Жан-Мари Густав Леклезио

Праздник заклятий. Размышления о мезоамериканской цивилизации

Праздник заклятий

Лет двадцать назад, между 1970 и 1974-м, я имел счастье жить в панамской провинции Дарьен среди эмбера — одной из центральноамериканских народностей — и у их ближайших родственников ваунана. Опыт, приобретенный там, полностью изменил мои представления о жизни, о мире и об искусстве, мой способ сосуществовать с другими людьми, манеру ходить, есть, спать, любить и даже мечтать.

Эмбера и ваунана — племена общей численностью около пятидесяти тысяч человек, обитающие в малопосещаемом уголке Центральной Америки, именуемом Эль-Тапон («пробка»), ибо только там сохранилась нетронутая сельва, затрудняющая сообщение Северной Америки с Южной. Эмбера и ваунана, которых прочие жители обычно зовут общим именем «чоко», живут на ограниченной территории, их поселения тянутся по берегам рек Чукунаке и Туира и их притоков: Чико, Тупиза, Тукеза и Манене. Они принадлежат к народам жепано-карибской семьи языков, некогда населявшим острова Карибского моря, Венесуэлу и часть западной Колумбии. В XIX веке, теснимые европейцами и, как здесь их называли, «вольными неграми», то есть чернокожими, освободившимися из рабства, чоко начали перебираться в панамский Дарьен, оттесняя своих всегдашних врагов из народностей культуры туле (или куна) к архипелагу Сан-Блаз и в верховья Рио-Чукунаке. Но в преданиях своих чоко утверждают, что их предки пришли из Колумбии, с отмелей Буэновентура в устье Рио-Баудо, где их бог Хевандама посадил в песок древесные черенки и из них выросли первые люди.

Я случайно встретил эмбера в Панаме, ватагу юнцов, отиравшихся в припортовом квартале Мараньон. Несмотря на свои грязные лохмотья, они выглядели невероятными красавцами: длинные пряди черных волос, безбородые лица, выкрашенные темно-синей краской, выражение беззаботной, добродушной жизнерадостности, так контрастировавшей с нищетой этих «баррио». Я подошел к ним, заговорил, и они тотчас пригласили меня приехать в Дарьен погостить в их селениях, протянувшихся по берегам рек. И вот несколько дней спустя я купил билет на местный пароходик, похожий на старинную каравеллу, что курсировал между городом Панамой и дарьенским портом Эль Реаль. Там я нанял одну из пирог, которые ходили вверх по тамошним рекам, и мое приключение началось.

В те времена я еще никакой экологии и в мыслях не имел, знать не знал ничего о прошлом коренного населения Америки. Просто бежал от агрессивной жизни больших городов, искал чего-нибудь нового, ранее не испытанного. Так, однажды в Таиланде я серьезно подумывал уйти в буддийский монастырь на Малазийском полуострове около Сонгкхла. В некотором роде я готовил себя ко встрече с кем-то или с чем-то, что бы позволило мне одолеть свои наваждения и обрести внутреннюю гармонию.

Именно это и случилось, когда я познакомился с эмбера, живущими на берегах Рио-Тукезы. Я не сразу осознал, что со мной происходит. Всякий контакт с иным типом общественного устройства довольно сложен, и то, с чем я сталкивался, не сразу получало вразумительное объяснение, да и не нуждалось в словесном оформлении. Ко всему прочему я отдавал себе отчет, что эмбера, обучая меня своему языку или отвечая на расспросы, избирали самую упрощенную версию — минимум слов или самое общее истолкование того, что касалось сущности их культуры. Здесь не было никакого пренебрежения к моим способностям — они просто учитывали, что я городской житель наподобие тех обитателей пригородов Панамы, с которыми им уже приходилось общаться, а потому просто не способен понять все и сразу.

Постепенно я приближался к постижению мира, совершенно не похожего на все, что мне встречалось ранее. Каждый приезд туда (эти поездки приходились на шесть-восемь месяцев сезона дождей: тогда местные жители отдыхали от трудов, а уровень воды в речках повышался и по ним можно было путешествовать) чем-то меня обогащал, дарил способность по-новому видеть, чувствовать и говорить. Я узнал, к примеру, что невежливо садиться, ставя ноги носками к собеседнику, так усаживаются только сироты. Узнал, что нельзя показывать на что-нибудь ртом, особенно на радугу, это опасно, ибо грозит параличом. Уразумел, что не должно окликать кого-либо по имени, поскольку имя — его тайна, и тайну эту нетрудно похитить. Я теперь знаю, что надлежит отворачиваться, когда ешь, и прикрывать рот, когда смеешься. А по лесу нужно ходить молча, всегда начеку, не останавливаясь и не присаживаясь. Еще мне стало известно, что ягуар не когтит свою добычу, но убивает ударом лапы, подушечки которой тверды, как камень. Я научился распознавать деревья, определять, из какого долбить пирогу, — оно, подобно ливанскому кедру или «кокоболло», разновидности палисандра с темно-красной маслянистой древесиной, не гниет, — а какое медленно горит, нагревая камни очага. Научился обдирать кору каучукового дерева и отбивать ее в воде, чтобы превратить в мягчайшую подстилку для сна. Я теперь разбираюсь в крепких лесных запахах и способен идти по следу агути, не сбиваясь, словно вижу зверя воочию. Я стал различать растения по аромату, по вкусу, находить такие пахучие травы, как «пикива» (ее закладывают за ухо), и такие целебные растения как «тахута», чей сок благотворно действует на глаза, и даже такие корешки, что скрываются в земле и походят на кораллового аспида, от яда которого они, кстати, и помогают. Мне также известно, что белый дурман, называемый «ива», говорит с теми, кто пьет сок его листьев, что у всех деревьев есть глаза и они наблюдают за вами, что духи строят дома на другом берегу реки, напротив домов, что стоят на этом, и каждую ночь, перенесясь через реку, эти духи танцуют, как языки пламени.

Я убедился в пустопорожности всего, что относится к нашей потребительской цивилизации, особенно когда жара, сырость и насекомые делают бесполезными ее достижения. Там я жил в домах, просторных, словно дворцы, и столь же прекрасных своими закругленными линиями, в хоромах, что стоят на сваях вдоль кромки речной воды, построенных по простому и гениальному принципу зонта с древесным стволом в роли центрального стержня и без всяких наружных стен, лишь с необъятной крышей из пальмовых листьев, укрывающей от дождя, утреннего тумана и палящего полуденного солнца. Особенно хороши там были полы, сложенные из местной разновидности черного упругого бамбука, прохладные днем и теплые по ночам.

Я открыл для себя, какая роскошь не иметь иной мебели, кроме подстилки из коры каучукового дерева, противомоскитной сетки и пурукау, «дочери головы» — вырезанной из дерева подушки, которую каждое утро забрасывают на крышу. Я познал наслаждение от купания в вечернем сумраке, когда солнце уже зашло и теплая речная вода обнимает вас, храня от ночного холода. Я научился управляться с пирогой при помощи длинного шеста, цепляясь за ее борта пальцами ног, на полной скорости проходить узкие «рукава» и преодолевать стремнины, угадывать проход единственно по цвету воды, по легчайшей зыби определять, где притаились подводные камни и ощетинившийся сучьями топляк.

Ночи были великолепны — шумные, наполненные звуками песен. Женщины пели, отбивая ритм ударами ладоней по ожерельям. Их песни повествовали о Хинупото, когда-то подглядывавшем за девушками и кравшем их менструальную кровь, о зеленом дятле, похитившем огонь у каймана, или о большом дереве Куиппо, которое, упав на землю, подарило людям воду, поскольку его корни сделались источниками, а ветви — реками, текущими в море.

С Эльвирой я познакомился в маленьком вольном городке Явиза. Она была частой посетительницей местных баров — красивая девушка без холода во взгляде, любившая выпить и потанцевать со «свободными» партнерами в ритме кумбии, мелодии которой разносятся здесь из большинства музыкальных автоматов во всех забегаловках, расположенных вдоль единственной сельской дороги. У Эльвиры было правильное лицо, подкрашенное черным соком генипы, пышная агатово-черная шевелюра, тяжелые золотые серьги и серебряные ожерелья «паратакхадда». Она охотно смеялась, обнажая великолепные сияюще-белые зубы. Она носила прелестные таитянские парео из ярких тканей, украшенные желтыми соцветиями, похожими на солнечные диски, и цветами китайской розы. Она походила на легкую перепархивающую птичку. Поговаривали, что она торговала собой, но я этому не верил.

Позже мне поведали о ее драме. В очень юном возрасте Эльвира забеременела от человека, который ее тут же бросил. Однажды ночью в припадке отчаянья она убила еще не рожденного младенца, колотя себя по животу кулаком. Чуть не умерла. Теперь у нее уже никогда не будет детей. Она бродила вдоль реки, от одного дома к другому, жила от праздника до праздника, пьянствовала, много пела. Знала уйму старинных песен, долгих, словно сказки, тех песен, какие женщина напевает на ушко своей подруге, обнимая ее и укачивая. В такие минуты голос ее становился тонким, высоким и скрипучим, как у цикады. Companita, companita, mü companita, akhuko-batüada… — «Подруга моя, моя милая, сядь, послушай…». Звучали песни о первом мужчине и женщине, о том, как появился на свете табак, песня вши, песня подземного мира. А еще о любви, о наслаждении и муке, о нескончаемом одиночестве. Когда Эльвира начинала петь, вокруг нее рассаживались дети, женщины, а подчас и мужчины, хотя последним и не полагалось слушать подобное. Голос певицы звенел в молчании ночи, похожий на голос маленькой девочки, и лицо ее тогда тоже становилось почти младенческим, дивно светлело от пронизывающей все ее естество благодатной радости, ничего не желавшей знать о том, что пережито: без следа уходила память былых тревог, выпивок, скитаний, горечь от чужой низости.

За месяцы и годы, проведенные в тех местах, я открыл для себя, что такое уважение к природе, когда оно — не абстракция, а реальное состояние души: правильное отношение к растениям и животным, идущим в пищу, любовь к рекам, склонность к молчанию и почтение к тайне. Как большинство городских жителей, я до тех пор верил в миф о дикаре, о первобытных лесах, где все-все чуждо современному человеку. Там же, став спутником моего приятеля-колдуна Жеренте-Пенья, я сделал удивительное открытие: лес — это возделываемый сад, где эмбера и ваунана ухаживают за растениями и собирают урожай трав, необходимых для пропитания, лечения, заготовляют лианы и пахучие вещества, иногда пряча их от посторонних глаз под кучами листьев.

И мне открылось еще, что все мироздание наделено разумом, способностью чувствовать, притом эти его свойства очевидны для всех обитателей сельвы. Необыкновенно прочные узы связывают живые существа с окружающим миром, а кроме того — с миром невидимым, открывающимся во снах и описанным в сказаниях о начале творения. Теперь я могу выразить подобную уверенность словесно, но первоначально она зарождалась вне речи или сообщалась мне в неких более всеохватных, наделенных огромной выразительной силой и ошеломляюще ясных понятиях — то есть на языке сельвы, включающем и мысли речной воды, и взгляд древесной листвы, и дыхание ушедших из мира, что незримо бродят вокруг хижин.

Жеренте-Пенья — человек взрывной, непоседливый и нетерпеливый. Его лицо задубело от напряженного труда, руки мозолисты. Жизнь его протекает в работе на плантации бананов, которые нужно собирать, перевозить в пирогах до низовий Рио-Туира и грузить на корабли. А еще в круг его забот входят кукуруза — ее здесь надо лущить голыми руками и молоть в маленькой ручной мельнице, дрова, которые приходится рубить все дальше и дальше от дома, а потом переносить на плече в свою хижину. А кроме того, дом, то и дело требующий ремонта, пирога, пригодная для успешного маневрирования в стремительных протоках, и веревки грубого плетения, до крови раздирающие ладони.

Но что-то есть в нем от настоящего поэта: красный шнурок, удерживающий копну вороных волос, поджарая худоба и грациозная ловкость, словно у непоседливого подростка. По ночам он становится сказочником, лекарем и колдуном. Когда пользует больного, он поет, вскочив с места, принимается расхаживать по дому, превращая его в тесные подмостки. Он выдувает табачный дым сквозь полую трость, служащую ему колдовским жезлом, он легонько поглаживает тело болящего, сопровождая пение, взмахивает пучком пальмовых листьев, он танцует… Полностью преображается.

Голос становится тонким и резким, взгляд — пламенным, он поет «Mochiquita chi bari», песню москитов, или гимн хамелеону, духу туберкулеза. Тем же надтреснутым голосом он повторяет причитания, призванные умилостивить зловредных духов, таких же несправедливых и легкомысленных, как люди: «Plata americana, plata colombiana»… Он рассказывал мне о своем колумбийском наставнике с Рио-Сан-Жуан, обучившем его всем таинствам колдовства. Ибо в Колумбии живут самые искусные колдуны. Некоторые из них — негры. Там-то и вырос Жеренте-Пенья и там заслужил свой магический жезл. Когда же решил перебраться в Панаму, он взвалил на плечи свою мать и двинулся через леса и болота. А теперь он намерен вернуться в родные места, чтобы получить новые колдовские жезлы и познать новые тайны.

Я видел его, когда был в Медельине: облаченный в великолепное рубище, он выглядел как истинный лесной царь. Туристы, приехавшие из Боготы, замирали перед ним, щелкали фотоаппаратами, а он, невозмутимый, их словно не видел. Но когда бедняки и старые рыночные торговки просили его о помощи, он останавливался, налагал руки им на лоб, шептал заклинания. Им передавались его сила, энергия, удача. А платы он не брал.

Самое ответственное время в жизни эмбера и ваунана — «бека», празднество заклятий, во время которого шаманы исцеляют больных.

Это не только ритуал, посвященный оздоровлению племени, но торжество, требующее многодневных приготовлений, стоящее семейству больного немалых усилий и средств.

Хаибана (колдуны, лечащие с помощью духов — «хаи») — персоны, весьма заметные в селениях эмбера. Их уважают и побаиваются; некоторые из них пользуются немалым влиянием, считаясь не просто целителями, но политическими лидерами, поскольку в их распоряжении целые сонмища духов.

Больные приходят в жилище хаибана вместе со всей семьей и дожидаются там наступления праздничного дня. Убранство для церемонии обязаны предоставить именно родственники болящего, их забота — арки из пальмовых ветвей, украшающие дорогу, ведущую к дому, гирлянды из пахучих растений, статуи и щиты из бальсового дерева с изображениями духов, выполненными красной краской, что изготовлена из «канджи», и соком Genippa americana, растения, именуемого здесь «кипарра».

За несколько дней до празднества проводится «тауза» — сеанс ясновидения, ритуал, во время которого колдун-провидец «ива тобари» (тот, кому положено пить сок белого дурмана «ива») погружается в транс и возвещает имена духов, что вошли в тело пациентов. Некоторые из колдунов особенно восприимчивы к действию волшебного зелья: им стоит лишь смазать дурманом веки, запястья и кровоточащие ссадины на локтях, чтобы впасть в транс.

Коломбия — один из подобных знахарей. Это самый ласковый человек из всех, кого я встречал. В те времена он жил в верховьях Рио-Чико в одном дне пути (на пироге) от селения Наранхал. Рио-Чико (буквально «речушка»), несмотря на скромное название, полноводна, мощна в своем узком каменистом ложе и своенравна, а потому на ней меньше поселений, чем на берегах других притоков Чукунаке. С ее течением, особенно в горных теснинах, способны бороться только легкие пироги. Коломбия любит одиночество, вот и выбрал для себя место, наиболее отдаленное от шумных селений в устьях рек. Свой дом он выстроил на уступе, нависающем над водой. В нем нет ничего от дворцов из черного дерева с широченными крышами из пальмовых листьев, принадлежащих большим семействам владельцев банановых плантаций. Коломбия с женой и детьми ютится в маленькой хижине на сваях, позади которой небольшая делянка, где тоже выращивают бананы. Единственная роскошь в хозяйстве — несколько разновидностей душистых травок и кустов, в том числе кустарник, здесь известный как «полночный ухажер», а в Европе — как «ночной жасмин», и еще китайская роза, детище хозяйки. Когда я приехал к Коломбии, он вышел меня встретить — худощавый мужчина лет тридцати с телом подростка и безбородым лицом, с густой копной черных волос. Одет он был, по обычаю тех мест, в длинную белую юбку почти до пят. День шел к концу, Коломбия возвращался после работы на плантации, неся на руках сынишку. Таков оказался этот ива тобари, самый знаменитый знахарь племени эмбера, тот, к кому приезжали из дальних мест пригласить на праздники заклятий, когда он вступал в контакт с силами зла. Я перестал понимать, зачем к нему приехал — в такое недоумение привела меня его молчаливая простота.

Колдун показал мне свое дерево «ива», росшее за домом, — очень изящное деревце, цветущее тяжелыми белыми колокольчиками. По его словам, это дерево с ним говорило, пело ему, а подчас на рассвете испускало гортанно-повелительные возгласы, похожие на крик петуха.

Однажды он дал мне глотнуть сока из листьев дурмана, размолотых в ступке из тыквы. Совсем немного: каждому надо знать свою меру, а то сойдешь с ума. Мерой служит длина ногтя на твоем мизинце. Три вечера подряд я пил горький сок, после чего засыпал. А на четвертый день случилось то, что колдун хотел мне показать. Пошатываясь, я преодолел взгорок перед домом, отделявший его от реки. Меня трясла лихорадка, я весь горел, и в какой-то момент мной овладело такое агрессивное возбуждение, что я сделался опасен. Меня обуяла ярость, хотелось подраться. Чуть в воду не свалился. Коломбия унял мой порыв, просто-напросто взяв за руки и сложив их крестом у меня на груди. А потом заставил выпить несколько литров воды, подслащенной сахарным тростником. Ни единожды он не прибегнул к насилию. Всю ту нескончаемую ночь, когда меня одолевали кошмары и грезы, он был рядом. Лицо его неизменно хранило мягкую участливость, он слегка улыбался, прямо-таки лучился доброжелательностью.

Мне захотелось описать испытанные впечатления. Проснувшись, я стал что-то торопливо черкать в блокноте, словно боялся потерять нить. Я расспрашивал Коломбию о том, что мне привиделось ночью. О дереве, усеянном глазами, о великане в синей набедренной повязке, смотревшем на меня с другого берега реки, а еще о доме паука, о деревне духов… Он же только качал головой. Ведь все это действительно существовало, просто являлось реальностью того незримого для прочих смертных мира, в котором он обитал всегда.

После, когда у меня не осталось ничего, кроме полученного от Коломбии жезла с вырезанными на нем лицами мужчины с одной стороны и женщины с другой, я понял, что все виденное должно остаться во мне: не следует об этом говорить. Ведь это было не просто приключением, случившимся во внешнем мире, чем-то вроде путешествия или познавательной экскурсии. Тот мир никуда не девался, просто существовал и ждал меня, а Коломбия наконец позволил мне там побывать. Лишь разок. Теперь мне следовало попытаться жить, как прежде, в моем привычном мире, вдали от страны ива тобари. И я отчаялся что-либо записать, мои заметки пропали, ведь получить что-либо нам удается только ценой утрат. Это и пытался внушить мне вещун.

А в ночь, следующую за колдовскими откровениями, начинается «бека» — «праздник заклятий».

В сумерках колдун, стоя на лестнице, ведущей в его дом, дует в морскую раковину, поворачиваясь на все четыре стороны света, созывая духов. Затем в спокойной ночной тишине раздается его тонкий резкий голос, что разматывается, как бесконечная нить, оплетающая всех, кто участвует в церемонии. Сидя на маленькой деревянной скамеечке, хаибана покачивает в одной руке охапку листьев, в другой — пучок прутьев, служащих орудиями его колдовства; там и волшебные палочки с нанесенной на них магической резьбой самого причудливого вида: изображения двуликих людей, вопящей обезьяны, рыбы-пилы, рыболова с линем в руках, а кроме того, представлены там и полицейская дубинка, копье, испанская сабля, видимо, времен конкисты. Размеренное похлопывание листьев по земле призвано подманить духов из всех уголков леса и даже из дальних мест: с болот Колумбии, с Кибдо, с Рио-Сан-Хуан…

Духи мчались вприпрыжку, летели, звук их шагов сливался с шумом хлещущей оземь листвы, их привлекали разложенные для них хлеб, сушеное мясо, плошки с «чичей» (местной разновидностью пива). Но вот пение становится все громче, громче, голос делается невероятно тонок — таким фальцетом поют в иных мирах. Хаибана танцует у дома, кругом обходя больного и принесенные дары, топает ногами, содрогается, лицо гримасничает в сиянии масляных ламп. В его чертах, сменяя друг друга, мелькают и нежность, граничащая со сладострастием, и угроза, и плач. Передо мной разворачивается театральное действо в его первоначальном, ничем не замутненном виде, очень впечатляющее. Все прочие участники движутся в танце за колдуном, их тела следуют ритму мелодии, где постепенно все отчетливее звуки «ширу» — флейт, каждая из которых выпевает единственную ноту; в темноте их трели напоминают кваканье лягушек.

Праздник продолжается всю ночь, иногда может длиться несколько ночей подряд. Время изменяет ход. Дни будто сокращаются, а пламенеющие ночи не имеют конца. Вечером хаибана отдыхает часок, а родственники в это время занимаются больными, кормят их, поят, купают… Наконец, начинается последняя церемония, «каква-хаи» («дух-тело»), во время которой болезнетворные духи изгоняются из тел болящих и отсылаются далеко прочь. А наутро арки из пальмовых ветвей, охапки листьев, венки, гирлянды и выточенные из бальсового дерева фигурки бросают в реку.

Менью — знахарь известный, с ним надо держать ухо востро. Он живет в большом доме на берегу Рио-Тупиза, недалеко от ее впадения в Чукунаке. Почтение к его целительскому дару велико, он славен везде, где есть селения эмбера, и даже за пределами этой территории. При первой встрече меня поразила его наружность: он мал ростом, с очень мягкими, почти женственными чертами лица, его волосы, остриженные чуть ли не по линеечке, ниспадают до плеч. У него старательно выщипаны ресницы и брови, а на теле он не носит ничего, кроме узкой набедренной повязки из пестрой ткани. Во всем его облике сквозит изнеженная хрупкость, меж тем как глаза горят странным, тревожащим душу огнем.

Мне стало известно, что на его попечении — женщина, умирающая от рака. Менью несколько недель занимался ею, пел для нее. Я ее потом видел, она лежала в тени навеса из пальмовых листьев в дальнем углу дома. Еще не старая, лет тридцати, но лицо, туго обтянутое кожей, похоже на череп, руки и ноги — как палочки, а живот огромен и раздут. Она уже давно ничего не ела и едва могла пить. Из государственной больницы в Панаме ее выписали умирать домой, в сельву, потому что у врачей опустились руки.

Каждую ночь Менью пел для нее. Ее муж и родственники внесли деньги на оплату бека, празднества заклятий. Дом, как положено, украсили арками из пальмовых ветвей, развесили букеты цветов и деревянные статуэтки. Посреди дома на ложе из листьев поставили чаши, полные «чичи» и «атоле». Но Менью пел не ради выздоровления, он готовил обреченную к кончине.

Раньше я никогда такого не видел и до сих пор не могу забыть. Молодую женщину уложили на пол. Грудь больной поднималась с трудом, ни рукой, ни ногой она была уже не в силах шевельнуть. А лицо светилось лучезарной улыбкой, глаза, от истощения ставшие громадными, сияли. Она была рада, что вернулась сюда из больницы, ей больше не грозят жестокие процедуры, все эти зонды и пункции. Теперь ей было позволено умирать, легко уплывая под напевы хаибана, словно воздушный змей. Она отошла в иной мир через двое суток, на рассвете, когда пение Менью близилось к финалу.

О празднестве заклятий я заговорил потому, что участие в этом ритуальном действе изменило меня коренным образом: теперь я иначе думаю о религии, о медицине и о том особом способе представлять себе время и реальность, который называют искусством. Став свидетелем подобного празднества, я осознал, что нет и быть не может более полного, исчерпывающего способа игры, смысл которой — не только лечение, но и обретение утерянного равновесия, некой основополагающей истины. С помощью празднества заклятий местные индейцы продемонстрировали мне такие образцы совершенства формы, такую образную мощь, каких я более нигде и никогда не видывал.

А еще я так долго говорил о племенах эмбера и ваунана, с которыми столкнулся тогда, о хаибана Менью и Жеренте-Пенья, о песнях Эльвиры и о знахаре Коломбии в благодарность за то, чем они меня одарили, хотя истинного значения этого дара я и поныне не в силах осознать вполне. Они подвели меня к порогу, за которым открывался мир центральноамериканских индейцев, безбрежный во времени и пространстве, во всем многообразии его проявлений. В нем все сошлось воедино: предания мексиканской древности, сказания о Мехико-Теночтитлане, те представления о гармонии, что пять столетий назад уже выработали инки, майя, пурепеча и обыденная жизнь нынешних индейцев, нашедших приют в пустынных далях Великого Севера и Нью-Мексико, в сельве Дарьена.

Едва я начал понимать, какой путь забрезжил передо мной, как тут же, разумеется, стало ясно, что дальше мне нельзя. С этим оказалось трудно смириться: то был полный провал, горький, словно безответная любовь. Я вернулся в мой мир, где есть мебель, книги, но где трудно набрести — разве что иногда в поэзии — на откровение, что «жизнь кругла», как говорит американка Рита Дав.

Три индейские книги

«На тринадцатый день месяца августа в час вечерни, в день святого Ипполита, в год тысяча пятьсот двадцать первый» Куатемок, последний император ацтеков, пленен воинами завоевателя Эрнана Кортеса. Древняя столица Мехико-Теночтитлан теперь в руках испанцев. Падение легендарного города после жестокой шестимесячной осады — еще не конец трагедии. Напротив, оно знаменует начало длинной цепи войн, бед и испытаний, кульминацией которых станет почти полное сокрушение индейской цивилизации, упразднение ее юридической и политической независимости, гибель искусства и исчезновение местной религии, философии и морали. Такова грустная история, что известна остальному миру как «Черная легенда разгрома Обеих Индий», согласно определению, данному епископом из Чьяпаса, Бартоломе де Лас Касасом.

Эта трагедия послужила темой для священных книг американских индейцев, оказавшихся единственным наследством, которое исчезнувшие культуры оставили немногим, кто выжил. В Перу создателем такой книги стал хронист Хуан Баутиста де Помар, рассказавший о последних днях империи инков. В Гватемале есть «Пополь-Вух» («Книга народа») — эпос индейцев майя-киче. В Мексике — три основополагающих текста, относящихся к культурам трех империй, процветавших до испанского нашествия: «Флорентийский кодекс», повествующий о Мехико-Теночтитлане, «Описание Мичоакана» — о жизни народа пурепеча и «Пророчества Чилам-Балама» — о юкатанских майя, чьи поселения концентрировались вокруг Чичен-Ицы.

Три последних мексиканских источника особенно интересны, они рисуют упорядоченность быта и совершенство миропонимания индейцев до испанского вторжения, позволяя нам осознать, каким уроном для культуры всего человечества явилась потеря этих очагов цивилизации.

Много было сказано о так называемом варварстве и пуще того — о якобы отсталости старинных культур центральноамериканских индейцев. Завоеватели, принижая покоряемых подобными утверждениями, черпали в том оправдания войнам и разрушениям, по их вине постигшим Новый Свет. Но правды в их инсинуациях мало: на самом деле древние обитатели Мексики опережали европейцев во многих областях. В астрономии, медицине, особенно в лечении травами, в умении отыскивать подземные источники питьевой воды, в агрономии, в градостроительстве индейцы Мезоамерики достигли уровня знаний, недостижимого для тех, кто явился с востока их завоевывать.

Причиной же военного превосходства испанцев стало всего лишь недоразумение: племенам Юкатана, Мичоакана, долины Анауак, очень традиционным, глубоко сроднившимся со своими преданиями и обычаями, трудно было сопротивляться нашествию иноземцев, коих первоначально здесь принимали за богов, — ведь они скакали на странных животных, похожих на чудесных оленей из мифов, да вдобавок владели тем, что показалось местному населению молниями, недаром же смерть от их оружия сопровождалась громовыми раскатами. Ко всему прочему сам тип мышления индейцев, мифологический и насквозь мистичный, оказался несовместим с материалистическим оппортунизмом представителей Возрождения, верных учеников Макиавелли.

Завоеватели тотчас смекнули, какие преимущества сулит им это недоразумение: горстка людей, лишенных самого необходимого, не сведущих в местной топографии, не знающих ни одного из автохтонных языков, за несколько десятилетий взяла верх над целыми империями, насчитывавшими миллионы подданных. Так, Мехико-Теночтитлан во времена, когда его открыл Эрнан Кортес, являлся одним из самых многонаселенных в мире сообществ, ибо насчитывал до миллиона жителей.

Между тем, несмотря на превратное представление о жителях Центральной Америки, большинство завоевателей, и прежде всего служители церкви, сошедшие 13 мая 1524 года на берег в порту Сан-Хуан-де-Улуа (впоследствии о них упоминали как о «двенадцати апостолах Нового Света»), не могли сдержать восхищенных возгласов при виде того, что им открылось.

Культурный шок, сопровождавший эту встречу цивилизаций, оказался значительным и для пришельцев: человек эпохи Ренессанса, проникнутый новыми представлениями о жизни, очутился перед иным миром, настолько ни на что не похожим, что его непостижимость обескураживала. Все казалось таинственным: религия индейцев, их моральные ценности, их представления об искусстве, философские воззрения. Две вселенные разделяла пропасть глубже океанских впадин. В их первом соприкосновении было что-то от фантастического сна, как наивно писал в своей «Подлинной истории завоевания Новой Испании» старый солдат Берналь Диас дель Кастильо, соратник Эрнана Кортеса. «Эта встреча, — отмечает он в своем донесении, — походила на „Книгу об Амадисе Гальском“: ничего подобного мы доселе не видели, не знали и не могли даже о подобном возмечтать».

Трагическое падение Мехико-Теночтитлана стало следствием одного из самых свирепых сражений всех времен. Историк Фернандо де Альва Иштлилшочитль (племянник великого Несауаль-койотля) так пишет об этой роковой для Мехико битве: «Число убитых превышало двести сорок тысяч человек, и среди них оказались почти все представители мексиканской знати».

Но это случится несколькими годами позже, когда придут первые клирики и разрушительные перемены, о которых гласили пророчества, начнут осуществляться. Отец Андрис де Ольмос, по иронии истории слывущий одним из самых эрудированных знатоков мексиканской древности, повелел собрать все манускрипты и кодексы, обнаруженные в храмах Мехико, и торжественно сжечь их. Тот костер — истинный символ завоевания индейской Америки, не менее выразительный, чем массовые убийства и грабежи. Спалив мексиканские архивы, Андрис де Ольмос хотел выжечь корни народа — его память.

Ничего не уцелело от прежней магии. Только молчание, долгое молчание индейцев Центральной Америки. Именно среди такого безмолвия зародились великие книги, закрепившие то, что еще сохранялось в памяти народов, словно пытаясь запечатлеть во всей его торжественной таинственности глохнущее эхо далекого прошлого.

Пламя, зажженное завоевателями, наперекор всему оказалось отнюдь не всемогущим. Хотя собрания рукописей, картины из перьев, иероглифические надписи поглотил огонь, народная память постаралась воскресить их из пепла. Насильственное обучение испанскому питомцев «кальмекак», старинных училищ для детей ацтекской знати, их принудительная катехизация, как предполагалось, должны были навсегда стереть из сознания сыновей то, что помнили их отцы. Но, обучая письму, показывая удивленным индейцам, что «буквы сами способны заговорить» (а значит, могут что-либо поведать и на родном языке!), испанские монахи поневоле способствовали продлению жизни того мира, какой желали уничтожить.

В тиши монастырей, невдалеке от разрушенной столицы, в Тепепулько, на берегу озера Тескоко, а потом и в городе Тлателолько бывшие писцы древнего бога Уицилопочтли и выжившие знатные старики, придворные царя Моктесумы, собрались под защитой францисканца Бернардино де Саагуна, чтобы воздать долг памяти исчезнувшим поколениям.

Правда, в картине прошлого зияли провалы, заполнять их приходилось фрагментами мифа: преданиями о славном былом, к которым приложили руку величайшие поэты и музыканты. Возник миф о золотом веке, где царила гармония меж людьми и правили всемогущие боги.

Эти-то мифы Бернардино де Саагун пытается закрепить на бумаге, когда под его надзором создается корпус манускриптов, из коего составится «Флорентийский кодекс»; это исторические повествования, легенды, религиозные гимны, описания танцев, культовых ритуалов, костюмов, племенных отличий, воспроизведение старинных карт, где отмечены деревни, торговые пути по воде и по суше; моральные наставления, медицинские рецепты, заклинания знахарей, любовная лирика и загадки. Ни одна цивилизация не создавала за краткий промежуток времени такого труда, где столь полно отражена жизнь народа, — это поистине энциклопедия погибшей культуры. И никогда ранее путешественник не был так поражен, взволнован и устрашен увиденным, как это случилось с Бернардино де Саагуном, который, однако же, не дрогнул под тяжестью взятой на себя задачи.

Стратегические соображения в большей мере, нежели простое любопытство, подвигли испанцев свести в единый корпус подробные сведения о странных культурах, оказавшихся в их подчинении. В колледже Святого Николая в Тлателолько, основанном сразу после конкисты, стали обучать юных мальчиков-индейцев начаткам гуманистической культуры: испанскому языку, «грамматике» (иначе говоря, латыни), катехизису. Колледж сыграл свою роль в формировании новой индейской культуры: так, Антонио Валериано, один из авторов «Флорентийского кодекса», был сперва учеником, а потом и преподавателем в этом заведении.

Лихорадочно спеша, создатели «Флорентийского кодекса» излагают историю древней Америки, записывают ее на больших, сложенных в несколько раз листах сделанной из сизаля бумаги, — способ, к которому они привыкли, трудясь в старинных храмах. Теперь они торопятся рассказать то, что знают, словно бы веря, что, несмотря на поражение в войне, будущее все-таки принадлежит им и необходимо посредством книг приобщить будущие поколения к хранящимся в их памяти сокровищам.

То, как создавалось «Описание Мичоакана», уникальное свидетельство цивилизации пурепеча, сходно с обстоятельствами появления на свет «Флорентийского кодекса». На заднем плане различима все та же политическая фигура: дон Антонио де Мендоса, вице-король Новой Испании; он содействует составлению отчетов, известных как «Географические описания», живописуя королю Филиппу II его новые колонии в Западных Индиях.

В древней столице индейского царства Тцинтцунтцан на берегу озера Пацкуаро бывшие приближенные правителя Тангашоана, убитого Нуньо де Гусманом, собрались вместе, чтобы продиктовать свои показания. Они говорили о богах, обрядах и о корнях своего народа, о сказаниях, где запечатлены подвиги его героев, и летописях, сохранявших для потомства деяния правителей; они перечисляли племена и повествовали о храмовых сокровищах, чертили географические карты завоеваний во времена Суангуа, властителя самого обширного из царств Мезоамерики, тянувшегося от земель ацтеков до берегов Тихого океана и пустынных степных пространств, где кочевали племена юго-запада.

А вот создание «Пророчеств Чилам-Балама», напротив, никак не связано с трудами европейских эрудитов.

Как только был завоеван Юкатан (эта победа дорого досталась отрядам под водительством Франсиско де Монтехо), когда пало последнее царство майя, то, что принадлежало правящему семейству Тутуль-Шив в округе Мани, — Диего де Ланда, первый епископ Юкатана, подражая иконоборческим деяниям отца Андриса де Ольмоса, повелел, чтобы собрали все священные книги, хранившиеся в здешних храмах, — те, что иероглифическим письмом повествовали об истории майя, их верованиях и познаниях в математике и астрономии, — и сожгли на центральной площади главного города.

Но огненная расправа над культурой индейских племен не привела к желанным для епископа целям. Подобно тому, как до них поступили жрецы и представители мехико-теночтитланской знати, жрецы майя («ах кин») и знахари («ах бобат») решили восстановить священные книги. Укрывшись в селениях вокруг Мани и Мериды, в тиши храмов, среди лесной чащи, они, пользуясь латинским алфавитом, которому обучились у испанских священников, принялись за дело, чтобы увековечить старинные верования и передать потомкам древние пророчества, равно как и сведения, почерпнутые из былых календарей и записей астрономических наблюдений.

Их труды — «Пророчества Чилам-Балама» — названы по имени одного из прорицателей, жреца Чилам-Балама (буквально: «Пророка-Ягуара»), жившего в Мани, когда правил касик Моч-Ковох, в начале XVI века, во время «катуна («двадцатилетия», ибо такова была длительность «века» у майя) 2 Ахау», и предсказавшего приход бородатых чужестранцев в следующем «двадцатилетии» — «13 Ахау», то есть в 1520 году:

«Они, наши юные сестры, рожденные в этой земле, не смогут нигде укрыться. Их уведут далеко. Именно так случится с нашими юными сестрами, рожденными в этой земле, с теми, кому суждено здесь родиться.

Подчинитесь судьбе, мои юные братья и те, кто старше меня, примите груз горя, коему суждено в следующем двадцатилетии лечь вам на плечи. Если не подчинитесь, вас вырвут с корнями из этой земли, если не покоритесь, придет вам черед питаться корой и травами, если станете противиться, настанет срок, когда погибнет Олень, а вам придется покинуть ваши дома и города».

Написанные в течение XVII и XVIII веков, «Книги Чилам-Балама» весьма многочисленны. Некоторые ныне хранятся в музеях, другие можно отыскать непосредственно в деревнях, где они были созданы. Третьи самым таинственным образом исчезли, как то случилось с «Книгой Чумайеля», украденной в 1940 году из музея Мериды и, вероятно, проданной коллекционеру из США.

На сегодняшний день, кроме «Пророчества Чумайеля», самого знаменитого, написанного в 1782 году неким Хосефом Хойлем из Мериды, нам известны десять книг пророчеств, названных по месту написания: Тисимин, Кава, Ишиль, Калькини, Тусик, Ошкуцкаб, Нах, Теабо, Текаш, Мани.

Это описания старинных ритуалов, предсказаний, всевозможные перечни, а кроме того, собрания загадок, так называемых «вопросов» на языке зуиуа, древнем наречии предков — на них отвечали жрецы и военные предводители, вступая в должность. «Пророчества Чилам-Балама» — это еще и политические трактаты, отражающие скорбь о разрушении былого уклада.

Вскорости после падения Мани, последнего царства майя, где правил касик Тутуль-Шив, индейцы Юкатана восстали против испанских захватчиков и началась долгая война, прозванная Кастовой, поскольку индейцы считали пришельцев особой кастой. Она длилась два столетия, доходя с обеих сторон до самой неистовой жестокости, и кончилась полным поражением повстанцев, поклонявшихся «говорящим крестам» — деревянным идолам, культ которых распространился по Юкатану. Эти кресты-оракулы призывали изгнать захватчиков. Последняя столица майя — Чан-Санта-Круз (ныне Фелипе-Каррильо-Пуэрто в Кинтана-Роо) была сровнена с землей в 1901 году войсками генерала Браво. Храм восставших «Балам-На» («Дом Ягуара») был превращен в церковь. Но во все время войны с численно превосходящим противником индейцы черпали духовную поддержку именно в «Книгах Чилам-Балама». Перед каждым боем жрец читал им отрывки из книги, сулившие возвращение древних верований и изгнание проклятых их божествами чужеземцев. «Пророчества Чилам-Балама» сделались Библией этого народа, а восставшие майя видели себя новым народом израилевым. Переосмыслив Писание, как и можно было ожидать, индейцы узнали самих себя в сказаниях об избранном народе и отождествили поработителей-испанцев с войсками фараона времен Египетского пленения. Не случайно одна из книг, примыкавших к «Пророчествам Чилам-Балама», называлась «Книга Иудея» (манускрипт, ныне хранящийся в вашингтонском Музее Пибоди).

