуста,

Потом — чтобы не было пусто —

Всё, что в огороде растёт:

Всё принимаем в расчёт.

Итак, сотворяется борщ.

По норме хохлацко-рассейской

И с примесью той иудейской,

Что в области этой кипит,

И дремлет до срока и спит.

Итак, сотворяется борщ.

Всё дело теперь за приправой,

Что найдена под переправой,

Под тою Сарептой крутой,

Той осенью сорок второй.

Итак, сотворяется борщ.

Лишь каплю Варшавского гетто

С того или этого света,

Щепотку от Бабьего Яра,

И «Памяти» крошку с Базара.

Итак, сотворяется борщ.

Минутку… Болгарского перца,

Кусочек еврейского сердца,

Крупинку молдавской травы —

Для этой начальной главы.

Итак, сотворяется борщ.

Садитесь. Уже наливаю.

Перед полётом к Синаю

Присядем за общим столом.

Извольте. Хлебайте. Шалом!

2

Ах, боже мой, чем плохо имя Хаим?

А имена Натан и Аарон?

Не хуже тех, что часто мы встречаем:

Степан, к примеру, или Спиридон.

И в паспортной графе увидишь реже

(Такие невесёлые дела),

Допустим, Нухем — больно ухо режет.

Поэтому и пишем «Николай».

До «Николая» дело нам какое?

Но с именем таким полегче жить.

И бродит Нухем с вывескою гоя,

Хотя вослед, как прежде, слышит:

«Жид!»

Вот только б нос ещё слегка подправить

И эти иудейские глаза,

И грусти в них немножечко убавить.

Возможно всё. Но одного нельзя.

Нельзя забыть, что под тяжёлым камнем —

Та, что тебя когда-то родила, —

Лежит твоя родная мама Хана.

Такие, Нухем-Николай, дела…

3

А встречал я и таких людей,

Которые говорили мне, презренья не пряча:

— Не может быть, чтоб минёром был еврей:

Какую-то выгоду он преследует, не иначе.

Но я старался умерить свой пыл,

Когда говорили мне, багровея:

— Не может быть, чтоб у мартена еврей был;

Просто ему у мартена теплее.

Просто он зашибает рубли,

Поэтому, видать, и мартен его греет.

Не может быть, тоб еврей водил корабли, —

Просто ему на волне веселее.

Здесь даже не о чем толковать:

Знаем мы ваше хитрое племя.

Вам сподручнее торговать —

Как всегда, так и в наше время.

Не знаю, чем я не угодил

Этим людям, слепым и упрямым.

Наверное, тем, что отчество не сменил;

Наверное, тем, что в глаза смотрел прямо.

А, может быть, тем, что нахлебался всего,

Но не ползал, не унижался.

И от племени своего

Ни под каким видом не отказался.

4

О, всё ты слышишь,

Всё ты видишь,

Мой древний, стойкий мой народ!

На тёплом, на родимом идиш

Подводишь общий скорбный счёт.

Какие вырыты могилы

Для мудрой азбуки твоей,

Но всё звучит «Хаванагила»,

И возрождается еврей.

Что в пятой ты графе напишешь,

И что в какой графе иной,

Когда ты общим смрадом дышишь

Земли, как мачеха, родной?

Любая подлая дешёвка

Здесь топчет твой природный дар.

И что ни день, то вновь уловка

Под самогонный перегар.

Фольклор твой жёлтою слезою

Исходит, светлою слезой.

Глаза глядят, и рот смолою

Не запечатать: «От азой!»[19]

И только души предков светят,

Их голоса ещё звучат.

Не говорят на идиш дети —

Надежда только на внучат.

5

И до меня терпели и скорбели,

Но в годы бед голодных и смертей

Узнал и я, что сам из колыбели,

Из скорбной той,

Узнал, что я — еврей.

Что я печатью мечен иудейской,

Что я изгой в своей родной стране,

Что виноват я матерью еврейской —

И знак презренья лишь за то на мне.

И, стало быть, — ни счастья мне, ни славы

В краях российских нечего искать.

…У страшной сталинградской переправы

Зачем спасла меня от смерти мать?

Затем, чтобы потом все эти годы,

Весь этот сонм сплошных ночей и дней

Доказывать каким-то тёмным гадам,

Что я не хуже их, хотя — еврей.