«Пророчества Чилам-Балама» действительно сформировали новое самосознание юкатанских майя, стали для них тем же, чем явилась «Книга народа» («Пополь-Вух») для майя-киче или хроника Хуана Баутисты де Помара для инков. Пророчества, недавно найденные в укромных тайниках джунглей Петена или в саваннах Юкатана, учат, что необходимо сродниться с новым представлением о времени, с новым отношением ко вселенной. В них прослеживаются истоки древнего астрономического календаря майя, основанного на понимании времени как циклически возобновляемой субстанции, когда каждое явление сопрягается с последующим через сложную систему сцеплений, где каждая шестерня вращается со своей особой скоростью. Обряды, мифы, искусство — все, вплоть до обыденных движений и манер, является отражением этой относительности соподчинений, независимости протекания каждого события при взаимосопряженности временных ритмов двадцатиричной системы календарного счета, когда дни («кин») слагаются в месяцы (20 кинов составляют виналь), месяцы — в годы (18 виналей равны одному туну), годы в «века» (20 тунов = 1 катун), а те — в «большие века» (20 катунов = 1 бактун). Археолог Джон Эрик Томпсон отметил гениальность астрономов народа майя, сумевших сопрячь три календарных цикла: солнечный, лунный и цикл Венеры, скорректировав на 4 дня каждый 61-й венерианский год и на 8 дней после 57-го года, завершающего пятый венерианский цикл, что позволяло им свести погрешность подсчетов к двум часам за 481 год. Для своей эпохи это был самый точный календарь в мире.

Для ацтеков, наследников тольтекской цивилизации и ее культурного героя Кецалькоатля (воплощения планеты Венеры), протекание времени значило невероятно много. «Флорентийский кодекс» дает точное число праздничных дней, связанных с движением небесных тел, посвященных планетарным циклам и богам, которые ими управляют. Одно из самых значительных празднеств — то, что завершает период из 52 лет, название которого переводится как «наши годы смыкаются».

«В ночь этого праздника […] Плеяды должны были оказаться в зените ровно в полночь. Когда темнело, везде зажигали новые огни, а перед тем в городах провинций Новой Испании тушили огни в каждом доме. А люди выстраивались в торжественную процессию. Все жрецы и храмовые прислужники в первую четверть ночи отправлялись от храма в Мехико и шли к вершине горы Мишачтекатль около Ицтапалапана. Добирались они туда примерно к полуночи. На горе высилась большая пирамида, возведенная для этой церемонии. Там они следили за Плеядами, дожидаясь, пока те не окажутся в зените. Когда же точка зенита была пройдена, все ликовали, что небеса не остановились, мир не обрушился и Земле обеспечены еще 52 года жизни.

В этот час на горах, окружавших Мехико — Тескоко, Шочимилько и Каухтитлан, — собиралась большая толпа, ожидая минуты, когда вспыхнут новые огни. Когда жрец торжественно возжигал огонь на вершине пирамиды, венчающей гору Мишачтекатль, пламя было видно на всех возвышенностях в округе. И те, кто его созерцал, испускали вопль восторга, поднимавшийся до небес, потому что мир еще не близился к концу, ему дарованы еще пятьдесят два года жизни».[1] В подобном мучительном ожидании конца света есть нечто трагическое и одновременно восхитительное, что завораживало свидетелей последних конвульсий ацтекской цивилизации. «Флорентийский кодекс» выражает безоговорочную преданность этих людей своим богам. Танцоры, воины, жрецы — все вплоть до тех, кто обречен на заклание во время человеческих жертвоприношений, — более не воспринимают себя как простых смертных. Они поистине преображаются в сверхъестественные существа, словно меняют обличие.

Участники ритуальных плясок, разукрасив лица и тела в цвета своего бога, разубранные перьями и украшениями, где блеск золота символизирует власть солнца, а нефрит — мощь сердцевины Земли, призывают Уицилопочтли, приводят его на землю и возвещают ликующим соплеменникам: «Мексиканцы, вот он и пришел! Вот ваш повелитель! Конец всем бедам!»

Древним пурепеча из Мичоакана история представлялась вечным возобновлением, потому-то каждый год главный жрец-петамути должен был рассказывать народу, собравшемуся во дворе дворца, историю об их предках, предания о героях и о воцарении главных божеств.

Мы тут у самого истока литературы, как в эпосе о Гильгамеше или в норвежских сагах. Основание города Пацкуаро воинами царя Уапеани приводит на память цикл о короле Артуре. Гонимые ужасом, кочевые племена чичимеков добираются до густого дубового леса, «сумрачного и дикого», и там, в хаосе каменных осколков, находят подобия изображений своих божественных предков.

Но для нас в перечисленных здесь книгах более всего интересна встреча с первыми европейцами. Рассказы об этом во «Флорентийском кодексе», в хронике Хуана Баутисты де Помара или в «Описании Мичоакана» по своей правдивости не знают равных в истории.

Люди, писавшие это в тишине Тепепулько или Теночтитлана, потеряли все. Не только земную власть, но и свои верования, свою идентичность.

Куатемок, последний император ацтеков, претерпевший пытки от конкистадоров и думавший откупиться от них своими сокровищами, был подло задушен палачом Эрнана Кортеса по дороге в Гондурас. Правитель Тцинтцунтцана Тангашоан, пленник свирепого покорителя Мичоакана Нуньо де Гусмана, был вынужден отдать своим мучителям огромный выкуп из священных храмовых сокровищниц, но после пародии на судебный процесс все равно приговорен и сожжен заживо, а его пепел развеян над Рио-Лерма.

Рассказ о гибели пурепеча в «Описании Мичоакана» поражает при всей своей незамысловатости.

Преследуемые зловещими знамениями, в ужасе от вестей о разгроме их давних врагов, мешика из Мехико-Теночтитлана, настигнутых чудовищными эпидемиями, — тех косила не только оспа, но и заурядный грипп, не говоря о коклюше, — индейцы Мичоакана, застыв в горестном бессилии, ожидали посланных богами вестников смерти, «пришедших оттуда, где море сливается с небом». Их древние боги-Курикавери, повелитель огня, ночная богиня Шаратанга, а с ними стражи всех четырех сторон света — уже ушли, растворясь в пустоте и оставив людей наедине с их отчаянием.

А новые пришельцы требовали уже не крови, не человеческих сердец, а одного лишь золота, все больше золота. Не довольствуясь тем, что индейцы приносили сами, испанцы грабили их храмы и капища, не гнушались и грабежом могил прежних царей. «Для чего им столько золота? — недоумевает правитель Тангашоан. — Должно быть, эти боги его едят, потому и требуют еще и еще». Сидя в цепях после жестоких пыток, словно какой-нибудь преступник, молодой царь уже понимает, что надежды на избавление у него нет. Когда Нуньо де Гусман его запугивает, говоря: «Пусть принесут все, ведь христиане очень на тебя рассержены, они утверждают, что ты лишаешь их податей, полученных с селений, они желают твоей казни, потому что ты им вредишь, очень вредишь… Ты что, хочешь смерти?», в ответ молодой царь только повторяет: «Да, я хочу умереть». Так исполнилось пророчество молодой рабыни властителя Укарейо, которой боги на вершине горы возвестили, что на земле никого не останется.

«Описание Мичоакана» устами Тангашоана и последних знатных людей империи пурепеча задает серьезнейший вопрос: насколько жизнеспособны индейские цивилизации, уцелеет ли их ценнейшее наследие, расхищаемое и уничтожаемое кучкой безжалостных искателей приключений?

Невзирая на временной провал в полтысячи лет, слова тех книг не умерли. Ныне, когда миру угрожают ядерное уничтожение и варварское расхищение природных ресурсов, они все еще тревожат нашу совесть. Они напоминают, каким глубоким смыслом наполнялась жизнь в индейских цивилизациях, сколь упорядочены и полны гармонии их мифы. Пророчество о «сожженном мире», прозвучавшее в Мани более пяти веков назад и донесенное до нас жрецом Чилам-Баламом, и горькие недоумения последнего царя Мичоакана не устарели и в наши дни.

Истина, ведомая древним индейским племенам, не является тайным знанием или неразрешимой загадкой. Те книги написаны и для нас с вами. Они — свидетельство былого. Постараемся же сегодня их прочесть.

Небеса завоевывают Мичоакан[2]

Великие исторические повествования — всегда еще и книги бытия; они рассказывают нам о возникновении Земли, ее заселении первыми людьми, о появлении богов и их творений. Рассказывают с той простотой, как если бы весь мир был территорией одного племени, за обжитыми границами которой начинается другая жизнь, протекающая в ином времени, нереальном и опасном, словно страшный сон. Так, например, обстоит с первыми повестями иранского народа, с эпосом о великане Гильгамеше, с рассказом о том, как расселялся народ Израиля или, наконец, с преданиями Греции и Скандинавии. История всегда начинается со священного текста, связующего древнейшие мифы с рождением нации, языка, религии или способа правления. Но одновременно это еще и текст о первотворении мира, ведь он нам объясняет, откуда взялись имена всего в нем сущего. Нарекая именем, люди выхватывают из сумерек небытия горы, реки, ручьи, леса, кладут основание будущим храмам и городам. Подобный акт овладения землей — подлинное начало истории, угаданное по наитию мгновение, когда люди впервые встретились с богами.

«Описание Мичоакана» — один из подобных редких текстов (таковы же «Пророчества Чилам-Балама», созданные юкатанскими майя, или «Пополь-Вух», эпос индейцев киче), открывающих нам происхождение сущего. В этом произведении благодаря вновь приобретенной европейской письменности сохранилась вербализированная магия легендарного прошлого Мичоакана, народа, что после многовековых мытарств межплеменной войны обрел черты той нации, которой предстояло сыграть важную роль среди цивилизаций Мезоамерики.

Сама письменность имеет здесь второстепенное значение. Она — лишь средство передать послание будущим поколениям. В «Описании Мичоакана» есть нечто странное, похожее на сон, ведь оно по сути — завещание целого народа перед его гибелью, причем понятное нам лишь отчасти. Сама запись — рукой анонимного писца XVI века, сумбурная, цветистая, с наивными иллюстрациями, где индейская символика сочетается с традицией иллюминирования, принятой в монастырях Ренессанса, — есть квинтэссенция посредничества, вмешательства копииста, анонимного компилятора, воспроизводящего по-испански рассказ о последних жрецах Мичоакана под диктовку дона Педро Киньеренгари, сына петамути (одного из жрецов-историков при дворе правителя) и свидетеля последних мгновений владычества племени пурепеча. «Описание Мичоакана», равно как и «Книги Чилам-Балама», — еще и отчаянная попытка остановить время, спасти память, готовую растаять бесследно.

Перед нами действительно священная книга, это волнует и ввергает в смущение. Знание, что содержится здесь, предшествовало всякой письменности. Это легенды, передававшиеся из поколения в поколение. Они величественны, прекрасны и исполнены красноречия, которому обучали тогда в религиозных и военных школах Мехико-Теночтитлана, — тех самых, что помогли Бернардино де Саагуну создать «Обычаи и верования Новой Испании». Но невольно приходят на ум еще не утраченные эпосы, что существуют у бесписьменных народов: у куна, обитателей архипелага Сан-Блас, у инуитов Гренландии, догонов Экваториальной Африки или тиби с островов Океании.

Именно письменность сделала «Описание» тем, чем она теперь является в наших глазах. Завещанием… Но по своим художественным свойствам это завещание стоит в одном ряду с величайшими мировыми текстами: с «Илиадой» и «Одиссеей», с «Песнью о Роланде» или японскими «Записями о деяниях древности».

Перед нами эпос: подобно приключениям аргонавтов, «Описание Мичоакана» — это повесть о путешествии, предпринятом ради великой инициации, о появлении на земле первых пурепеча, о том, как они добились признания богов и «как предки нынешних правителей начали заселять землю».

Но откуда они взялись, эти первые люди, чичимеки? «Описание» нимало не проясняет тайну появления первых пурепеча. Только вскользь, как предположение, упоминает, что ранее эти земли были частично заняты «людьми Мехико», «науатлями» (говорящими на языке науатль), и что в каждом городе «имелся свой касик, со своими подданными и богами».[3] Но лишь одно не вызывает сомнения — это божественная природа того первого завоевания. Ни Хире Тикатами, ни его воины, сперва завоевавшие гору Уирунгуаран Пешо недалеко от места основания будущего города Сакапу Таканендам, не были к этому причастны: «Все начал бог Тирепеме Курикавери, от него бразды правления получил первый повелитель», чью волю потом признали Цизамбанеча, властители города Наранхан. То же происходило и потом, во времена великого Тариакури, «жреца воздуха», когда пурепеча окончательно утвердили свое главенство в Мичоакане: они возвысились благодаря не собственной доблести, а покровительству бога Курикавери, направлявшего их во время боя, расширяя таким образом свои владения.

Так вот, начало здешней истории — приход чичимеков, бродячего воинственного племени, которое, следуя велениям своего божества Курикавери, появилось у отрогов вулканической сьерры в начале XIII века.

Откуда пришли эти люди? Можно представить себе, соглашаясь с историком Луисом Гонсалесом, как эта ватага «свирепых пурепеча», ловких лучников, воинов, закаленных веками странствий, легко подминала мирные земледельческие народы Центрально-Мексиканской равнины или рыбачьи племена озерного края, действуя как гунны или татары в Евразии. Вправду ли они пришли с севера, как повествуют о том большинство хронистов и надпись на куске холста, названного Лиенсо де Хукутакато? Мы, стало быть, можем себе представить одну из последних волн великого варварского нашествия, так же как и ацтекское, берущего начало в Семи пещерах Чикомостока; покинув свою прародину Ацтлан, они ринулись в Мичоакан, ведомые неким индейским героем, о котором отец Телло в своем донесении[4] пишет так: «благородный мексиканец, исполненный многих доблестей, по имени Тцилантцы вместе с сородичами основал город, первоначально прозванный Уитцитцила, каковой ныне все именуют Тцинтцунтцан».

Еще существует легенда, которую приводит отец Акоста: отряд чичимеков, изгнанных из родимых мест своими же соплеменниками, укравшими у них одежду и оставившими голышом у берега одного из озер, был вынужден не только отречься от родства с обидчиками, но и сменить язык. Есть и легенда о том, как племена пурепеча расселились у озера Пацкуаро, явившись туда вслед за ласточками, которых гнал коршун (такое предание приводит Морис Бойд[5]). Легенда о пурепеча, пришедших с юга, с земель, где не было поселений майя, вызывает сомнение не более, чем сказание о царстве Ацтлан. Лингвист Моррис Сводеш смог установить, что язык Мичоакана в чем-то родственен кечуа — наречию перуанских инков.

Пришли ли они из северных пустынных краев, где, по слухам, находилась легендарная, сказочно богатая страна Сибола, с юга, из лесов, где зародилась цивилизация майя, или же откуда-то из-за моря, но пурепеча — народ, чьи истоки неведомы, а потому с ними изначально связаны представления о магических тайных знаниях. Доподлинно известно лишь то, что небольшая группа завоевателей, явившихся в Мичоакан где-то в XIII веке, была не совсем чужой народу, который уже там жил. О том, как произошла эта встреча, повествует «Описание Мичоакана». Когда два брата, Уапеани и Пауакуме прибыли на берега озера Пацкуаро, они прежде всего обратились с вопросом к рыбаку, который ловил рыбу, сидя в пироге: «Островитянин, что ты здесь делаешь?» А тот ответил: «Хенди Таре?», что значит: «Чего ты хочешь, знатный человек?» — «Люди на этом острове, — говорится в документе, — пользовались тем же языком, что чичимеки, но многие их слова были искажены, словно у горцев». Но вот братья и рыбак, исчерпав все, что можно было сказать об их пище — о рыбе для него и о дичи для них, — перешли к самому важному предмету беседы, к богам. Выяснив, что боги, почитаемые на берегах этого озера, — те же самые, от каких произошел род чичимеков, пришельцы восхитились: «Это же предки привели нас сюда! Разве такое возможно? — спросили они. — Значит, мы в родстве? Мы-то думали, что родни у нас больше нет, а вот она! Неужели это правда? Мы — родня, у нас одна кровь!» И рыбак ответил: «Да, знатные люди, мы с вами в родстве».

Это взаимное узнавание — самое волнующее и значимое в приведенной легенде, ибо показывает, как из двух разнородных частей рождается народ, как в нем сливаются оседлые группы населения, занимающиеся сельским хозяйством и представляющие вершину этой цивилизации, ее самый богатый слой, а с другой стороны — группа воинственных кочевников, привносящая с собой представления об иерархии, основанной на силе, и горделивое поклонение богу Курикавери, что потом обеспечит пурепеча превосходство над соседними племенами. Таково же было и объединение майя в X веке, когда племена «незнатного происхождения» обосновались на Юкатане и создали новую империю. Разница только в том, что пурепеча имели мало общего с тольтекской культурой, напротив, ненависть и презрение, которые обитатели Мичоакана испытывали к тем, кто населял Мехико-Теночтитлан, сделались константой их истории. Если и были в империи пурепеча «науатли», то их положение всегда оставалось подчиненным наряду с отоми и матлатцинками.

Небесные врата

Когда Иретикатаме (правитель Тикатаме) пришел со своим народом к вулканам Сакапу Таканендам, его заботили отнюдь не люди. Он знал, что прежде всего следует договориться с богами горы, Ангамукурача, возглавлявшими тамошний пантеон, теми, «кто стоял перед дверью дома или у входа в пещеру» (Матурино Джильберти). Ради этого он соглашается жениться на местной девушке, как ему было предложено владыкой города Наранхана. Но одновременно он возвещает о воле своего бога Курикавери, поскольку сам выступает от его имени: «Есть нечто, что я должен вам сказать, а уж вы передайте вашим повелителям, ибо им уже известно, что мой народ и я блуждаем по горам в поисках хорошего дерева для наших храмов. А еще я делаю стрелы и спускаюсь на равнину, чтобы накормить солнце и небесных божеств, а еще богов всех четырех частей света и матерь Квераупери мясом оленей, убитых моими стрелами…» И потому, когда родственники Иретикатаме нарушили запрет, взяв себе оленя, предназначенного Курикавери, это явилось деянием, направленным против богов, и Тикатаме должен был бежать, взяв с собой жену и сына. Ибо святотатство — страшный грех. По велению своего божества, Курикавери, он остановился вместе с войском у берегов озера Пацкуаро, где затем будут происходить все сколько-нибудь значительные события в жизни пурепеча. Он избирает для стоянки место, называемое Зичашукаро («примерно в трех лигах от селения Мечуакан», — уточняет «Описание»), и именно там некоторое время спустя гибнет от руки своих родичей.

История первого завоевания Мичоакана начинается, таким образом, с вендетты: сын Тикатаме, молодой Сикиранча, во главе своих воинов в очередной раз прочесывает берега озера, определяя места, благоприятные для охоты — они станут опорными точками культуры пурепеча: Печатаро (Пичатаро), Пумэйо (видимо, около Пуэрто Помио, недалеко от Печатаро), Ирамуко (или Хирамуко, около Зирауэна). Его отряды рыщут из конца в конец по тем землям, что окажутся в самом сердце будущей империи, делая остановки у горы Парейо, у источника Итци Паратцикуйо, Чангейо (недалеко от озера Пацкуаро), у Чангейо возле горы Иауарито на востоке Тцинтцунтцана; они также обнаруживают селение Курингаро, которое спустя несколько лет станет центром свирепых сражений одних потомков завоевателей-чичимеков с другими. Продолжая свой разведывательный поход, Сикиранча и его охотники-воины открывают селение Уайамейо (к северо-востоку от современного Санта-Фе-де-ла-Лагуна на склоне горы Уайамо, однако «Описание Мичоакана» утверждает, будто есть и островок с таким же названием; впрочем, весьма вероятно, что с падением уровня воды в озере островок исчез).

После смерти Сикиранчи его дети Уапеани и Пауакуме не переставали осваивать земли вокруг озера, скрываясь от мести соперников, властителей Наранхана, поскольку, как в елизаветинском театре, правление первых царей Мичоакана протекает под знаком отмщения. Притом у внуков Иретикатаме тоже имелось божественное назначение: ведь они — первые служители бога Курикавери, искавшие, где можно возвести храмы в его честь. Уже самые первые поселенцы на озерных берегах признавали в Курикавери божество первого ранга, «Орла». Еще до начала войны с Шаракуаро и островными людьми два брата-чичимека торжественно провозгласили: «Мы утверждаем так, потому что Курикавери должен покорить эти земли, ты двинешься посуху и по воде, и мы двинемся за тобой посуху и по воде, а потом и ты и мы будем вместе жить в единой стране». Эти слова были обращены к Курипарашану, будущему тестю Пауакуме.

Чичимеки сознавали, что достигли наконец цели своего похода, что их столетнее странствие должно завершиться на берегах этого громадного озера: «Ибо вся эта земля, где мы шли и охотились, хороша, и на ней мы возведем свои жилища». Однако прежде, чем побеждать людей, надо обуздать их сверхъестественных покровителей, повелевающих этими землями. Победу чичимеков обеспечила прежде всего их вера в своих богов и хитроумие знахарей и колдунов племени. Так, странная легенда о жрецах, превращенных в змей за то, что они принесли в дар богине Шаратанге зерна кукурузы вместо драгоценных камней, вызывает в памяти более древние мифы, табуирующие инцест. Но, как и во всяком эпосе, в ней имеет место прямое вмешательство богов в схватки людей. Власть и чары Шаратанги приходят на помощь чичимекам, а колдовские маневры рыболовов-островитян она же сводит на нет: демоны и зловредные ведуны, обращенные богиней в змей, принуждены исчезнуть в расселинах земли, причем место, где это случилось, зовется «Кауен Инчазакаро» (производное от «инчаскуни» — «быть похороненным», согласно трактовке Пабло Веласкеса Гальярдо).

Вот тогда-то, как заверяет «Описание Мичоакана», начинается рассеяние племени чичимеков. Каждый глава клана уносит с собой своего бога и основывает собственное царство: Тарепеча Чансхори — в Курингаро, Ипинчуани — в Печаторо, Тарепу Пангаран — в Ирамуко, Маикури — в Парейо (Сан-Педро и Сан-Бартоло-Парейо на юге озера Пацкуаро). Что до братьев Уапеани и Пауакуме, они обосновались вместе со своим богом Курикавери на северном берегу озера. Это распространение чичимеков — одно из самых значительных событий, оказавших влияние на судьбу пурепеча, оно сохранилось и в памяти современных индейцев-тарасков, порукой тому приведенная Морисом Бойдом легенда о полете ласточек — указательниц пути. Расселение чичимеков — первый акт создания империи вокруг озера Пацкуаро: так потомки воинов-кочевников вступили во владение плодородными землями озерного побережья. Когда население Мичоакана обретет единство, царьки прибрежных городов станут стражами и военачальниками на службе у его повелителей; им предстоит хранить и приумножать достояние верховного божества Курикавери.

Второй акт завоевания начинается во времена правления Уапеани и Пауакуме. В своих блужданиях чичимеки случайно добрались до того места на озере, откуда стал виден остров Шаракуаро, в некотором смысле — самая важная точка для защиты всей территории. Шаракуаро, называвшийся также Уарукатен Атцикурин (от «уарука», рыболовная сеть), был средоточием мичоаканской культуры дочичимекской поры. С вершины горы Тупен (теперь Серро-Бланко на озере Пацкуаро) воины-кочевники восхищенно созерцают богатую и обширную землю, которую их богу Курикавери предстоит покорить: прежде всего само озеро, что простирается далеко на север, с великим множеством островков, где высятся храмы, а также тинистые плодородные берега с их рыбачьими селениями, поля кукурузы и стручкового перца — и так от селения Тариаран Харокутин (ныне Арокутин на западе озера Пацкуаро) до Эчуэна (Ичуэн — на его юго-востоке) — вплоть до равнин Итци Парамуку, лавовых полей с залитыми лавой неплодородными «дурными землями»: мальпаис.

Уапеани и Пауакуме знали, что никто им не поможет завоевывать эти земли; предводители других чичимекских отрядов укрепились в своих городах, теперь они не союзники, а враги. Но тут братья получают от своих богов откровение — как действовать, чтобы сохранить царство: нужно объединиться с коренным населением островов, вместе победить их врагов в Шаракуаро и одолеть новых царьков из рода чичимеков. Союз Пауакуме с Курипарашаном, рыбаком с острова Уранден, находившегося на юго-востоке озера Пацкуаро, стал историческим событием, определившим будущее племен пурепеча. Это было еще и символично — взаимовыгодное соглашение между амбициозными пришлыми варварами и оседлой цивилизацией народов, прежде обосновавшихся на этих островах. Эта встреча означала конец кочевой жизни чичимеков и воссоединение двух ветвей народа, вошедшего в легенду. Женитьба Пауакуме, объединившая племена, стала земной манифестацией союза истинных предводителей, богов земли и неба. Курикавери, бог предков, и Шаратанга, богиня луны, признаны местными божествами: Ангамукурача — покровителями горной страны Сакапу, хранителями пещер Наранхана. Затем с ними породнился Тарас Упеме, хромой бог острова Куманчен. Потом — это тоже было важно — божества, повелевавшие на островах и водах озера: Акуитце Катапеме, бог-змей Шаракуаро, его сестра Пурупе Кушарети, почитаемые в храме острова Пуруатен, а с ними — Кароэн, Нурите, Тангачуран и Уаричу Укаре (последний до сих пор сохранился в мифологии тарасков в образе привидения Уариче, духа ветра), Чупи Тирипеме с острова Пакандан, а также бог-царь Унази Иреча и его сестра Камауапери, и еще божества озерные: бог плодородия Тцирита Черенге, Тингарата, Властитель Ворот Мьекве Ашева, главный над местными озерными богами, страж их обиталища. Именно на озере Пацкуаро люди обрели наконец благословенное, охраняемое свыше пристанище, которое искали во время своих блужданий — место у подножия четырех гигантских, похожих на статуи, скал, указующих на то, что именно здесь — обиталище богов. Эти четыре скалы представляли четыре верховных божества озера Пацкуаро, имена коих — Тингарата, Тцирита Черенге, Мьекве Ашева и бог-орел Уакус Ача, повелитель всего чичимекского племени[6]. Подобное признание древних местных божеств и союз богов-воителей с локальными олицетворениями стихий воспринимались тогда как подтверждение того, что чичимеки пришли на места, уготованные им высшими силами. «Предки, пославшие их в дорогу», предрешили союз кочевых и оседлых племен, обеспечив им завоевание всего Мичоакана, что вследствие этого понималось как дело не столько человеческое, сколько божеское.

В племенной войне установление общего культа богов стало фактором определяющим. Обнаружение братьями Уапеани и Пауакуме укреплений недалеко от Таримичундиро на юго-восточном берегу озера Пацкуаро — еще одно событие, запечатленное в «Описании Мичоакана» со всей поэтической мощью подлинного эпоса. Воины-чичимеки, возглавляемые братьями Уапеани и Пауакуме, отошли от берега озера, углубились в лес, и тут внезапно перед ними открылся город со множеством храмов, ранее являвшийся их предводителям в божественном откровении. Они нарекли его Петатцеква («основание храмов»); это таинственное место, где в беспорядке навалены огромные валуны, напомнило им другое, называвшееся Сакапу Таканендам, — то, куда некогда вступил их предок Тикатаме, а еще — скалу Уайамейо, откуда началось завоевание озерных территорий. Затерянное в лесу городище свидетельствовало о близком присутствии богов, ведь, «если судить по тому, что говорят предания, […] бог преисподней собрал воедино эти скалы, как фундамент для возведения храмов в честь старших богов». Продолжив путь, воины поднялись вверх по течению одного из ручьев и постепенно, словно в волшебном сне, им открылся ландшафт, казалось изначально ждавший только их. «И они говорили друг другу: «Иди сюда — вот место, которое наши боги называют Сакапу Хамукутин Пацкуаро. Посмотрите, каково оно». Сакапу Хамукутин Пацкуаро (что значит: «На каменистом берегу Пацкуаро») находилось тогда довольно далеко от большого города. Невольно приходит на ум тот исполненный чудесной таинственности лес, что описан в сказаниях о короле Артуре. Чичимеки со священным трепетом пробирались по этим «сумрачным и диким» зарослям, над которыми, закрывая дневной свет, высились кроны гигантских дубов, напоминавшие о мраке только что сотворенного мира, а быть может, и о тайне царства Ацтлан, прародины чичимеков. Мнится, что здесь, среди хаоса камней, в лесном сумраке, на плечи чичимеков впервые лег провиденциальный груз их грядущей судьбы: из земли поднимались будущие храмы, дома еще не существующего города, а быть может, уже начинали мерещиться и первые монументы завоевателей-христиан. На пятачке, названном Петатцека («место строящихся храмов») — «именно там, где потом встанет собор», — как выразится потом анонимный хронист, люди восторженно разглядывают «те самые» гигантские каменные глыбы, стоящие вертикально, «словно еще не обработанные идолы»: они понимают, что перед ними — лица четырех главных богов, призванных охранять границы владений (Тхамбенгарани: «четырех частей света»), в центре которого находилось озеро Пацкуаро. Продвинувшись чуть дальше вглубь леса, воины обнаружили место, явно предназначенное их верховному божеству Курикавери, — тут они поняли, что пора остановиться, ибо достигнута точка магического центра мира. Для царей пурепеча озеро Пацкуаро станет символом союза с богами, именно там будут брать начало все их усилия выстроить и упрочить империю. «Почивший правитель, — замечает автор «Описания Мичоакана», ведя речь о последнем в династии (Тангашоане Цинцунцане), — провозглашал, что в этом месте, и ни в каком ином, находились Врата, через которые боги спускались на землю и поднимались обратно на небеса».

Итак, братьям Уапеани и Пауакуме открылись «Небесные врата». Это, вероятно, самое поэтичное и волнующее событие в истории завоевания Мичоакана. И одно из самых важных. Именно там рождается империя пурепеча, оттуда она черпает веру в свою богоизбранность. С этого мгновения наводящие страх воины-чичимеки из клана Уакусеча перестают быть всего лишь кучкой искателей приключений, рыщущих в поисках хороших земель. Они становятся избранным народом, а их главари — царями и военачальниками, получившими от самих небесных божеств весть о своем высоком предназначении.

Обнаружение Пацкуаро оказалось подлинной удачей и со стратегической точки зрения: овладев скалой Уайамейо, контролирующей северный берег озера, и построив новый город на его южном берегу, чичимеки обеспечили себе выход в самый многолюдный и богатый регион Мичоакана. Отныне воины Уапеани и Пауакуме получили доступ к кукурузным плантациям островитян и возможность без труда перекрывать сообщение между двумя самыми опасными царствами: Шаракуаро на западе и страной, занятой воинами Тарепечи Чансори в Курингаро, что на восточном берегу озера.

Противники двух братьев-соправителей тотчас почуяли опасность, сообразив, что чудесное появление нового города несет им смертельную угрозу. Несмотря на союз Пауакуме с жителями островов Ханицио и Уранден (благодаря его женитьбе на дочери предводителя рыбаков Курипарашана), война стала неизбежной. Боги чичимеков не знают мирных побед. Предводитель воинов Шаракуаро Карикатен и Чансори, повелитель Курингаро, пытаются составить коалицию, чтобы сообща избавиться от опасных соседей. Противники сошлись на равнине Атакахо. Перед битвой властитель Курингаро по старинному обычаю племени уакусеча бросил вызов: «Принесите вашим богам дары леса, идя против нас, и пусть жрец или жертвователь бросит в огонь чудесные настои — против нас, мы же со своей стороны принесем дрова, зажжем их и бросим на них пахучие травы, а на третий день мы встанем друг против друга и померяемся силами на плечах земли и посмотрим, как с высоких небес на нас взирают боги, и солнце, и стражи всех четырех сторон света». Итак, жребий сражающихся — в руках богов, единственных властителей земли. Однако исход этого сражения решит предательство, оно же сыграет ведущую роль в судьбе славных воинов-чичимеков, как это случилось и с их предками. Завлеченные туда, где противники готовили им засаду, братья-соправители умудряются ускользнуть, но лишь для того, чтобы попасть во вторую засаду, устроенную людьми Курингаро не без помощи старухи — тетки Уапеани. И здесь, словно в каком-нибудь греческом эпосе или средневековой поэме, ловушка проста и ее было бы нетрудно избегнуть, если бы она не являла собой олицетворение судьбы. Оба брата, основатели царства Пацкуаро, погибают один за другим, пронзенные стрелами воинов из Курингаро. Старший, Уапеани, убит на горе Шаноато Укатцио, недалеко от Шаракуаро, в том самом месте, где много позже два других брата-чичимека, Хирипан и Тангашоан, словно беря реванш, устроят засаду и затем пойдут в решающую атаку, от которой не поздоровится жителям озерных островов. Что до Пауакуме, он после изнурительного бегства тоже попадает в руки врагов и принимает смерть на холме над озером Пацкуаро.

Тариакури, или золотой век

Смерть властительных основателей государства на озере Пацкуаро — поворотный момент в истории империи пурепеча. Тут настает пора вступить в дело легендарным героям новой цивилизации, которую можно бы назвать «Золотым веком» Мичоакана. Эта эпоха отмечена приходом величайшего из царей, каких знали пурепеча, — Тариакури. В тот день, когда совет старейшин назначил его правителем, он был еще «очень юным и слабосильным», отсюда пошло надолго сохранившееся в традиции предание о Чараму, ребенке-властителе. Его рождение — своеобразный знак: сын чичимека Пауакуме и дочери Курипарашана, рыбака с острова Уранден, Тариакури стал символом столь желанного союза между кочевниками-уакусеча и народом рыболовов и земледельцев, хозяином богатств водных и земных, но что важнее — прямым воплощением новой общности их богов. Легенда о Тариакури приводит на память сказание о другом юном царе — Чимальпопока, третьем государе Мехико-Теночтитлана, он тоже был живым символом союза пришельцев-мешика и коренных жителей Аскапоцалько. Над Тариакури, олицетворившим идею подобного объединения, витает некая сверхъестественная благодать, ни разу не покидавшая этого царя в главных его деяниях. Воспитанный в духе неуклонного следования культовым уложениям, истово преданный богу Курикавери, чью волю ему объясняли наставники, три брата-жреца — Чупитани, Нуриуан и Зетако, которые останутся у него в советниках почти до конца его правления, — Тариакури понимал, какая ноша легла ему на плечи. Прежде всего надлежало отомстить за смерть отца, дяди и других родственников, подло убитых островитянами и врагами из селения Курингаро. А кроме того, надобно попытаться победить врагов и подчинить их земли власти бога Курикавери. Наставники не оставили у царя никаких иллюзий относительно судьбы, ожидающей его, «если он не станет тем, кем должен быть»: «А не преуспеешь, знай: на озерном острове есть храм, там приносят в жертву людей. Там они скрестят тебе руки, чтобы заклать. На другом острове, называемом Пакандан, тоже есть храм, где приносят жертвы богам. И там тебе тоже причинят зло. А выше, посмотри, есть остров Курингаро; там приносят жертвы богам. И это тебя не минует, как не минует Куманчен, где приносят жертвы богам, и Сакапу, и Цизамбан, где есть город Наранхан». Советники Тариакури призывают его не умерять пыла в служении богам и в жертвенных приношениях, не забывать ни небесных божеств, ни земных, ни подземных, адских духов, следить, чтобы всего у них было вволю — и дров, и приносимых в жертву людей и зверей. Кроме религии, юному Тариакури, окруженному врагами, в числе которых и его близкие родственники, надеяться не на что. Ревностное служение богам — единственный источник его силы, дающий сознание правоты: «Счастлив тот, кому суждено стать царем, — говорили ему советники. — Будь он даже не господин, но человек низкого происхождения, выходец из народа, вознесшийся выше прочих благодаря всем деревьям, срубленным для принесения в жертву богу Курикавери. А вдруг какой-нибудь проходимец сделается властителем? Тогда твою голову водрузят на копье там, где тебя убьют. Вот что будет, если не станешь, кем должен стать».

Правление Тариакури, самое длительное в истории пурепеча, являет собой картину того, как растет империя, преисполняясь особым мистическим величием. Это эпоха больших завоеваний, нескончаемых битв с озерными и горными племенами и с другими племенными образованиями самих чичимеков, претендующих на владение краем. Местные селения одно за другим переходят в подчинение Тариакури и его верховному богу Курикавери. Став его вассалами, тамошние предводители волей-неволей приняли участие в укреплении центральной власти и феодальной иерархии, обеспечившей единство империи пурепеча.

Тариакури, возглавивший государство чичимекских кочевников, показал себя несравненным мастером ведения войны. Силой или хитростью овладев территориями, граничившими с землями островных сеньорий, он берет их в кольцо. Так подчинены Зирипемейо и Йенгоан, до того колонизованные островитянами, а также Атерио на самом берегу Пацкуаро, Чарауэн на юго-западном берегу озера, Парейо (Сан-Педро и Сан-Бартоло-Парейо) — на южном, Уречо (ныне Сан-Франсиско-Уричо, что близ Эронгарикуаро). Царь предпринимает еще и вылазки в южном направлении, перекрывая дорогу в Камембаро и Зиримбо, что на юго-западе Уруапана, чтобы закрыть противникам доступ к доставляемым оттуда пряностям и дорогим лакомствам, и добивается союза и дружбы Каракури, правителя Зирауэна.

Этот искусный воин, прошедший школу у грозных лучников племени уакусеча, и добродетельный предводитель, верный в дружбе и сознающий высоту своей миссии, способен иногда уподобляться варварам в обхождении с противниками. О том свидетельствует свирепость его расправы с верховным жрецом Тариарана по имени Нака. Окруженный силами Тариакури, властитель Шаракуаро, вождь Карикатен, попытался заключить союз с Зурумбаном, властителем Тариарана. Этот последний повелел собрать и двинуть в бой воинов жреца Наки. Но жрец попал в плен, поддавшись на уловку Тариакури, и был тотчас принесен в жертву: его тело расчленили, изжарили и разослали по куску каждому из противников Тариакури. История эта с мрачным юмором изложена в «Описании Мичоакана», откуда мы узнаем, что повелитель Зурумбана отведал мяса своего военачальника, а затем, когда гонец, присланный Тариакури, объяснил ему, что это было за угощение, попытался извергнуть из себя то, что уже проглотил. Рассказ, свидетельствующий о ритуальном каннибализме у пурепеча и призванный развеселить тогдашних слушателей, донес до нас жрец-петамути.

История Наки заставляет вспомнить и другой миф — о сыне Опотаку, которого по воле колдуньи Ауи Камине, тетки богов, скормили его собственному отцу, околдованному ею, что послужило первым предзнаменованием поражения, уготованного людям Курингаро. Можно также вспомнить о вызове, который выкрикивали чичимеки осажденным жителям города Гвадалахара в час битвы на горе Миштон, или неистовое каннибальство ацтеков во время последних схваток с солдатами Эрнана Кортеса.

Но этот случай представляет еще и исторический интерес: он ясно показывает, каково было положение местных царьков во времена Тариакури. Чтобы попасть из Курингаро в Зирауэн, Нака мог выбирать из двух возможных маршрутов: двинуться к западной оконечности озера через Зиракаретиро, что к северу от Таретана, или же на восток мимо горы Шаноато Укатцио до Пангейо (Опонгейо) и Ирикуаро (Ирикаро), что к востоку от Зирауэна. Эти пути указывают, как проходили тогдашние границы племенных союзов, сложившихся близ Курингаро в прибрежных и горных селениях.

То была эпоха расцвета феодальных сеньорий; каждый город распространял свою власть на множество маленьких вассальных селений в округе. Так, влияние Курингаро на востоке Тцинтцунтцана распространялось до Итци Парамуку (деревни на границе «мальпаис», «худых земель», простиравшихся за горой Каричуато), а на юге — вероятно, от тех мест, где сейчас находится Охо-де-Агуа у Сан-Хосе, — до самого Тупатаро. Именно там уакусеча, возглавляемые Тариакури, найдут пристанище, когда их вытеснят за пределы озера Пацкуаро, и будут возделывать земли в Куинузейо и Тепаме (нынешнее Тепамио, недалеко от Санта-Клары) на берегу бурной речки Куринге. Другим сеньориальным владением был Тариаран (Тариаран-Арокутин, ныне — Арокутин, на юго-западном берегу озера); во времена властителя Зурумбана он слыл одним из самых грозных царств Мичоакана, его власть простиралась от берегов озера (Уречо, Куэрапан) до теплых земель на юго-востоке, до Каканджео (Каканджио, на юге Арио) и до Уаканы, на границе нынешней Герреры; оттуда пурепеча получали золото, медь и редкостные перья.

Но соперничество властителей трактовалось как война богов, воздающих каждому по его заслугам. Следовательно, завоевание Мичоакана Тариакури есть победа Курикавери, и вот уже другие царьки понимают, что не в силах противостоять напору молодого воина, которому благоприятствуют небеса. Хотя властителя Зурумбана охраняла богиня Шаратанга, некогда вызволившая его из рабства, и получил он свой титул от повелителя ада, явившегося однажды на его пути, приняв личину крота, этот царек знает, что боги даровали Тариакури власть более весомую. «Что можете теперь вы, бедняги, сказать, что вам делать? Ведь Тариакури спознался с богами небесными, с матерью их Кверауапери и с демонами всех четырех сторон света и ада, они все его знакомцы». Как в древнегреческом эпосе, герой здесь — существо мистическое, сновидческое, при всем безумии самых несправедливых и жестоких его деяний он пользуется неизменной поддержкой высших сил.

Однако решившись наперекор всему найти управу на слишком предприимчивого завоевателя, властители островов и соперничающих с ним чичимекских группировок сумели оттеснить Тариакури от берегов озера — сначала на ближние высоты, затем к Уречо, на южную оконечность Пацкуаро. Голодные, лишенные запасов, его чичимеки вынуждены податься в неплодородные горы и, как некогда предки, кормиться там охотой и собирательством. Чтобы исправить положение, Тариакури взял в жены одну из дочерей своего врага Чансхори, властителя Курингаро. Но вскоре, преданный женою, он изгоняет ее, что вконец восстановит против него бывших соплеменников из конкурирующих чичимекских объединений. Уакусеча принуждены бежать еще дальше, к горе Упапо, где, судя по тому, что сказано в «Описании», они снова пытаются утвердить власть своих богов и сооружают храмы (около Опопейо ныне действительно есть гора Касас-Бланкас, «Белые дома»).

Именно во время этого бегства произошло одно из тех достославных событий, что всем доказывают, на чьей стороне сила богов. Осажденные в Уречо враждебными племенами чичимеков из Курингаро, Тариакури и его народ были спасены благодаря божественному вмешательству: «И тут Курикавери наслал на врагов раздор, пьянство и увечья, отчего те начали терять разум. Они падали на землю, кидались друг на друга и так добрались до подножия храма, где старухи возвели их на алтарь, не прибегнув к помощи ни одного мужчины. И там жрецы Курикавери принесли их всех в жертву. Длилось это целый день, и кровь залила подножие храма, и кровавый ручей дотек до середины главного храмового двора. А головы принесенных в жертву насадили на копья, и тень от них пала такая густая, что все потемнело…»

Победа бога Курикавери над противниками Тариакури — один из решающих эпизодов эпопеи, которая принесет ему власть над всеми селениями озерного побережья. Как настоящий чичимекский воин, Тариакури знает, что мобильность — основное условие успеха. А потому часто меняет места стоянок, избирая для этого земли, неприступные для врага, как будут впоследствии делать и чичимеки Гуачичиле во время войны за гору Миштон, — скажем, Кверенда Агангейо («в Высоких Горах», вероятно речь идет о Кверенде близ нынешней Санта-Клары); кроме того, он ищет дружбы с городами-соперниками Курингаро. С Уакупу, господствующим на юго-восточной оконечности озера Пацкуаро под властью Аначуричетци, с Зурума Хукапейо (Зурумукапио, что близ Пацкуаро), где правит Атапетци. Наконец, он обосновывается в Сантанжене (Сан-Анжело рядом со старинным поселением Уакапу) у местного властителя по имени Хапарийя, давшего приют ему и его богу Курикавери.

Даже скитания гонимого судьбой Тариакури обретают черты паломничества. В поисках союза с царьками земель на побережье озера Пацкуаро Тариакури сначала пытается подчинить их власти своего бога Курикавери, чтобы и они ревностно ему служили. Кроме войны, для Тариакури главной заботой остается снабжение жрецов дровами, чтобы пылали жертвенные костры, а также шариками копала — благовонной смолы, еще и сегодня собираемой тарасками (они называют ее «тхишендека»), и своею собственной кровью для тех же целей. Об этом говорит он перед своими назваными братьями по имени Зетако и Арамен, показывая им кремневый нож, служащий для ритуальных жертвоприношений: «с его помощью я кормил бога огня, сотворяющего пламя посреди домов великих жрецов». Огонь, благовония и кровь, текущая из рассеченных ушей, служили для уакусеча молитвой, они — пища и услада их богов.

Сама война приобретает значение религиозного действа со своими праздниками, такими как «Антциуанскаро» (быть может, связанного с именем звездного божества Хендиоквери, о котором упоминает Матурино Джильберти), во время которого разводят большие костры, жгут благовония и ткани, предназначенные в жертву божеству огня.

Война ведется не только для приумножения земных благ или власти в этом мире. Это ритуал, исполненный великолепной мистической символикой, танец крови и смерти, празднество, призванное утолить голод небесных божеств. В нем принимает участие каждый воин — богато одетый, весь изукрашенный, с телом, выкрашенным в черный цвет, вооруженный ритуальными стрелами царя Тикатаме; их называют «хуреспонди» — солнечные стрелы, у них наконечники из разноцветного кремня, и они готовы нести гибель на все четыре стороны света. Эти стрелы символизируют войну, которую Тариакури затеял против царька Курингаро по имени Хуреск всего лишь по тому смехотворному поводу, что тот потребовал от него дани.

Обладатель[7] бога Курикавери, предводитель одной из частей разобщенного племени уакусеча, хозяин Дома Орла — птицы, служившей символом бога войны, Тариакури теперь распространил свою власть на весь регион озера Пацкуаро. Ему ведомо, что слава о том, сколь он угоден высшим силам, следует за ним, словно тень, и бежит впереди, обеспечивая ему легкую победу над врагами, будь то соплеменники или воины чуждых родов, эта магическая слава одолевает его недругов еще до начала битвы. Будучи образцовым воином-чичимеком, он знает, как важно навести на противника оторопь. Он предупреждает о своем приближении, зажигая огромные костры на вершинах скал, ибо ему известно: один вид дыма от этих костров обращает врагов в бегство. Он также умеет ловко использовать раздоры в стане своих еще не покоренных недругов. Так, когда люди с острова Пакандан победили царька с острова Уранден по имени Хурендетиеча, Тариакури тотчас явился и наложил руку на владения племени, к которому принадлежала его мать. И когда он решает снова овладеть озером Пацкуаро, страх, внушаемый всюду его кочевым воинством, таков, что достаточно в соседних горах раздаться «орлиному» посвисту, и противник удирает без боя. Как истый эпический герой, Тариакури сделался легендой еще при жизни. Он — первый царь Мичоакана, ставший ровней богу: «земным воплощением» Курикавери.

Цари-лесорубы

Настоящие герои золотого века пурепеча — два осиротевших брата, Хирипан и Тангашоан, обездоленные племянники великого Тариакури, которых благодаря заступничеству благоволивших ему богов ожидало блестящее будущее. Предание, трогательное и красивое, словно волшебная сказка, повествует, что оба ребенка, после смерти отца изгнанные вместе с матерью с родных земель после захвата врагами Тариакури озера Пацкуаро, были принуждены просить милостыню. Это извечный сюжет эпоса: царственный отрок, как и в Артуровом цикле, должен пройти испытание. Невзгоды и сомнение в своих силах на первых порах не дают ему покоя, но затем его ждет слава. «А теперь оставим Тариакури, — говорится в «Описании Мичоакана», — и расскажем, что с ними [Хирипаном и Тангашоаном] приключилось после изгнания. Еще будучи детьми, они отправились вместе с матерью в Печатаро (Пичатаро), а оттуда в следующие города: Сиуинан (Севина), Черан, Сипиато (Зипиахо), Матошеа (Мату-жэйо) и Зауато (Чауэто), где имелся рынок, а в лесу у последнего города находился отряд чичимеков, и братья пошли их проведать. А так как им нечего было есть, мальчики отправились на рынок и стали, как все сироты, пускай и царских кровей, подбирать все съедобное, что там бросали на землю: полуобглоданные коренья, раздавленные чьей-то пяткой плоды цератонии — все это и составляло их пищу. Если где-нибудь на рынке кто-то принимался есть, они прибегали туда, шныряли среди участников трапезы, подбирали крошки, ими оставленные, а те в свою очередь выплескивали им на голову остатки похлебки или давали затрещины; мать же их с третьим ребенком, дочерью, бродила, униженно побираясь, чуть поодаль».

В этой легенде трогает прежде всего ее реализм: два подростка, скитающиеся в толпе, терпя издевательства и выискивая на земле крохи и огрызки себе на пропитание, — таких немало и сегодня в местах людских скоплений. Поневоле спрашиваешь себя, не скрываются ли среди этих обезображенных голодом и невзгодами мальцов потомки прежних владык, затерявшихся в бурном море мексиканской повседневности. Как подобает героям легенды, оба племянника Тариакури должны выйти из этого испытания с честью, чтобы удостоиться признания своего народа и верховных богов. С подобных преданий начинаются все легенды о золотом веке. Невзирая на голод и лишения, бедность и перенесенные оскорбления, Тангашоан и Хирипан остаются верны тому, что им внушили когда-то верховные жрецы; живя в добродетели, бедности и целомудрии, они каждый день добывают в лесу дрова и несут их в храм, в поисках топлива они день и ночь блуждают по горам… Их голые плечи ободраны сучьями, живот «сводит от нестерпимого голода». Для рубки дров они пользуются «простым камнем без ручки».

Испытание проходят и их родные: те самые дядья, что преследуют сирот и осуждают на скитания по дорогам Эронгарикуаро и Уречо. Наконец, в Парейо их дядя Зирутаме принимает племянников милостиво и отправляет к озеру Пацкуаро, где их признают верховные жрецы Чупитани, Текаква и Нуриуан.

Возвращение братьев к их дяде Тариакури — не просто исторический анекдот. Оно символизирует блуждание всех чичимеков под недреманным оком своих божеств, которые провели племя через все испытания к славе. А для Тариакури эта история еще и призвана упрочить будущую судьбу его царства: только избранникам богов подобает быть правителями. Власть уакусеча переживает свой поистине золотой век: люди и боги объединяются для завоевания новых земель.

По приказу Тариакури пройдя обучение у верховных жрецов высоко в горах, в Йауаквитиро, братья подготовились к тому, чтобы взять в свои руки власть. Их царственный дядя, не желая передать ее старшему сыну, Куратаме, падкому на выпивку и якшающемуся с врагами, угнездившимися в Курикавери, вынужден рассчитывать в качестве наследников только на другого сына, Хиквингаре, и на племянников. Им-то он и предложил наследовать ему. Он созывает их всех и сообщает о своем плане: разделить царство на три части и править вместе.

«Описание Мичоакана» позволяет оценить всю меру гениальности Тариакури как организатора и то, насколько ясно он предвидел будущее своего народа. Ему понятно, что наступило время покончить с независимыми местными царьками, чье бесконечное и бесплодное соперничество порождает все новые вооруженные столкновения. Никто из этих мелких тиранов не достоин быть правителем, ибо их поведение свидетельствует о неверии и порочности. «И более не будет правителей в городах. Все они умрут, а их тела бросят в заросшие травой пустоши, укрытые от глаз».

Тариакури понимает, что обязан покорить для своего бога Курикавери земли, завоеванные властителями Курингаро, которые очерчены границами будущей империи на востоке и северо-востоке озера: Тетепэйо, Араннарио, Тирипетио. Чапа, правивший в Курингаро, этих земель не завоевывал, их ему выделил сам Тариакури, то был «надел», дарованный в знак союза двух правителей. Таким образом владения царства продвинулись до Шенгаро (Петер Герхард[8] отождествляет это место с городом Капула на северо-востоке озера Пацкуаро), до Хукарикварейо, а затем и до Уайангейо, что на пути к Мехико, и до Хетукваро на землях племени отоми. А на севере граница отступает до Араро.

Тариакури, которому его боги благоприятствовали, без особых осложнений овладел провинциями, ранее завоеванными Чапой, ибо небеса не пожелали видеть в последнем властителя над подданными: сыновья Чапы после смерти отца начали делить унаследованные земли, воевать друг с другом и, предавшись чему-то вроде саморазрушительного безумия, унизили свое царственное достоинство, забросив заботы о снабжении алтарей топливом для отправления святых таинств ради безрассудного увлечения вином и плясками. «Описание Мичоакана» повествует нам об этом коллективном безумии, предвосхищавшем закат правления Хетукваро: «Великий жрец, коему было поручено доставлять топливо для священных костров в честь бога огня, служитель храма, носивший на себе знаки жреческого достоинства: сосуд из тыквы на спине и копье на плече, несмотря на то, что не должен был доводить себя до опьянения, бросил все — тыкву, копье, священную гирлянду из нитей, опоясывающую лоб, и золотые щипчики, висевшие на шее, и вышел из дома Великих жрецов и вместе с прочим людом присоединился к пляске, называемой Тцитцики Уаракуа [ «Танец Бабочки»]. Так же поступал и жрец, называемый тхиуиме, облеченный очень важной обязанностью — носить богов на своих плечах и на ночь оставаться в храме, чтобы в полночь трубить в рог, — он тоже вышел из храма и смешался с толпой, пустившись в поименованный выше танец. А также и женщины, обязанные сидеть взаперти и приносить там жертвы богам, в то же время, что и жрецы, вышли из своего затворничества, где им подобало оставаться, смешались с остальными людьми и пустились танцевать оный танец, а потом мужчины увлекли их в укромное место, чтобы там с ними сойтись». Поистине, когда боги желают погубить людей, они лишают их разума.

Падению Чапы сопутствовали те же предзнаменования, что почти две сотни лет спустя возвестили пурепеча о скором конце их владычества: не успевшие вырасти деревья, сгибавшиеся под тяжестью плодов, девочки, забеременевшие, не достигнув зрелости, старухи, разродившиеся кремневыми ножами цвета всех четырех сторон света… Повелители Хетукваро попали в рабство, повсюду воцарился голод — знак того, что боги оставили людей в их несчастье и пожелали перемен в управлении ими. «И видел я, — сообщает Тариакури, — как из тех, кого мучил голод, тот, кто имел пятерых сыновей, начинал их продавать, отдал одного за толику кукурузы и два танталя, а когда он продал последнего сына, то и жену продал за один пирог, называвшийся тамаль. Если же нечего было продавать, эти люди самих себя отдавали в рабство, чтобы получить еду».

Как и в библейские времена, месть богов не поддается уразумению, напасть равно поражает правых и виноватых. Из этих провинций народ бежит в Араро, в Уаниквейо, в Куманчен. Даже Тарас Упеме, бог пьянства, не мог совладать с бедами, наводнившими Мичоакан: с голодом и болезнями, в те времена заметно уменьшившими численность населения.

Новая эра должна была принести великие перемены в жизнь обитателей Мичоакана. С этой точки зрения Тариакури оказывается не просто искателем приключений, амбициозным предводителем уакусеча, решившимся прибрать к рукам все владения соперников. Его религиозное рвение еще в большей степени, нежели ум и искусство удерживать власть, делают из него спасителя края, избранника небес, явившегося, чтобы охранить от невзгод народ Мичоакана в разгар междоусобной вражды и голода. Ибо везде царят разброд и неразбериха. Городские начальники забросили свои обязанности и напиваются допьяна, сами ценности традиционного общества, казалось, рухнули. В Сакапу теперь правит вдова вождя Карокомако, старая женщина по имени Кеномен, она командует всеми, выкрасив лицо в черный цвет. В Тариаране дочь царя Зурумбана по имени Мауина под тем предлогом, что ей надо восславить богиню Шаратангу, велела построить храм под названием Шупакуата (Дом Радуги), где отдавала себя всем желающим. Даже в горных районах местные повелители лишились поддержки своих божеств; такая беда постигла Пунгакуран (Памакуаран), Сиуинан (Севину), Арузен (Арансу, что около Парачо) и Капакуаро на севере Уруапана.

Видя такой хаос, Тариакури осознает все величие и трудность своего замысла. Вот почему ему понадобилась помощь племянников и сына Хиквингаре, ибо только они, по его разумению, достойны ему наследовать. Но он предупреждает их, что им уготованы в будущем война, горести и одиночество: «Пошлите, дети мои, за мешками для военной добычи, ибо так будет, о любезные сердцу Хирипан и Тангашоан; теперь же у меня нет помощников для добывания дров на жертвенные огни в храмах, чтобы славить богов. Ведь я, Тариакури, один на свете и плачу я оттого, что нет никого вокруг!»

Возвращение Тангашоана и Хирипана к их дяде знаменует новый шаг в ожесточенном завоевании Мичоакана. Атакуя раз за разом два враждебных Тариакури города, Шаракуаро и Курингаро, его племянники используют чичимекскую тактику ведения войны, которая прежде так помогала дяде: стремительные налеты и наводящие ужас на вражеские селения дымные костры на окрестных горных отрогах. Молодые предводители также завоевывают Тупу Парачуэн (Парауэн на юго-востоке от Зирауэна), покоряют Чаранду Учао (Лас-Чарандас, около Парауэна), а затем в горах — Шарапан (Чарапан), Парашу (Парачо), Тириндини («Красные Земли», около Шарапана), а кроме того — на берегах озера Пацкуаро: Иратцио, Уарича Хопотакуийо, Паканда Хакуруку. Разносясь с дымом пожаров, слухи о племянниках Тариакури привели в трепет подвластные Курингаро поселения и разбудили зависть в душе их двоюродного брата Куратаме, старшего сына Тариакури, в то время правившего землями при озере Пацкуаро. Он посылает юным воспитанникам Тариакури настоящую декларацию, полную насмешки, но одновременно это объявление войны: «Я пью столько вина каждый день, что Хирипану впору подносить мне горшок для моей мочи, а Тангашоану — чашу вина, когда мне захочется выпить». Такого братья стерпеть не могли. Как истинные воины-чичимеки, они удалились на гору, чтобы помолиться богам и подготовиться к войне против Куратаме. В их убежище, горной пещере Патукен, вероятно, на северной оконечности озера, близ скалы Уайамейо, к Хирипану и Тангашоану присоединился Хиквингаре, младший сын Тариакури, который явился вознести вместе с ними хвалы богам, как приказал ему отец: «Пусть Хиквингаре отведает волчцов и диких трав, ибо всем вам троим суждено стать повелителями». Ведь согласно верованиям уакусеча только испытание постом и одиночеством способно приготовить душу к искусу славой.

Для самого Тариакури расставание с сыном и племянниками, уединившимися в пещере, — это искупление будущих деяний, к которым и он сам духовно приобщается, ибо гибель Куратаме предрешена приговором богов. И вот по окончании добровольного заточения трое юношей получают царский приказ: им предписывается застать врасплох Куратаме в его жилище и ударами палиц покончить с ним.

С этих пор уже никто не в силах противиться устремлениям будущих правителей Мичоакана. Тогда-то и происходит зафиксированная в «Описании» сцена, являющаяся одной из самых значительных и прекрасных в истории пурепеча. Отвечая на вопросы Тариакури, Хирипан и Тангашоан рассказывают, что в своем горном уединении во время поста и молений они видели сон, как к ним спустились сверхъестественные существа, возвестившие пророчество богов. «Когда я расположился у подножия дуба, — начинает повествование Тангашоан, — я снял со спины полный стрел колчан и перевязь из кожи ягуара, положил их рядом с собой и улегся, чтобы немного поспать, но тут ко мне подошла старая женщина (я видел ее очень ясно), у нее были седые волосы, юбка и накидка, сплетенные из травы. Она приблизилась вплотную, дотронулась до меня и произнесла: «Просыпайся же, Тангашоан!» Старуха, бывшая не кем иным как богиней ночи Шаратангой, указала юноше место, где ему надлежало возвести ее храм: «Приди ко мне на службу и очисть дорогу, по которой мне придется спускаться на землю. Я обитаю в деревне Тариаран. Очисти место, где я должна пребывать. Спустись к подножию горы, где все заросло колючим бурьяном, — там ты найдешь место для моего храма. Там мое жилище, его еще называют Домом перьев попугая и Домом куриных перьев. А справа от этого места найдешь другое, где будут играть в шары. Там я должна кормить других богов, а на полдень оттуда ты отыщешь место, где будут располагаться мои паровые бани, называемые Пукве Хурингвеква, — там я должна иногда приносить жертвы богам левой руки, называемым Уирамбанеча, тем, которые обитают в «горячих землях». Прибери это место, где я когда-то жила, и приведи меня в Мичоакан (Тцинтцунтцан), а то моя мать ничего больше не получает от меня и более никто меня не боится. И никто не велит ходить в лес за дровами для моих храмов. Воздай мне эти почести и окинь взглядом перья у меня на спине и на голове, мои одежды — ты должен позаботиться о подновлении всех моих украшений, а я отблагодарю тебя иной милостью: позабочусь о строительстве твоего дома и амбаров, о том, чтобы в них не оскудевало добро, а в дому у тебя затворили женщин, буду печься о стариках и о том, чтобы народ твой стал многочислен…» Затем настал черед Хирипана рассказать об увиденном сне, где перед ним предстал «выкрашенный черным старец» с повязкой из белой кожи на лбу, оказавшийся не кем иным как земным воплощением бога Курикавери. Он тоже прикоснулся к Хирипану и произнес: «Пробудись, Хирипан!» И также возвестил, что дом юноши станет больше, а народ расплодится без меры. Вот тут Тариакури понял, что его тревогам придет конец и небеса отблагодарят его за потраченные труды. Ибо племянники получили благословение на будущие подвиги от верховных богов — от Шаратанги и Курикавери. И он произнес: «Властитель Хирипан, все это значит, что вам обоим быть повелителями. Все мои труды по заготовлению дерева для жертвенных огней не напрасны: теперь боги придут вам на помощь».

Отныне Тариакури знал, что его будущее в руках младшего сына Хиквингаре и племянников. В одном из эпизодов легенды, напоминающей как мировые эпические сюжеты, так и древнейшие ритуалы народов Американского континента, Тариакури раскрывает перед молодыми людьми тайну, которую хранит гора Тиуапу (буквально: «Место благовонного копала»), — им открывается образ их будущего царства в форме трех земляных всхолмлений, накрытых куском скалы со стрелой на одной из его граней. «Взгляни, Хирипан, — говорит его царственный дядя. — Вот так же встанут и три царства. Ты будешь владеть тем, что в центре, где город Койакан (Иуатцио, «Место, где водятся койоты»). Ты, Тангашоан, будешь правителем над тем отрогом, что указывает на город Мичоакан, а ты, Хиквингаре, воссядешь там, где город Пацкуаро; таковы будут эти три царства», и добавил: это завоевание земель случится благодаря как хитроумию и воинской несокрушимости старого чичимекского предводителя, так и содействию чтимых им богов.

Именно власть божеств придает завоеваниям особенный смысл. Когда боги перестают вмешиваться в дела людей, ничто не в силах этих последних спасти. Вот и Зурумбан, сделавшийся царем по повелению владыки адской обители, лишается сана по воле самого бога Курикавери, а Карокомако, властитель Кверекваро, несмотря на рабское происхождение, обрел царский сан, пройдя через ворота сна — он проспал много дней и ночей на ступенях храма Кверенда Ангапети, бога, почитаемого в горах Сакапу, пока Пеуаме, жена бога, не заметила его и не заговорила о нем с мужем. «Я уже видел, как он карабкается сюда, — отвечал ей супруг-бог. — А вот он о нас ничего не знает. Этого человека зовут Карокомако, что ему нужно? Пусть возьмет знаки отличия, которые ношу я: это украшения истинного повелителя. И он станет подобным мне».

Без той власти, что дают сны, человек — ничто. Удачу, славу, победу над врагами, любовь и почтение собственного народа — все это Властитель обретает отнюдь не случайно, а при помощи сверхъестественных сил, посланцем которых служат сны. Похоже, никогда еще не было на свете человеческого сообщества, до такой степени проникнутого верой в сны и в потусторонний мир.

Предзнаменования решают исход войны еще до первого сражения. В этих битвах, где рядом с бойцами выступают боги, первостепенную роль играют молитвы, ночные бдения, посты, жертвы кровью и благовониями, а особенно — дымы священных костров. Вот и первое завоевание Мичоакана, во время которого Тариакури и его племянники используют себе во благо все знамения и сны, становится прообразом других побед, одержанных там же два столетия спустя, когда солдаты Кристобаля де Олида, не встретив отпора, вошли в царство, уже убежденное в тщетности всякого сопротивления.

Теперь же и сны, и предзнаменования — все предрекает победу чичимекского царя, который «имеет власть» над Курикавери. Когда в Итци Парамуку, селении на востоке озера Пацкуаро, находившемся в вассальном подчинении у Курингаро, завидели огни, разведенные на соседних горах Хиквингаре, местный предводитель Тцинтцуни сразу понял, что не сможет выиграть бой, ибо силы судьбы ополчились на него. Последние сомнения рассеивает недоброе предзнаменование, говорящее, что сопротивление наследникам Тариакури погибельно и лучше «открыть ворота» Итци Парамуку: в селении появляется старая колдунья зловещего вида и скармливает отпрыску Тцинтцуни, нареченному Хопотаку, собственного сына, предварительно превратив его в крота. Узнав, какое страшное событие случилось с ними, Тцинтцуни воскликнет: «Ах, это была не просто старуха, она — тетка тамошних богов, та, которую кличут Ауи Камине. А теперь эти боги оголодали, и нам здесь не сохранить свои головы на плечах! И народ мой, о люди! Да будет так! Отправимся к другим землям!»

Попустив падение Итци Парамуку, боги позволили одной из сторон довершить завоевание Мичоакана. Тут не только распахиваются, по словам Тцинтцуни, «ворота» в Курингаро — завоевание Итци Парамуку позволяет Тариакури распространить свою власть на самые плодородные и многонаселенные земли на востоке озера. Став могущественнейшим человеком в Мичоакане, Тариакури заключает союзы с большинством прибрежных селений, ранее бывших в вассальной зависимости от Шаракуаро: Уречо, Эронгарикуаро, Кумачен, Печатаро, Парэйо. Он без труда берет под свою руку владения Хиуачи, предводителя в Уираму Ангару (ныне Ууирамангаро, на юго-восточной оконечности озера Пацкуаро). Владения островных жителей одно за другим попадают в руки уакусеча, все три армии которых, действуя то порознь, то совместно, предают страну огню и мечу. Именно тогда свершилось падение Курингаро, как повествует, не комментируя это, «Описание Мичоакана». Можно лишь удивляться, почему предание не донесло до нас никаких подробностей, ограничившись лишь упоминанием события, ведь край этот, враждебный Тариакури и его племянникам, так долго представлялся им грозной силой, а его последние властители, Кандо и Хуреск, узнав о грозящей им опасности, не без презрения заметили: «Кто это нас победит? […] Разве мало у нас воинов? Ведь мы занимаем всю эту землю и разлились на ней далеко, как воды прилива. Куда это может исчезнуть Курингаро? Этот хранимый богами, поседевший от времен древний город вечен, его камни и очаги пустили глубокие корни».

Но когда воины Тариакури вступили наконец в Курингаро, они скорее всего увидели город, сокрушенный голодом. Его царек Кандо был уже мертв, сраженный родной дочерью Тариакури, а большинство подвластных деревень оказались в руках чичимеков-уакусеча. Курингаро пал и был бесславно стерт с лица земли, на этот раз — необратимо. Жителей частью убили, частью увели в рабство, и с этих пор все земли к западу от озера попали под власть Тариакури и трех его царств и стали подчиняться законам, диктуемым Курикавери.

Империя расширила свои границы до Тетепейо, Турипитиу (ныне Тирипитиу) и потянулась еще дальше, дойдя до Этукваро, до Шазо Чукандиро (ныне Чокандиро, на западе от озера Куитцео), до Теремендо, что у северной оконечности озера Пацкуаро, и до Уаниквейо, что близ Коэнейо. Завоевание земель стало поистине божественным свершением: предание утверждает, что все эти селения были завоеваны племянниками Тариакури в течение всего лишь одного утра. Продолжая продвигаться на северо-запад, Хирипан и Тангашоан завоевали Сакапу и Наранхан, затем снова прошлись победителями по тем путям, где некогда нищенствовали вместе с матерью. Они миновали Черан, Сиуинан (нынешний город Севина), Кумачен (теперь — селение Комачуэн), они захватили поселки племен нагуа[9] — Хакауато, Зизупан, Чеменго, Уакапу (нынешний Сан-Анхель на юго-восточном берегу озера Пацкуаро), они без труда берут Тариаран, бывшее владение Зизумбана, родовой удел богини Шаратанги, и продолжают двигаться к Кондембаро (Кандембаро, около Куанайо), отклоняясь к югу, в сторону Хуречо (Уричо, около Арио).

Когда старый Тариакури умер, в руках трех его наследников оказались все озерные острова и подвластные им селения. Но жажда завоеваний, обуявшая бога Курикавери, еще не утихла, а потому повелители уакусеча отправляются на северо-восток покорять более удаленные провинции — туда, куда уже не доходили чичимеки: к Памесу на востоке, к самым границам с мексиканским гигантом, их главным соперником, но прежде всего их влекут «горячие земли», удел Уирамбанеча — перворожденных «богов левой руки», от которых, быть может, культура пурепеча и ведет свою историю.

На северо-востоке они захватывают области, принадлежавшие матлатцинкам, Чаро и Уарираскваро, создавая таким образом буферную зону между собой и империей ацтеков. Около озера Куитцео они взяли Шероко (Херуко), Тупатаро (недалеко от Уандакарэйо), Пеуанду, Зинсимэйо, Руис, а затем восточнее — еще и Араро, что близ Синапекуаро. Эти победы прежде всего призваны обогатить бога Курикавери, получающего из селений свой оброк золотом, серебром и птичьими перьями. Золото, драгоценные изделия и птичьи перья имеют божественную природу и никоим образом не могут принадлежать простым смертным. «Взгляните, братья, — говорит Хирипан, — ведь вся эта желтизна не может быть ничем иным, как экскрементами солнца, выбрасываемыми им прочь от себя, а белый металл — экскрементами луны, которые она разбрасывает то там, то здесь! А все разложенное здесь оперение, что это? Ведомо ли нам, для чего служат белые и красные султаны и рассыпанные здесь зеленые перья? Истинно говорят, нам неведомо, откуда они взялись. Люди уносили их с собой во время бегства, а теперь преподнесли Курикавери. Ибо родители бога на небесах велели ему брать от людей все эти сокровища и хранить их только у себя. Пусть он берет твердый камень, камень власти, а вместе с ним и драгоценные каменья и ткани, ибо они должны принадлежать ему одному. Преподнесите ему в дар все то, что вы доставили сюда, пусть оно пребудет вместе с Курикавери и Шаратангой. Я же торжественно приношу ему в дар эти красные и зеленые перья, и никто, кроме него, не воспользуется этим великолепием. Напротив — пусть все богатства лежат в том месте, где на них смогут глядеть боги с небес и мать богов Кверауапери, а также божества всех четырех сторон света и повелитель ада». Добродетельные ученики Тариакури, «цари-лесорубы» прежде всего озабочены богатством и славой богов. Можно бы сравнить дух этих завоеваний и ту алчность, что две сотни лет спустя гнала вперед солдат Нуньо де Гусмана, когда они грабили храмы и разоряли могилы великих владык Мичоакана, а потом пытали пленного властителя, чтобы вынудить его отдать им все сокровища.

Чичимекский мир

Золотым веком стал для империи уакусеча этот союз городов и селений под белым знаменем Курикавери, образовавшийся ценой стольких войн и походов по Мичоакану. Три повелителя, унаследовав мудрость Тариакури, знают, что надобно стремиться к союзу с завоеванными племенами, — тогда наступит мир и даст начало процветанию. «Возвращайтесь в ваши селения и налаживайте там жизнь, — призывает Хирипан побежденных, — пусть все там будет, как прежде, займитесь садами, позаботьтесь о землях для злаков и пастбищах. Сделано довольно: ныне наш бог Курикавери выказывает вам свою милость и возвращает все ваше добро. Доставляйте бревна для его храмов, возделывайте его земли, чтобы готовиться к войнам. Теперь забота о вас лежит на его плечах, а вы становитесь его воинством. Трудитесь, готовьте ради него луки и стрелы, а когда придет срок — освободите его».

Курикавери, бог войны, — еще и бог-охранитель, так было во время первых чичимекских завоевательных походов. Можно даже предположить, что, обосновавшись в кругу оседлых племен, этот бог несколько помягчел и приспособился к ритуалам аграрного населения. И напротив, влияние божества, прежде покровительствовавшего охотникам, сильно изменило религиозные представления обитателей Мичоакана, былая мозаика независимых владений, живших по законам местных божеств, претерпела решительную метаморфозу при встрече с Курикавери, непримиримым и несокрушимым владыкой, полновластно правившим пантеоном более мелких божков и сбирающим дань золотом, перьями и кровью.

Любая победа должна приводить к новому типу правления. Троим юным наследникам выпало довершить дело, начатое Тариакури. Чтобы «угодить богам», Хирипан, Тангашоан и Хиквингаре покончили с грабежом вражеских поселений и попытались установить чичимекский мир, объединив все приобретения единым сводом установлений, позволявшим лучше управлять. Прибегнув к помощи советников, они назначили касиков и определили новые границы уделов.

Новое размежевание прежде всего отвечало требованиям религиозного порядка и представлениям, связанным с магией. Истинными победителями на этих землях оказались боги, а их требования не всегда понятны простым смертным. Вот почему островитяне получили себе пространство «по левую руку», так называемые «горячие земли», в то время как победители-чичимеки взяли себе «земли правой руки», то есть большинство селений умеренной зоны и прежде всего те, что находились у границ территорий, плативших оброк островитянам: Черан, Кумачен и Шенгаро.

Перераспределение земель производится не наобум и, вне всякого сомнения, отвечает общим стратегическим задачам. «Горячие земли» из-за своей удаленности требуют от островитян распыления их воинских сил, а оброк, поступающий оттуда, годен в основном для обмена (перья, медь, редкие металлы, ткани), это не пища и не товары первой необходимости. Однако новый передел земель ищет и находит свое глубинное обоснование прежде всего в религиозной вере чичимеков-пурепеча. «Горячие земли» — мифическое место пребывания перворожденных богов Уирамбанеча (или Уирауанеча), которым противостоят боги-завоеватели Курикавери, Шаратанга, Матерь богов Кверауапери и воинское божество Курингаро по имени Урендекауэкара. Союз, следовательно, должен быть сперва заключен между самыми важными божествами (Ангамукурача, богами гор в Сакапу) и титульными покровителями озера Пацкуаро и его островов, «предками дороги», чьим именам с упоением внимал Уапеани, когда появился у берегов озера: Тангачуран, Акуитце Катапеме, Пурупе Кушарети, Чупи Тирипеме.

Но прежде всего наследники Тариакури новым размежеванием добиваются союза между их богом Курикавери и главными покровителями усмиренных земель. Чичимекский мир и образование империи могут стать реальностью лишь благодаря всеобщему религиозному рвению, истовому служению богам. Только так возникает жизнеустройство, позволяющее наилучшим образом служить повелителям земным и небесным.

И вот открыта дорога новым завоеваниям, проникновению к более отдаленным пределам, притом вся троица молодых властителей более не принуждена вести жизнь бродячих воинов и не рискует посягать на власть Курикавери в жизненно важных областях империи. Посланные правителем города Койакана (Иуатцио), знатные мужи понесли знамена из перьев белой цапли и изображения своего бога Курикавери, чтобы водрузить их на новых завоеванных «горячих землях». Во всех захваченных селениях троица молодых повелителей назначает касиков, и почти всегда эти должностные лица избираются из числа островных владетелей: Тиачукака — в Курупу Хуказиу, Изирименга — в Урапан (около Куанахо), Купауазанси — в Уакану, где добывается медь, Запьюатаме Зангуата назначен в Парачо, Чапата и Атаче Хукане определены в Чупинго Парапейо. Укрепившись в этих населенных пунктах, они направляют острие своих атак в сторону поселений на «горячих землях» и подчиняют империи Пуречу Хоато (Пуречучо, около Уэтамо), Тукумейо, Куайямейо (каковое Герхард отождествляет с Уайамейо, что близ Уэтамо). Из Парачо островной царек Зангуата доходит до Апархоато (Апаруато около Тикичейо), Купауазанси, касик в Уакану, нападает на близлежащие селения и присоединяет их к империи. Он завоевывает селения Сикуитаран (Зикуиран, возле Уаканы), Пумуча Купэйо, Айяквенда, Чурумуко (близ нынешнего водохранилища дель'Инфернилло) и, что важнее всего, Зинагуа, бывший укрепленный пункт, возведенный для охраны рудников недалеко от Чурумуко (упомянутый в «Описании Уаканы»), а также Таримбо Азакаран (в бассейне Рио-Таримбо) и Кузару (Кутцару Шальпа, о котором тоже идет речь в «Описании Уаканы»). А вот касик Утукуме, действовавший в регионе Уэтамо, подчинил Зинапан, Зирапитиу, Тазиран, Турукаран, Уречо Амбакетиу (Уречо около Уэтамо), а также селения, где родным языком был науатль: Купуан и Эуакаран. Затем он захватил и поселения «горячих земель», тяготевшие к Танситаро: Эрозиу, Чарапичу, Паракаро (к югу от Парангарикутиу), Тиристаран, Зирамаратиро, Пуко Хоато («Львиную Гору», возле Идальго). Немало поселений попадает в зависимость от уакусеча: Уамакаро, Аквизапейо, Папазиу Хоато, Тетенгэйо Мазани, Патазио (Патаквас, неподалеку от Агилиллы), Кузиан (Кусси, около Мухики), Пуруаран, к югу от Такамбано, Купуан (Купуан дель Рио, близ Уаканы). Эти дальние селения, большинство из коих не переживет первых же лет испанской конкисты, в ту давнюю пору сделались основой империи, снабжая все алтари богов перьями, благовониями и редкостными тканями. А чичимеки-уакусеча отправились на завоевание северных, северо-восточных и западных территорий, отодвигая дальше старинные границы и назначая должностных лиц для надзора над самым угрожаемым пограничьем: в Чаро, в Хетукваро, среди областей, занятых отоми и матлатцинками, а также на крайнем западе, в Камука Хоато (Камукуато, около Ицтлана) в Иурекуаро и Сирандаро. Эти победы на границах свидетельствуют об окончательном воссоединении некогда враждовавших народов — чичимеков-уакусеча и островитян. «Вот так островитяне и чичимеки совместно одерживали многие победы» — сказано в «Описании». Царственная троица наследников Тариакури постепенно выполнила ту задачу, которую перед смертью возложил на них старый правитель. Они прочертили границы мичоаканского государства, где с тех пор полновластно повелевал всем Курикавери, бог этих наследников племени, жившего охотой и разбоем, благодаря их рвению возвысившийся до главы пантеона местных божеств.