Чтобы всю жизнь выслушивать угрозы,

И с боем брать гнилые рубежи.

Что толку!

Даже Маркс или Спиноза

Для них — не больше, чем пархатый жид.

Мне кажется, что все усилья даром,

Мне кажется — украли жизнь мою.

И чудится — над новым Бабьим Яром,

Перед расстрелом я опять стою.

6

Сколько б ни длился мой жизненный путь —

Горечи этой забвенье не тронет:

Не воскресить, никогда не вернуть

Сестру мою Яну и брата Моню.

Да поубавилось ближней родни

И у меня в этом горе вселенском.

Под Вознесенском зарыты они,

Под Вознесенском…

Всё это снится в предутренней мгле,

И подступают тоска и обида:

Страшно не то, что их нет на земле, —

Страшно, что жив ещё тот, кто их выдал,

7

(Речь, услышанная и записанная автором на митинге общества «Память» у Казанского собора в Ленинграде в декабре 1989 года)

«… Это иудеи — всей беды основа —

Нас лишили воли и земли.

Это Каганович, это Троцкий Лёва

Русское крестьянство извели.

Это всё они — пархатые поганцы —

Разорили дочиста страну.

Да не из обрезов, а из обрезанцев

Казаков косили на Дону.

Вышли, словно вепри из большого леса, —

Сразу мор пошёл и недород.

И в своих корыстных, подлых интересах

Стали, гады, спаивать русский наш народ.

Питер и Москву замазали позором,

Все святыни обрекли на слом:

Повзрывали церкви и соборы —

Синагог настроили кругом.

Акают и окают для вида,

И своё происхожденье скрыв,

Носят на исподнем все звезду Давида,

Снится им Израиль, Тель-Авив.

Всё у них в руках — и власть и сила,

Потому и суд они вершат.

Вот теперь лишили нас сахара и мыла,

Дай им волю — и воды лишат.

Ох, мы проглядели с простотой мужицкой

Этот в революции изъян:

Свердлов и Зиновьев, Моисей Урицкий

Предали рабочих и крестьян.

Русичи, страшитесь этой силы грозной!

Перестройкой пользуясь сейчас,

Из могилы встали Пастернак и Гроссман —

Им неймётся опорочить нас.

Хватит! Надоело! Мы терпели долго!

Терпим, а просвета не видать.

Ох, глядите, братцы, как бы наша Волга

Не стала в море Красное впадать!..»

8

Я брал уроки у рассвета.

И мне далась учёба эта

Не так беспечно и легко.

Я брал уроки у заката,

У речки, у тропы покатой,

Что убегала далеко.

Когда кипели в сердце слёзы,

Я брал уроки у берёзы —

Её щемящей чистоты.

Когда уже сдавали ноги,

Я брал уроки у дороги

И у небесной высоты.

Я не стремился стать богатым.

И мне была сладка растрата

Души бездомной и судьбы.

Я брал уроки у разлуки,

У птицы, что просилась в руки,

У чёрной заводской трубы.

И вот теперь, дождём прошитый

И градом ледяным пробитый,

Я пред зимою одинок.

Снег ранний падает и тает,

И до земли не долетает,

И новый мне даёт урок.

9

Всю душу отдал Октябрю и Маю,

И потому, наверно, без души

Я дни свои бесцельно проживаю

В промозглой развороченной глуши.

Видать, дана была и мне отвага

Пожертвовать и пренебречь собой.

И я старался, даже раньше флага,

Взойти над баррикадою любой.

Рубил с плеча и левою, и правой,

Но вышло так — в том не моя вина, —

Что оказался бастион трухлявым,

И вдруг открылась «вражья сторона».

Когда знамёна разом все опали,

Я увидал такой сюжет смешной:

Не те — враги, что предо мной стояли,

А те — что были рядом, за спиной.

Что делать мне сегодня, я не знаю:

Кого оборонять, кого крушить?

Всю душу отдал Октябрю и Маю.

Как жить теперь без собственной души?

10

Унылая бесснежная зима —

Черны деревья и темны дороги.

И как многосемейные остроги,

Стоят в тумане серые дома.

А радио вещает каждый час,

Что вот на днях пойдут снега большие

По Украине и по всей России —

Такая радость снизойдёт на нас.

Пока что не светло от этих слов.

Душа считает прошлые потери.

И остаётся только ждать. И верить

В пришествие великое снегов.

Толпа сомнений и раздумий тьма;

Безрадостные множатся итоги.

Черны деревья и темны дороги —

Унылая бесснежная зима.

11

Мне хорошо вдвоём с дождём,

И думается просто.

Чего мы ждём,

Чего мы ждём?

Сиротского погоста,

Где будут зарастать травой

Бесхозные могилы?

Чего мы ждём,

Чего мы ждём,

Мой соплеменник милый?

С декабрьским днём наедине

И с веткою раздетой,

Маячащей в моём окне

Вопросом без ответа.

Чего я жду,

Чего я жду?

О чём ещё болею?

Свою надежду и беду

Зачем ещё лелею?

Уже не здесь мои глаза —

В иных дождях и зноях.

Ещё я жму на тормоза,

Но, может быть, не стоит.

Уже свистят мои крыла,

Уже стучат колёса.

Там — ни двора и ни кола,

И тысяча вопросов.

12

У серых заборов,

У старых афиш,

Последний декабрь,

О чём ты молчишь?

Последний декабрь

На этой земле,

О чём ты молчишь

В наступающей мгле?

О том ли,

Что лето, как жизнь отцвело,

О том ли,

Что в мире угасло тепло?

Последняя осень

Уже за спиной.

Глаза уже тянутся

К жизни иной.

И первый снежок.

Заметает следы

Последней утраты,

Последней беды.

Последней надежды,

Что стала тщетой,

И самой последней

Тропинки крутой.

Мой город родимый,

Как стылый вокзал.

Тебя я с собою,

Ей-богу, бы взял.

…Но ты мне в ответ

Лишь печально молчишь

У серых заборов,

У старых афиш.

13

В Доме культуры Сорокалетия Октября

Декабрьским вечером ханукальные свечи горят.

Взаимно вежливы: у гардероба не толкается никто.

Старый еврей сбрасывает ратиновое пальто.

Держит за ручку внучонка Янека;

Детство своё вспоминает дед.

Ханука-дедова, Янека — Ханука:

«Вот тебе, внучек, хануке-гелт»[20].

В тысяча девятьсот девяностом году (кто бы подумать мог?)

Жарят евреи латкес, ставят на стол пирог.

Те, что всю жизнь не поднимали головы,

Слушают ребе Мойшу, приехавшего из Москвы.

Даже семидесятилетние не могут его понять —

Что уж о молодёжи тогда толковать?

Вот и смычок ударил по высокой струне.

Ах, вы дни мои, годы! —

И после войны — на войне.

Дед удивлённо склоняется внучеку на плечо:

«Ой, кто ж это разрешил?

Наверное, сам Горбачёв».

…Полузабытая Ханука

В Доме культуры Сорокалетия Октября —

Того самого Октября,

Что Хануку отобрал.

14

Январских облаков сниженье,

И поздний серенький рассвет,

И ветра головокруженье,

И череда других примет.

Сухой январь ничем не пахнет,

Зимы бесцветной медлит власть.

И дом, как для беды распахнут,

Готовой на порог упасть.

Здесь можно жить четыре жизни,

Но будет даже днём темно.

И солнце никогда не брызнет

В твоё окно.

Как в стенах старого острога,

Которому не рухнуть век,

Здесь обрывается дорога

И замышляется побег.

15

Не могло такое и присниться

Раньше — ни за что и никогда.

Я приехал с Питером проститься —

В этот раз, быть может, навсегда.

Петербург загадочный и милый,

Я здесь был когда-то молодой.

А теперь стою, как пред могилой,

Над холодной невскою водой.

Будто я — на станции конечной,

Будто я — в пустыне ледяной.

Кажется: уже шестиконечны

Лёгкие снежинки надо мной.

И последнею питейной точкой —

Рюмочная на моём пути,

Где-то на Васильевском, но точно

Я не помню. Господи прости!

Может, доведётся возродиться

В незнакомом мне, святом краю.

…Я приехал с Питером проститься,

Я на Невском берегу стою.

16

Всю жизнь свою — с рассвета до заката —

В одно мгновенье молча перебрал.

И показалось мне, что рядом с братом

Я в Бога верить с той минуты стал.