И вот империя распространилась далеко вширь: на «горячих землях» юга — до Уизиндана, Зинапана, Зирапитиу, Апархоато (Апаруато около Тикичейо), Квиукана, Апазингани (Апатцингана), Пунгари Хоато; на востоке — заняв значительную часть территории с населением, говорящим на языках науатль и отоми, почти всю область матлатцинков: до Анбезиу, Тирингуаро, Чапаты Хоато, Шунгапейо (Хунгапейо, что близ Тушпана) и Тазимароа (ныне — Сиудад-Идальго), большого города отоми, которому суждено стать форпостом на границе с ацтеками. Наконец, к северу, в регионе Куитцео, на границе с другими чичимекскими штатами (Гуачичиле, Паме, Гуамаре), где обитали их противники, «самые воинственные и бесстрашные, более других искусные в ратном деле», как сообщает фрай Алонсо Понсе, пурепеча отстраивают города-крепости: Мараватиу, Хукарио (Укарейо), Пуруандиро, Пеуандао, Майяо (Санта-Ана-Майя), Эменгуаро, Казакаран, Иуририапундаро (Иуририа), Каруно, Инчазо, Хутазейо, вплоть до своего важнейшего северного оплота Акамбаро (ныне — в пределах штата Ганахуато). Завоевание империи довершили сын Хирипана, Тикатаме, присоединивший горный район в Карапане, и сын Тангашоана, повелитель Цинцунцана, занявший крайние западные регионы, берега озера Чапала и «селения Авалоса»[10], дойдя до Капотлана (Сапотлана) и Тамазулы, подготовляя тем самым завоевание Колимы.

Орлы

С этой череды божественных побед берут начало постепенно вырабатываемые установления и элементы новой структуры правления, которая призвана ослабить старые феодальные обычаи в пользу усиления центральной власти, опирающейся на военную силу и религиозную веру. Подобная эволюция — случай отнюдь не уникальный в истории Мезоамерики: другой подобный пример — теократическое правление майя в Юкатане, но нигде еще трансформация не происходила так быстро и столь явственно. Объединение империи вокруг белого знамени Курикавери свершилось менее чем за полвека — время покорения Мичоакана. Прежде всего исчезло былое соперничество между островными сюзеренами и пришлыми чичимеками. Каждый царек или касик, назначенный повелителями трех главных городов, получая в знак освящения своей власти «частицу» божественной силы бога Курикавери, обязан был отправляться на завоевание иных земель и добывать новые источники дани для своего божества. Золотой век империи — это конец бесплодных усобиц меж племенами и кланами пурепеча и начало эры побед над внешним противником, эры расширения пределов государства. Можно представить себе этот народ воинов; его сердцевина — та часть пришельцев, что некогда привел Иретикатаме, в самоназвание коих входит корень «иакус»: «орел», они посвящают себя служению богу Курикавери и доводят себя чередой обрядовых игрищ до воинственного исступления, высвобождая с их помощью глубинные инстинкты: жажду праздника и войны.

Для чичимеков война — ритуал, символический акт, во время которого воины и их предводители вновь обретают старинную связь, объединяющую людей и богов. Во время праздника Антциуанскаро воинские предводители, обряженные в украшения из перьев, с телом, натертым нутряным жиром, шествовали под полотнищами, где были изображены их боги; всех их вел вперед бог войны Пунгаранча (от «пунгари»: «перья»), в то время как в основных их городах — в Иуатцио, в Тцинтцунтцане, на озере Пацкуаро — предводители собирались в Доме Орла, чтобы молиться и приносить жертвы Курикавери.

Война — не просто схватка людей за обладание земными благами. Она — повод накормить вечно голодных богов, а оружие — все эти обсидиановые или кремневые ножи, топоры, палицы, наконечники стрел, выкрашенные в цвета всех четырех сторон света, — не что иное как телесные частицы бога. Вот что говорил Тариакури перед началом войны: «Эти стрелы — боги. С помощью каждой из них наш бог Курикавери убивает. И при всем том не тратит двух там, где довольно одной». Сам бог всегда присутствует, принимая форму ножа для жертвоприношений: и когда дядя пожелал в знак приобщения племянников к власти даровать им частицу Курикавери, он дает им «один из каменных ножей, что всегда имел при себе», — тот самый нож, что должно поместить в центр храма, который предстоит построить. Божественность войны придает истинный смысл победе чичимекского народа: ножи, палицы, стрелы (принадлежащие Иретикатаме Хуреспонди, окрашенные в цвета четырех сторон света) суть вестники потустороннего мира, чья цель — взять в полон нужный объем субстанции вечной жизни.

Добыча, которую Орлы завоевывают для своего бога Курикавери, — это обычно золото, серебро, перья и ткани, но еще и кукуруза или фасоль, а кроме того, как у большинства народов Центральной Америки, человеческая плоть. Воины, добытые в бою, выступившие против Курингаро или Повелителей севера или востока, попадают в плен и приносятся в жертву во время празднеств, чтобы напитать богов своей плотью и кровью. Именно такова скорее всего одна из главных целей всех военных экспедиций. Эти жертвоприношения весьма важны, поскольку могут утолить голод и усмирить гнев богов; уклониться от этого — значит навлечь на чичимекскский народ многие беды. Так, именно потому, что Чапа не предоставлял ему достаточно пленных, обреченных на заклание во славу Курикавери, Тариакури разрывает союз с ним и захватывает его земли. «И здесь также приносятся жертвы, — говорит с гордостью чичимекский правитель, — и кровь пленников никогда не высыхает».

Людоедские ритуалы чичимеков не менее свирепы, чем обычаи ацтеков, их празднества — то же упоение смертью и кровью. Пленников тщательно готовят, украшая их головы перьями или серебряными митрами, на шею им надевают серебряные диски в форме солнца, тело припудривают мукою. Как и у ацтеков, принесение в жертву воинов, плененных во время схватки — это высшая честь, воздаваемая им, долг, от коего никто не волен уклониться. Когда Тамапучека, сын Тариакури, был отпущен жителями Итци Парамуку, устрашившимися мести чичимекского владыки, сам отец приказал убить свое чадо вместе со всеми его женами и служителями его дома. Смерть пленных — единственная связь живых с потусторонним миром. Одна из самых значительных церемоний пурепеча, как о том повествует «Описание Мичоакана», — это Унисперанскаро, то есть праздник скелетов, во время которого повелители, собравшись в Доме Великих Жрецов, проводят бессонные ночи в молениях над костяками пленников, принесенных в жертву на священных алтарях, и вспоминают о былых сражениях.

Война — главное занятие уакусеча, орлов чичимекской нации. Мало того, она — выражение их религиозной веры. Каждое сражение тщательнейшим образом подготавливается воинскими начальниками. Сразу после того, как Тариакури сообщил своему сыну и племянникам, что разделит в будущем между ними свое царство, он берется за подготовку войны, которую им предстоит вести с Иуача, царьком в Уираму Ангару, ибо только сражение способно освятить новый союз перед лицом богов. Будучи опытным чичимекским воином, Тариакури рисует на земле план атаки, указывает пути подхода озерных союзников. Почти всегда численно уступая противнику, чичимеки вынуждены более уповать на хитрость, чем на силу. Потому в ранг Доблестных Мужей возводятся военные шпионы и провокаторы, умеющие завлечь врага в засаду и перехитрить, разгадав его уловки.

Тариакури, вне всякого сомнения, был самым лучшим военачальником в истории пурепеча, от него не ускользает значение того, что сегодня называют психологической войной: он умеет создать впечатление, будто у него значительно больше воинов, чем на самом деле, и тем нагнать страху на противника, или разгромить по одному мелких подвластных владетелей, прежде чем обрушиться на их повелителя. Военачальник в мире, еще погруженном в варварство, он знает, что прежде всего необходима жестокость: старики, малолетние дети, раненые немилосердно уничтожаются прямо во время боя. Без колебаний он допускает бесчестные способы ведения войны и даже прямые убийства: например, приказывает, предварительно напоив допьяна, умертвить своего собственного сына Куратаме. А вспомнить Кандо, повелителя Курингаро, убитого во время сна собственной дочерью Тариакури — вот еще один пример поистине варварской жестокости, приводящий на память библейский рассказ об убийстве Юдифью Олоферна.

Молодая женщина надевает свои лучшие наряды, чтобы обольстить властителя из вражеского стана, и танцует перед ним во время праздника, завлекая в ловушку. Но здесь надо дать слово «Описанию Мичоакана», поражающему своим правдивым драматизмом: «Женщина говорит: «Все должно быть так, государь, мне нужно возвращаться домой». Кандо ей отвечает: «Уже полночь. Разве ты не боишься?» Она говорит: «Государь, зачем тебе идти со мной?» Кандо в ответ: «Я тебя только немного провожу, а потом вернусь и стану собирать дрова для храма». Женщина говорит: «Хорошо, государь». И они пошли за одеждой, она протянула ему его накидку, а он ей — ее рубашку, потому что они танцевали обнаженными, только обернув чресла куском ткани. Женщина вышла из дворца, а Кандо отправился за ней со словами: «Ну что, женщина, можно мне тебя проводить?» А все его люди в это время пили напиток, называемый «пушква» (из квашеной кукурузы). Он взял ее за руку, и они пошли прочь с храмового двора, вышли из цитадели за деревянные ворота, зашагали по дороге и углубились в чащу. Кандо сказал: «Иди сюда, женщина, полежим здесь немного». Они сошли с дороги, но она произнесла: «Государь, здесь нас кто-нибудь может увидеть. Надо зайти поглубже». Потому что хотела заманить его подальше от дороги. Они пошли еще дальше, а потом она предложила: «Государь, давай возляжем здесь». Они устроились под большой скалой, и там Кандо ее познал. А потом он уснул, и пока он спал, запрокинув голову, женщина быстро вскочила и обрезала свои юбки у самых колен, чтобы не мешали быстро идти. Она достала ножи, что спрятала в складках одежды, взяла нож в одну руку, другой отвела ему голову назад, чтобы натянулась кожа на шее, потом уперла в горло нож и надавила так, чтобы он вошел внутрь, отрезав голову так быстро, что он не успел даже вскрикнуть. Она упиралась рукой ему в грудь, как охотник, что снимает шкуру со зверя, и полностью отсекла голову от шеи. Затем взяла голову за волосы, подошла к воротам города, где находился алтарь, вокруг которого расставляли пленных, приведенных с войны. Это место называлось Пируэт. Затем она вернулась в дом Тариакури, рассказала ему, что произошло, и все очень обрадовались».

В этой цивилизации, принадлежащей золотому веку истории пурепеча, все странно перемешано. Благородство идеалов, религиозная добродетель и политический инстинкт делают это общество равным таким великим цивилизациям Американского континента, как майя, тольтеки или ацтеки, но порой здесь проступают древнейшие представления этого племени воинов, словно за схватками и победами кроются некие таинственные и мощные силы, не знакомые с обычной человеческой логикой, пришедшие прямо из потустороннего бытия. Ведь эти люди никогда не сражаются в одиночку. Их сопровождают боги, именно они стоят у рулевого весла пирог, рассекающих озерную гладь, их несут перед собой жрецы-тхиуименча[11]. В этих воинских схватках важны, конечно, вооружение, военные хитрости, уловки шпионов и провокаторов, но не меньшее значение приобретает черная магия: «Прежде чем дать противнику бой, лазутчики пускаются в путь с шариками благовоний, орлиными перьями и парой окровавленных стрел; они тайно проникают во вражеские селения и прячут все это в поле перед домом правителя или перед храмом, а после незримо для местных жителей уходят; таким способом можно околдовать селение».

Война — самое важное занятие в жизни людей благородного сословия, выходцев из племени уакусеча или из прочих старинных и уважаемых кланов «тех, кого кличут Энеани, Сакапу Хирети и Уанаказе», то есть тех, кто происходит от первых кочевников-чичимеков. Это единственное средство изменить судьбу и привлечь к себе внимание всемогущих богов: воин, чья храбрость стала известна, может достигнуть звания кенга — «доблестный муж», а это уже признак принадлежности к мичоаканской знати. Воинские начальники и администраторы (Матурино Джильберти полагает у термина «кенга» значение испанского «mayordomo» — «дворецкий»), те, кто ведает исполнением культа богов, «кенгариеча», вели свой род от первоначальных времен истории пурепеча[12]. Уапеани, основатель царства на озере Пацкуаро, был одним из кенга. Во времена царей-дровосеков кенгариеча были истинной знатью, целиком посвятившей себя войнам и молитве. Отличаясь смелостью и неподкупной прямотой, они составляли элиту, заставляющую вспомнить о короле Артуре или о самураях, окружавших микадо в феодальной Японии. Они скромны и отважны, не носят богатых украшений, и их губные серьги не поражают своей величиной. Славой же своей они обязаны только стойкости в битвах, во всем они стремятся походить на первых чичимекских воинских начальников, всецело отдававших себя служению богам и презиравшим почести и празднества. «Знайте, о касики, — говорит главный жрец петамути, обращаясь к собранию местной знати, — что тем, кто стали первыми предводителями чичимеков, выпало очень бедное детство, у них не было и корки хлеба, чтобы положить в рот, они не имели ни перевязи, ни топора, чтобы носить и рубить дрова, и когда они приносили дерево для храма, перевязь у них была сплетена из травы. А вместо топора они пользовались камнем с острым лезвием. Эти первые чичимекские господа, Хирипан, Тангашоан и Хиквингаре, питались травой. И носили накидки из травы, грубые и очень короткие. Да и где им было достать дорогих, мягких на ощупь тканей, богатых украшений и губных серег? А потому в губу у них были воткнуты маленькие кусочки дерева, ибо все-таки они были из благородных. А женщины, матери их, как рассказывают, носили в ушах серьги, сделанные из корней растения магуэй (американской агавы)…»

Как и в истории японских самураев, за золотым веком последовали времена порчи нравов, злоречия, лени и неотвратимого упадка. «А вот теперь все вы, касики, растягиваете себе губы большими вставками, чтобы казаться благороднее. Украшения в губах такие огромные, что уж лучше бы вам носить маски — они были бы еще больше. Вы носите, никогда не снимая, кожаные накидки и вообще сильно кутаетесь — как же вам сражаться и брать пленных? Разве так выглядят храбрецы? Не стоит ли вам хоть иногда снимать эти одежды и обертывать чресла простым куском ткани, чтобы лучше сражаться?»

Старшие братья

Эпоха Тариакури и царей-дровосеков, этот чичимекский золотой век, была ознаменована завоеванием большинства территорий, составивших Мичоаканскую империю. На первых порах совокупное правление троих, установленное старым властителем перед смертью, не претерпело изменений. Два брата и их кузен хорошо ладили, это обеспечивало стабильность нового царства. Самая важная роль досталась Хирипану, поскольку именно в городе Койакан (Иуатцио), где он правит, обосновалась верховная власть империи. Но выпавшая ему миссия прежде всего наполнена религиозным смыслом: ведь в Иуатцио находится главный храм, возведенный в честь бога Курикавери, «а по их словам, — сказано в манускрипте, — камень сей — это сам Курикавери во плоти».

Впрочем, требовалось поддерживать власть, укреплять религиозное значение других городов, ведь Пацкуаро, перешедший под руку Хиквингаре, — священный город, «Небесные врата», а Тцинтцунтцан, доставшийся в удел Тангашоану, — место обитания богини Шаратанги. Выбор этих трех центров власти показывает, насколько умудренным монархом и тонким политиком проявил себя Тариакури, отдав самые важные завоеванные территории под надзор троицы повелителей и их богов. На юге Пацкуаро главенствовал над озерными поселениями и регионом Курингаро. Между тем Койакан и Тцинтцунтцан позволяли контролировать регион плодородных земель в Атцимбо, в Итци Парамуку и преграждали дорогу северным чичимекам или мексиканцам, которые могли неожиданно сюда нагрянуть. Притом каждый из трех городов имел озерный порт, откуда легко было послать карательную эскадру против взбунтовавшегося острова, а в случае крайней необходимости и самим спастись бегством. Именно на этом позиционном преимуществе, позволявшем и нападать, и защищаться, строилась стратегия укрепляющейся и консолидирующейся центральной империи.

Однако после смерти царей-дровосеков империю постиг первый серьезный политический кризис, угрожавший ее единству, о котором так предусмотрительно пекся Тариакури. Боевое содружество мичоаканской троицы потомству, похоже, не передалось. Дети их слишком предавались амбициям, жаждали большей власти и подпали под очарование того морального декаданса, что обычно следует за золотым веком. В Пацкуаро один за другим трагически погибли сыновья Хиквингаре. Первый из них, по всей видимости, старший, тоже носивший имя Хиквингаре, был убит ударом молнии. «Они превратили его в мумию и оказывали ему почтение, словно озерному богу, пока в эту провинцию не пришли испанцы и не украли его из того места, где он покоился». А других, как сообщает нам «Описание», убил их дядя Хирипан, «потому что они были негодны и злы, а напившись пьяными, пыряли людей ножом в спину». Так угас род Хиквингаре, владетеля Пацкуаро. В Койакане (Иуатцио) у Хирипана родился сын, названный Тикатаме в память о первом повелителе уакусеча. Но могущества предка юноша не унаследовал: его кузен Цицик Пандакуаре, сын Тангашоана, лишил его и власти, и покровительства бога Курикавери.

И вот той ветвью, что сохранила власть, оказались наследники Тангашоана, повелителя Тцинтцунтцана. Они получили в свое распоряжение священный камень, символ бога Курикавери и царского достоинства. Захватив драгоценные военные трофеи божества, Цицик Пандакуаре переместил их в свои владения и провозгласил Тцинтцунтцан местом, откуда тянутся все нити управления. Принадлежащие богу сокровища частично попадают в его дворец, а остальное он долями размещает на озерных островах: они попадают в Пакандан, в Ханечо (Ханицио), в Утуйо (Тукуинан?) и на маленький островок Апупато (на плане Тцинтцунтцана, который опубликовал Пабло де Бомонт, на юго-западе озера Пацкуаро напротив островка Напизаро можно заметить другой островок, Хапапато, которому, быть может, соответствует теперешний маленький клочок суши, называемый Пастора).

Единство империи пурепеча было совершенно явно достигнуто силой. Именно во времена Цицика Пандакуаре были опробованы и закреплены в традиции все ритуалы, все учреждения и должности, что будут окружать всякого казонци, абсолютного монарха этой земли. Вероятно, и сам этот титул возник в эпоху Цицика Пандакуаре, когда имели место самые свирепые столкновения с мексиканским царством, их извечным соперником, сопряженные с весьма значительным взаимопроникновением культур. Этимология этого слова (от «кальтцонтцин» на языке индейцев науатль) вызвала к жизни несколько гипотез, нередко основывающихся на предании об «обутом монархе», которое сохранили нам Леброн де Киньонес и некоторые другие хронисты, хотя эта легенда могла быть сочинена и после. Самое удовлетворительное объяснение может быть связано с одним титулом, значение которого на языке науатль: «Повелитель четырех сотен домов» («Калли тцонтли тцири»).[13] Именно в это время, по-видимому, появляется общее название для области, занятой пурепеча: Мичоакан, а также другие имена, которые произошли от транскрипции местных названий на языке науатль: Уитцитцила (для Тцинтцунтцана), Койакан (для Иуатцио).

Во время правления Цицика Пандакуаре завершается эпоха открытий и завоеваний. Империя достигает пределов, расширить которые больше не удастся: на севере с нею граничат непокоренные чичимеки-гуачичиле, паме, сакатеки, атанатойя, хуашабане, тепеуане, копусе, горцы из Найярита, Халиско и те, кто жил на горе Миштон, а также обитатели Ганахуато, на западе — штат Колима и океан; на юге и юго-востоке, за «горячими землями», ей противостоят толимеки, ацтеки, говорящие на языке куитлатеко, тепустеки (которых Дональд Бранд считает родственными североамериканским индейцам сиу); и, наконец, на востоке вплотную подступает мексиканский гигант, извечный враг, с которым, если не брать в расчет разведывательные набеги, пурепеча хранят вооруженный мир, обеспеченный к тому же существованием нескольких буферных образований: на севере это поселения отоми и матлатцинков, на юге — чонталь.

Эти границы отнюдь не стесняют. В те времена империя Цицика Пандакуаре — почти такая же обширная, как Мехико-Теночтитлан, что же до единства, то гораздо более монолитная и крепкая. Казонци, потомок племенных уакусечских вождей, верховодивших горсткой полудикарей, блуждавших по лесам в поисках годного для обработки клочка земли, теперь сделался абсолютным повелителем территории площадью более ста тысяч квадратных километров, равной по размерам, скажем, Португалии, и населения шести сотен уделов с их мелкими князьками, насчитывавшего, как минимум, два миллиона подданных. К вассальным островным владениям, к горцам, населявшим Печатаро, Черан, Науатцен, Парачо и тем, кого «Описание Мичоакана» называет «окумьеча» (клан Окуми), а также к населению «горячих земель» (в Уэтамо, в Уакане, в Танситаро) необходимо прибавить и новые покоренные племена: это науатль на западе и на северо-востоке, жители приграничья у Шаконы, матлатцинки и отоми в окрестностях Чаро, чонталь из Алауитцтлано и Апаштлана[14], а также народы бывшего царства Колима, жители Тушпана, Тамазулы, Сапотлана. И все они обороняли рубежи империи пурепеча с тем большим рвением, что союз с Цициком Пандакуаре защищал их от набегов мексиканских индейцев, как в случае отоми из Таймейо[15]. А вот племена пурепеча первой волны, пришедшие на девственные земли Мичоакана гораздо раньше, против воли принуждены смириться перед напором пришедших позднее чичимеков-уакусеча из кланов Энеани, Уанаказе, Сакапу Хирети и Апарича. Благодаря собственной решимости и поддержке верховных божеств чичимеки добились ранга повелителей и сделались мичоаканской аристократией, а островным людям не осталось иного способа возвыситься, кроме выгодного брака, дающего влияние или привилегии. И они признали права тех, кто пришел позднее: «Вначале нас покорили ваши предки, и теперь мы, люди с островов, стали вашими рабами». Вот так приходилось склоняться островным царькам перед представителями высшей власти во время торжественных церемоний. Определение, которым они наградили выигравшие кланы уакусеча, весьма показательно: «старшие братья». Можно вспомнить о племенах итца, довольно поздно пришедших на территорию Юкатана, чтобы построить новую империю Чичен-Ица, которых «Пророчества Чилам-Балама» тоже именуют «старшими братьями».

Казонци

Видимо, именно при Цицике Пандакуаре произошел настоящий переход от феодальной анархии мелких сеньоров к прочной монархии. Может быть, в подобных переменах немалая роль принадлежит мексиканскому соседу, чье влияние явно возрастает, а между тем уже в эпоху властителя Ашайакатля способ правления и там тоже мутирует в сторону абсолютной власти.

Знаменательна, однако же, перемена точки зрения на сей предмет в «Описании Мичоакана». Эта книга является хроникой деяний одной из ветвей чичимеков-уакусеча; написанная или продиктованная высокопоставленным сановником последнего царя Тангашоана, может быть, доном Педро Киньеренгари, она подчеркивает этот переход от раздробленности к централизации. После смерти Тариакури история — если не считать длинного перечисления городов и селений, покоренных троицей царей-дровосеков, — перестает быть просто перечнем походов удачливого в охоте и в сече чичимекского племени по горам и долам неведомой земли, когда люди несут на себе своих богов из камня и огня, блуждая в поисках обетованной земли, где можно будет построить настоящие алтари. И тут снова «Описание Мичоакана» заставляет вспомнить Библию: за «Сотворением мира» и «Исходом» следует время «Книги царств». После стольких скитаний история становится статичной и занимается только тем, что рисует нам портрет Властителя, его двора, многосложных нравов и обычаев, которые и составляют течение жизни.

Жизнь пурепеча в эпоху казонци, как и соседнего народа в Мехико-Теночтитлане, целиком сосредотачивается вокруг императорского дворца и храмов столицы. Прежние независимые владения на озерных островах и по правому берегу Пацкуаро, такие как Зирауэн, Шенгаро, Тариаран, Наранхан, автономные монархии, как Тепеуакан, Тингиндин или государства отоми в Тлашимароа и матлатцинка в Чаро, отныне превращены в колонии, управляемые касиками, которых назначает сам верховный правитель. Некоторых из назначенных ошибочно сочтут основателями поселений, куда они были посланы, в то время как это всего лишь первые колониальные наместники.

Правление казонци, несмотря на чрезмерную склонность к жестоким мерам, не повлияло на культурную самобытность подвластных племен, будь то пурепеча или науатль. Напротив, можно предположить, что влияние шло снизу вверх, к столице — от подвластных ей городов. Как и у ацтеков, обычаи подвластных провинциальных режимов формировали ритуалы в центре, а посему культы Курикавери и Шаратанги должны были приспособиться к местным религиозным традициям. Этот обмен между культурой озерных поселений и той, что привнесли чичимеки, был, впрочем, облегчен близостью языков, благодаря которой уже рождалось чувство национальной общности. В последнем пункте эта империя отличалась от мексиканской, вынужденной навязывать и язык, и нравы народам очень разного происхождения.

Если в Мехико-Теночтитлане приход абсолютной монархии расценивался как торжество тирании, в Мичоакане путь к единству казался естественным и, если можно так сказать, неизбежным. Тариакури и его племенное воинство лишь дали повод к подобному объединению, но не были его причиной. Потому в империи периода расцвета государь правит однородным населением, словно верховное божество Курикавери, царящее над сонмом подвластных богов.

Казонци — сюзерен, поставленный над правителями основных вассальных городов, в свою очередь самостоятельно руководящими покоренными поселениями. Политическая структура государства копирует иерархию, сложившуюся у богов. На вершине — уакусеча, «орлы», посланцы Курикавери и старших богов, символизирующих величие избранного народа. Ниже — ястребы, малые орлы, младшие боги, представляющие вассальных владетелей, боги-покровители отдельных островов или гор: Каро Ончанга, Нурите, Шаранауэ, Ангамукурача, люди Наранхана, боги левой руки Уирамбанеча, покровители «горячих земель», — а еще Сирунда Архан, выкрашенный в черное вестник бога Кверенды Ангапети, или хромой бог пьянства Тарас Упеме, сброшенный на землю другими богами.

Как и большинство божеств индейской Америки, боги пурепеча не отличаются от жителей земли. Они демонстрируют людям иерархическое общество, подчиняющееся воле наиболее сильного. Люди вступают в схватки и умирают, чтобы насытить своих небесных покровителей. Живучие старинные верования нынешних индейцев-тарасков показывают, каковы могли быть прежние взаимоотношения между богами и смертными: «святых» тамошнего синкретичного католицизма кормят, одевают, носят на спине и заставляют заниматься множеством повседневных дел. А титулы служителей культа и воздаваемые им почести должны символизировать отношение к самим сверхъестественным существам, давшим жизнь роду людскому.

И вот это племенное сообщество, уже объединенное богами, получает дополнительные скрепы от монархии. Казонци — это владыка божественной природы, земной наместник бога Курикавери. Представление о божественной сущности заложено в чичимекской культуре. Когда Тариакури узнает об измене жены, прежде всего он хочет совершить покаянный обряд, «ибо, — говорит он, — она оскорбила не меня, а бога Курикавери». Жены казонци являются «супругами Курикавери», а добыча, завоеванная в успешном бою, — единоличное достояние бога.

Между тем абсолютный монарх — это не тиран. Он умеет быть просвещенным повелителем, подлинным мудрецом. Принимаемые им решения предлагаются на рассмотрение Совета Старейшин (придворных «старцев»). Эта структура сохранилась и по сей день в большинстве поселений традиционного уклада у индейцев тарасков: теперь это сход «тарепити» (старейшин) где-нибудь в Тарекуато или Чилчоте или же «ачес», «ачаэча» (от «ача» — «повелитель») в Черане, в Пуренчекуаро либо «хурамутич» в Иуатцио.

Правление казонци даже не лишено некоторого демократизма. Действительно, монарх во время консультаций встречается с «уриеча», представителями различных корпораций населения, среди которых есть «какача» (каменотесы), «уаруча» (рыбаки), «ускварекуча» (изготовители уборов из перьев), «кузуча» (красильщики), «каникоча» (охотники), «каникокауче» (изготовители луков), «карача» (художники), «текача» (плотники), «пируга уандари» (сучильщики и ткачи). Каждый из делегированных к государю является «уандари» и в другом значении этого понятия: он толкователь, так как выражает мнение своей конгрегации: «плетет словеса».

Рисунок на пятой вкладке «Описания Мичоакана» изображает символическую картину политической власти в классическую эру казонци, и позволяет лучше понять, чем отличается Мичоакан от мехико-теночтитланской теократии. Как ацтекский тлатоани, как перуанский Великий Инка, казонци — в центре своего народа, это замковый камень созидаемого здания власти. Стоит ему исчезнуть — и обрушится вся империя. Но в отличие от тиранических режимов индейской Америки именно близость монарха к своему народу обеспечивает единство нации и коллективную сопричастность единому религиозному культу.

Божественный порядок, установленный монархом, земным представителем бога Курикавери, вызывает страх у окружающих. Казонци боятся все, его власть не может быть поставлена под сомнение. Но он — предводитель, возлюбленный своим народом, вассальные царьки относятся к нему уважительно — и все это доведено до такой степени, что долго еще после поражения от испанцев, как свидетельствует «Описание», управители в городах продолжали признавать его своим повелителем и тайно ему повиновались.

Казонци прежде всего — военный предводитель, потомок чичимекских властителей, которые провели свой народ по неизвестным землям к вожделенной цели. Вокруг него собраны «ачаэча», царьки вассальных городов, «карача капеча», воинские начальники, касики провинциальных поселений, «оканбеча» (сборщики налогов). Вассальные князьки чаще всего знать, выходцы из главенствующих кланов, но среди них попадались и чужаки по крови, как, например, те, что правили на восточных границах, в Таймейо или Акамбаро. Если жители подобных поселений соглашались нести пограничную службу, с них не брали дани. Но откуда бы ни происходил владыка вассального города, свои властные полномочия он получал от самого казонци, который, как писалось в одной из книг, «позволял ему править своим народом»[16]. Те, на кого опирается монархическая власть, это Кенгариеча, Доблестные Мужи, «своего рода придворные рыцари», как сказано там же. Из них состоит костяк войска, и члены их блестящей когорты, по всей видимости, избираются в основном из тех кланов уакусеча, что связаны с монархом родством.

Именно подобная иерархическая структура, находящая опору в религиозной истовости и стойкости в бою, делала казонци одними из самых могущественных владык индейской Америки. Повелитель равен богу, он — земное воплощение власти Курикавери над смертными. В период, когда эта власть достигла своего апогея, то есть при Цицике Пандакуаре, казонци уже не походит на первых царей-дровосеков, непритязательных в обыденной жизни. Нет, теперь она не уступает в великолепии роскошествам тщеславных мексиканских владык: «голову он украшал повязкой из шкуры ягуара, его полный стрел колчан тоже был отделан мехом ягуара, и запястья украшались полосками такого же меха в четыре пальца толщиной, а еще браслеты из оленьей шкуры с мехом и сапоги из такой же кожи на ногах, поскольку это знаки монаршей власти». Легенда о золотых сандалиях (des cacles de ого), принадлежащих казонци, заставляла мечтательно вздыхать хронистов от Лареа до Эскобара, а первая встреча победителей с властителем Мичоакана, как ее описывает Бомонт, — это знакомство западного мира с ослепительным блеском предводителя варварского воинства: «Он шел очень горделиво и величаво, сжимая в руке лук, инкрустированный немалым числом изумрудов, а на спине у него висел колчан, украшенный драгоценными каменьями, и под ярким солнцем колчан и лук испускали ослепительные лучи света…»[17]

К услугам казонци — множество храмовых жрецов, представителей знати, воинов и служителей: это его двор. В его доме — целая толпа женщин, их число свидетельствует о его славе и мощи. Для каждой надобности есть отдельная исполнительница: одни призваны ведать его драгоценностями, другие — военными доспехами, третьи — уборами из перьев, есть те, что занимаются солью, что готовят еду и подают ее, что надзирают за его рабами, есть матроны, приставленные к его сандалиям, и те, что ткут тонкую ткань (сикуапу ури — «паучихи»), не говоря уже об изготовительницах кукурузной настойки или особах, занимающихся соусами из стручкового перца. Некоторые женщины играют при нем роль жриц божественного культа: «в доме имелось немало дам, дочерей знатных особ, запертых в тайном месте, откуда они никогда не выходили, кроме как во время празднеств, когда они танцевали с казонци. Они делали подношения хлебом и тканями божеству Курикавери и говорили, что они — его жены».

Но на самом деле казонци служит все население, от последнего крестьянина до великого воина, входящего в орден Доблестных Мужей. Как и звание Верховного повелителя, все остальные должности и звания переходят от отца к сыну, и казонци собственной персоной в окружении старейшин выбирает среди детей покойного того, кто унаследует отцу — знатному мужу либо жрецу. Врачи, ремесленники, художники, оружейники становятся теми, кто они есть, только по воле казонци. И зависит их благополучие только от него. Силу этой иерархии составляет ее освященность, объединяющая народ с земным носителем божественной власти. Ни одна нация не была, как представляется, столь прочно связана решимостью исполнять свое предназначение, признавая собственную подчиненность сверхъестественному порядку вещей. В первом ряду синклита, всегда окружавшего властелина, был верховный жрец, петамути (от «петамони», что на языке тарасков значит «говорить»[18]) — одновременно главный распорядитель культовых церемоний и историк, призванный рассказывать народу об истоках пурепеча. Ему сопутствовала целая армия служителей культа, называемых «куритиеча» (коих «Описание Мичоакана» называет «папас»), имевших сан предсказателей и принимавших участие в церемониях; на спине они носили бутыль из сушеной тыквы и говорили, что это они носят на спине весь народ.

Смерть верховного правителя — ужасающее бедствие для всей страны, так как в этом случае люди оказываются оторванными от неба, лишенными прямой связи с богами. Их священные костры больше не горят, запах дыма и благовоний перестает доносить до богов моления людей. Жилище казонци «стоит, темное и покинутое, словно сокрытое облаками». Умерший правитель увлекает за собой на тот свет семерых своих жен, чтобы они и там могли надзирать за его добром, кормить и поить его, а также и «всех тех, кто мог бы ему услужить в ином мире»:[19] ювелиров, изготовителей луков, стрел и пернатых уборов, плотников и охотников, моряка, подметальщика, которому предстоит убирать мусор с дороги перед ним, кравчего, танцовщиков и музыкантов, рассказчика, чтобы развеивать его скуку, и даже некоторых врачей, «которые могли бы за ним ухаживать и его лечить». А привязанность окружающих к владыке была так велика, говорится в «Описании», «что еще многие другие хотели уйти вместе с ним, и приходилось мешать им сделать это».

Наследник магической власти, дарованной предку во сне Курикавери и Шаратангой, казонци действительно становился королем по небесному изволению. Он не может царствовать в несогласии с богами неба, земли и ада, и никто не вправе лишить его власти, даже если он станет жертвой безумия или заблуждения. Казонци — это и первый воин на службе у своего бога, тот, кто дает дрова его храмам и жертвенную кровь — алтарям. Во время своего восхождения на трон он призван укрепить связь со всемогущими богами, а ее дает священная война. Он призывает к себе младших владетелей, близких ему по крови, то есть из рода уакусеча, и посылает их к границам страны, чтобы они сразились с врагом, а сам расстается с основными силами армии, чтобы пойти на приступ, бросив вызов чичимекам земли Квинао (скорее всего недалеко от современного города Ла-Барка на Рио-Лерма, на западе империи), возрождая память о воинском прошлом своих кочевых предков.

Таким образом, каждый человек, начиная с простого воина и вплоть до верховного владыки, посвящает себя богам, принимая участие в ритуализированной войне. Именно подобное освященное свыше напряжение дает силу империи, ибо цель таких побед — не расширение пределов империи, но только служение богам. Разделяя с ними власть, пурепеча достигали небесных высот и сверхъестественной силы.

Для ацтеков Мехико-Теночтитлана колониальная экспансия — вынужденная мера, поскольку повелитель не способен удерживать в узде столько различных народов иначе, нежели страхом. В ненавидимой ацтекской столице царят изобилие и роскошь, оборотной стороной которых оказывается обнищание завоеванных провинций. Напротив, правление пурепеча представляется не какой-то чуждой, извне исходящей силой, но властью, действующей изнутри, из самого сердца государства, причем властью, подчиненной почти пуританской религиозности. Она оставила после себя довольно мало памятников, а во дворцах владыки и в жилищах верховных жрецов испанские конкистадоры, чьи аппетиты разожгла теночтитланская роскошь, доставшаяся им ранее при разграблении мексиканской столицы, обнаружили очень мало золота и драгоценностей. Когда казонци решил отправиться ко двору Эрнана Кортеса, он пришел туда босиком и в повседневных одеждах, не столько желая обмануть чужаков, сколько в знак покорности чужим богам и в память о первых царях-дровосеках, приходивших во вражеские города просить милостыню себе на пропитание. Ведь боги — единственные подлинные хозяева земли и ее богатств. И данную людям власть они вольны отнять в любой момент.

Падение богов

Во время правления Суангуа (родившегося около 1470 года), сына Цицика Пандакуаре, до Мичоакана доходят первые слухи о таинственных неизвестных существах, явившихся на землю. Множатся зловещие предзнаменования и устрашающие сны, и похоже, что они предвещают близкую катастрофу: падение пурепечских богов.

Первое происшествие: молодую рабыню, принадлежащую царьку Уикишо, правившему в Укарэйо, городе на границе империи, уносит ввысь некий громадный орел, посланный богиней Кверауапери; девушка оказывается на высокой скале, называемой Шаноато Укатцио (недалеко от озера Пацкуаро), и присутствует на последней встрече божеств. «И тут эта женщина увидела всех богов ее провинции, сидящих вместе, с телами, выкрашенными в черное. У одних на головах были повязки из цветных нитей, головы других венчали уборы, а еще кое-кто из них носил венки из клевера [хронист так называет нурхит, популярное в кулинарии тарасков-горцев травянистое растение], а у некоторых волосы были выбриты справа и слева от темени, и еще она видела много разных уборов и причесок. И они пили разные вина, белые и красные, приготовленные из агавы, а еще из слив и меда, и все они принесли подарки и различные плоды в дар богу, называемому Курита Каэри, который передает людям волю богов, а те его называют своим дедушкой. И женщине показалось, что все они были внутри большого дома, и орел ей сказал: «Садись здесь, и ты услышишь все, что здесь будет сказано». Тут появилось солнце, и бог Курита Каэри вымыл голову мылом, а обычного убора, какой он носит, на его голове не было. Только пестрый венок и щепки в ушах на месте серег. А на шее маленькие щипчики. И одет он был в тонкую ткань. Тут подошел к нему его брат по имени Тирипеме Каренча. Оба были очень красивы, а прочие боги их приветствовали, говоря: «Вот — повелители наши, добро пожаловать!» Небесные братья передали остальным, что несут весть о смерти мира, возвещенную Матерью богов Кверауапери: «Приблизьтесь, о боги левой руки и боги руки правой, мой бедный брат принес весть, которую я сейчас вам передам. Он был на востоке, где сейчас Матерь богов, и провел с нею несколько дней. И еще там были наш внук Курикавери, и Шаратанга, и Урендекауэкара, и Кверенда Ангапети. Все эти боги были там и пытались возвысить голос перед матушкой Кверауапери, но тем, кто хотел говорить, веры уже не было, их слова улетали впустую, их не хотели слышать, и никого не будут слушать, моления напрасны, ибо новые люди теперь рождены и они заново должны прийти и покорить землю». И новой участи нельзя избежать: и люди, и боги будут принуждены исчезнуть, уступив место заново сотворенным, как и тогда, когда в четвертый раз, сразу после потопа, боги сотворили новых людей из шариков праха, смешанного с кровью Куриты Каэри. Но кажется, на этот раз уничтожение будет полным: все это мы, боги, решили вместе, еще до того, как свет пришел к нам, а теперь мы не можем понять те слова, ибо боги осмелились возвысить голос против перемен, но им даже не разрешили заговорить. Да будет так, как пожелали высшие силы. О вы, перворожденные, и вы, божества левой руки, уходите назад в ваши жилища. Но не уносите с собою вино, принесенное сюда, а, напротив, разбейте все кувшины, ибо с этих пор ничего не должно оставаться, как было раньше. И барабаны не зазвучат. Сотрите все, что было, из вашей памяти, так как не будет больше ни храмов, ни жертвенных костров, и никому не видать более дыма в небе. Все должно стать пустыней, ибо вот пришли новые люди на землю. Они пройдут всюду, и по землям правой руки, и по землям левой, дойдут до самого берега моря и даже дальше, и все наши песни умолкнут, останется одна, эта их песня разнесется от одного края мира до другого…»

Еще одно зловещее предзнаменование возмутило спокойствие империи; некий рыбак на «горячих землях» увидел сон, в котором его похищал волшебный кайман, тоже передавая смертоносную весть: «Отправляйся в город Мичоакан (Тцинтцунтцан) и сообщи монарху, на чьем мы все попечении, тому, чье имя Суангуа, что приговор вынесен, ибо они уже родились, они стали людьми — те, кому суждено обосноваться от края до края земли». Итак, еще до появления чужестранных завоевателей боги уже предрешили будущий необратимый поворот судеб людских.