И чай кипел, и оживала Тора.

Потрескивала старая плита,

И холодом несло из коридора;

А за окном снег русский пролетал.

О, надо ж было столько жить в разлуке —

В столпотвореньи бестолковых дней,

Чтоб в первый раз два брата-друга

Так смаковали слово «иудей».

И если б на исходе дня застала

Меня за чаем даже смерть сама, —

Я, кроме Нарвы, повидал немало.

И что теперь мне грешных дней сума?!

Прощай, Нарова! Завтра уезжаю,

И никогда не возвращусь назад.

Рош А-Шана[21] — ба Иерушалаим,

Мой милый «ах»[22] — единокровный брат!

Как долго нарождалось это слово

В мучениях — все прошлые года.

Леитраот, Россия и Нарова!

Прости-прощай!

И, может, — навсегда.

17

Сколько пролито крови и слёз

На российских пространствах!

Где решится еврейский вопрос?

На Ордынке, в посольстве голландском.

Пусть гадают в высоком Кремле,

Как нас хоть на прощанье ограбить.

Где решится вопрос на Земле?

За ордынской оградой.

Вот последняя эта стена,

А за ней иудейские дали.

Отбирает гражданство страна —

Остальное давно отобрали.

Расставания сладко-горьки —

От Одессы до Владивостока.

Оставайтесь, вожди-игроки.

Но — до срока…

Капитан, ты не стой у дверей —

Видишь: очередь нынче большая.

Даже тот, кто по деду еврей,

Уезжает.

Крыльев свист, перестуки колёс

Звуки эти народу привычны.

Разрешился еврейский вопрос —

На Ордынке столичной.

18

Вот тебе и новости,

Вот тебе урок:

Где-то в Хайфской области —

Псковский говорок.

Ровно в полдевятого

Стартовала ввысь

Скрипка из Саратова.

В Тель-Авив катись!

Так — товарец бросовый:

В этом нет беды.

Жаль — отдали Бродского,

Мать его туды!

С кафедр математики

И от прочих дел

Вундеркинды-мальчики —

В Гарвард, за предел.

Что они — не кормлены?

Сечены мечом?

Ладно, мы их формулу —

Гаечным ключом.

Ключ скрипичный хиленький —

Иудейский зной.

Есть на каждый ихненький —

Ключик разводной.

Из Херсона двинули

И с реки Ловать

В путь-дорогу длинную —

Счастья попытать.

19

Ещё пока не позабыты

Друзья неповторимых лет.

Ворота в прошлое забиты —

В грядущее калитки нет.

Все старые деревья пали.

А новые когда взойдут?

Смыт горизонт. Исчезли дали.

Толпа молчит — Мессию ждут.

Вот грянет гром. Вот дождь прольётся.

Вот снизойдут на нас снега.

Ну а покуда, так сдаётся, —

Земля разъята и нага.

В следах разрухи и отравы —

Лишь красный прах и чёрный прах…

Когда ещё пробьются травы

На грешных душах и костях!

20

Заварю я к полуночи чаю,

Выпью чуть, как праведный еврей,

Я последний Новый год встречаю

На солёной Родине своей.

И когда осядет чёрной пылью

Старый год за узеньким окном,

Всё, что за спиною, станет былью,

Отгоревшим светом и огнём.

Только пепел серый оседает

На кострище старом. И в груди.

Новый год дорогой осеняет,

Новою весною впереди.

Всё забыть? Оставить только имя.

О прошедшем думать и молчать.

Следующий год в Иерусалиме,

Видно, мне назначено встречать.

Где мне взять ещё немного силы,

Чтоб продлить остаток скудных дней?

Ничего не жаль мне. Лишь могилу,

Лишь могилу матери моей.

21

Как хорошо на белом свете жить,

И самому судьбу свою вершить.

Вдвойне прекрасней, втрое веселей

Считать всю Землю Родиной своей.

Нет выше Бога в мире никого,

Нет краше неба в мире ничего.

И ты, и я — от Бога одного.

Мы вместе все — из племени Людей:

Христианин, баптист и иудей.

И кроме Бога — горняя звезда,

И кроме неба — вечная вода.

Но выше Бога — в мире никого,

Но краше неба — в мире ничего.

И ты, и я — от Бога одного.