Эта монархия, одна из самых мощных и гармоничных в индейской Америке, целиком преданная тем сверхъестественным силам, что ее породили, не может выжить после падения богов. В обществе, подчиненном религиозной иерархии, во внимание принимаются только земные воплощения Курикавери и Шаратанги. Но вера, что давала силу чичимекам во времена первых завоеваний, когда братья Уапеани и Пауакуме скитались во главе маленькой армии в поисках обетованной земли, вера, воодушевлявшая Тариакури с племянниками, когда они захватывали селения одно за другим, увеличивая домен своего верховного бога Курикавери, — эта же самая вера теперь парализует всех жителей империи, устрашенных чудовищными мистическими предзнаменованиями, и обрекает их на полный разгром.

Видя, как все, что давало смысл государству, повержено: идолы опрокинуты, храмы разрушены, а главное — единственное земное воплощение бога Курикавери, казонци Тангашоан II, лишен престола и ввергнут в рабство испанцем Нуньо де Гусманом, страна, колонизованная пурепеча, уже не способна к сопротивлению. Заледенев в священном ужасе, представители этого воинственного народа даже не помышляют сражаться. «И откуда могли бы они прийти, если не с небес? — вопрошает казонци своих вассалов. — Оттуда, где небо сходится с морем, приходят их олени (то есть лошади), которых, судя по тому, что о них рассказывают, они водят с собой. А вот кто они и откуда?» А облачения чужеземцев, якобы делающие их неуязвимыми, отождествляют их с «говорящими животными» из старинных пурепечских сказаний, где действует бог Купанциери, превратившийся в оленя. Чтобы достойно встретить приход новых богов, индейцы посылают им дары, следуя ритуалу, который Франсиско Сервантес де Салазар пересказывает, не понимая его смысла: «Они приказали, чтобы привезенные ими ткани были равными частями разложены по четырем углам двора»[20]. Словно в дар богам, казонци присылает им шкуры цвета четырех сторон света, а в середине двора он велит для главного бога, Кортеса, выгрузить золото.

Однако эти «небесные боги», несущие ужас вестники «иного мира», не принесли, как быстро понимают индейцы, весть о грядущем в ответ на молитвы и дары. Нет, они лишь подтверждают недавние зловещие предзнаменования. То, что уже предсказали братья Курикавери, боги Тирипеменча, явившись старухе, носившей воду: «Иди к повелителю по имени Тикатаме, который сейчас в Койакане и веселится там под музыку тех, кто лупит по черепашьим панцирям, колокольцам и костям каймана. Властители Койакана лишились мудрости, они забывают носить дрова во храмы. Но у них уже нет головы на плечах: их скоро завоюют, потому что боги-прародители разгневаны».

Известия о разрушении вражеской твердыни, о падении Мехико-Теночтитлана, не только не успокоили казонци, но еще больше его растревожили. «Кто вы такие? — спрашивает он у Монтано, первого испанца, проникшего на его территорию. — Откуда вы пришли? Чего ищете? Ведь мы никогда не слыхали о таких людях, как вы. Почему вы явились из такого далека? Разве в вашей родной стране иссякли еда и питье, что пришлось отправиться к чужим народам? И что такого сделали вам мексиканцы, почему, придя в их город, вы его разрушили?»[21] Вскоре на все свои исполненные тревоги вопросы пурепеча получат ответы. Пока же они бессильно, без сопротивленья наблюдают прибытие новых богов. Старые божества: Шаратанга, Курикавери, Матерь богов Кверауапери, Урендекауэкара, хранители пещер, гор, духи ручьев и озер, боги четырех сторон света, демоны ада — все уже обратились в ничто. Новоприбывшие желают только одного: золота, «экскрементов Солнца», им нужен этот символ божественной власти. Не удовольствовавшись военными трофеями, что отдал им казонци, они требуют еще и еще, грабят храмы, нарушают покой гробниц, где захоронены великие владыки.

И вот уже пограничный город, ранее неприступная Тлашимароа, обращен новыми завоевателями в прах. Население косят новые болезни: грипп, оспа, корь. Предчувствуя, какая ужасная участь ждет всех, оставшись лицом к лицу с надвигающимся концом света, советники последнего владыки пурепеча не могут более хранить молчание. «Они идут! — вскричали приближенные. — Неужели мы должны исчезнуть?» Воинский начальник казонци по имени Тимас попытался побудить своего государя избрать единственный оставшийся выход: смерть. «Владыка! — вскричал он. — Прикажи принести медь. Мы взвалим ее на плечи и бросимся в озеро. Так мы быстрее нагоним тех, что уже умерли сейчас». И действительно, если небо и земля лишаются тех, кто их населял, остальным не уйти от рабства и смерти. «Разве достойно жить по разумению испанцев, которые только и думают, как нам навредить? Ведь новые наши повелители привезли с собой тюрьмы, темницы, пытки и травлю свирепыми псами, которые рвут на куски свои жертвы, перед тем измазанные салом. Все это говорит нам, что впереди у нас только смерть».

Именно падением богов ознаменован конец империи пурепеча. Как в Семпоалле или в Тлашкале, как в Мехико-Теночтитлане, пришельцы перво-наперво ополчаются на самых опасных своих врагов: они сбрасывают с храмов статуи и прямо на глазах индейцев обращают их в прах. «Почему наши боги не приходят в ярость? Почему не проклинают их?» Но боги хранят молчание. Дают себя повергнуть, даже не вступив в битву. Они покинули земли и храмы, возвратившись в таинственный край, откуда когда-то пришли: в подземное царство, под вулканы, в озерную глубь или в лесные чащобы «горячих земель», туда, где, быть может, и родились.

С поражения богов ведет отсчет новый этап завоевания Мичоакана, тот, что осуществлялся не ради славы и умножения мощи чичимекских богов, но ради обладания землей, властью и золотом. Легенда о том, что пришельцы явились из другого мира, предшествует их появлению и ложится густой тенью на все земли Мичоакана. Перед ними все исчезает, замолкает, как и было обещано в предзнаменованиях. На берегах одной из рек у брода, где впоследствии будет церковь Введения Богородицы во храм (близ города Пуруандиро, на границе штата Ганахуато), в том же 1530 году последний казонци подвергся пытке и был предан смерти конквистадором Нуньо де Гусманом после некой пародии на судебный процесс. Вместе с ним угас славный клан уакусеча, «Орлов», построивших империю и царство бога Курикавери, чьим последним земным воплощением и был Тангашоан II. Отныне начнет звучать иное слово и продлится другое завоевание, но сопровождать его будет полное молчание народа.

Но подобно некоему благодатному откровению, анонимное «Описание Мичоакана» донесло до нас память об утраченном величии, волнующее и правдивое предание о минувшей поре, когда история была нераздельна от поэзии, а царство людей походило на обитель богов.

От празднества к войне

Написанное около 1540 года последними государственными людьми из окружения казонци — Тангашоана II, — «Описание Мичоакана» служит главным источником нашего знания об обрядах и празднествах первых пурепеча до прихода европейцев. К несчастью, до нас дошли только две последние части и утрачена первая, говорящая о космогонических представлениях народа. С другой стороны, местами «Описание» настораживает, ибо выражает взгляды, либо не полностью совпадающие с первоначальными, либо прямо им противоположные, ибо там соседствуют воззрения военизированного слоя уакусеча, наследников чичимекских колонизаторов края, сформированные около XIII века, и их моральная и интеллектуальная оценка испанцами, в частности, представленная взглядами знаменитого хрониста Бернардино де Саагуна.

Знакомство с ритуальной и праздничной стороной жизни первых обитателей Мичоакана представлялось задачей первостепенной важности тем завоевателям, что пришли вместе с Кристобалем де Олидом покорять земли последнего казонци, поскольку дело было сложным и опасным: приобщение целого народа к христианской вере и закону. Вероятно, этим и объясняется исчезновение части манускрипта.

При всем том, даже если нельзя утверждать, что «Описание» создано во имя чистого удовлетворения любопытства, оно все же позволяет нам испытать те же эмоции, что через двадцать лет подвигли Бернардино де Саагуна к созданию «Флорентийского кодекса», этого подлинного шедевра. «Они собирались по двое или по трое, — пишет он по поводу Мацеуалицтли («Праздника народа»), — и образовывали вместе более или менее большой хор, смотря по количеству пришедших, в руках они держали цветы, а их головы украшали перья. И вместе они делали одни и те же движения ногами, телом и руками, что было очень искусно и приятно для взора…» И прибавляет: «Все это очень грациозно и даже проникнуто мистическим чувством»[22].

Нельзя не заметить, что восхищение первых европейских путешественников, видевших танцы индейцев центра континента, не свободно от некоторой подозрительности.

Готовность впадать в транс и набожная истовость тогдашних пурепеча наводили оторопь на первых колонизаторов Мичоакана. Празднества, проводимые в танце, жертвоприношения, частые видения и одержимость — все указывает на непосредственную связь индейского восприятия с потусторонним миром. Танцоры не только выполняют символические действия: раскрашенные тела, наряд, перья указывают на их божественную природу, на земное воплощение божественного. «Описание Мичоакана» впервые свидетельствует о подобном божественном перерождении, свойственном индейской культуре, когда повествует о молодой рабыне Уикишо, повелителя города Укарэйо. История девушки кончается так: после видения, о котором мы рассказали выше, она спустилась с горы, чувствуя, что в нее вселилась богиня Кверауапери, а потому, следуя ритуалу праздника сиквиндиро, она потребовала, чтобы ей дали испить крови, а после сама, по собственной воле легла под нож жреца, принеся себя в жертву.

В своих главных чертах шаманизм сохранился в больших теократических сообществах, какими были государства ацтеков и пурепеча. Недаром первые миссионеры подозревали элементы черной магии в индейских ритуалах, в том числе в бросании жребия, практиковавшемся храмовыми жрецами. От анонимного толкователя «Описания Мичоакана» до Саагуна или Мотолиниа все используют уничижительную лексику для описания индейских празднеств, называя танцы «детскою забавой» и применяя к ним слово «митоте», что по-испански означает жеманство, кривлянье, беспорядочное размахивание руками и ногами, а подчас усматривая в них какой-то «сатанизм»; да они и верования индейцев неизменно называли «суевериями», а предания — «сказками».

«Описание Мичоакана» — хроника жизни воинского сословия уакусеча, а потому в ней крайне мало сведений о ритуалах и праздниках в местах, удаленных от столицы империи. Сохранившиеся в быту современных тарасков следы старых обычаев, упоминаемых там, в кодексе XVI века, демонстрируют, сколь неразрывна их связь с прошлым, — связь, пережившая все злоключения конкисты и рецидивы соперничества между отдельными городами и кланами. Возможно, что система религиозных воззрений, описанная в этом манускрипте, принадлежит к последней поре мичоаканской империи (от смерти Цицика Пандакуаре, постигшей его около 1500 года, до падения Тангашоана II в 1530 году).

В то время жизнь пурепеча отчетливо членилась календарем празднеств, скорее всего земледельческих по происхождению, но конечной их целью неизменно оставалось пленение жертв для последующего заклания на алтаре бога Курикавери. «Описание» упоминает восемь основных празднеств: «экатаконскаро/квинго», «уапанскаро», «хикандиро», «пурекутакаро», «сиквиндиро», «унисперанскаро» и «антциуанскаро». За исключением «сиквиндиро», праздника урожая кукурузы, все остальные торжества — воинские.

Кроме главных празднеств, существовали и другие, менее важные, например, в честь богов-покровителей селения. Таких, как божества рыбаков озера Пацкуаро (например, бог-змей Акуитце Катапеме и его зловещая сестра Пурупе Кушарети, Нурите, богиня одноименного пахучего растения[23], Кароэн, бог озерной рыбы, и боги Шареми: Уаричу Укаре (дух ветра) и Тангачуран. Знать Пацкуаро, вышедшая из кланов уакусеча, тоже располагала собственными богами-покровителями, обычно таковыми оказывались утесы, стоявшие у входа в город: Тцирита Черенге, бог кукурузы, а также его брат — Уакус Ача, «орел-повелитель», Тингарата, бог плодородия, и Мьекве Ашева, которого лингвист Моррис Сводеш идентифицирует как «Властителя Ворот».

Космогония тех первых пурепеча включала в себя богов и богинь, чьи имена пришли к нам только благодаря «Описанию», хотя не возникает сомнения, что им поклонялись. Это Курита Каэри, Посланец богов, создатель человеческих существ, это Маноуапа, сын богини луны Шаратанги, чтимой на острове Хапапато, а также два брата Курикавери, называемые Тирипеменча, что охраняют все четыре стороны света, и перворожденный бог Кверенда Ангапети, которого особо почитали в Сакапу. Во время кризисных для пурепеча событий, когда испанцы появились на континенте, боги собрались на последнюю зловещую церемонию, происходившую на вершине горы Шаноато Укатцио, недалеко от Араро, чтобы объявить, что миру пришел конец.

«Описание Мичоакана» свидетельствует, с каким презрением правители уакусеча относились к народным празднествам. Суровый владыка Тариакури в конце XIV века не снисходил до этих увеселений, во время которых князьки смешивались с простым людом, чтобы выпить, потанцевать и послушать рассказчиков. Это были праздники и по случаю, подобные тому, что задал Куратаме, родной сын Тариакури, чтобы отметить поимку и принесение в жертву разбойника. Когда отец спросил совета у «старейшин», надо ли ему отправиться на сыновний пир и принести в жертву хлеб и фрукты, он получил такой ответ: «Владыка, этот праздник — просто забава, наблюдать за которой быстро наскучит, от нее только ветер, слепящий глаза, а все удовольствия не длятся дольше одного утра». А затем оба племянника Тариакури — и Хирипан, и добродетельный Тангашоан — в один голос выражают собственное презрение. Когда дядя предлагает: «Дети, идите туда. День только начинается, вы молоды, у вас здоровые глаза, можете посмотреть, как люди упражняются в борьбе», они отвечают: «Государь, нам незачем ходить туда. Разве там наше место? Там слишком много обыкновенных людей, и все перемазаны мочой, все воняет, да и женщины сеют там беспорядок».

Приведенный в «Описании» рассказ об убийстве Кандо дочерью Тариакури, по своей жестокости напоминающий современный детектив в стиле «нуар», в то же время бесценный источник, свидетельствующий о том, как проходили праздники языческих времен: вначале на городской площади знать открывает танец, следуя за церемониймейстером, называемым Хуреска («Солнце»). Жена Кандо, обходя площадь по кругу, танцует с мужем, держа его за руку. Прельстясь красотой дочери Тариакури, Кандо оставляет жену одну и танцует с девушкой, время от времени останавливаясь, чтобы поговорить с ней, а потом снова пускается в пляс. Опьянев от вина и музыки, Кандо слышит только голос собственной страсти и лжет тем, кто находится вокруг него, чтобы оставить празднующих и последовать за дочерью Тариакури, свернув на боковую тропку. Вот так в нескольких словах нам изложен весь сценарий драмы: праздничное опьянение, движения танцующих, соблазн, ослепляющая страсть и в конце — смертельная ловушка, замысленная враждебным монархом.

В то время пьянство — главный порок, иногда караемый смертью. Так Тариакури подводит итог беспорядочному поведению своего сына Куратаме: без колебаний приказывает его умертвить. На некоторых праздниках потребление алкоголя ограничено, как, например, в день «хромого бога» Тараса Упеме: «никто не имел права притронуться к этому вину, так как это было вино Тараса Упеме, бога Куманчена, великого бога, потому что другие боги однажды напились на небе допьяна и сбросили его на землю, после чего он охромел».

Умножение праздников (в частности, тех, которые испанские священнослужители заклеймили именем «боррачерас», попойки) — признак моральной деградации, позволяющей предсказать гибель городов, подобно тому, как Тариакури объявляет племянникам о конце владения Хетукваро.

Этим порочным нравам «Описание Мичоакана» противопоставляет воинские добродетели первых уакусеча, создавших на этой земле царство золотого века.

Эката конскаро/квинго

Называющаяся так совокупность праздников, играющих центральную роль в старинном календаре пурепеча, детальнее всего освещена в «Описании Мичоакана». Это уникальное явление в культуре Центральной Америки, поскольку здесь сочетается ритуальное торжество, прославление справедливого решения и военный триумф.

Эката конскаро для нас очень важен еще тем, что именно он составляет фабульную основу «Описания Мичоакана»: большая часть текста, скомпилированного испанским клириком, представляет собой речь, которую жрец-петамути произносит перед собравшимся народом, описывая, как доносит до нас манускрипт, «историю их предков, то, как они пришли в эту провинцию, и войны, что они вели, служа своим богам».

Фактически кодекс в точности следует и логике развития этой речи — точнее, шаманского действа — главного жреца, от слов «вы, потомки нашего бога Курикавери», до «Генеалогии властителей Пацкуаро, Койакана и Мичоакана» — всего сто пятьдесят четыре страницы или приблизительно двенадцать часов чтения вслух. «Все это длилось до самой ночи, и никто из собравшихся на том дворе не ел и не пил».

«Эката конскаро» означает «изготавливать стрелы». Такое название прекрасно описывает содержание празднества: подготовку к войне. Но одновременно это еще и повод прославить правосудие. В течение целого года происходил отбор пленников для жертвоприношения. Их зовут «хацката», виновные, те, кого отдают на заклание. До этого в течение двадцати дней, предшествующих торжественному событию (то есть целый месяц по тамошнему календарю), суд, возглавляемый жрецом-петамути и самим казонци, выслушивал жалобщиков, собирал свидетельства совершенных деяний, исследовал доказательства. Тех, чья вина не вызывала никаких сомнений, приговаривали к смерти.

«Хацката» подразделялись на три разряда по тяжести совершенных преступлений:

— святотатцы, например, виновные в непосещении храма или перебоях в снабжении дровами «священных костров», произносившие кощунственные слова в адрес казонци, земного воплощения бога Курикавери, а также соблазнявшие женщин или воровавшие запасы маиса, заготовленные для ведения военных действий;

— виновные в преступлении против морали: бродяжничестве, плохом исполнении ремесла лекаря, повлекшем смерть больного, колдовстве, гомосексуализме;

— военные преступники: шпионы, дезертиры, те, кто уклоняется от воинских обязанностей.

Прочие правонарушители отвечали за свои преступления перед судами своих городов и не привлекались к участию в празднестве.

Гравюра номер XX к факсимильному изданию Хосе Туделы демонстрирует свирепость наказаний. Виновных в адюльтере увечат (рваные губы, вырванные глаза, кастрация мужчин). Тела пытаемых оставляются потом без погребения, на растерзание лисам и койотам.

Когда все приговоры приведены в исполнение, начинается прославление правосудия.

Именно тогда жрец-петамути произносит в присутствии казонци, дворцовой знати и народных представителей речь, вспоминая великую эпопею пурепеча.

Торжественность церемонии видна на другой иллюстрации (на вкладке III): верховный жрец облачается в черную рубаху, украшенную драгоценными камнями, на спине у него сосуд из тыквы, инкрустированный бирюзой, «в котором, — как сказано в «Описании», — он носит весь народ целиком». В правой руке у него длинное копье, знак его жреческого сана, на голове — повязка из хлопковых нитей, а волосы заплетены в длинную косу, украшенную перьями.

Стоит он в окружении именитых лиц: воинского начальника ангатакури («идущего впереди»), знати-кенгариеча в гирляндах и губных подвесках из жадеита; все они «выкрашены сажей», курят трубки.

Перед ними сидят на корточках «виновные», связанные веревкой, некоторые — уже без губных украшений и с выбритыми надо лбом волосами, как у простолюдинов. Иллюстрации демонстрируют атмосферу страха, смешанного с религиозной покорностью. Можно было бы принять это за какую-то искупительную церемонию, быть может, завершаемую публичным покаянием, как у ацтеков. Узники показывают, что скорбят о содеянном, у них лица в слезах.

По окончании речи петамути начинается казнь осужденных. Их сначала купают, а потом приготавливают к закланию: «каждому выдается красный плащ, чтобы покрыться, а еще красная рубаха, а кроме того — два медных браслета и еще медные ожерелья на шею, и гирлянды крепко пахнущих цветов и листьев на голову, затем им приносили поесть и выпить, поили допьяна, а около них били в барабаны жрецы морского бога, называемые «тупиеча»; когда же бойцы со шлемами и палицами переставали разыгрывать сражение, происходило заклание, с мертвых сдирали кожу, надевали ее на себя, и танцевали, словно бы с убитыми.

Но участь осужденных этим не исчерпывалась: впоследствии их скелеты, полностью очищенные от мяса, подвешивались в домах главных жрецов, и на каждый праздник скелетов («унисперанскаро») их извлекали оттуда, и те, кто привел их казнь в исполнение, «рыдали» за них.

Так протекали самые странные и истовые празднества на всем Американском континенте в эпоху, предшествовавшую конкисте. Последний праздник правосудия справлялся, вероятно, незадолго до прибытия испанцев, около 1520 года, в правление казонци Суангуа, так как расстройство привычного уклада, сопутствовавшее кратковременному пребыванию на троне Тангашоана II, явно помешало бы проведению столь торжественного мероприятия. Однако до некоторой степени гибель последнего владыки Мичоакана, подвергнутого пытке и сожженного на костре завоевателем Нуньо де Гусманом на берегу Рио-Лерма, представляет собой грубую и чудовищную пародию на великие празднества правосудия, имевшие место в империи древних пурепеча.

Антциуанскаро

Хотя праздник антциуанскаро также посвящен подготовке к войне, в нем содержатся элементы космогонического действа, а потому он остается единственным доказательством существования позднее утраченного календаря[24].

«Описание Мичоакана» не указывает, в какое время проходит этот праздник, но вполне возможно, что он знаменует окончание некоего цикла и начало нового периода, подобно прославлению новорожденного огня «туп каак», упразднению огней у майя-юкатеков или ацтекскому торжеству Тошиух Молпилия («Наши годы связаны вместе»)[25].

Праздник антциуанскаро начинается сбором копала, еще называемого «американским ладаном» (его ищут молодые индейцы), и приготовления священных костров в честь бога огня. «И жрецы, носящие богов на спине, собрались вместе и пошли, дуя в боевые трубы, на вершину храмов, а в полночь они наблюдали за звездой на небе и разводили огни в домах Великих жрецов».

И тогда жрец, называемый «хирипати» («тот, кто раскрывает секреты») обращается к огню и к планете Венере со словами, которые «Описание Мичоакана» передает нам во всей их странной красе: «О ты, бог огня, пришедший в Дома Верховных Жрецов, это горящее дерево, принесенное нами на твои алтари, конечно, недостойно тебя и ничтожны наши благовония, но прими их, во-первых, ты, которого зовут золотое утро, и ты, Урендекауэкара, бог звезды, ты, о красноликий, погляди, с какой радостью эти люди принесли дерева для твоего огня!» Потом жрец перечисляет имена врагов, «начиная с города Мехико», чтобы боги поспособствовали их поражению и помогли захватить побольше пленных. И завершает свою речь такими словами: «О боги пятого неба, слышите ли вы нас оттуда? Ведь вы наши владыки и повелители и лишь вам дано осушать слезы бедных!»

Эту молитву он повторял, обращаясь ко всем четырем сторонам света, а после «бросал в огонь перед алтарем все шарики благовоний. И в тот самый день, когда жрец-хирипати произносил эту молитву, в тот самый час все прочие служители этого культа, прозванные хирипача, произносили ее во всей провинции».

Проведение военного праздника входило и в круг обязанностей Доблестных Мужей, кенгариеча. Простой народ собирался в отряды, которые шли к границам, чтобы захватить побольше пленных для грядущих жертвоприношений. Этот воинский праздник служил, кроме прочего, утверждением главенства уакусеча: к ним присоединялись отряды, присылаемые вассальными народами; приходили отоми, матлатцинки, чонталь, люди племен науа из Туспы, из Тамачулы… «Тогда туда прокладывали очень широкую царскую дорогу для простых воинов и знатных людей, прибывающих из (столицы) Тцинтцунтцана […], а верховный воинский начальник надевал свои украшения. На голову он возлагал убор из зеленых перьев, а на спину большой круглый серебряный щит и колчан из шкуры ягуара. Он надевал золотые серьги и браслеты, а еще пунцовую хлопковую куртку и пояс из кожи с зубчатой кромкой вокруг чресел. На ноги навешивал золотые колокольцы, запястья перетягивал лентой из меха ягуара в четыре пальца шириной, а в руку брал лук».

Как и во время «цветочных войн» у мексиканцев, так и здесь, у воинства бога Курикавери, роскошь и праздничное изобилие перерастали в воинственную ожесточенность.

Хикандиро, сиквиндиро

Посвященные войне праздники древних пурепеча родственны подобным же церемониальным действам других центральноамериканских народностей. Надо здесь вспомнить о той практике внезапных налетов на соседей, что свойственна прочим обитателям неплодородных земель Америки — чичимекам, апачам, команчам. У всех них такая же идеализация своей и чужой военной доблести, одинаковый фанатизм, применение галлюциногенных растений или табака. Церемониал, подготавливающий к военной схватке, включает речи, исполненные экзальтации, бдения и жертвы — так описывают истовость «варварских» народностей севера и северо-запада отец Перес де Рибас и отец Телло.

Техника ведения боя тоже сходная: измотать противника, запугать криками и огнем, победить хитростью, а не силой. Военный праздник в этом смысле настолько связан с культурой уакусеча, что показывает, какое влияние оказало это племя на всю Центральную Америку и в особенности на Мехико-Теночтитлан.

Цель всегда одна: доставить как можно больше жертв на алтари богов. «Описание», рассказывая об одном из последних празднеств хикандиро (состоявшемся скорее всего в правление казонци Суангуа), сообщает нам, что число жертв за один только день превысило две тысячи человек.

Однако существует еще одна причина прибегать к подобным кровавым ритуалам. Общество, каким его рисует «Описание Мичоакана», до крайности иерархизировано. Принадлежность к аристократии наследуется напрямую: «были люди из семейств Энеани, Сакапу Хирети, Уанаказе и Апарича». Представители знати выделяются и одеждой, и губными украшениями, а сверх того — физическими данными: прической, сточенными зубами, деформациями черепа. Для человека из народа единственный способ подняться на более высокую социальную ступень — его качества воина; он должен входить в это сословие и храбростью завоевать себе титул кенги — Доблестного Мужа.

Таким образом, праздник играет роль социальной скрепы, усиливает чувство национального единения. Но никогда при всем том не теряет своего мистического смысла.

Военная экспедиция во время праздника хикандиро осуществляется под флагом из белых перьев — знаменем бога Курикавери и протекает в раз и навсегда установленном порядке: возглавляют ее пять жрецов бога войны и четыре — богини Шаратанги, причем символы и изображения божеств распределены по рядам нападающих. На марше перворожденные боги идут на правом фланге отряда, а боги Уирамбанеча (южные божества) — на левом. И, что примечательно, «Описание Мичоакана» говорит обычно не об армии, а о «процессиях».

Другой воинский праздник под названием «пурекутакаро» (от «пуреккути» — воин) начинался с «ушной жертвы» (скарификации): участники окропляли кровью из своих ушей алтарь на горе, соседствующей с городом Пацкуаро, и снимали с чердаков бога войны Курикавери и еще одного божества по имени Пунгаранча (от «пунгари»: султан из перьев). В шествии участвовали жрецы и советники владыки в одеяниях, украшенных утиными перьями.

Праздник сиквиндиро посвящается Кверауапери, Матери богов. Он отмечается, вероятно, в конце сезона дождей и сопровождается приношением печеной кукурузы, символа плодородия. В это время обновляются храмы, их снова красят свинцовыми белилами и индиго. Это же — время плясок, причем их названия, приведенные в «Описании» говорят сами за себя: «сескареча» (от «кескуа»: растопырить крылья), «параката уарака» — танец бабочек; «Описание» упоминает еще ритуал запуска воздушного змея, напоминающий тот, что был в обычае у ацтеков. Танцоры изображали облака, были раскрашены в цвета четырех сторон света: белый, желтый, красный и черный, что соответствовало космогоническому разделению мира в большей части доколумбовой Америки: тут прежде всего надо вспомнить ацтекский праздник дождя «этцалкалицтли» и его четыре айаухкалли, или четыре дома туманов[26].

В финале этого празднества происходило заклание пленных, а их сердца (вместилище души, по верованиям мезоамериканских индейцев) приносились в дар горячим источникам Араро и Синапекуаро. Участники торжества в знак верности богам отрезают пряди волос и приносят их в дар источнику.

«Описание Мичоакана» при всей своей неполноте представляет нам множество подробностей, позволяющих лучше оценить многосложность мира религиозных представлений древних пурепеча. Из перечисления деяний, год за годом громогласно провозглашаемого жрецом-петамути во время похвалы правосудию, для нас становится очевидна решающая роль мифов и ритуалов в жизни народа. Ведь эти земледельческие праздники в конечном счете имели политический и мистический смысл: транслировать людям Мичоакана, говорящим на одном языке и ведущим свой род от одних предков, ощущение непобедимого единства.

Все окружение казонци трудилось не покладая рук, подготовка очередного торжества требовала нескончаемых усилий от «атари», сборщика вина из агавы (ныне тараски так называют музыкантов), от «ускарекури», ведавшего добычей перьев, и «куирингури», изготовителя барабанов, равно как и от бивших в них барабанщиков-«атапача», от «куритцитача», отвечавших за топливо для костров и просмоленные палочки для разжигания огня, и «пунгакуча» — трубачей. Некоторые из этих функций сохранились и в укладе современных пурепеча, например, «карачакапе» (по звучанию напоминающее «карача капеча», как называли когда-то воинских начальников, упоминаемых в «Описании Мичоакана») из деревни Чилчота во время процессий носят на спине статуи святых.

Ведь, по существу, одной из главных задач старинной книги было показать нам неразрывность связей между новыми поколениями индейцев и исполненным мистики миром их предков; катастрофа-конкиста не могла этому помешать. В Мичоакане эта связь особенно трогает: она — и в традиции обмена подарками, в дарении хлеба и цветов, но прежде всего — в сложности правил, по которым организованы современные народные действа, где главенствует художественное начало: много сил и теперь отдается музыке, ювелирному делу, поэзии и ораторским турнирам.

Не будучи полным свидетельством о культуре ушедшей цивилизации, «Описание Мичоакана», несмотря на временные провалы, не стало мертвым текстом. Сегодня богатство его языка, сила образов, живость преданий несет в себе, без всякого сомнения, начатки обновления, и пурепеча попытались сделать ее собственным достоянием, реконструировав подлинный текст, переведенный с их языка более четырех веков назад.

Золотая мечта индейской Америки[27]

Вожделение испанских и португальских завоевателей к воображаемым сокровищам Нового Света было неудержимым и тотальным. Их жажда золота и серебра казалась индейцам непонятной, озадачивала и приводила в замешательство: «Для чего им все это золото? Скорее всего, эти боги его едят. Оттого-то оно им так надобно», — говорит Тангашоан II, последний владыка Мичоакана[28]. В своем «Кратком описании разрушения Индий» Бартоломе де Лас-Касас сообщает, что Хатэй, касик острова Эспаньола (Гаити), приказал подданным побросать золото и драгоценности в реку, чтобы не навлекать на себя алчность новых существ, не похожих на обыкновенных людей. Но когда испанские конкистадоры добрались наконец до мест, где, как им представлялось, золото ручьями стекает со всех гор и струится в любой реке, они сами принялись убеждать местных жителей, что действительно его едят и поэтому надо его без остатка отдать им, ничего не утаив.

Зачарованность золотом доводила этих искателей приключений до исступления, до безумия. Чтобы добиться своей цели, то есть захватить сокровища покоренных народов, в Мексике Эрнан Кортес пытает и убивает Куатемока, по приказу Нуньо де Гусмана Тангашоана привязывают к хвосту лошади и волочат по земле, прежде чем сжечь и развеять его пепел над Рио-Лерма. В Перу Франсиско Писарро и Диего де Альмагро[29] приговорили Великого Инку Атауальпу к зверской казни — к удушению гароттой, предварительно разграбив его казну, а вице-король Франсиско де Толедо отказался помиловать Тупака Амару, которому было только пятнадцать лет.

Конкистадорам достались неописуемые, непредставимые сокровища. Добыча Франсиско Писарро и Диего де Альмагро плюс то, что потребовал от Манко Капака Гонсало Писарро, была и того больше, что-то воистину несметное. В своей «Истории завоевания Перу» Уильям Хиклинг Прескотт оценивает выкуп Атауальпы в 1 326 539 золотых песо[30]. Чтобы перелить в стандартные слитки сокровища инков, испанцы трудились целый месяц, работая днем и ночью.

Это золото, эти богатства опьяняли, от них шла кругом голова. Лихорадка обогащения сводила с ума удальцов, набранных в самых нищих уголках Европы, в частности, на неплодородных нагорьях Кастилии. Ослепленные величественным сиянием роскошного быта королей-богов индейской Америки, военачальники Старого Света потеряли остатки гуманности, если таковая у них когда-нибудь была. Неисчислимые сокровища были поделены, подчас разрублены ударами меча либо топора. Маски богов, королевские украшения, скипетры, тумусы (священные ножи жрецов) — все вплоть до позолоты с храмовых стен было отнято и содрано, переплавлено в слитки и увезено в далекие страны. Тут своя доля досталась каждому — от самих участников конкисты до счетоводов и ювелиров. Исступление, граничащее с помешательством: те, кто грабил Перу, переставали узнавать сами себя, из людей превратились в символы разрушения.

Разграбив храмовые запасы, Писарро и Альмагро показали, чем было золото для Европы эпохи Возрождения: средством накопления богатств, орудием власти. В мире не осталось тайн, его притчи и сокровища можно взять себе. Дальние походы смельчаков позволяют какому-нибудь ловцу удачи из Касереса, что в Эстремадуре, сравняться с самыми могущественными монархами земли. То, как Писарро пленил Атауальпу, показывает, насколько различаются культуры двух народов. С одной стороны перед нами кичливый Инка, сын Солнца, потомок завоевателей царств на горных отрогах, где жил народ чанка, и на тех «нижних горячих землях», где теперь поселки Юнгаса, а когда-то вольно селились племена кечуа. С другой — воин, решительный и предприимчивый военачальник, думающий только о том, как поразить врага в самое сердце.

Подобная несхожесть противников и стала драмой индейской Америки, а Перу, несомненно, предоставил самые трагические декорации для этого театрального действа. Священные сокровища, солнечное золото — все это для захватчиков из Старого Света только цена земной власти. Разграбление дворцов, храмов и могил оправдано, пишет иезуит отец Акоста, бывший миссионером в Перу с 1571 по 1586 год, поскольку в результате входят в обращение те богатства, коими божественное Провидение наградило своих защитников. Когда индейцы захотят вернуть утраченное, разгадав наконец истинную природу новых властителей, будет уже поздно.

«…Ибо ясно видно, что я стал вашим пленником из-за вашей ненасытной алчности, а не из-за того, что вы имеете какую-то власть надо мною. И коль скоро ты сам это видел, ты же можешь о сем свидетельствовать. Ты победил меня не силой, а красивыми словами: ведь ты мне сказал, что вы — сыны Виракочи[31] и посланы им, а я поверил всем тем знакам, что вы показывали, и сладким речам. Так вот, если бы я не поверил, сомневаюсь, что вы бы смогли ступить на мою землю» (Титу Куси Юпанки, «Наставления»). Так говорил Манко Капак, обращаясь к Эрнандо Писарро.

Присваивая священные сокровища индейцев, чтобы потом обратить их в слитки, завоеватели прекрасно знали — а как можно этого не знать? — что уносят не только золотые и серебряные вещи, но похищают душу побежденных, их прошлое, историю богов и героев: самую таинственную и густо замешанную часть их жизни. Могилы после разграбления — только пустые скорлупки. Побежденные лишались памяти, которая столь же достоверно, как письменность, связывает скромные деяния каждого с тем центральным пламенем, что озаряет их светом сверхъестественного.

Да, магия — вот то, что отличает индейцев от народов, пришедших из ренессансной Европы. Отнятые силой сокровища, потревоженные остатки доинкской культуры представляли не земную власть, а нечто иное. В золоте древнего Перу сокрыто изначальное пламя, огонь вечного солнца. Золото — не просто металл, что поблескивает в жиле или перекатывается в речном песке, — оно свидетельствует о божественном присутствии. Многие племена индейской Америки называют его странным для нас именем: испражнения солнца. Это не столько драгоценный металл, сколько субстанция божественности, ее жар, ее неизбывность. Кроме того, золото символизирует власть, именно при его посредстве боги дают царю или жрецу позволение править.

Древнее противопоставление солнца и луны — доминанта индейских цивилизаций и основа их мировосприятия, находит выражение в противопоставлении двух драгоценных металлов: одного солярного, другого ночного; иногда для изготовления ритуальных сосудов, тумусов, похоронных масок употребляются их сплавы. Золото мыслится в центре Тауантинсуйу, империи четырех сторон света. Его цвет — цвет святости. Чистота, совершенство, блеск — все эти свойства делают его божественной субстанцией. Вот почему никогда и ни при каких условиях этот металл не использовался индейцами в качестве разменной монеты. Для земных операций шли в ход зерна, раковины, ткани. Именно девственность, «неразменность» золота — общая черта большинства индейских культур, от юга континента до его северной части, так что последние коренные жители, не подчинявшиеся закону белого человека, жившие на севере Мексики нетдахе (из семейства апачей-чирикауа) предпочли умереть на отрогах Па-Жетцин-Кай, горы, на которой они жили испокон веков, но не выдали тайны местоположения Таиопы — их фамильного золотого рудника.

Нефрит, перламутр, бирюза, перья — все это также являлось основной материей сверхъестественного, ею надлежало украшать сокровища и предметы культа, посвященные бесчисленным божествам доинкского пантеона: змеям, свидетельницам сотворения мира, лягушкам, черепахам, птицам, рекам, горам либо звездным богам культуры Наска, Ни, богу моря, которому поклонялись те, кто жил у реки Римак, а еще троице (кондору, ягуару, рыбе), чтимой жителями поселения Чавин. Но только золото в древнем Перу обладало привилегией обозначать божественную сущность, может быть, потому, что с ним связывались самые старинные изобретения в области металлургии, а кроме того, оно представлялось, подобно узелковому письму инков, наиболее высокой ступенью преображения материи в некую чистую духовность, приближающую человека к тайне его происхождения.

Священные объекты — своего рода магические символы, которые властвуют индейским миром до конкисты; они трактуются как прообразы божественной воли. Искусство придавать форму священному металлу, чтобы возникали изображения богов или их тайные атрибуты, — высший род волшебства, делающий незримое доступным глазу.

Об отсутствии металлов в повседневной жизни индейцев сказано немало. Техническое отставание явилось одной из причин их военных поражений времен конкисты, когда они не могли противостоять мечу в руке всадника, копью с железным наконечником, коню, закованному в доспехи. Действительно, кроме немногочисленных наконечников стрел и нескольких медных топоров, металла в обиходе индейских народов практически не найти: земля возделывалась с помощью палки, ею копали и рыхлили, а полированный камень и бразильское дерево в бою и на охоте предпочитались всем прочим материалам. Однако можем ли мы говорить об отсталости, ведя рассказ о цивилизациях, значительно опережавших достижения европейского XVI века в том, что касалось астрономии и градостроительства? Отсутствие металла явилось следствием ритуальной особенности: извлечение металлов, прежде всего золота, и их обработка оставались в исключительном ведении богов. Будучи субстанцией, свободной от какого бы то ни было бытового применения, золото, с немалым трудом извлеченное из земли или обнаруженное в речном песке, сохраняло свой магический заряд. Оставаясь субстанцией, не имевшей ничего общего с илом и перегноем, золото представлялось единственным следом существования богов в мире смертных, а посему единственно возможные операции с ним — это возвращение их обратно божеству. Потому и завоеватели, явившиеся из другого мира, могли, как представлялось индейцам, требовать себе то, что им, как небожителям, принадлежало по праву: не треск мушкетонов (поначалу менее эффективных, чем копьеметалки и луки), не кавалькады всадников заворожили местных жителей, а именно то, что пришельцы претендовали на золото, подтверждая этим слухи о своем божественном происхождении. Когда индейцы поймут, в чем дело, будет уже слишком поздно. Еще Инка Атауальпа верил, что ему удастся, отдав золото, побудить этих богов возвратиться в их мир, уйдя из этого; он отправил им все достояние своего народа, все его города были разграблены и выпотрошены искателями золота.