У нас у всех — один всеобщий враг,

От колыбели и до Божьих врат.

Мы гости — это надо разуметь —

Здесь, на Земле. А общий недруг — смерть,

И между, кроме Бога, — никого,

И дальше, кроме неба, — ничего.

И ты, и я — от Бога одного.

Пожар уже — на тверди и в морях,

Армагедон уже идёт в мирах:

В пустынях, в городах, в горах — везде.

И даже на летящей к нам звезде.

Кто с нами? Кроме Бога — никого,

Что с нами? Кроме неба — ничего.

И ты, и я — от Бога одного.

Леитраот, Россия! Вспоминай

Меня. Я улетаю на Синай.

Идёт к концу двадцатый горький век,

О брате мой единый — Человек!

Мы с Богом. Кроме Бога — никого.

Мы с небом. Кроме неба — ничего.

И ты, и я — от Бога одного.

Большой Исход. К Святой Земле — Исход.

Туда, откуда и пошёл Народ.

Туда плывём сегодня и летим.

Неотвратим Исход. Неотвратим!

Мы с небом. Кроме неба — ничего.

По воле Бога — больше никого.

И ты, и я от Бога одного.

1990–1991 гг.

Вместо эпилога

Отплытие

Без сомнений всяких,

И на всё готовый,

Выбираю якорь,

Отдаю швартовы.

Подоспели сроки —

Истина святая.

Небо на востоке

Ясное. Светает.

Ветер выпью залпом,

Поплюю в ладони.

Нам туда — на запад.

Солнце нас догонит.

Палуба поката,

И волна отвесна.

Этим и богата

Жизнь, и интересна.

День не перегонишь,

Тень не отодвинешь.

Если флаг уронишь,

То в пучине сгинешь.

Не беру сегодня

Я назад ни слова.

Точка. Якорь поднят,

Отданы швартовы.

Остров Света

Сам требую себя к ответу,

И сам одолеваю боль.

Мои владенья — Остров Света;

Я здесь — хозяин и король.

Я и в паденьи, как в полёте —

Хоть в никуда…

И посему

Я никому не подотчётен,

Не должен больше никому.

Я, пилигрим морской пустыни,

На острове своём плыву.

Долги возвращены.

Отныне

На кровные свои живу.

Раздумьями душа согрета,

И ночью ясно здесь, как днём,

Мои владенья — Остров Света;

Не одиноко мне на нём.

Небесная звезда

Земля подобна

Сцене или плахе:

То — яркие цветы,

То — серый прах.

То жизнь резвится в голубой рубахе,

То смерть шагает в чёрных сапогах.

То крест восходит,

То звезда Давида,

То полумесяц выйдет на простор.

Небесная звезда — ужель для вида,

Когда непрочен щит и меч востёр?

Небесная звезда — она навечно.

И у неё такой нейтральный вид.

Вглядись в неё —

Она шестиконечна.

Как части Света,

Всем принадлежит.

И от мечети,

И от синагоги,

От всех церквей,

И от костёлов всех —

В конце концов, ведёт одна дорога.

В конце концов —

Один всеобщий грех.

Дано увидеть нам в конце дороги —

На переправе той,

На той Реке,

Как, разные такие, наши Боги

Беседуют на общем языке.

Примечания

1

Мова — язык (укр.).

2

Гешер — мост (ивр.).

3

Никайон — уборка (ивр.).

4

Эрец Исраэль — земля Израиля (ивр.).

5

Кадиш — заупокойная молитва (ивр.).

6

Эрец Исраэль — земля Израиля (иврит).

7

Хай — жив (ивр.).

8

Иегудим, иіудим — евреи (ивр.).

9

Бокер тов — доброе утро (ивр.).

10

Фрэйлехс — веселая танцевальная мелодия (идиш).

11

Браха — благословение (ивр.).

12

Бог наш, ты Господь (ивр.) — из молитвы.

13

Сихарули — радость (груз.).

14

Сихварули — любимая (груз.).

15

Гауя — река в Латвии.

16

«Восьмёрка» — мина образца 1908 года.

17

Минреп — трос между миной и её якорем.

18

Леитраот — до свидания (ивр.).

19

От азой! — вот так! (идиш).

20

Хануке-гелт — ханукальные деньги (идиш).

21

Рош А-Шана — еврейский новый год (ивр.).