Вот почему, потеряв свои статуи, священные сосуды, драгоценности — все вплоть до символа их союза с солнечным богом Пунчау (того ослепительного ковчега, что описывает отец Акоста, украшенного золотыми зеркалами, отражавшими солнечные лучи, где хранилась густая вытяжка из сердец всех бывших владык), индейцы утратили не только накопленные веками сокровища. Они лишились доказательства своей реальной связи с иным миром.

В наши дни великолепная коллекция, собранная в Перу Мигелем Мухика Гайо, позволяет понять всю глубину трагедии, осознать, сколько ценностей оказалось загублено. Изготовляя из золота и серебра эти священные предметы, маски и украшения, ювелиры из Чинчи, Чанки, Моче, Тиауанако или Наски находили способ сверхчеловеческого общения с богами, они творили совершенство. Именно оно через века доходит сейчас до нас.

Удлиненные глаза погребальных масок из государства Чиму, глаза в форме языков пламени, в форме листа, глядящие вширь и вдаль глаза кхмерских статуй.

Маски, словно содранная кожа, золотая кожа, которую молоточком формовали прямо по лицу умершего, чтобы черты его сохранились навечно.

Маски, глядящие пронзительно, ибо застывший человеческий лик гораздо ближе к миру божественному. Что особенно поражает в культуре Чиму, так же как и в созданиях мастеров Моче или Наски, — это морды кошачьих хищников, остроухие, с подковообразной улыбкой, неизменно взирающие на нас с какой-то свирепой благосклонностью. Взгляд их удлиненных раскосых глаз напоминает маски древних ольмеков.

Маски культуры викус, отмеченные знаком совы, похожие на гладкое напряженное лицо египетского писца.

Руки культуры мочика, всплывшие из свинцовой глубины времен. Это символы вечных людских исканий, увы, унесенные и разрушенные ворами без чести и совести, как некогда, в эпоху первых завоевателей.

Совершенство — оно в тумусах, выделанных мастерами чиму, в этих ножах для жертвоприношений с лезвиями из серебра или бронзы в форме полумесяца, уравновешенные солнечными полудисками рукояток. Ножи, чья форма стала символом, так как это равновесие нам вновь является на щипчиках для бровей или пластинах-нашивках, украшающих ункосы (короткие куртки-безрукавки) инков. Ножи-символы: с лезвиями, инкрустированными шашечками из золота и серебра, что некогда были знаками письма. Ножи, переставшие быть ножами, утратившие изначальную функцию, подобно европейским скипетрам и кирасам. Древнейшие перуанские цивилизации уже поднимались до абстракции знака. Они нашли границы воображаемого, равновесие форм, треугольник в круге.

Совершенство, оно сквозит в самых простых предметах. В вазе чиму, украшенной четырьмя бирюзовыми дисками. В изготовленных умельцами мочика серьгах со вставками из перламутра, бирюзы, киновари, изображением вооруженного воина с головой поверженного врага в руках, который танцует, словно на барельефах в горах Монте-Альбани или на росписях Бонампака: с искривленным профилем, высунутым красным языком, охваченный священным жертвенным исступлением.

Несравненная красота четырех ликов-рыб, кружащихся вокруг бирюзового центра на серьге культуры чиму. Красота вихря, символизирующего целостность мира, единство Четырех восточных домов, как в астрологии фэн-шуй, а в центре — глазок, островок бирюзовой чистоты.

Не имеющая равных красота греческого меандра, вписанного в солнечный диск. Все это будит в моей душе воспоминание о взволнованном рассказе перуанского историка и этнографа Хорхе Дюрана, обнаружившего скалярные соответствия в геометрии террасных культур вокруг священного города Писак.

Красота — в простом открытии этих гармонических соответствий: ваза культуры мочика идеально кругла, словно калебас, в который каждый день набирают воду; но край вазы увенчан легкой птичкой, бросающей ироничный взгляд назад, через плечо.

Утки, пеликаны, сражающиеся вороны, морские ласточки, колибри или орлы, коршуны, кондоры, туканы — птицы повсюду. В символических изображениях, на тканях, на ритуальных вазах, на рукояти тумуса. Ремесленники мочика и чиму из Тиауанако и Куско были, без сомнения, знатоками птичьих повадок; вероятно, потому, что наблюдали перелеты огромных стай на побережье Перу.

Еще одно животное не дает покоя художникам доинкских культур: Амару, двухголовый змей, неизменный персонаж мифа о конце света. Должно быть, именно он соединяет сформировавшиеся андские цивилизации с древнейшими шаманскими обрядами.

Знак Амару, словно греческий меандр или спираль — это прообраз ритуальной письменности. Одно из самых совершенных украшений, созданных человеком, увидеть которые дает нам возможность собрание Мигеля Мухика Гайо, — кисет для коки, сделанный ювелиром культуры Моче в форме пумы с животом, усеянным символами двуглавого змея. Но символ стал знаком, следом божества, зигзагом, прочерченным по обеим половинам мира, покуда из разверстой пасти пумы (одновременно означающей конец мира и его рождение) вытягивается непомерный язык, острый, словно нож для жертвоприношений, на котором мы видим изображение человекообразного бога с кошачьей головой. Должно быть, это самый сложный предмет в ритуале подношения коки. И слышится даже голос, читающий священный текст великого жреца Хуарочири, напоминающий о том, как когда-то Париакака наслал на людей кару:

«Через пять дней поднялся сильный ветер, дважды он внезапно обрушивался на народ колла[32], всех подхватил и унес далеко. Часть людей, унесенных ветром, лишилась рассудка и погибла. Другие упали в горах, там, где теперь стоит деревня Караваилло. И эти все умерли тоже (а гора носит ныне название Колла). Только один человек, который когда-то пригласил Париакаку к себе и напоил, спасся, уцепившись за дерево, и не был унесен вихрем. Когда всех остальных ветер уволок, Париакака обратился к нему со словами: брат, теперь ты один в мире. Здесь будешь жить вечно. Когда мои сыновья придут сюда оказать мне почтение, их прислужники четырежды дадут тебе коку, чтобы у тебя всегда было что пожевать[33]. А звать тебя теперь Капак Хуанка. Затем бог заморозил тело того человека и превратил его в камень».

Ритуальные сосуды, маски, тумусы для жертвоприношений фиксируют встречу обыденного и священного, реального и воображаемого. Три царства индейской Америки — небо, земля и подземный мир — оставались вечно нераздельны. Они взаимно дополняли друг друга, как для народа чавин нераздельны ягуар-гром, кондор-солнце и рыба-луна.

Как и в древнем Египте, смерть для перуанцев являлась тем мгновением, когда некоторые из них — владыки и жрецы — возвращались в мир божеств, откуда были родом. Подобная сакрализация смерти — одна из характерных черт индейских сообществ, в частности, перуанских. Отсюда расшитые золотом одежды культуры чиму, доспехи, тиары, браслеты и эти невероятные ункосы, сверкающие под солнечными лучами, — их блеск породил титул Великого Инки — «casisol», «солнцеподобный».

Это сверкающее великолепие и ослепило первых пришельцев из Европы, и те в своей ярости уничтожили его бесследно.

Из-под золотых масок мечут искры живые глаза, а колокольца, привязанные к одеждам и венцам, звенят при каждом шаге носильщиков. Золото — символ жизни после смерти, знак союза, соединяющего человека с Пачакамаком, его создателем. Видя эти магические предметы, чудом спасенные от алчности завоевателей (вспомним циничный и смехотворный договор о разделе будущей добычи, заключенный 10 марта 1526 года между Писарро, Альмагро и патером Луке), думаешь о сверхъестественном союзе Великого Инки с богом, который позволил ему царствовать над иными народами: «И пока Накауиза говорил, из уст его слова падали тяжело, словно много весили, и выходил оттуда дым вместо дыхания. И тогда он взял свирель из чистого золота и заиграл. Флейта у него тоже была золотая. На голове его красовался круглый колпак с золотым отворотом, а одет он был во все черное…».

Последние свидетельства необычайной упорядоченности индейского мира, эти священные предметы позволяют нам осмыслить масштаб катастрофы, превратившей самые блистательные мировые культуры в подобие звездной пыли. Вазы, изображения богов, тумусы, маски и протянутые руки приобретают для нас, отлученных от заключенной в них истины, трагический смысл.

Взгляд погребальной маски чиму не может не преследовать нас повсюду. Ее глаза, похожие на язычки пламени или листья, без зрачков, как на масках из Бенина или портретах Амедео Модильяни, пронзают взором время, идущее сквозь нас. Мы читаем в их взгляде окрашенный грустью вопрос и, как нам сдается, не можем его расшифровать, ведь только им одним внятно наше предназначение, они прозревают черту, где тень от грядущего накрывает собой еще не погасший блеск прошлого.

«Инкам были знакомы все уака (духовные сущности) всех мест. Каждому уака они велели посылать золота или серебра, как это помечается в их кипу[34]. И посылали они драгоценные металлы всем уака во все места… Священное золото и серебро, мы их так называем… Вот какие истины известны нам по поводу Пачакамака, так назвался он, кто движет миром. Известно, что, когда он в гневе, мир шевелится. Говорят еще, что все дрожит, когда он поворачивает голову в одну сторону или в другую. А потому он старается не вертеть головою. „А ежели он пошевелится телом, мироздание разрушится“. — Так считали люди, вот что они о нем говорили»[35].

Чичимеки

История чичимеков будоражит своей укорененностью в мифе — как, впрочем, большинство важных событий всеобщей истории — и находит место в пространстве между реальным и воображаемым, у истоков того гуманизма, который называется «индианизмом»[36].

Испанцы, вторгшиеся на Американский континент, на пути к завоеванию Мехико-Теночтитлана услышат старинное предание, согласно которому большие нации высокогорья были созданы завоевателями, пришедшими из таинственной северной страны Ацтлан, чтобы утвердить новый порядок в хаосе прежних тольтекских княжеств.

Индейский историк Фернандо де Альва Иштлилшочитль, чьи взгляды далеки от беспристрастия, основывает именно на этом мифе происхождение наций, главенствующих на Мексиканском нагорье: после голода и бедствий, отметивших правление Топильцина, «в первый год Текпатль (в год Тростника), ко времени, когда тольтеки были полностью разбиты, чуть не в последние дни, какие ему оставались, Шолотль, получив вести от разведчиков, отправленных посмотреть, что сталось с землями Топильцина […], утратившего всякую власть над своей варварской страной, прибыл в эту местность»[37]. Именно там, в мифическом пространстве на севере страны Ацтлан, рядом с пещерой Чикомосток, появятся те, кто потом сделается владыками мезоамериканского мира и вновь соберет воедино рассеявшееся наследие древних тольтеков: чичимекские теомамас (видные жрецы, «держатели моря»), о которых говорит индеец-хронист дон Эрнандо де Альварадо Тесосомок в своей «Хронике мешикайотль» («Мексиканской Хронике»), — дикари, несущие в заплечном ларце их бога Уицилопочтли, закаленные, одетые в шкуры, питающиеся любой дичью, какую им удается поразить стрелою на своем пути: олениной, крольчатиной, птицами и даже змеями. Захватчики из племени акулуа, пришедшие тоже из южных земель, дадут начало трем династиям, которые будут править в долине Анауак: Тесосомок, второй владыка Аскапоцалко; Мишкоуатль, первый тлатоани в поселении Тлателолько; Акамапичтли, первый владыка Теночтитлана и пятый повелитель Кулуакана. Вот так миф о долгом варварском кочевье завершает самую великолепную и славную из мезоамериканских цивилизаций.

Чичимекские цари, первооткрыватели новых земель, суть символ золотого века. «Свирепые варвары, принадлежащие самой могущественной нации, какая только есть в Новом Свете, если не считать наших испанцев», — пишет Фернандо де Альва Иштлилшочитль. Они были одеты «в крашеные шкуры куниц, пум, ягуаров и других кровожадных зверей». Волосы носили «длинные до плеч и челку на лбу». Оружьем им служили луки со стрелами, а их повелители охотились с сарбаканами, метавшими отравленные стрелы. Они единобрачны и не почитают идолов: «солнце зовут своим отцом, землю же — матерью». А во время войны «цари возлагали на голову гирлянду из дубовых листьев, а к макушке крепили перья королевского орла. В мирное время и в сезон дождей они украшали голову лавровым венком и пучком из нескольких тонких зеленых перьев, взятых у очень редкой драгоценной птицы под названием кецаль».

Уже запущен миф о варваре, обладающем природным благородством: «Эти люди, — добавляет Иштлилшочитль, — доблестны и вдобавок надежные политики. Они блюдут данное слово и не предают. Добродетельны и почитают дружбу, благородны в мыслях и в действиях. Почтенные повелители здешних земель, бахвалясь, говорили, что они — непобедимые чичимеки, которым повинуется все на этой земле. А сказать о владыке, что он чичимек, это вознести ему самую великую хвалу, какая ни есть на свете[38]…»

«Описание Мичоакана» — документ, содержащий драгоценные сведения о чичимекской мифологии, поскольку автор постоянно ссылается на уакусечский золотой век, когда люди были одновременно и сильнее и добродетельней. Их обычай ходить обнаженными, употреблять лишь лук и стрелы, их первоначальные ритуалы, культ огня как символа верховной власти и память о венерианском календаре (праздник Урендекауэкара в церемонии антциуанскаро) — все это противостоит порче нравов во времена последних казонци, изнеженности обихода и чрезмерности человеческих жертвоприношений. Хотя область мифа редко совпадает с исторической правдой, можно предположить, что предки уакусеча (ту ветвь, что идет от Энеани через Уанаказе, Сакапу Хирети и клан Апарича) представляли собой племенную группу, говорившую на прототараскском наречии — последними представителями оборвавшейся цивилизации Мимбра, каньона Чако и Меза-Верде, последними выжившими представителями которой остались зуньи Нью-Мексико.

Перемены, последовавшие после испанской колонизации, лишь частично поколеблют это убеждение. Чичимекский мир цепляется за мистическую связь со своим золотым веком вопреки ожесточенной войне, навязанной конкистадорами. И только в новое время — когда от чичимекской культуры уже ничего не осталось — появляется образ северного индейца, жестокого кочевника, обездоленного бунтаря, противостоящего европейской цивилизации.

Восстания, то тут, то там вспыхивавшие в Новой Испании и в Новой Галисии, — среди племен акашес, зуаке, тепеуане, кора, шишиме — вплоть до пуэблос в Нью-Мексико, — предвосхитили «варварские» войны, что в XIX веке огнем и кровью захлестнут провинции Мексики.

От всего чичимекского мира нам осталось только варварство. Кончился золотой век, непокорные кочевники пустынной Америки под пером набожного Диего Муньоса превратились в «чудовищ, рожденных природой, потому что в нравах своих они столь отличаются от людей, а по уму сродни зверям»[39]. Их нагота и доблесть не стали синонимами добродетели. Они — «desnudos», «infieles», «gandules»[40]. Их длинные волосы, их воинские обычаи, их неспособность осесть на земле и обрабатывать ее по-европейски, кажущееся отсутствие у них законов и общественных установлений делают их в глазах пришельцев врагами рода человеческого, число коих надо свести к минимуму, если не к нулю.

Миф о добродетельном и неукротимом чичимеке — предке «доброго дикаря», так любимого христианскими философами XVII и XVIII веков, — в новое время сменился мифом о варваре (будь то липан-апачи, команчи, сери, яки, папаго, кикапу, маскойя, а также майя «говорящих крестов» из Кинтана-Роо и цоцили из Чьапаса), против которого должны объединиться цивилизованные народы. Целые кампании в прессе[41] в связи с «варварскими войнами», уличающие США и Англию в использовании дикарей приграничных земель для давления на противника, а также поднимающие тему ответственности крупных землевладельцев, «содержавших своих индейцев-рабочих в условиях, приближающихся к рабским», — очередное свидетельство того, сколь сложен чичимекский миф и как он постепенно врастает в систему нового гуманизма, стержнем которого стал «индианизм».

Индианизм и революция

El tecolote canta, el Indio muere» — «Сова кричит, и индеец умирает».

Если эта известная во всей Латинской Америке поговорка справедлива, то сова, в большинстве индейских культур нашего времени слывущая вестницей смерти, напастей и войны, должно быть, часто кричала с тех пор, как белый человек появился на Американском континенте.

Невозможно сколько-нибудь точно определить, сколько коренных жителей во всем Новом Свете стало жертвой конкисты. Возьмем один пример. Сейчас известно, что в одной только провинции Чирики (в центральной части Панамского перешейка) количество жертв должно было достигать миллиона. Если представить себе размеры Северо-Американского континента, то это число надо бы помножить на двадцать и прибавить еще столько же убитых в южной части континента. Более сорока миллионов за полвека — такие цифры превышают по своей чудовищности все ужасы современной эпохи. Между тем эти смерти почти не оставили следов в памяти человечества.

При том, что не может быть ничего абсурднее подобного массового убийства.

Смерть во время истребительных рейдов, которым дали название «Индейские войны», когда европейцы в латах и с мушкетами выступали против племен, вооруженных только заклинаниями. Массовые убийства в ходе конкисты: мужчины, женщины и дети, повешенные на перекрестках дорог, иногда — растерзанные догами испанцев, когда тела жертвам натирали салом, чтобы возбудить свирепость псов. Но прежде всего — целые деревни, вымершие из-за эпидемий оспы, которую солдаты распространяли собственноручно, натирая тряпьем струпья больных и опуская его в колодцы и раздавая зараженную пищу. Целые народы оказывались обречены на рабский труд в рудниках, на плантациях, на оскорбления и побои от надсмотрщиков.

Примеры гибели коренного населения Америки во второй половине XVIII века общеизвестны. Это происходило и в северной, и в южной части континента. Если взять в качестве примера Мичоакан, одну из центральных провинций Мексики, то два текста, по времени совпадающих с конкистой — «Свод наблюдений» («Suma de Vistas») и «Описание Хикильпана», — отмечают, что в пойме Рио-Тепалькатепек население уменьшилось втрое; между 1530 (временем прихода Кристобаля де Олиды с войском) и 1597 годами в поселении Тингиндин количество жителей сокращается с 1308 до 362, а в городе Уруапан (бывшей летней резиденции казонци) с 2636 до 1129.

По вине таких искателей приключений, как Писарро, Альмагро, Пинсон, Коронадо или Нуньо де Гусман, порой при поддержке священнослужителей и судей, целые нации были стерты с лица земли, оставив после себя зияющие пустоты. Те, кто не вымер физически, оказались лишены традиционной культуры, морали и веры. Их, отказавшихся от борьбы за свое достоинство, оттеснили в пустынные и неплодородные земли, в горы или непролазные чащи, обрекли на судьбу отверженных дикарей.

В начале XX века в Мексике еще поговаривали об «индиос мансос» и «индиос бравос», то есть о «прирученных» и «диких» индейцах, которым противопоставляли так называемых здравомыслящих людей. Непокорных индейцев называли «варварами», они оставались вне закона. Знаменательно, что в самом тексте мексиканской Конституции 1857 года еще фигурировало право каждого штата конгрегации вести с индейцами-варварами войну на уничтожение («а fuego у а sangre»), даже не ставя о том в известность федеральные власти. Именно эта жестокая статья санкционировала истребление племен яки и опата в штате Сонора, преследование апачей генералом Кальво в штате Чиуауа, искоренение генералом Браво «говорящих крестов» майя в Кинтана-Роо в 1901 году. Политика тогдашней Мексики, направленная против индейцев, похоже, не слишком отличалась от поведения испанцев эпохи колонизации. Индеец, изначально обреченный на проигрыш, имел единственный выбор: либо покориться и работать в условиях, близких к рабству, либо восстать и сделаться «варваром», как поступили племена юго-запада: яки, пима, сери, апачи либо цоцили из штата Чьяпас и майя Кинтана-Роо, поклонявшиеся «говорящим крестам».

Теперь все переменилось. Условия жизни американских индейцев улучшились, по крайней мере в Мексике. Нет больше ни «варваров», ни «каст». Но исчезла ли вековая несправедливость? Обрело ли коренное население Америки больше самоуважения, сбываются ли упования индейцев? Презрение к ним и нежелание вникать в их проблемы со стороны испаноговорящих и так называемых «ладинос» еще преобладают в обществе. Индианизм как самостоятельное общественное движение, хотя насчитывает сотню лет, не завоевал, однако, достаточного числа сторонников среди неиндейцев.

Как появилось это движение? Истоки индианизма, вероятно, восходят к временам, когда европейские путешественники познакомились с народами, составлявшими то, что Хуан де Торквемада называет «Индейской монархией». Пока завоеватели без зазрения совести разрушали до основания местные культуры, отдельные европейцы исполнились сострадания и пытались остановить насилие, облегчить тяжесть рабства, а главное — собрать доказательства того, что прежний мир достоин восхищения и уважения. Прежде всего тут следует вспомнить священнослужителей, появившихся здесь почти сразу вслед за Эрнаном Кортесом, их обычно называют двенадцатью апостолами христианства в Новой Испании. Это Гарсия де Сиснерос, Луис де Фуэнсалида, Хуан де Рибас, Франсиско Хименес, Франсиско де Сото, Мартин де ла Корунья, Хосе де ла Корунья, Хуан Хуарес, Торибио де Бенавенте, Антонио де Сьюдад-Родриго, Андрес де Кордова и Бернардино де ла Toppe. За ними последовали и другие прославленные миссионеры, такие как Бернардино де Саагун, Андрис де Ольмос, Херонимо де Мендиета, Франсиско де Мендиола, Васко де Кирога, Матурино Джильберти и Бартоломе де Лас-Касас. Все это люди выдающиеся, притом крайне деятельные, способные противостоять ярости завоевателей и отстаивать ценности индейской культуры, защищая их от разрушения; именно они сделались истинными основателями новой мексиканской цивилизации.

Несомненно самым знаменитым из них был Бартоломе де Лас-Касас, первый епископ в провинции Чьапас (которая в ту эпоху занимала значительную часть Гватемалы), автор знаменитой «Кратчайшей реляции о разрушении Индий», изданной в 1552 году и тотчас переведенной на основные языки Европы. Он-то и поведал миру о «темных сторонах» конкисты, дав описание грабежей, убийств и лихоимства пришельцев. Именно это произведение оказало влияние на колониальную политику Филиппа II и дало толчок к появлению других отчетов, по большей части продиктованных или написанных туземными хронистами. Вызванное ими сострадание и интерес к покоренным индейцам подогревались и общим направлением ренессансного образа мысли. Во Франции этому способствовало творчество Монтеня с его знаменитым эссе о каннибалах, в Англии — «Утопия» Томаса Мора, вдохновившая епископа Васко де Кирогу создать знаменитый госпиталь непосредственно в Мичоакане, в Санта-Фе-де-ла-Лагуна.

При всем том в последующие века европейские мыслители, занимавшиеся индейским миром, оказались глухи к этой первой волне общественного сострадания. Их больше интересовали индейские легенды о древних временах, имевшие больше общего с античными мифами, нежели с подлинной историей коренных народов далекого континента.

В XVII веке Франсиско Хавьер Клавихеро составляет «Древнюю историю Мексики», проявив завидную эрудицию, подкрепленную археологическими разысканиями. Эта эпоха первого «индейского классицизма» продлится до революции 1910 года. Луис Виллоро в своем труде «Основные вехи индианизма» делает упор на том гневе, что побудил Клавихеро восстать против предрассудков Европы: именно в нем — зародыш будущего национализма, который приведет Америку к независимости: «Наш мир, который вы называете Новым Светом потому, что триста лет назад даже не знали о его существовании, столь же древен, как и ваш. А наши животные — родственники ваших. Их никто не обязывает походить на ваших зверей; вот так же и мы не несем ответа за то, что нас долго никто не принимал в расчет как особую породу. Ваши натуралисты здесь многое напутали из-за неосведомленности».

В Мексике уже самые первые проявления национально-освободительного движения отталкиваются от индейского прошлого. Но поначалу это только общие слова. В это время, в 1746 году эрудит Ботурини публикует «Соображения о новой общей истории Южной Америки», где мир ацтеков описан так, что возникают странные аналогии с греко-латинской мифологией. Через несколько лет сходный метод причудливо воплощается в работе Рамона Ордоньес-и-Агияра «История сотворения неба и земли»; там Кецалькоатль определяется как близнец святого Фомы, а Христовым апостолам находится подобие в некоем племени, названном «народом змей». Нечто в том же роде читаем у Сигуэнца-и-Гонгоры, где Кецалькоатль-святой Фома назван «Фениксом Запада».

Сколь бы абсурдными ни казались эти писания, в них проступает трогательное желание открыть миру величие индейского прошлого, мощь древнего искусства континента и поэтичность его мифологии — все то, что было ошельмовано первыми европейскими завоевателями.

Значение нового «индейского классицизма», воспетого Клавихеро, оценили только после наступления независимости. С тех пор молодая мексиканская нация занята поисками собственной идентичности и доказательств собственной мезоамериканской самобытности — того, что отличает ее от европейцев и особенно от испанцев.

Одним из первых событий поистине национального значения было основание в 1827 году, всего через десять лет после провозглашения независимости, Национального музея, где представлено собрание всех мексиканских древностей, в частности, знаменитый каменный диск с изображением календарных символов, представляющийся ныне воплощением совершенства ацтекской культуры. В этих древностях — подлинное наследие всего народа, как утверждали основатели музея, Исидро Икаса и Исидро Кондра. Они объединяют современников с «тем народом, чья история покрыта мраком, почти непроницаемом для невежества и фанатизма» («Анналы Музея». Год 1827).

Отсюда берет начало рациональный подход в исследовании мира индейцев, требующий привлечения данных истории, социологии и антропологии. В начале XIX века появляются первые труды по археологии, истории и литературе коренных народностей: науатль, пурепеча, майя, ольмеков, сапотеков. Лингвисты продолжили работу по уточнению первых глоссариев, составленных еще святыми отцами, такими как Джильберти или Молина; некоторое число манускриптов, спасенных от уничтожения в XVI и XVII веках, были наконец изучены и опубликованы. Таков «Флорентийский кодекс», оставленный нам де Саагуном, «Описание Мичоакана» и «Пополь-Вух», эпос индейцев киче, собранный и переведенный отцом Франсиско Хименесом. Эрудит Франсиско дель Пасо-и-Тронкосо предпринимает издание многочисленных «географических описаний» — драгоценных источников сведений о состоянии коренных народов во времена конкисты, а аббат Брассер де Бурбур работает над кодексами рукописей майя. Ученые и любители XIX века наконец открывают для себя истинные сокровища, о которых ведать не ведали: подлинное, живое прошлое коренных народов континента.

Франсиско дель Пасо-и-Тронкосо с трехвековым опозданием довершает миссию Франсиско Эрнандеса, прибывшего в Новый Свет, чтобы разведать, каковы познания индейцев в собственной ботанике, и с удивлением обнаружившего, сколь глубока и оригинальна культура древних ацтеков. Эрнандес тогда выучил их язык и посвятил себя изучению их мифологии. Историк Ороско-и-Берра охвачен подобными же устремлениями, он желает оживить забытое величие старины и начинает составлять монументальное исследование «История древностей и завоевание Мексики». Так фантастическая идея «индейского классицизма» сразу после обретения страной независимости вновь пробуждает жажду знаний и становится истоком нового гуманизма.

Потребовалось три столетия, чтобы частично залечить раны, нанесенные конкистой. Наконец правдивое слово о древних культурах континента было произнесено, истина вышла на свет, несмотря на нехватку подлинных документов, невзирая на забвение, стершее из памяти новых поколений огромные слои былого. Древнеамериканский мир стали открывать заново в конце XVIII — начале XIX века, это казалось очень важно для понимания всеобщей истории человечества, поскольку не только возвращало поруганное достоинство обездоленному народу, но и демонстрировало самую возможность гармонии между человеком и окружающим миром.

Между тем на заре новой эры еще яснее обозначается противоречие между состоянием умов и политической реальностью. Если первое способствует возрождению блистательного прошлого, то в реальности коренные жители континента продолжают терпеть гнет, оставаться на обочине современной жизни, не понятыми остальным населением, подлинными чужестранцами на собственной земле. В то время как такие ученые, как дель Пасо-и-Тронкосо и Ороско-и-Берра вводят в обиход понятие индианизма, солдаты федеральной армии продолжают истреблять непокорные племена.

В восьмидесятые годы XIX века мексиканское правительство самым отвратительным образом поступило по отношению к майя из Кинтана-Роо, поклонявшихся «говорящим крестам»: в наказание за участие в восстании пленные индейцы были депортированы и проданы в рабство плантаторам с Кубы за сумму в 30 000 долларов. Десятью годами позже Порфирио Диас прибег к той же мере, чтобы покончить с мятежниками из Соноры; все это напомнило о самых позорных днях конкисты. Таким образом, в то самое время, когда были провозглашены принципы нового гуманизма, федеральное правительство Мексики продолжало игнорировать коренное население страны: надеялись, что проблема исчезнет сама собой с исчезновением индейцев. Внутреннее противоречие таилось не там, где искал его Луис Виллоро, анализируя то, что осталось после отца Саагуна. Оно было в нетерпимости, с которой современники лишали коренные народы права жить, исходя из собственных традиций, навешивая на индейские культуры ярлык отсталых, тормозящих поступательное движение прогресса.

В эту эпоху происходит все больше индейских восстаний в самых отдаленных провинциях, — в Соноре, Чиуауа, Чьяпасе, Кинтана-Роо. Индианизм становится актуален прежде всего как политический лозунг: необходимо признать права народов, составлявших в середине XIX века половину всех жителей Мексики. Однако он стал также и жизненной, насущной необходимостью для мексиканского этноса: каждый должен был осознать себя его частью и соответственно принять на себя его прошлое.

Параллельно с задиристым, демонстративным национализмом, ощущаемым у Клавихеро, с углубленными штудиями таких эрудитов, как Ороско-и-Берра, получает развитие индианистское направление в самоощущении народа, опирающееся скорее на чувства, нежели на разум. Здесь индеец уже не воспринимается как исчезнувший предок, мифический герой вроде Кецалькоатля или владыка мира Ицамны[42]. Коренной житель континента все еще остается побежденным, жертвой, отверженным в своей жалкой юдоли. Но одновременно за ним признаются права современника, свидетеля иной культуры, верного ее начаткам, обладающего мистическими знаниями и способностями, теснее связывающими его с природой. Внезапно обнаруживается, сколь высоко могут цениться его ремесленные изделия, произведения его фольклора и особенности его ритуалов. Он становится объектом всеобщего любопытства.

Между тем как в Соноре и Кинтана-Роо продолжаются войны против «варваров», в стране появляются первые признаки народной симпатии к индейцам. В конце XIX века в обозрении «Мексиканский альбом» рядом со статьями, посвященными архитектурным памятникам Теночтитлана и Ушмаля (которые, надо признать, там сравниваются с шедеврами Вавилона и Египта), появляется подлинная апология предводителя апачей Гомеса, описанного как человека, исполненного достоинства, со взглядом, «в коем сквозит бесконечная грусть». А журнал «Семанарио илюстрадо» от 24 июня 1868 года в статье, подписанной Мануэлем Эрера-и-Пересом, бросает взволнованный клич в защиту индейцев: «Они являют собою новую касту париев, словно этот народ — какие-то неживые автоматы или вьючные животные, те же рабы. Это мы унизили их до подобной степени, меж тем они заслуживают лучшей участи, они должны иметь такие же права, как и мы, ведь они граждане, подобные нам, и способны исполнять те же обязанности и занимать такое же общественное положение. А при всем том беды от самого рождения преследуют их, они живут в нищете и умирают в полнейшей безвестности».

Нетрудно увидеть, сколь мало изменилось со времен знаменитого спора Бартоломе де Лас-Касаса и Хуана Хинеса де Сепульведы по поводу «рабской натуры» коренных американцев. Для Эрера-и-Переса «реабилитация коренного этноса» — дело мексиканского правительства и христианской веры. Современные индейцы — ровня ацтекскому владыке Куитлауакцину, а индеанки не уступают героине преданий Текуичпо. Пресвятая Дева Гваделупская, позднейшая католическая вариация старинной богини-матери Тонацин, становится символом индейского сопротивления и центральной фигурой поэмы Игнасио Ласкано в «народно-историческом жанре», озаглавленной «Мексиканская Богоматерь». Там есть такие строки:

Я созерцаю поруганную гордыню

Куаутемокцина, униженно распростертого у ног твоих,

Прося уберечь его народ от гнета.

Я вижу, как гордо приосанился великий Несауалькойотль,

Воодушевляемый богами, и загремела его песнь.

Первоначально народный индианизм ассоциировал индейское возрождение с торжеством религии. В те времена снова получила хождение реляция Антонио Валериано о явлении Пресвятой Девы Гваделупской индейцу Хуану Диего, и в звучании этого агиографического текста угадываешь ритм древних ацтекских гимнов. Тогда же Антонио Пенафьель публикует первое факсимильное издание «Мексиканских гимнов». Всеобщее увлечение возрожденным индейским искусством подчас вдохновляет пишущих на нечто небывалое, например, подвигает Хуана Луиса Терсеро написать поэму в двадцать четыре песни, озаглавленную «Несауальпилли, или Мексиканский катехизис» (1875), где встреча доиспанского мира и христианской благодати явлена в виде романической истории: там юный владыка Несауальпилли и принцесса Папанцин, «два американских неофита», — образы, созданные не без влияния шатобриановских Шактаса и Аталы, но с поправкой на особенности мексиканского национального характера, — «стали жертвами, обреченными на заклание ради грядущего спасения людей с Анауака и всего Нового Света».

Но что более всего заботит общественное мнение в период появления индианизма — так это гибель языков коренного населения. Во времена великих хронистов XVI и XVII веков вопрос так не стоял: Мексика представлялась землей индейцев, где говорят на их языках и соблюдаются традиции местных культур. Однако спустя три столетия, накануне революции, принесшей суверенитет, индейские языки поразительным образом деградировали, а древняя культура оказалась напрочь изгнана из жизни общества. Коренные обитатели стали этническим меньшинством, вытесненным в горы или в лесные чащи, а их селения стали островами, затерянными в океане чужеземной жизни.

Утверждая, что величие присуще и былым культурам, отстаивая их достоинство, сторонники индианизма старались возродить угасающие языки. Среди главных участников подобного обновленческого движения — один из мичоаканских интеллектуалов, Агустин Унт Кортес, в 1883 году основавший в Тескоко первую Академию науатль, чьей целью стало «распространение мексиканских языков». Академия собрала носителей языка из окрестностей Мехико: из селений Тезайюка, Тлашпан, Уэшольта, Атенко, Тепетитлан, Чиконкоак и других. Задачей Академии было добиться преподавания в общественных школах на двух языках. Начинание Унта Кортеса поддержал Фаустино Чимальпопока, университетский преподаватель из Мехико, он признал необходимость подобного нововведения: «История Мексики — это прежде всего история ее языка».

Появляются и другие подобные Академии, публикуются журналы, совершенствуются словари. Подыскиваются старинные корни для создания новых слов, обозначающих технические новинки, например, «апозонайотль» для «электричества», «тепозотли» для «железной дороги»; на полном серьезе Унт Кортес объясняет, как создавалось слово «уэкатлаикуилони» для обозначения понятия «телеграф»: «уэка» — далеко, «тла» — вещь, «икуилоа» — писать, «лони» — инструмент; он же склоняется к фонетическому приспособлению иностранных слов к индейским произносительным нормам, когда «бифштекс» будет выглядеть как «пистек», «рис» (по-испански звучащий как «арос») — как «алош» или «алотцин». Наивность подобных устремлений может вызвать улыбку, но они показывают тот искренний энтузиазм, с каким принялись за возрождение ранее презираемых наречий. Прежде коренные жители считались изгоями, единственным их достоянием оставался их язык. Возродить умирающие наречия значило вернуть индейцам чувство самоуважения. Унт Кортес и Фаустино Чимальпопока для осуществления своих задач прибегали порой к чисто индейским средствам: так, они распространяли журналы и брошюры, напечатанные на языке науатль, пользуясь услугами коробейников-«почтекас», разъезжавших по стране с рынка на рынок.

Другим путем возрождения стала литература. В 1897 году на церемонии ввода в эксплуатацию отрезка железной дороги Мехико-Куэрнавака школьный учитель Якобо Мариано Рохас Вилласека в присутствии диктатора Порфирио Диаса произнес речь на языке науатль. В 1908 году автор этой речи опубликовал в издательстве Национального музея сборник религиозных гимнов (переведенных позже поэтом Ортисом де Монтеллано) и трагедию на языке науатль под названием «Мокицтли».

Поначалу одних сторонников индианизма отличает наивный энтузиазм, других — явное лицемерие, продиктованное политическим расчетом. 21 августа 1887 года (в самый разгар войны против «варваров») торжественно открыта статуя последнего владыки Куатемока на бульваре Реформы, а двумя годами ранее юкатанский город Мерида с триумфом принял возвращенную статую знаменитого Чак Мооля, конфискованную у французского археолога Огюста Леплонжона, который ее извлек из развалин Чичен-Ицы. В 1906 году, когда диктатор Порфирио Диас с размахом отмечал годовщину смерти Куатемока, убитого Эрнаном Кортесом, было организовано шествие детей в костюмах древних ацтеков, после которого состоялось театральное представление «Куатемок, непокоренный властитель из долины Анауак».

Меж тем революция не принесла решения проблемы мексиканских индейцев. В Юкатане, в Чьяпасе, в Сьерра-Миштека на юге штата Оахака условия жизни коренного населения оставляли желать лучшего. Восстания следовали одно за другим, а сопротивление майя, поклонявшихся «говорящим крестам», не прекратилось даже после взятия их столицы Чан-Санта-Крус.

Война на уничтожение (a fuego у a sangre) непокоренных индейцев сменилась попыткой насильственной ассимиляции. Требовалось путем экономического и культурного давления превратить коренных жителей континента в послушных граждан западного мира. Опыт интеграции путем обучения в интернатах дал катастрофические результаты, лишь посеяв недоверие в общинах и вызвав попытки оградить детей от учебы. Больше всего противились превращению своих детей в «образцовых граждан» индейцы из племен уичоль и кора.

С этим периодом связана эпоха индианистского реализма в мексиканской литературе. Появляются исполненные пессимистической горечи «Индейские сказки» Рамона Рубина, публикует свои рассказы Хуан да Диос Песа (сборник «Индейцам здесь сидеть запрещено»). Выходят произведения Агустина Яньеса, Маурисио Магдалено, Висенте Рива Паласио, Франсиско Рохаса Гонсалеса, Карлоса Хуана Исласа (Исидоро Истаку). Несмотря на труды таких эрудитов, как Висенте Мендоса, основателя Общества любителей фольклора, Отон Мендисабаль, Мануэль Гамио, Альфонсо Касо, изоляция коренных жителей в их собственной стране не преодолена. Язык, культура, образ мыслей этих людей неведомы жителям городов, их современникам. Индейское искусство, его традиции, национальные костюмы остаются лишь объектом изучения для ученого или аттракционом для туристов. Но права индейца признаются только в пределах его гор или леса.

Конечно, их нищета и отъединенность от мира не таковы, как во времена энкомьенды, феодальной опеки. Но современное общество окружило их глухой стеной молчания, обрекло на тотальную бедность. Как и его не столь далеким предкам, индейцу предоставлен только один выбор: либо забыть, кто он есть, либо исчезнуть вовсе.

Однако сегодня мы сталкиваемся с новым представлением о мире американских индейцев. Вне условностей фольклора и сентиментализма XIX века. Мексика, как утверждал еще Антонен Арто, не способна существовать без своей индейской составляющей, сопротивляющейся дегуманизирующей технократии, и безграничной, катастрофической урбанизации. Современная мексиканская литература — от Хорхе Куэсты до Октавио Паса, от Ортиса де Монтеллано до Хуана Рульфо, прежде прочего выражает эту магическую компоненту, столь мощную в индейском социуме. Именно в среде последних представителей этой субкультуры вызревает новая эра Латинской Америки. Недавняя история подтверждает справедливость вышесказанного; ни в Чьяпасе, ни в Мичоакане, ни в бразильских лесах, ни на высоких горах Перу и Боливии, ни в сельских районах Гватемалы социальное развитие не стало возможно без достижения некоего равновесия между технологической мощью и ее региональными традициями. Перед лицом современности, в мире, где доминирует идея наживы, сообщество коренных жителей континента противостоит ей — всей силой собственной слабости, властью мифа и откровения, сложностью своих социальных структур и неразрывной связью с природой. Каковы бы ни были наши собственные корни, мы ответственны за выживание этих народов. Американские индейцы нам не чужие. Они — часть нас самих, нашей собственной судьбы.

Индейские мифы и литература

Когда испанские и португальские моряки ступили на берег Нового Света, там безраздельно царил миф. Открывая те баснословные империи с их несметными сокровищами, приплывшие из Европы искатели приключений, не отдавая себе в том отчета, обретали новое человеческое измерение, связанное с идеей золотого века, которое одновременно предшествовало возникновению рационального способа познания мира и оправдывало его. Зачарованность, вызванная этим открытием у хронистов XVI и XVII веков — Андриса де Ольмоса-и-Мотолиниа, Саагуна, Торквемады и отца Бомонта, Хосе де Акосты, — объяснялась могущественной игрою воображения, пронизывающей духовную атмосферу Нового Света.

Власть мифа не только, и даже не столько, в том, что он пленяет своей абсурдностью. Напротив, миф невозможен без ориентации на логику, ему служат опорой архитектура языка и его образов, особое представление о времени и пространстве. Новые, странные, неведомые народы — ацтеки, пурепеча, майя-киче, карибы, инки — все жили согласно своим верованиям, отнюдь не в том сумеречном неведении нравственных норм, которое европейцы впоследствии приписывали этим «дикарям»; напротив, индейцы пребывали в гармонии: доколумбово состояние их жизни, если судить по свидетельствам ее последних мгновений, сравнимо с бытием античных греков и римлян.

Встреча двух культур оказалась на редкость плодотворной: столкнувшись с загадочной коренной цивилизацией, исследователи расшифровывали ее знаки, открывая начатки будущих наук: лингвистики, этнологии, науки о человеке. Воображаемая вселенная индейцев поражала гармонией и новизной форм, там каждый сюжет имел параллель и перекликался с другим, бытующим на дальнем конце необъятного континента. Его мифы не были собранием суеверий и «побасенок», которые охотно перечисляли первые хронисты. Мифология создала самые устойчивые, противостоящие всесокрушающему потоку времени памятники индейской Америки, на этом фундаменте зиждились религия и культура, развивалась своеобычная система знаний. Создавался круг идей и образ мышления.

Каковы же были эти мифы, что управляли жизнью мексиканцев или перуанцев и оставили такой глубокий след в современных культурных традициях Латинской Америки, в ее искусстве, литературе и философии?

Начать с того, что мир представлялся квадратным, каждую его сторону символизировали особый цвет, растение, животное, каждой ведал свой дух. Майя изображали этих духов — «Бакабов», держателей неба, — в виде каменных стел, называемых акантунами («четырьмя камнями»): Бакаб белый на севере, Бакаб желтый на юге, Бакаб красный на востоке и Бакаб черный на западе.

Истоки подобного членения вселенной — в астрономических расчетах и в первом солнечном календаре, вероятно изобретенном теми, кто возделывал землю две тысячи лет назад в бассейне Миссисипи и насыпал холмы для наблюдения за небом, теми, кого позже назовут «строителями курганов» («Mount builders»), не говоря уже о календаре ольмеков, далеких предшественников тольтекской цивилизации, приютившейся на мексиканских плоскогорьях.

Сказания о сотворении мира распространены на территории всей индейской Америки; основа у них та же — первоначальные наблюдения из области космологии. Сотворение там неотделимо от разрушения. Так, в легенде древних ольмеков ягуар порождает и пожирает вселенную. В пурепечской сказке, которую записал отец Рамирес[43], говорится о разделении мира — в самый момент его рождения — на две части, северную и южную. Когда боги решили переделать мир в четвертый раз, это событие представлено как сцена родов космического масштаба: «Они приказали богу адских глубин, и его жена, зачав, породила все деревья и травы — все, что теперь растет на земле. Все это вышло из лона богини, а остальные боги в это время держали ее, приподняв над землей, головой к закату, ногами на восток, так что одна ее рука указывала на север, другая — на юг. Голову ей поддерживал бог моря, матерь богов держала ноги, а еще два бога — руки, чтобы она не упала».

Ацтеки видели в родах высший акт творения, делавший женщину равной величайшим героям. Шочикецаль, Килатци, Тоси, Тлатсольтеотль — имена богини-матери, чей образ после конкисты повлиял на создателей изображений Пресвятой Девы Гваделупской. Темаскальтес, Йоальтиси — божественные повитухи, царившие в той таинственной паровой бане, чья форма напоминала матку и где женщины рожали в воду по древней методике родовспоможения, ныне заново открытой в западных странах.

Стало быть, тайна рождения человеческой расы была связана с подземным миром, откуда она вышла на свет. Союз земного мира и космоса прославляет миф о рождении всего сущего, записанный отцом Торквемадой (который в свою очередь цитирует несохранившийся труд Андриса де Ольмоса). Судя по этой легенде, бытовавшей в царстве Тескоко, «человеческие существа созданы пущенной солнцем стрелой, которая, вонзившись в землю, оплодотворила ее»[44].

Владимир Пропп в своей работе о происхождении русской народной сказки вскрывает потаенный смысл множества волшебных историй, сходных между собой и распространенных по всей Европе. Там прослеживаются элементы ритуальных камланий доисторической эпохи. В них людоед — это племенной колдун, творящий церемониальное действо, маленькая хижина в лесу — место, где держат взаперти молодых людей, ждущих обряда инициации, а тревожное настроение, пронизывающее сказку, отражает те опасения и страхи, через которые проходят члены племени, переступая порог, отделяющий детство от взрослого состояния.

Подобная же схема проглядывает в основе как большинства индейских сказок, так и множества современных романов от Диккенса до Стивенсона или Голдинга. У древних индейцев сказки обычно повествуют о путешествии в страну мертвых и об испытаниях, уготованных герою (или подручному колдуна), чтобы он мог вернуться на землю, получив от предков некую власть, природа которой божественна. Таково у ацтеков путешествие в Миктлан — мрачную подземную область, жилище мертвых, а у майя-киче — эпос о Шбаланке, добравшемуся туда, где простирается Шибальба.

В племени уичоль из Найярита поныне сохранился самый подлинный, за долгие столетия не претерпевший изменений рассказ об этом мистическом наследстве: Мара'акаме, подручный шамана, блуждает по свету в поисках дома солнца, жилища Татевари, Нашего Дедушки, первого шамана. Венцом его странствия становится настоящее сошествие в ад, в итоге которого он получает доступ к знанию, воплощенному в форме друзы горного хрусталя, символизирующей костные останки его предков.

Для американских индейцев путешествие как обряд инициации наряду с сюжетами о выходе всего сущего из чрева богини — один из основополагающих мифов. Он тесно связан с космогоническими представлениями в доколумбовых религиях, где мироздание тройственно: это небо, земля и нижний мир. Каждое из царств символизирует какой-нибудь представитель животного мира: птица, змея (или черепаха), броненосец (или крот). В этом разделении нижний мир — самый важный, отсюда является на свет все сущее и сюда же нисходят ради встречи с навсегда ушедшими предками.

Путешествие шамана как обряд инициации, кроме всего прочего, завершает цикл оплодотворения. Обитель мертвых, например, в мифологии уичоль — место, где сексуальность возвращается к своему истоку. Сойти в преисподнюю — это вернуться в матку земли-прародительницы, где спрятана тайна всякой жизни. Там совершается то, о чем все мечтают: встреча душ умерших и еще не рожденных, как ее живописуют легенды ацтеков, майя, пурепеча, позволяющие уловить мощное ритмичное колебание вселенной, ее дыхание. Эту тему мы постоянно обнаруживаем в искусстве коренных жителей Америки, находим в «Пророчествах Чилам-Балама» и в поэзии Несауалькойотля. Нельзя считать случайным совпадением тот факт, что первые календари тольтеков и майя-ица согласованы с годовыми ритмами Венеры. Эта героическая планета, воплощение цивилизационных достижений Кецалькоатля и Кукулькана или деяний Урендекауэкары, бога войны древних пурепеча, совершает по небу путь, сходный с мифологическим путешествием первого шамана, просвещая смертных, озаряя путь тем, кто предан близкими и отдан на заклание, чтобы, возвещая людям о наступлении новой эры, возродиться к жизни вместе с солнцем в конце каждого цикла из 104 лет.

Несомненно, что после бедствий конкисты индейская Америка полнее всего сохранилась именно в своих мифах. В старинных текстах, в кодексах, составленных первыми клириками, и в индейских, как, например, «Пополь-Вух» («Книга народа»), «Пророчества Чилам-Балама» или «Описание Мичоакана», культура Мезоамерики может почерпнуть множество бесценных сведений. Читая стихи сестры Хуаны Инес де ла Крус, нельзя не вспомнить гимнов народа науатль. Невозможно понять мексиканскую революцию и фрески великих художников Диего Риверы и Мануэля Ороско, не помня о творческой мощи и одержимости смертью, пронизывающих скульптурные композиции ацтеков и майя.

В латиноамериканской литературе мифы и легенды дали рождение особому жанру, костумбризму (от испанского «costumbre» — обычай), прошедшему путь от первых «фольклорных» романов аргентинца Мартина Фьерро и мексиканских «Бандитов с Рио-Фрио» до произведений Хуана Рульфо.

Мигель Анхель Астуриас, гватемальский романист, нобелевский лауреат 1967 года, — вот кто, пожалуй, довел моду на костумбризм до ее высшей точки. В его творчестве отразилась среда, традиционная по сути, напрямую соотнесенная с мироощущением континентальных индейцев, и при всем этом его проза не служит чисто идеологическим целям и не претендует на какую-то особенную экзотичность. Писатель проникает в сердцевину человечьей натуры, добираясь до глубинных истоков мук и радостей бытия. В романах «Люди маиса» и «Мулатка как мулатка», в знаменитой «банановой трилогии» и прежде всего в «Зеленом Папе» декорация и сущность драмы всегда одна и та же. Это одиночество индейцев, вечных иностранцев в испорченном современном мире, где выгода всегда во главе угла. Предназначение человека этого общественного слоя, земледельца и мистика, все еще укладывается в границы старинных пророчеств. Романы Астуриаса — это верная транспозиция в художественную плоть легендарной «Baile de la conquista» («Пляски конкисты»), театрализованной схватки неверных и христиан, где первые выступают (по крайней мере, на взгляд вторых) как полчище исчадий Сатаны, зато себя завоеватели мнят воинами святого Иакова. Это гимн вечному поражению вождя Текума, последнего бойца из племени майя-киче, павшего в схватке с «аделантадо», военным наместником, который высокопарно именуется «солнцем». Этого подручного Эрнана Кортеса звали Педро де Альварадо.

Астуриаса всегда отличал интерес к индейской мифологии. Одной из его первых книг был сборник «Легенды Гватемалы», небольшая книжка, поэтичная и полная юмора, которую Поль Валери характеризует как «смесь знойной природы, невнятной ботаники, индейской магии и теологии Саламанки».

Его воображение черпает для себя пищу из сокровищницы фольклора, но иногда он заново изобретает мифы, достойные древних, как это делал Ах Бобат, Великий мастер красноречия в классическом обществе майя. У Астуриаса Гаспар Илом, крестьянский касик из романа «Люди маиса», или Гойо Йик, Слепец, кажется, вышли непосредственно из «Пророчеств Чилам-Балама», — это все полубоги, блуждающие по своей охваченной огнем стране, неся на плечах груз сверхчеловеческих скорбей.

«Земля Илома пахла свежесрубленным деревом. Или тем же стволом, сожженным при расчистке поля под пар.

Желтые кролики в небе, желтые кролики в воде, желтые кролики в лесу.

Глаз он не открывал, они уже были широко распахнуты, готовые выпрыгнуть за линию ресниц. Он чувствовал ритм ударов топора. Но даже не подумал пошевельнуться, сглотнуть слюну, потрогать собственное закоченелое тело, боясь убедиться в последствиях ледяного объятия, а пуще того — нащупать глубокие следы, оставленные яростно сжимавшей его змеей.

Светлая ночь сеяла вокруг капельки пахучих благовоний, падавшие на тростниковые заросли. Его жена казалась лишь маленьким холмиком на циновке, она спала, уткнувшись носом в землю, словно опасалась глотнуть пламени, разлитого вокруг».

Астуриас уверен, что индустриальный мир не всесилен и не может побеждать без конца. Угасание и разорение великих банановых кампаний в «Зеленом Папе» выглядит справедливой расплатой за трагическую гибель Хуана Гарсиа, мятежного крестьянина, убитого людьми из охраны крупных землевладельцев.

Для большинства латиноамериканских современных романистов — перуанца Хосе Мария Аргедаса, гватемальца Астуриаса, мексиканца Ревуэльтаса — бунт крестьян против властного наступления современной индустрии не столько предвещает революцию, сколько воспринимается ими как долг перед утраченным прошлым. Преданность своему наследию для них — способ продолжать «Пляску конкисты», где противостоящие силы добра и зла лишь дополняют дуг друга, осуществляя вечный круговорот времен, медленно возвращающий индейцам, наперекор повседневной суете, их былое магическое могущество.

В своей работе «Столкновение противоположностей» («Audiencia de los confines») Мигель Анхель Астуриас предлагает ключ к разгадке драмы конкисты: испанцы ступили на берег Нового Света с крестом, который по их представлениям являлся «истинным» крестом Христовым («Vera Cruz»), но на самом деле то был крест сораспятого со Спасителем злого разбойника («Mal Ladron») и потому принес на покоренную землю смерть, рабство и разрушение.

Перуанца Хосе Мария Аргедаса соединяют с миром коренных народов Америки еще более тесные узы. В своем творчестве он пользуется приемами костумбризма, но уникальный житейский опыт позволяет ему преодолеть рамки этого метода. Родившийся в Андауайласе, маленькой деревушке в Андах, он с детства впитал индейскую культуру, и мифологическое прошлое народа стало источником его творчества. В своих произведениях он прославляет коренных обитателей континента и ведет счет бедам, что принесла с собою испанская цивилизация. Его описание мира кечуа достойно профессионального антрополога, и это неудивительно: Хосе Мария Аргедас был еще и ученым, специалистом по музыкальному фольклору и музыкальной этнографии, к тому же он бегло говорил на кечуа. Как его первые рассказы «Праздник крови», «Рума Юпау», так и последние созданные им произведения вроде «Агонии Разу-Нити» — это еще и подробнейшие исследования фольклора Кордильеров.

Что отличает их от сочинений, к примеру, таких костумбристов, как Рамон Рубин? То, что Аргедас не интерпретирует индейскую культуру, он ведет повествование изнутри нее. Вода, огонь, холодный ветер сьерры, упоение праздничным весельем, страх смерти — у него все это живые персонажи, способные на самые непредсказуемые проявления. Когда он описывает ритуальную церемонию с большим кондором, привязанным к рогам быка и кружащимся вместе с ним по арене, а потом взмывающим ввысь, «словно драгоценная черная комета», или повествует об экзальтации актера, прикрепившего к своему костюму «зеркальца в форме звезд», превращающие его в «светоч праздника», — писатель черпает образы не в собственной фантазии, а в родовой памяти народа кечуа, принадлежащей в том числе и ему самому.

Так, в «Агонии Разу-Нити» читаем:

«И увидел я деда „Унту“ в красно-черной одежде, сплошь в зеркалах, танцующего под веревкой, натянутой в небе, щелкая большими ножницами. И песнь металла взвивалась выше напева скрипки и арфы, игравших рядом со мной. Вставал рассвет. Отец „Унту“ обернулся к бледной заре. Его лицо выступило из тени высокой горы. Звук ножниц бил по ушам, упадая с горных высот на землю, проникая в глаза и сердца тысяч индейцев и метисов, смотревших, как он спускался с эвкалипта и вступал в башню. Казалось, с тех пор, как он начал спускаться, прошла целая вечность. Он изгибался, то и дело исчезая в проемах башни, а меж тем солнце бросило первые лучи на ее беленные известью аркады. Какое-то время он танцевал среди колоколов, а затем спустился ниже. Из башни раздавался только лязг ножниц. Весь мир умолк, и ничто больше не пело, все мыслимые звуки рождались из скрежета сверкающих лезвий…»

В творчестве мексиканского писателя Хуана Рульфо, пожалуй, с наибольшей очевидностью проявляется влияние индейского мира на современную латиноамериканскую литературу, которая состоит не только из слов и образов, но соткана из необоримых предвидений и предчувствий. Родившийся в штате Колима, где оставило свой жестокий след восстание «кристерос» и его разгром — еще одна вспышка «кастовой войны», столкнувшей христиан-земледельцев и атеистическое правительство Плутарко Элиаса Кальеса, Рульфо рисует страну, разграбленную, опустошенную и выжженную, до жути похожую на тот проклятый мир, о коем возвещали старинные пророчества, предшествовавшие конкисте.

Проза Рульфо пронизана образами насилия — непреодолимого наследия конкисты. В «Горящей равнине» человек, куда бы ни кидала его судьба, оказывается один на один с бедой:

«Ну вот, дали они нам эту землю, раскаленную, как стальной противень для тортильи. Хотят, чтобы мы сеяли. Им интересно: может ли здесь что-нибудь взойти, пробиться к свету? Но ничего не вырастет. Здесь даже грифов нет. Их можно увидеть только вдали, высоко-высоко в небе; они спешат побыстрее облететь стороной эту добела разогретую сковородку и убраться подальше, ведь здесь ничто не движется, кроме этих раскоряченных людей, что пятятся задом наперед».

«Педро Парамо» — без сомнения, самая значительная притча из опубликованных ныне в Латинской Америке. Рассказанная там история не относится к миру смертных, а совершается в обители бога, чье единство со своей общиной так же крепко, как узы, что связывают индейцев с родными степями, лесами и реками. Путешествие Хуана Пресиадо в Комалу походит на обряд инициации шамана, его нисхождение в страну предков. Память в этой книге — не что иное, как нижний мир, откуда появляется на свет жизнь. Словно неуловимый дымок: взгляд матери, гул голосов… В центре этого мира царит его всевластный повелитель Педро Парамо, обладающий правом убивать или миловать своих подданных — целый народ. Когда его жена Сусанна Сан-Хуан умирает, Парамо обрекает на гибель всю землю:

«— Вот сейчас сложу руки на груди, и Комала вымрет с голодухи, — заявил Педро Парамо.

Что и было сделано».

Педро Парамо похож на некроманта Титлакауа, вечного врага Кецалькоатля, Злого духа, что властвует над людьми с помощью хитроумного колдовства и магии, способного, когда иные средства исчерпаны, отравить весь мир зловонием своего разлагающегося тела.

Тотальным разрушением аннулируется само человеческое время, непрерывность и длительность переживания бытия. Мир, по Рульфо, — это вихревая воронка, куда все втягивается и возвращается преображенным, следуя какому-то непостижимому правилу, схожему с законами круговращения светил:

«— Сусанна, Сусанна Сан-Хуан.

Он попытался поднять руку, чтобы ее образ прояснился, но рука лежала на коленях как каменная. Попробовал поднять другую, но та стала медленно сползать вдоль тела и упала на землю, словно костыль, привязанный к ненужному уже плечу. „Умираю“, — сказал он.

Солнце принялось кружиться вокруг земли, замелькали какие-то тени, силуэты… Погибшие земли встали перед его глазами, совершенно пустые и безлюдные. Жара завладела телом, глаза едва двигались, перескакивая от одного воспоминания к другому и стирая контуры настоящего. Вдруг сердце совсем остановилось, словно время прекратило свой ход. И замерло дыхание жизни.

— Значит, ночь больше не наступит, — подумал он».

Хуана Рульфо можно считать последним из костумбристов, ведь после него Гарсиа Маркес предпринял поиск иных изобразительных средств, теснее связанных с политикой и литературой. Проза Рульфо предельно заряжена древней вихревой энергией доколумбового мифа. Он творил недолго, но столь интенсивно, что его голос звучит в нашем сознании, как грозный призыв манихейского пророка, как старинное заклятие, что доносится с вершины вулкана Миштекатль и не умолкает, покуда Плеяды не пересекут весь небосклон. Наверное, после него никто уже не сможет так писать о земле, тужащейся в бесплодных родах, о духе зла и о горах с телом женщины. Никогда больше не придет проводник, способный вслед за Орфеем провести нас во чрево земное на поиски одного лишь взгляда Сусанны. Никто так не расскажет нам о всепожирающем огне, о ночи, «полной греха», о вскипающей реке и о тех селениях, где наследники вольных индейцев томятся в бесконечном ожидании того, что никогда уже не сможет вернуться.

А вдруг все-таки вернется? После смерти этого старого провидца Хосе Мария Аргедас, уже стоя на пороге собственной кончины, написал блистательное поминальное слово, адресованное длинной чреде рассказчиков и прорицателей из мира, канувшего в прошлое, чей голос нам дано было расслышать благодаря Рульфо:

«Кто, кроме тебя, Хуан, умел так донести до нас речь, исполненную тоски о былом, сознания долга перед будущим, восхищения роскошеством плоти и мужской силой — всем, что осталось в человеческой природе от праха, камня, воды и болотной гнили, и разродиться песнью, подобной твоей?»

Рог изобилия

Завоевание обеих Америк, поражение коренных народов — все это обернулось чередой экологических катастроф, последствия которых ощущаются в мире до сих пор.

Осознание этого пришло уже давно. Уже большинство именитых хронистов и историков, заложивших основы наших так называемых «гуманитарных наук», Лас-Касас, Мендиета, Торквемада, только и делали, что обличали неправомерность разгрома монархий на территории «Обеих Индий», как тогда именовали Американский континент.

Подобным же беспокойством проникнуто свидетельство великого Бернардино де Саагуна, когда он, собрав воедино главы своей «Всеобщей истории о делах в Новой Испании», пишет в предисловии: «Великий позор нам, что у коренных индейцев их мудрецы и ученые мужи прошлого сумели отыскать противоядия от бед, которые эти земли насылают на своих обитателей, научились уравновешивать изъяны природы и человеческой натуры объединенными усилиями, направленными в нужную сторону, а мы позволяем себе поддаваться собственным низменным склонностям».

Массовые убийства, неурожаи, голод и эпидемии — вот самые очевидные свидетельства нарушенного природного равновесия, означавшего гибель индейских цивилизаций, опустошение покоренных земель и, в некотором смысле, поражение самих европейцев.

Смысл завоевания Америки, как для испанцев и португальцев поначалу, так и в дальнейшем для французов и англосаксов — лишение ее той самой девственности, что позволила пришельцам из рассудочного, беспринципного Старого Света воспользоваться всем, что здесь есть, без каких бы то ни было ограничений. Перед тем как пуститься в свою авантюру, «первооткрыватели» ищут средства для найма людей, покупки оружия и судов. Они берут на себя долговые обязательства, обещая поделиться будущей добычей, ценность и размеры коей им не ведомы. Понятно, что окупить затраты и заплатить долги они могут, только безудержно эксплуатируя поверженные народы, чтобы в минимальные сроки собрать значительные суммы.

Вплоть до обретения здешними странами независимости их безбрежное изобилие порождало у колонизаторов веру в некий вечный рог изобилия — веру, приведшую к эрозии и истощению почв, истреблению лесов, высыханию озер, исчезновению многих видов животных, но прежде всего — к тотальному демографическому коллапсу, сократившему за время жизни одного поколения численность коренных жителей в десять раз.

С этой верой в чудесный американский рог изобилия сочетается другой миф: о туземцах, эдаких «добрых дикарях» во вкусе романтизма, отражающий высокомерие европейцев по отношению к местному населению.

Для здешних племен, особенно тех, что кочевали по засушливому северо-западу Америки, мир служил единственным домом, им больше некуда было податься. От того, что они могли взять у этой земли, леса и реки, зависела их жизнь и жизнь их детей. Из этого глубоко укорененного сознания рождались уважение и любовь, что соединяли их с миром.

Когда апачи в конце XIX века говорили курировавшему их чиновнику, агенту Морфорду из Бюро по делам индейцев, что любят Уайт-Ривер, как собственных родителей, они подыскивали словесную форму, чтобы обозначить ту же телесную связь, что объединяла обитавших ранее в Мексике пурепеча с богиней Тлатсольтеотль и праматерью Кверауапери, от которых велся их род. Они выражали то непреложное, что с таким трудом постигается нашими современными философами, живущими в другом мире, привыкшем отделять природу от мысли.

Телесная связь индейцев с их землей — суть принципа, определяемого нами как «containment», политика экологического сдерживания и уважения прав земли — именно это проповедуют такие экологи, как Теодор Тейлор или Чарльз Хэмпстон. «Земля живет, дышит. Из таких же клеток, как наши, строятся другие жизнеспособные организмы. Как и прочие клетки, наши — зарождаются, растут и отмирают, замещаясь другими, такова их функция. Если земля больна — и нам нездоровится. Когда она умрет — мы погибнем вместе с нею».

Древний индейский миф о рождении мира ясно выражает кровное родство человека и природы. Пуэблос из Нью-Мексико верили, что Наутсити и Иатику, сестры-близнецы из подземного мира, должны оттуда выйти, чтобы воссоединиться со своим небесным отцом, сотворившим мир из сгустка собственной запекшейся крови. Мичоаканские пурепеча, судя по составленному в 1585 году «Описанию» отца Рамиреса, считали, что мир сотворен из восьми шариков пепла, смешанного с кровью бога Курита Каэри.

Миф о рождении как выходе из земного лона земли связан и с еще более древними цивилизациями (Дорис Хейден ассоциирует его со временем сооружения пирамид теотиуаканской культуры), и с ритуалами эпохи шаманизма: в «Трактате» Хасинто де ла Серны[45], женская матка называется «семью пещерами», что отсылает нас к легенде о пещерах-прародительницах Чикомостока.

Эта древняя аналогия между рождением мира и появлением на свет человека придает индейскому мироощущению редкостную мощь и целостность. Современное общество, переболев крайним рационализмом и техницизмом, должно вернуть себе это утраченное духовное равновесие.

Мифу о роге изобилия («cornucopia»), о некоем вечном источнике силы, позволяющем полновластно распоряжаться пространством и временем (само изображение этого рога странным образом походит на очертания Мексики), противостоят такие мощные амбивалентные персонажи, как богиня плодородия Тлатсольтеотль, рождающая на свет и сама же поглощающая рожденное, как «Пожирательница грязи» Ишкуина, богиня похоти, все дающая и все отнимающая, чье великолепное изображение можно увидеть в музее города Бордо: стоящая женщина, руки с раскрытыми ладонями по бокам живота предлагают невидимую жертву, а за спиной висит мертвый ребенок. А еще была Коатликуэ, «Та, у которой юбка из змей», богиня с маской смерти на лице, чьи многочисленные гигантские изображения, извлеченные после раскопок в последние века, потрясали воображение мексиканских художников тем, что она, как писал Хустино Фернандес, представляет собою «некую динамическую и космическую форму, которая дает жизнь, а себя поддерживает с помощью смерти».

Оригинальность культур американских индейцев, прежде всего обитателей засушливого высокогорья с их системой орошения, зиждется на полном отождествлении мистического и реального, индивидуального и коллективного. Подобный образ мысли способствовал гармонии мира. Жрец верховенствовал на жертвоприношении, но и простолюдин, присутствовавший там же, включался в некое единое целое, где все было сопряжено. Для искателя приключений XVI века, как и для современного колониста, эта идея обожествления мира нестерпима, мало того — опасна, поскольку противоречит самой сути утилитарности, мало того — противоречит иудео-христианской традиции, согласно которой природа отдана Богом во владение человеку.

Хронисты подтверждают существование прочной связи между человеком и мирозданием в представлении прежних обитателей Мексики. Диего де Ланда в своем «Сообщении о делах в Юкатане» свидетельствует, что майя «с ужасом относились к любому пролитию крови где бы то ни было, кроме как у алтаря для жертвоприношений, а потому всякий раз, отправляясь на охоту, вызывали особого демона, кадили ему ладаном, а убив свою добычу, если это было в их возможностях, непременно мазали лица ее кровью».

Мичоаканские пурепеча, чей обиход хранил отсветы чичимекских традиций, блюли ритуал первой охоты, посвященной Курикавери. Для них ритуальные человеческие жертвоприношения, вызвавшие такое отвращение у первых путешественников-европейцев, были ничем иным, как символической заменой смертоносных войн.

Для ацтеков, сообщает Педро Понсе в работе «Очарованная душа»[46], даже срубить дерево — уже тяжкий проступок, задумав который, надобно прежде вознести моление Кецалькоатлю, прося позволения «забрать эти деревья с его земли». Сакрализация повседневности, пронизывающая все и вся, была естественна для древних обитателей Мексики. Отсюда свойственное им весьма специфическое представление о времени, о жизненном ритме, но прежде всего — неразрывное в их понимании бытия соединение рождения и разрушения, прихода в этот мир и ухода из него.

Технологические навыки индейцев доколумбовой поры в области строительства дорог, городского хозяйства, медицины и астрономии мало укладываются в европейское идиллическое представление о «добром дикаре». Тем древним обществам были ведомы пороки, родственные изъянам нашего социума: угнетение, не знающее меры, коррупция, политические интриги, заговоры и предательства. Но там была создана модель жизни, в которой человек оставался вечным должником творения, зависел от порождающих природных сил. Отношением к земле как к матери, убеждением, что жизнь и смерть взаимосвязаны, скрепленным кровью пактом между человеком и движущими силами мироздания, воссоздавалась гармония, что превыше порочности человеческого бытия.

Сегодня, когда миру грозит удушье и голод, когда кажется, что изобилие древнего рога иссякло, между тем как люди упорно претендуют на обладание более чем гипотетической вечностью, уроки философов индейской Америки кажутся далекими, туманными. Однако стоит внимательно послушать некоторых современников, таких как Олдос Хаксли, Жак-Ив Кусто, Теодор Тэйлор: ведь они утверждают почти то же самое. То, что писал в 1949 году Олдо Леопольд в предисловии к своему «Календарю песчаного графства», нимало не устарело по сей день: «Подобно ветру и закатам, дикую природу тоже считали вечной, пока прогресс не принялся ее портить. Сегодня мы должны решить, стоит ли «высокий уровень жизни» той цены, которую мы должны заплатить, черпая из запасов дикой и свободной природы. Для нас, представителей меньшинства, возможность наблюдать за дикими гусями дороже телевидения, а шанс найти луговой нарцисс — такое же неотторжимое право, как свобода слова».[47]

Так ли отличаются эти слова современного человека, живущего в самом индустриализированном и заасфальтированном уголке Нового Света, от того, что думали и как намеревались жить древние люди, с восхищением открывавшие для себя место будущего основания Теночтитлана и Тцинтцунтцана? И велика ли разница между убеждениями эколога и стремлениями полукочевых племен пустыни Сонора или основателей Чичен-Ицы?

Унаследовав прошлое древней Америки, Мексика не только обрела собственную историю и приобщилась к богатейшей цивилизации. Страна получила в свое распоряжение глубокий источник оригинальной мысли, объединяющей человека с его природной средой. Мудрость и умеренность в использовании благ этого мира — вот наследие веков, к которому нынешняя молодежь начинает проявлять горячий интерес. Мексика подвержена очень серьезным кризисам, связанным с градостроением и внедрением современной технологии: ей грозит опасность стать «зоной бедствия». Но культурное наследие делает ее и местом рождения новых альтернатив, иных подходов. Мексика — первое государство, объявившее в своей конституции леса и реки общественным достоянием; во времена революции, когда наемники нантакетской компании еще не утихомирились, общественное мнение страны уже потребовало охранительных мер в отношении лагуны Охо-де-Льебре и заплывающих туда для размножения китов. А памятный договор 1967 года, заключенный в Тлателолько, ознаменовал отказ большинства латиноамериканских государств от ядерного оружия.

Для тех, кто жил на территории Мексики в доколумбову эру, как и для большинства их американских современников, земля не была объектом владения. Те люди умели помнить, что она лишь дана им в пользование на краткий срок человеческой жизни. И эта тленная, хрупкая связь человека и земли до сих пор жива.

Яго Дасиано в Тарекуато

Тарекуато — большое селение на склонах хребта Поперечная Вулканическая Сьерра, называемого тараскской Месетой, в противоположность мичоаканским низовьям, где находятся города со смешанным населением: Замора, Сауайо, Чавинда, Хакона, Ла-Пьедад. Селение старое, вероятно основанное в XIII веке, во времена казонци Тангашоана I или его сына Цицика Пандакуаре, когда границы империи на западе раздвинулись до самой Колимы в устремлении к новым угодьям и для лучшего контроля над медными рудниками на «горячих землях».

Во время завоевания Мичоакана солдатами Кристобаля де Олида Тарекуато насчитывал уже до тысячи очагов; подобно остальным пурепечским селениям, он располагался вокруг «иакаты», церемониальной насыпи, увенчанной деревянным храмом. Неподалеку высится гора, названная Тцинтцун (Колибри) в знак приверженности культу бога-колибри, который был покровителем одной из столиц империи — Тцинтцунтцана, расположенного на берегу озера Пацкуаро. Когда казонци Тангашоан был замучен и убит завоевавшим эту землю Нуньо де Гусманом, местные индейцы, лишенные и своего повелителя, и изгнанных христианами жрецов, низведенные до положения рабов, обложенные податями, принужденные к подневольному труду, утратили сверх того даже собственную идентичность, получив взамен былого самоназвания обидную кличку «тараскуэ» («тести», поскольку захватчики присвоили их дочерей). Еще недавно представители одного из самых гармоничных и богатых обществ древней Америки, где процветали искусства, развивалась философия, а жизнь подчинялась корпоративным законам «уриеча», предвосхищавшим установления современных профсоюзов, направленным против несправедливости, продажности и моральных извращений, равно как и неустройств материального обихода, эти люди внутренне сопротивлялись тирании новоявленных властителей, ни во что не ставивших ни культуру, ни высокую духовность и нравственность побежденных.

Прежде всего обрушение устоев затронуло нервные центры империи — три прибрежных озерных города: Пацкуаро, Тцинтцунтцан и Иуатцио. Отдаленные селения сопротивлялись успешнее. Через четыре века после гибели империи и Ангауан, и Черан, и Окумичи, и особенно Тарекуато все еще отмечены чертами культуры предков. Тарекуато выглядит почти так же, как его увидел в 1540 году Яго Дасиано, первый миссионер, решивший там обосноваться, чтобы принести жителям Слово Христово и облегчить их страдания, причиняемые легионерами конкисты. Деревня, несмотря на наличие алькальда — представителя власти, назначенного городскими властями Морелии, — управляется четырьмя «старшинами» (cabildos) — по одному от каждого конца, — выбираемыми среди самых разумных и пожилых, — очевидная преемственность, достаточно вспомнить старейшин времен мичоаканских властителей. Вторжение современной цивилизации с ее асфальтированными дорогами и путешествиями в США не изменило повседневной жизни, которая течет в том же русле, что и жизнь пурепеча дней былых: культ предков, череда религиозных празднеств, музыка, танцы, ритуальные винопития, отличающие быт Тарекуато, — все это напоминает эпоху казонци Тангашоана I. Главным занятием жителей остаются сельскохозяйственные работы, причем в их самой архаической, а потому и наиболее символичной форме: в Тарекуато все еще используются «тарекуа» — палки-копалки, ими в почве выковыривают ямки для посева кукурузных семян, как в незапамятные времена. Избежав искушений нынешнего мира «бахиос», чужаков, «людей снизу» (тех, кто живет в долине Заморы и использует современную, интенсивную культуру пахоты), пурепеча все еще хранят свои ценности, свой язык и свою идентичность. Сегодня в Тарекуато, как и в других селениях Месеты, происходит обновление традиций, люди стремятся сохранить связь с великолепным, насильственно оборванным прошлым.

Тарекуатские женщины прекрасны, в целом крае мало найдется таких, что могли бы тягаться с ними, они неподражаемо грациозны — высокие, тонкие, в темных платьях и сине-черных шалях, накинутых на голову. Эти индеанки отнюдь не молчаливы, не тушуются, как арабки, а поражают, кроме красоты, еще и взрывной веселостью, напористым бахвальством; в них чувствуется скрытая сила этого народа, его решимость ныне и впредь сопротивляться порче, идущей из внешнего мира.

Магическая устойчивость пурепечской цивилизации подвергается сегодня весьма серьезным испытаниям. Истощение почв, исчезновение лесов, загрязнение земель, находящихся в общественном ведении, разрушение традиций, то есть тирания богатых наций по отношению к большей части остального мира, сказываются и в Тарекуато. Если бы Яго Дасиано вернулся, ему пришлось бы констатировать, что бедствие усугубляется. Потомкам пурепеча и ныне, как во дни набега солдат-бесов Нуньо де Гусмана, грозит уничтожение, но опасность принимает более изощренные формы: алкоголизм, распад семьи, самоубийства, преступность и политические, подчас кровавые разборки, эмиграция «на Север» истощают силы горцев. Но это все на поверхности, а самая большая угроза невидима. Она скрывается под маской североамериканского культурного империализма, подменяющего общинный уклад стремлением к личной выгоде. Это зло, которое поражает не только мексиканских индейцев, но все испаноязычные страны континента. В Тарекуато оно лишь приобретает более наглядный и драматичный вид оттого, что старина была так сладостна и прекрасна, а пейзаж, древний, как сам Новый Свет, великолепен: здесь старцы в лохмотьях и девы, в своих традиционных одеждах похожие на цветки черных лилий, еще способны воскресить хоть на несколько мгновений хрупкий образ минувшего счастья.

Должно быть, именно такой была картина, поразившая францисканца Якобо Дасиано, героя прекрасного романа «Брат Иаков», принадлежащего перу датчанина Хенрика Стангерупа, когда монах добрался до отдаленного гористого Мичоакана, где подошло к концу его странствие. Он увидел площадь у подножия разрушенной иакаты, собравшихся поселян, прекрасных женщин, страшные разрушения — безоружный мир, ставший жертвой новых бесов.

А он, Яго (Якобо) Дасиано, Жакоб ле Дасьен или Яков Йохансен, по слухам, приходился младшим братом королю Христиану Второму, тому самому, с кого потом Шекспир напишет своего Гамлета. Он оказался в центре кровавой революции, охватившей всю Европу, когда лютеране, захватив власть на севере, изгнали оттуда тех, кто проповедовал веру святого Франциска, брата бедняков. Судьба раскидала францисканцев по всему свету.