22

Ах — брат (ивр.).

Content

Яков Тублин
Образ жизни
Избранные стихотворения и поэмы

Немного о себе

После исхода 1991–2007 годы

* * *

Мост

* * *

* * *

В Иудейской пустыне

Слияние

Ашкелону

* * *

Осенний эскиз

На своём берегу

За гранью

Утренняя молитва

Сон перед Песахом

Иудейский верлибр

Возле синагоги

Кадиш

Мой иврит

Привыкаю

* * *

* * *

Молитва

Нью-Вавилон

Изменения

* * *

Париж — Лондон

Перелёт

Поздние прогулки

* * *

* * *

Сны сбываются

* * *

Выходя из музея Мадам Тюссо

* * *

Италия

* * *

Флоренция

Венеция

Швейцарский эскиз

Испания

По Гвадалквивиру

Улетаю в Мадрид

Покидал Кордову

Скандинавия

Дождь в Копенгагене

«Вечерний звон» в Данни

Размышления у водопада

Рыбный рынок в Бергене

* * *

Если бы…

Из американского блокнота

Просыпайся, Америка!

После 11 сентября 2001 года

Встреча с братом в Чикаго

Прогулка по дождю

Германия

Встреча с другом

* * *

Осень в Кёльне

В Трире

По дорогам римских легионов

* * *

* * *

Амстердам

Над Дунаем

Сегодня и вчера

Разговор на прощанье

Воспоминания о флоте

Три аккорда

Триптих пера

1

2

3

Художник

* * *

* * *

Рогатый ангел

* * *

* * *

* * *

К брату

Клеим обои

Перед зимой

* * *

Листва молодая

Выбор

Из биографии

Белый налив

Воспоминание о празднике

В том августе…

* * *

Горькая шутка

В девятой палате

Баллада полёта

* * *

Исповедь старого фонаря

* * *

* * *

Вахтанги

Новообращённый

* * *

Предпочтение

Под Прокрустом

Химический туман

Монолог матроса подлодки «Курск»

Подрезка деревьев

Четверостишия

1

2

3

4

5

Ироничные строки

1

2

Скамейка

* * *

* * *

* * *

Баллада об отставном поручике

* * *

В защиту буквы «Ё»

Ночные мысли

* * *

* * *

* * *

* * *

Одинокий

Перед вечером

* * *

* * *

Фотохроника

Наследство

* * *

Вспоминается…

* * *

Люби меня

* * *

* * *

* * *

* * *

Природа без названия

* * *

Стихи прошлых лет 1975–1990 годы

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Творец

Красный свет

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Пейзаж

* * *

* * *

* * *

* * *

Прощальный костёр

Зимний закат в селе

Осетровка

* * *

* * *

* * *

* * *

После…

* * *

* * *

Не горе

Привычка

* * *

* * *

Домой

Стихи к празднику

Визит

Кроссворд

Звезда «Факт»

Звонок

Жена

* * *

Родня

* * *

Март

* * *

* * *

* * *

Весна наступила

* * *

* * *

* * *

* * *

Сон

Мамин стол

Беспокойство

Ночной монолог памятника

Лозунг

В тишине

Приозёрск

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Из ранее изданных книг

«Каждый день» (1971 год)

* * *

* * *

Мама плакала

Лахденпохья

Тоска по снегу

Сихарули

Листья

За цветенье лета

Лодочник

* * *

* * *

* * *

Второй план

Дерево у колодца

Сны

Старые песни

«Теплоход» (1979 год)

Осень в мастерской художника

* * *

Памяти Владимира Зинченко

Озеро Кувшинка

Ранний эскиз Дебюсси

«Час прилива» (1987 год)

* * *

* * *

Секрет долголетия

* * *

Долгий день

* * *

* * *

* * *

* * *

Стихи о музыке

Нормальный человек

Знаки

Обновление

* * *

Фрезия

Начала

Выздоровление

* * *

* * *

О эта древняя стрельба!

Ода застенчивости

Стихи об опасности

* * *

Осень

* * *

* * *

«Цыганочка» на снегу

* * *

* * *

* * *

Поэмы

Помни войну Поэма

Леитраот, Россия! Поэма

Вместо эпилога

Отплытие

Остров Света

Небесная звезда

Примечания