Брат Якобо многое повидал, он знал все о тех, кто норовил завладеть миром, о жаждущих власти, о злых, об одержимых, но главным образом о тех, кто просвещал это столетие, замаранное и замороченное темными колдовскими чарами. Ему был известен Франсуа Рабле, под именем Алькофрибаса Назье начавший самую продолжительную революцию в литературе. Тогда и сочинения Эразма были в новинку, да и Томас Мор еще жил при английском дворе, а «Утопия» оставалась самой читаемой в Европе книгой, которой суждено было оказать глубочайшее воздействие на потомков. Еще до того, как брат Иаков решился пересечь моря для знакомства с Новым Светом, другой францисканец, Васко де Кирога, епископ Мичоаканский, задумал основать первую индейскую республику по образцу той, что придумал Томас Мор. На месте древнего Уайамейо (сегодня там Санта-Фе-де-ла-Лагуна), что на северном берегу озера Пацкуаро, он создает первый госпиталь и первый колледж, осуществив на практике свой вариант «Утопии», управляемой системой установлений, призванных вывести индейцев за пределы досягаемости вооруженной руки испанских колониальных властей.

Идеи били ключом вокруг брата Яго, понимавшего в свою очередь, что судьба под конец путешествия привела его в новый мир, едва удерживающий равновесие на краю пропасти. Как для тех, кого здесь окрестили двенадцатью апостолами, но прежде всего для Мартина де ла Корунья и Торибио де Бенавенте по прозвищу Мотолиниа, то есть Бедняк, для него встреча с миром индейцев явилась потрясением, пленом. То, что увидел брат Яго в Тарекуато, произвело на него впечатление куда более сильное, чем остатки кичливой роскоши в Мехико, поверженном и разгромленном конкистадорами. Попав прежде в Теночтитлан, потом в Сакапу и наконец в Тарекуато, он более всего поражен поэтическим разнообразием жизни здешних простых людей, пурепеча, «служителей» своих богов. Бог огня Курикавери, лунная богиня Шаратанга, Тата-Уриата (солнце), богиня-матерь Кверауапери, — все они еще жили в вулканах, в шумных лесах и клокочущих родниках. Мрачная доктрина первородного греха и подозрения Инквизиции не смогли искоренить прежние верования местных жителей, а вот брату Яго приходится незаметно для себя менять свой символ веры. Но разве он не ради этого прибыл сюда? Не затем ли зависть недостойных современников изгнала его из родной Дании, чтобы он смог повстречаться с Новым Светом? Не потому ли, что сам святой Франциск, этот «беднячишко», вполне мог быть родом отсюда, оказаться сыном этих вулканов, лесов, этой вольной природы, где солнце, луна и огонь навсегда оставались бы его братьями и сестрами?

Брат Яго, принеся сюда христианскую религию, исполнил древнее пророчество пурепеча, согласно которому сами боги предрекали грядущий конец своей власти и приход новой веры. Гибель Тангашоана, насилие над женщинами, ограбление храмов и порабощение выживших привели обитателей Мичоакана в оцепенение ужаса. В Тцинтцунтцане брат Якобо тщетно старается утихомирить карательный раж церкви Христовой. Один из самых сильных эпизодов романа Хенрика Стангерупа посвящен ораторскому поединку главного героя с братом Хуаном де Гаомой. Тот, как и большинство тамошних клириков, отрицает право индейцев становиться священниками, ведь в глазах церкви они не более чем варвары.

Из варварства этот мир может выйти только полностью преображенным, но такой возможности ему никто предоставить не желает. Беднякам, милым сердцу святого Франциска, доступна только одна победа: набраться терпения и ждать, пока их время зреет во глубине чащоб, на вершинах вулканов и по берегам лесных ручьев — там, где дышит их собственный мир. Именно к ним решает присоединиться в конце жизни брат Яго, таков его выбор. После его смерти забальзамированные останки монаха индейцы унесут куда-то в свои горные тайники, где он упокоится близ Курикавери и Кверауапери. Век за веком брат Яго приближается к бессмертию героев и святых. На площади Тарекуато продолжают собираться мужчины и женщины, они причащаются маисом и ладаном среди аромата цветочных лепестков и мелодий «пирекуа» — народных песен, чье звучание близко европейским канцонам. Только вековые апельсиновые деревья помнят, как брат Яго однажды воткнул здесь в землю свой посох паломника и тот расцвел, а ниже монастыря еще не иссяк источник, забивший из земли там, где он топнул ногой. Здесь его взгляд ощущаешь везде: в детских глазах, в морщинах на лбу старух, в бесстрастных лицах старейшин, стоящих в толпе поселян.

Само время, головокружительное время дарит свое могущество этой деревне, словно свидетельствуя об иной стороне вещей, о часе рождения лесов и гор. Стоя недвижно под темно-синим высокогорным небом, оно никуда не спешит, ничего не предвещает. Оно равно самому себе, исполнено могучей уверенности. И пусть рядом мельтешат автобусы, поспешают, рыча моторами, в Тингиндин, в Лос-Рейес или на перевал, через Сьерра-де-ла-Кантера направляясь к Хаконе и Заморе, они не могут нарушить неподвижность времени, ибо его магия сильнее порчи века сего.

Но больше всего поражают женщины. Они так хороши, их облик так волнует сердце! В иных местах, в Пацкуаро, в Ангауане или в ближайших колониальных городах, тоже встречаются красотки, элегантные, утонченные создания. Но здесь, в Тарекуато, красавицы наделены колдовской властью над вами. Стройные, высокие, в длинных темно-синих юбках и рубахах с вышитыми на них сверкающими цветами, с лицом и плечами, укрытыми «ребозо», черно-синей шалью, они несут в себе, не проливая ни капли, некую силу, что сквозит в малейшем их жесте, что словно бы пришла из глубины веков, связав этих женщин с дивным краем, что их породил.

Они проходят по улочкам селения, переступая босыми ногами или шлепая пластиковыми сандалиями с порванными тесемками. Они рассаживаются на торговой площади, подобрав под себя ноги, держа торс очень прямо, и продают фасоль, авокадо и стручковый перец или кисловатые лепешки из теста с добавлением пульке, хмельного напитка из сладковатого сока агавы. Их красота бесстрастна, умиротворенна, блестяща и пряма, как их длинные черные волосы, потоком проливающиеся на спину. Эта красота взирает на окружающий мир в полной невозмутимости. Где-то в иных землях мужчины и женщины могут напрасно ждать чего-то, что облегчит их нужду, утолит жажду, голод, зов плоти. А здесь, в этой отдаленной деревне, примостившейся малым островком среди сокрытых облаками вулканов, женщины Тарекуато ничего не ждут. Они всегда остаются собой, облаченные в темно-голубую, небесного цвета ткань и золото дневного света. Именно они четыре столетия назад заворожили Яго Дасиано, прервали его скитальческий путь и подарили страннику землю, к которой он смог привязаться.

На нашей планете, даже посреди какого-нибудь океана, редко встретишь места, так властно приковывающие к себе, смущающие дух, подвергая его таинственному испытанию. Здесь ты слышишь пенье сирен, шепот фей, наблюдаешь рожденье воды, деревьев и света. Замечаешь, что у первой встречной глаза полны необъяснимого сияния. Такой край — лишь он способен нас изменить, приоткрыв перед нами глубины мировых истин, позволив ощутить их колдовскую власть.

Три празднества в Мексике

Гроза в Сан-Хосе

Неспешные волны высоких гор окружают плато, погрузив в тишину, меняют его природу, делая островом в океане. Дорога в Сан-Хосе-де-Грасиа ведет к небу, от асьенды Гуарача устремляясь прямо в облака. Таковы все места, в какой-либо степени отмеченные святостью: они изолированы от мира, окружены одиночеством и ветром и располагаются очень высоко, у самого неба. Как страна индейцев хопи, как горы Хоггар, даже город Лаон…

Подъезжая к Сан-Хосе-де-Грасиа, замечаем, что на западе собирается гроза. Небо так просторно, что видно все. Невероятные контуры тяжелых бело-черных облаков, сталкивающихся, словно скалы, или продирающихся между горными вершинами на восток, к Чапальской лагуне. В черных нагромождениях туч исчезли поросшие лесом склоны и утонули дома деревни Масамильта.

И грянула гроза на западе, превратившись в дерево, ствол которого — дождь — крепко упирается в горные расщелины, запускает туда пальцы воды, словно длинные корни. Серо-черные тучи становятся прекрасной и пышной кроной, а падающая вода сливается в сплошной полупрозрачный поток, беззвучный водопад, соединяющий землю с небом.

Вот и въезд в селение, прямо за поворотом, у самых небесных врат.

Когда впервые видишь Сан-Хосе-де-Грасиа, прежде прочего удивляет вот что: каждая улица ступенями уходит вверх, в пространство. Все, что здесь ни есть, соседствует с тучами. Быть может, все это способно исчезнуть, раствориться в их темной дымке. Или наоборот: здесь все ближе к солнцу и лазури.

Здесь познаешь тишину дня, неповторимое дневное молчание высокогорья. И вечерний шум: журчанье воды, шелест ветра, звук шагов на каменных мостовых, скрежет колес запыхавшихся тяжелых грузовиков, что сумели вскарабкаться так высоко. Или полет колибри вокруг красных цветов фуксии, жужжание пчел над цветками, прозванными здесь «хуан-грубиян». Запах мокрой земли, прелый дух в холодных комнатах, раскаты грозы за глинобитными стенами. Еще можно смотреть, как движутся тени от высоких столбов внутри дома, поддерживающих крышу. Время здесь другое, оно — длящееся.

Это страна лошадей, а не только людей. То же и в других районах Мексики, где сохранился традиционный уклад: человек за любым поворотом готов превратиться в кентавра. Подъезжаешь к селению — откуда ни возьмись крестьянин на своем гнедом «тихоходе». Перед ним на передней луке деревянного седла (которое здесь называют «silla», стул — и правда похоже), вцепившись ручонками в гриву, сидит трех-четырехлетний сын. Всадник индейского типа, с широким лицом, испещренным жесткими морщинами, похожими на шрамы. На лошади он сидит по-простецки, не гарцуя, но с естественной грацией, отличающей людей, связанных с землей. Присвистнув, пускает лошадь вперед. Он счастлив: в горах западнее Сан-Хосе-де-Грасиа бушует гроза, вырастив гигантское древо дождя с кроной из облаков.

Все это нравится ему и, конечно, его сыну, а может, это небезразлично и земле на плато, растрескавшейся от жажды, и скоту на иссохших склонах, заждавшемуся свежей травы. Горные отроги сочатся водой, она течет по ущельям, красная, будто от крови, и наполняет лужи у подножья холмов. Всадник съезжает с асфальтированной дороги на проселок, идущий по ложу высохшего потока. И неспешно трусит вниз, к глинобитному домику в конце тропы, окруженному зарослями гигантской кукурузы.

Чуть ниже, на самом краю деревни, два всадника остановились у лавочки, где продают легкие закуски. Не спешиваясь, они уплетают тортильи с мясом и стручковым перцем. Лошади переступают, цокая копытами и подергивая искусанной мухами кожей. К седлам приторочено пастушеское снаряжение: лассо, ремни, сумки.

Сан-Хосе-де-Грасиа — деревня животных, не только людей. Везде — пахучая навозная жижа, мухи, свежеснятые кожи. Но и молоко, белый сыр, «хокок» — йогурт, приготовленный из сквашенных сливок. Жители Сан-Хосе неравнодушны к молоку, что свойственно горцам; нечто древнее и подлинное проступает в их тяге к стручковому перцу, печеной тыкве и индейскому меду. Может, здесь глубокий отзвук первой встречи Америки с Западом? Молоко и стручковый перец — союз между скотоводческими племенами неолитической Европы и открывателями кукурузы и пряностей из неолитической Америки. Все остальное нетрудно додумать, сидя в Сан-Хосе-де-Грасиа рядом с одинокими горными вершинами, ведь именно на такой же высоте в начале XIV века возникла горделивая столица, Мехико-Теночтитлан, где накладывались друг на друга, исподволь перемешиваясь, секреты и тайны древнейших народов земли.

Нежные, древнего рисунка черты юноши, ведущего ослов, груженных бидонами с молоком, от ранчо Вердолагос до лавчонок в Сан-Хосе. Далекое, таинственное, замкнутое лицо, за ним — навсегда исчезнувший индейский народ, империя тарасков, во времена Конкисты уничтоженная огнем и мечом, голодом и болезнями. Черты чуть стерты, как камни в ручье; обращенный в себя взгляд, который бедность предков сделала непроницаемым.

Очень белые лица сельских стариков, худые и высокомерные, в тени стародавних широкополых шляп; белые шерстяные серапе, кожаные сандалии цвета старого навоза… Бледное лицо дона Анатолио, старого индейца, никогда не отводящего взгляда. Глаз хищной птицы, глаз стрелка, который всаживает револьверную пулю в пустую гильзу, положенную на стену.

Такое же странное несоответствие заметно в лице Луиса Гонсалеса[48], историка, писателя, наследника основателей Сан-Хосе: густо-черные, жесткие индейские волосы, высокие скулы, миндалевидные глаза, широкие плечи и развитая грудная клетка, обычные у тех, кто рожден на высоте в две тысячи метров над уровнем моря. И некоторые другие черты, вероятно унаследованные от испанского еврея и мулатки, тоже числящихся в предках. Опять смесь молока и стручкового перца, теплого и холодного, ледяных европейских гор и мичоаканских вулканов.

Вселенная дона Луиса — тут, в горах, она состоит из частей здешнего микрокосма. Словно человеческая история со всем ее громоздким багажом должна была обязательно пройти по узкой дороге к плоскогорью, что извивается, уводя все выше и выше, до самого «островка», описанного в трактате историка («Pueblo en vilo»), до того селения, почти подвешенного в центре мироздания, где от самого горизонта на тебя накатывают далекие горные валы.

Быть может, один только Сан-Хосе-де-Грасиа и спасется, когда наступит новый потоп?

Танец в Сан-Хуане-Парангарикутиро, Мичоакан

Рассказывают, что священник Сан-Хуана получил приказ из канцелярии епископа: необходимо прекратить скандал. Целая толпа этих людей, индейцев, стеклась со всего Мичоакана и даже из соседних штатов, чтобы принять участие в отправлении своего языческого ритуала: в семенящем танце перед алтарем Иисуса Христа. Ну, это уж слишком! Такого нельзя было допустить. Священник повесил запрещающую табличку. Отныне никому не дозволялось танцевать в церкви. Казалось, теперь все в порядке. Но однажды ночью священника разбудил какой-то звук. Со стороны церкви доносился знакомый глухой ропот. И вдруг он понял. Индейцы нарушили запрет. Им удалось взломать дверь церкви, и теперь они там танцевали! Не помня себя от гнева, священник выскочил из дома и побежал в церковь. Он торопливо растворил дверь, зажег лампы. Но церковь была пуста, в ней стояла тишина. Думая, что стал жертвой галлюцинации, священник вернулся к себе, чтобы лечь в постель. В ту же секунду звук возобновился. Где-то поблизости очень тихо, ритмично притоптывали ноги индейцев.

Все это повторилось раз десять или двадцать. И внезапно священника осенило: Христу Сан-Хуана-Парангарикутиро, тому самому, всесильному, что остановил поток разлившейся лавы во время извержения вулкана Парикутин, не понравилось решение епископа. Христос хотел, чтобы в его церкви продолжали танцевать, такая молитва пришлась ему по сердцу более прочих. После этого церковь вновь открыла свои двери танцующим, и с тех пор их никто не останавливал.

Стало быть, этот звук ему полюбился, так, а не по-иному, с ним хотели говорить люди, и в его ушах их топотание звучало сладчайшей музыкой, только оно было способно утишить муки Распятого. Да, шум от босых ног, подпрыгивающих почти на одном месте, в центральном пролете храма; три шажка вперед, два назад. Никто ни слова не говорит, никакой музыки, никаких молитв. Только этот мягкий звук — ноги, шлепающие по полу, мужские, женские, детские. Чуть наклонившись вперед, словно им нужно что-то прочесть, с локтями, прижатыми к бокам, индейцы, молодые и старые, вприпрыжку подступали все ближе к алтарю, а дойдя до какой-то невидимой черты, расходились в стороны и, так же пританцовывая, возвращались в задний ряд.

Снаружи жгучее солнце бьет в полотняные навесы ярмарочных ларьков, где прихожане храма и продавцы, праздношатающиеся гуляки и карманники, бывалые перекупщики и разевающие от удивления рты крестьянки из Танакилло и Ауирана толкаются, переходя от прилавка к прилавку. Автобусы подъезжают один за другим, выгружают паломников. По площади слоняются люди, прибывшие со всех концов Мексики. Пурепеча из Месеты или с берегов Пацкуаро, масауа, науа, отоми, мексиканцы из Шочимилько… На рынке, непосредственно примыкающем к церкви, им всем надо что-то продать или купить. Индеанки-тараски из Тарекуато сидят на корточках перед своими ведерками с чайотой («мексиканским огурцом»), перезревшими грушами или плодами авокадо, черными и мелкими, словно маслины. Женщины из племени масауа проводят часы, неподвижно сидя возле прилавков, где разложены образцы расшитой ткани. С другой стороны сьерры на автобусах понаехало множество «хакалерос», горшечников, которые все перекладывают с места на место свои горшки и плошки, демонстрируя качество обжига. Дети тискают куколок из кукурузы и, устав, засыпают, притулившись в тени какого-нибудь пластмассового бидона. А у стены базилики расположились лагерем не претендующие на комфорт усталые паломники, они созерцают рыночную суету и готовятся пуститься в молитвенный пляс перед Христовым алтарем.

К четырем часам дня из-за дверей церкви раздаются глухие удары тепонацтля[49], от которых подрагивает земля под ногами… Они разносятся далеко, аж до той маленькой площади, где духовой оркестрик наигрывает польки. Индейский барабан бросает свой властный и мощный клич. А внутри церкви теснится плотная толпа, медленно кружащаяся вокруг «кончерос» — тех, кто заняты в ритуальном танце. Паломники, подойдя к алтарю, почти тотчас отходят к паперти, где «кончерос» с павлиньими перьями в волосах танцуют под звуки барабана. Удары тепонацтля гулко отдаются под сводами, стуча, словно сердце великана, и подчиняя своей пульсации тела верующих. Даже не глядя на «кончерос», мужчины, женщины и дети танцуют в церкви, плечом к плечу, с отрешенными лицами. Барабан ускоряет ритм. Удары все чаще, все оглушительней, пока все не сливается в долгую дробь, напоминающую то землетрясение, во время которого полвека назад рождался Парикутин. Плюмажи «кончерос» содрогаются где-то в центре храма, прямо под взглядом Христа. Но барабанная дробь вдруг разом обрывается, наступает тишина, словно сердце церкви остановилось. И тут под сводами нефа становятся слышны тонкие и резкие, будто голоса маленьких девочек, возгласы «кончерос», звучащие под всхлипы мандолин. Это и песня, и молитва, исступленная и нереальная, словно пришедшая из древних веков. До слуха долетает теперь и звон бубенцов на ногах танцоров, и снова — мягкое шлепанье индейских босых подошв. А прямо к небу возносится ладанный дух копала.

Но вот деревянный барабан грохочет вновь, павлиньи перья продолжают трепетать. Здесь, в церкви Сан-Хуан-Парангарикутиро, может быть, — самое главное место в мире. А солнце за стенами храма уже касается сельских крыш. Но теперь оно обжигает все, что ранее пряталось под навесами, и больно бьет по усталым детским глазам. Ближние улицы усеяны объеденными кукурузными початками. В лужах загнивает вода. К запаху горелого масла примешивается вонь от мочи, а вдалеке на дорогах уже снова рычат моторы грузовиков и автобусов.

В Мексике мечты длятся бесконечно, как прыжки здешних танцоров.

Кукурузная месса в Чун-пом, Кинтана-Роо

Люди сидят под большим хлопковым деревом, они глядят прямо перед собой, туда, где среди кукурузных полей полукругом раскинулось их селение, а за ним темнеет в густеющих сумерках лес. Селение сейчас похоже на мираж со своими глинобитными стенами, выбеленными известкой, и крышами из пальмовых листьев. В северном конце площади — дом Стражей и храм крестов. Женщины собрались у дома Стражей, они стоят в пыли на коленях и мелют кукурузу в ручных мельницах, повторяя все одни и те же размеренные движения, исполненные глубокого смысла. У другого конца площади приготовлены кухни: каждая представляет собой три больших камня, угли под ними краснеют в темноте. Везде уже разносится запах копала и похлебки из тыквенных семечек. Совершенно голые дети бегают под последними лучами солнца. Слышно похлопывание ладоней, готовящих тортильи, — как услышишь эти рукоплескания, сразу хочется есть.

Мужчины целыми часами сидят в тени, пьют «священное вино бальче» из коры одноименного дерева со слабыми наркотическими добавками, баночное пиво или палому — смесь анисовой водки с водой. Рядом под навесом, крытым пальмовыми листьями, радиоприемник, дребезжа, наяривает лихую колумбийскую кумбию. Чуть поодаль в тенистом переулочке стоит старик в белой пижаме и выводит на уастекской скрипке тоненькую мелодию, впрочем, никто его не слушает. Порой музыка отдаляется, скрипка замолкает, женщины перестают работать, и тогда слышится странное поскрипывание, шелест, может, так шумит свет… Солнце тихо садится в красный туман над копаловой рощей.

Когда смеркается, люди направляются к дому Сегундино Коха, прихватив с собой глиняные плошки. Образуется целое шествие, несколько беспорядочное и пьяноватое, а впереди бегут оголодавшие псы. Все движутся к церкви, с ними даже небольшой оркестр: скрипка, гитаррон — огромная мексиканская гитара — и большой барабан. Старики шествуют впереди, все в белом, в сандалиях из сизаля.

Босоногие юноши вступают в храм. Они принесли плошки с мясом, похлебкой из тыквенных семечек и тортильями и теперь ставят их перед главным крестом, окутанным вышитым покрывалом. Слева от крестов — пустое кресло, украшенное цветами гибискуса. В церкви царит густая темень, дым копала делает ее еще непроглядней. Огоньки лампад в потемках мерцают красным, словно собачьи глаза. Коленопреклоненные мужчины, женщины и дети шепчут молитвы, раскинув руки крестом. Их шепот уплотняется, набирает силу, становится мощным, как порывы ветра, и тяжелым, словно гром. Священник стоит перед самым большим крестом, закутанным в покрывало. Сам настоятель тоже облачен в длинную рубаху, расшитую красными цветами. Он говорит с крестом, который высится над ним, словно великан, обращается к статуям, одетым в голубые и пурпурные наряды. Затем преклоняет колени перед пустым троном. Те из прихожан, что принесли плошки с едой, поочередно наклоняются над коленопреклоненными старцами, что-то шепчут им на ухо, какое-то тайное послание. Может статься, все свершится этой ночью. Быть может, именно сегодня владыка должен вернуться: задрапированный в циновку, он появится на центральной площади селения. И тогда Стражи вновь возьмутся за оружие (а на вооружении у них однозарядные ружья, проданные англичанами из Белиза) и освободят майя-крусоб — «крестовых майя» — от гнета уачей, то есть мексиканцев.

Люди выходят на площадь перед храмом. Там уже собрались все селяне, к ним присоединились жители Кинтаны-Роо, пришедшие из Тулума, Чанкаха, Тишкакаля, Шхасиля, Тиосуко. Усевшись в тени хлопкового дерева, они ждут. Некоторые продолжают пить свое пиво и палому. Раздается детский смех. Чересчур нервный петух прокричал невдалеке, да так резко, будто ворон каркнул.

Сумерки внезапно сменяются полной темнотой. Ночное небо — черное, блестящее, ледяное. При свете костров через площадь проходят молодые люди из числа Стражей, неся освященную пищу для большого причастия. Очень сладкие тортильи и неимоверно острая похлебка из тыквенных зерен, обжигающая, словно касание языка ягуара. Звучит музыка, взрываются несколько петард, от грохота которых, быть может, екает сердце старого Сегундино. Наверное, он вспоминает об Отделившихся, до которых войска генерала Браво так и не смогли добраться — не пробились сквозь лесную чащу. А может, ему слышатся последние слова Хуана де ла Крус Сеха, завет, что он продиктовал своему секретарю по имени Юм Поль Итца накануне падения города Чан-Санта-Крус (ныне это Филипе-Каррильо-Пуэрто):

«Есть еще одно, что я должен вам сказать, дорогие мои христиане, жители наших селений. Смотрите, каким я стал: тенью дерева, не больше, вы все, взрослые и дети, можете видеть меня таким, а кроме вас и те, кто считает себя выше других, ведь мой Господь не поставил меня рядом с богатыми, Господь мой не к генералам и военачальникам направил меня, не к тем, кто говорит, что у него много денег, или к тем, кто называет и мнит себя людьми достойными и могущественными, но указал мне Господь место рядом с бедными и несчастными, потому что и сам я беден, и Отцу моему небесному жалко меня, он любит меня, ибо воля Господа такова, что кто одарит меня, увидит, как его собственное добро прирастает. Так скажите мне, есть ли какой-нибудь другой Бог? Нет такого, и я — хозяин этого неба и этой земли, а все дети ее — мои дети, разве не так?»

Луна поднимается в черное небо, в ее лучах блестит белая пыль на площади и на дорогах. Сладкий мягкий хлеб насыщает тела людей, жгучая тыквенная похлебка горит в их жилах. Медленно, один за другим, костры гаснут. Малые дети задремывают, прильнув к матерям, а те придвигаются поближе к горячему пеплу кострищ. От ночного холода камни потрескивают, деревья зябко жмутся друг к дружке. А старый радиоприемник снова дребезжит, наяривая новую кумбию, но далеко-далеко, словно по ту сторону сновидений.

Птичий народ

«Тан-та-ли-ли, ин-па-па-па, ич-яла, ич-яла».

Песнь Несауалькойотля из Аколуакана

Дерево огромно, его темная листва металлически позванивает и посверкивает под вечерним ветром; небесный свет окружает его крону широким желтым ореолом, вблизи ярким, в отдалении мягко угасающим. Дерево стоит у обочины шоссе, ведущего в Хакону, возле кинотеатра, названного в честь Чарли Чаплина, на самом краю земли, затопляемой весенними паводками. Оно очень старое, это дерево, очень высокое, и крона его необъятна. Находятся люди, утверждающие, что его посадили по приказу императора Максимилиана. Это эвкалипт с темными листьями в форме кинжальных лезвий и с громадным стволом, от которого кора отваливается целыми пластинами. Ветви далеко отходят от ствола, и легкие листья под вечерним ветром вращаются, словно корабельные винты, а их изнанка металлически поблескивает. Днем они шумят в солнечном свете, хотя порой их заглушают моторы грузовиков. Шумят, как вода. Будто дождь идет поблизости.

Под кроной пролегло широкое шоссе, ведущее из Хаконы на запад через поля, где работают женщины и дети, но древо-великан царит над округой, в центре своей маленькой вселенной, оно созерцает лишь просторы полей да вершины далеких вулканов.

К нему-то и слетается во множестве птичий народец. В пять вечера, когда солнце клонится к вулканам, свет, струящийся с небес, изменяется тоже. Словно все накрывает полупрозрачная вуаль, почти невидимая, но ощутимая, эта легкая завеса ограждает землю от дневного жара. Она неподвижна. Люди и вещи цепенеют, обращаются внутрь себя, вал зноя нависает над миром, вот-вот накроет, и движения замирают в неустойчивом равновесии, словно вот-вот пойдут вспять.

А птицам только того и надо. Ведь в эту пору стихает ветер в древесных ветвях, не слышно шума дождя, солнце не так печет и ход дневных часов перестает давить на виски.

И они прилетают, вот все уже слетелись. Откуда? Трудно вообразить. Может, с засеянных полей, со стороны каналов или с тех земель, что южнее, от Чавинды либо Сауайо. Или с просторного зеленого мыса Эль-Платаналь у подножия горы Беаты.

Они летят тяжело, бесформенными стаями в два-три десятка, совсем не так, как безукоризненные эскадрильи диких гусей, и даже не как скворцы, которые при полете покачиваются в воздухе и вибрируют, словно рои насекомых. Нет, эти летят без ясной цели, подобно всем грабителям, каковыми они, по сути, и являются, не помышляя ни о порядке, ни о старшинстве, как вздумается, с пронзительно резкими криками. Их пиратские шайки со всех сторон слетаются сюда, быстро пересекая от горизонта видимый глазу кусок светлого неба. Они черны, того странного черного цвета, что с сиреневым отливом; по небу они скользят, широко взмахивая большими крыльями, как напуганные рыбы в водоеме, удирающие от опасности. Да, в этом поспешном бегстве чувствуется страх, каждая стая поспешает к этому дереву, будто здесь приют спасения, и, выпорхнув неведомо откуда, из иных лесов и крон, налетает разом, пронзительно вопя.

И все они стремятся к огромному неподвижному эвкалипту, растущему на обочине Хаконского шоссе.

Одна за другой стаи рассаживаются на ветвях высоко над землей. Вот уже их столько, что на подлете они волей-неволей объединяются и долго кружат вокруг дерева, образуя вихрь, бесконечно ветвящийся в небе и такой плотный, что хлопанье крыльев подчас заглушает шум моторов на шоссе и прочие звуки: журчанье воды, вздохи ветра, скрежещущий шелест листвы гигантского эвкалипта. От гортанного клекота и криков трескается небесная твердь и качается земная; чудится, будто сама крона истошно вопит, ветви бранятся меж собой, передразнивают, спорят, ссорятся, улюлюкают, перемывая друг дружке кости, а гул птичьего вихря все крепнет, ширится, грозя все смести, опустошив пространство вокруг невероятного древесного великана.

Долго ли такое длится? В этом чернокрылом торнадо времени не существует. Его течение замерло от пронзительных воплей, они остановили само движение света.

Солнце зависло, как приклеенное, на западе, над цепью вершин, над вулканом Патамбан, над Серрос Куатес, «горами-близнецами», так оно и стоит, пылая и, должно быть, обрушивая снопы искр прямо в Тихий океан. Кажется, ему больше не стронуться с места, словно птичий вихрь похитил у него всю силу, будто эта колготня черных стай отменила ход вещей и движение мысли, все остановила на земле и на небе.

Вот и Хаконская дорога странно пуста. И вся земля в закатном желтоватом сиянии кажется необитаемой. Обширные поля, улочки города, пустыри, зубчатые силуэты вулканов — все безжизненно.

Еще подлетают последние стаи, кружатся над деревом, ища, куда бы пристроиться. Но все уже занято, от верхушки до комля, от хрупких кончиков веток до их мощного основания, отходящего от огромного ствола. Тысячи черных птиц скопились тут в такой давке, что новая садится не раньше, чем другая, вытесненная соседками, взлетит, громко вопя от возмущения. Сколько их? Десять тысяч, пятнадцать, больше? Гигант дрожит и шатается под их весом, теряет листья. Что ж, он — средоточие всего сущего, в том нет сомнения, раз на нем разместился город птиц, целый народ; он — столп, поддерживающий здешние небеса. Вокруг него приютились людские жилища, вулканы, дороги, плантации помидоров и кукурузы, а еще дальше — совсем уж пустынные места, кедровые и сосновые леса, озера, обдуваемые ветрами высокогорья. Но все это лишилось смысла и силы, замерло, быть может, в ожидании, ибо сейчас птицы — единственные повелители вселенной.

В небе даже их самих уже словно бы нет, лишь мелькание белых просветов, мечущихся в толще черного вихря слепых пятен пространства, — знак того, что танец не закончен, да длинные медленные ленты на краях птичьей воронки продолжают неспешное кружение вокруг эвкалипта — вот-вот развяжется пуп небес.

И тут вдруг гомон их голосов взмывает ввысь еще оглушительнее. Все орут разом, каждая на своем. Звуки яростные, жесткие, они теснят, бьют, отпихивают друг друга. Земля меж тем коснеет в густом молчании, солнце как гвоздями прибито над вулканами в недвижном небе, только где-то на дикой высоте ветер рвет и комкает одинокое облако. Все замерло здесь — и во всех пределах земных, вплоть до далекого Тихого океана, чьи волны тоже застыли.

Крики птиц так громки, что не расслышать ничего другого. В безмерном неистовстве они вещают о себе, их речи достигают края земли и неба, ибо в сих пределах только они живы, только они властвуют. Крона дерева пухнет от их голосов, разрастается, заполняя все пустоты, улицы города, скалистые ущелья…

Но тут солнце, спохватившись, вновь пускается в путь к западу от вулкана Патамбан. Теперь это странное красное пятно, оно растет, меняя облик неба, мнет его, как шкуру зверя. Все, что застыло, оглушенное черным ураганом, оживает. Вдруг появляются люди, вон они стоят на межах своих полей, на плоских крышах домов или на улочках, вдоль которых неимоверно вытягиваются их тени. По шоссе снова снуют, поднимая пыль, тяжелые грузовики с фруктами, бутылками пепси и разным железом. Они катят навстречу ночи к большим вулканам, в сторону Сакапу, Кироги, Уруапана.

Дерево огромно, оно одиноко стоит у дороги, тысячи птиц в его листве переговариваются, толкаются и бранятся, прежде чем заснуть. Воздух прозрачен, небо чуть темнеет на востоке, и уже заметна первая звездочка, мерцающая точка в ночной голубизне. Умиротворение кружит голову, он куда как крепок, этот хмель, а все из-за дерева, где копошится птичий народец.

Да, хмель сквозит в голосах и жестах, но есть и что-то еще, таинственное, неизгладимое, оставленное в памяти этим крылатым вихрем, что на миг остановил движение мироздания.

Аундаро: небосвод

Тцакари, черный певчий дрозд, что пьянеет, наклевавшись винограда, и, как по волшебству невероятно умножившись, уподобляется дыму, клубящемуся в небе, трепещущему вихрю, где птиц больше, чем семян в полях, не говоря уж о людях, о детях и взрослых.

Кхехта, сенсотль (пересмешник)

чей голос скрипит и журчит

как сухая вода,

не увлажняющая

пыльную землю.

Малыши, насекомоядные:

Ситу,

Тцерепапа, птица с клювом, похожим на заступ

Уиуитси, птица, поедающая плоды вишни

Курхукумбатс, полосатая птичка с гребешком на голове

Тититурхи, птица с черной головой, поющая до наступления ночи

Тсерепапуире, зелено-желто-красная птичка.

Эну, Тсиауапу ури, птица с длинным клювом

Питсиката, ласточка

Мирту

Тата-Уриата, Отец-Солнце

Нана-Кутси, Мать-Луна

Тата-Хоскок'эри, Отец-Большая звезда

Эчерендо, земля

Тсирики, колибри

Завидит койота — поет

Танцует, недвижно вися перед красным цветком

Танцует и перед огнем, перед смертью танцует

Люди клана колибри одеваются в перья цвета огня, они — уитцитцилины, ведомые Уицилопочтли, великие жрецы огня в городе, чье имя Тцинтцунтцан: «Свет-от-Колибри».

Белка-летяга спасается от койота

Танец Тсикат Амбази, дикого индюка

Танец Тсауанду, полосатой куропатки

«Затем и другие люди вышли на танец, называемый «параката уарака», танец бабочек, они танцевали его во дворе, обнесенном оградой, или в домах Великих жрецов. Служитель этой богини танцевал там же, тело его обвивало чучело змея, а над ним в небе вился бумажный змей в форме бабочки»[50].

«Кататани» — запускать воздушных змеев высоко в безоблачное небо.

Тикури — одинокая ночная сова

Она выдумывает пение флейты

И магию

Хирипуни, голубка Киритати

Зеленый дятел, выбивающий дробь

Куиристи, утка

Хапундарху, белый ибис, которого ни один яд не берет

Хуаки, ворон

Курхисти, бог-коршун,

однажды он облачится в белые одежды тхупутхупуси

и более никогда не опустится на землю

Кирхики, сокол

Куийюсх, ястреб-перепелятник, чья тень быстро скользит

по бледной траве, молчаливый разносчик смерти

похожий на расщелину в морском дне у подножья подводных вулканов

Кхууюзи, клекочущий орел, его клекот как стоны войны

Кумиечукуаро, подземный мир

……………………………

Дсибильнокак: ночное послание

В центре полуострова Юкатан, на юге Мексики, лес окружает поселения майя плотным кольцом, своим засохшим шерстяным воротом он душит их. В мае до наступления дождей там полыхают пожары, а дымное небо над ними серо и багрово, словно во всем мире — сумерки.

Там, в лесу, есть тропинка, полоска белесой земли, что ведет к храму со странным именем. Его не назовешь гигантским, он не устремляется ступенями к небу: это просто дом, квадратный в плане, сказали бы мы, с толстыми стенами, поддерживающими крышу, с полуобвалившимся основанием купола, лес наступает на него со всех четырех сторон, стены поросли колючим кустарником, топорщатся щетиной старых корней, но при солнечном свете можно различить рельефы, иероглифы, высеченные в камне, и на всех четырех углах проступает фигура бога Чаака с изогнутым хоботом и торчащими изо рта клыками.

Храм называется Дсибильнокак, что значит: «Ночное послание». Легенда гласит, что под его сводами некогда жил ученик великого Ицамны, владыки мира, герой эпоса майя, изобретатель письменности, проведший здесь долгие часы, рисуя иероглифы на листах бумаги из амате (мексиканской смоковницы) и читая в небесах тайны народа майя.

Ныне, когда минули века разрушений и пожаров, тайные книги древних майя исчезли, никто больше не усядется, подогнув под себя ноги, на холодную каменную плиту внутри дома, чтобы там писать и читать. Ветер времени раскидал слова, и мир коренных жителей континента медленно погружается в забвение. Но дом, где по ночам читают и пишут, еще цел, покрытый панцырем из веток и шипов, как вечная раковина.

Я хочу поговорить о Дсибильнокаке, эта легенда об укромном месте, где пишут ночами, кажется мне прекрасной. Прекрасный, как затемненная комната, приют, лучше которого не сыщешь, здесь можно забыть о внешнем мире и одиноким странником войти в царство знаков, не важно, высеченных в камне, нарисованных на сложенных гармошкой листах бумаги или убористо набранных на книжных страницах без картинок, которые медленно переворачиваешь в ночной тиши. Писать по ночам, читать по ночам — невероятнейшее и притом самое легкое из путешествий. Время движется вспять, потягивается, оглядывается, лишь изредка прерываемое ударом колокола, донесшимся с башни, затерянной где-то там, по ту сторону всех эспланад и авеню, или шелестом ветра в неведомой листве, которая тотчас умолкает, подобно ветвям и лианам вокруг старого храма майя.

Читать по ночам, писать по ночам… Мне запомнился маленький мальчик из племени эмбера, живший в селении Наранхал, на берегу Рио-Тукезы в лесах панамского Дарьена. Сидя на корточках на дощатом полу хижины при свете маленькой лампы, где фитилем служил кусок витой веревки, плавающий в керосине на дне консервной банки, парень читал. Все книги, какие только можно было найти в том затерянном краю: брошюрки по истории, географический очерк, может, какой-нибудь давно вышедший из моды роман… Вокруг пламени лампы танцевала мошкара. В углу кто-то спал, уронив голову на радиоприемник, без умолку передающий афро-кубинские мелодии. Женщины возвращались с реки, слышались крики, детский смех… А мальчик продолжал читать, все в той же позе, чуть склонив голову, придвинувшись как можно ближе к свету — так, должно быть, сидел ученик Ицамны в не ведомом никому ночном храме.

Этот образ воодушевляет меня. Здесь нет ничего от легенды, и я не знаю, кем стал тот индейский мальчик. Но мне отрадно вспоминать его серьезное лицо, воздушную легкость позы, книгу в детских руках, склоненную голову. Как далеко он был тогда от всех прочих, уносимый рекой своего воображения! Может статься, он и мне помог яснее вспомнить пору, когда я сам в ночной тишине проникал в таинственный книжный мир: Николас Никльби, Ласарильо с Тормеса, Дэвид Бэлфур, «Без семьи»… Благодаря этому мальчишке я, кажется, стал лучше понимать, что связывает меня доныне с далекими ночами, проведенными без сна, когда тишину нарушало лишь шуршание слов, а стенные часы звонили слишком часто. Они во веки веков одни и те же, эти ночи за чтением или письмом, мальчик-эмбера в хижине на берегу Тукезы и старый писец-майя в покинутом храме посреди опаленного зноем леса — один и тот же человек. И в то мгновение, когда слова начинают свой полуночный танец на книжной странице, каждый мальчик, девочка или взрослый — оттуда либо отсюда, с берегов Марны или с панамской реки — в свой черед вступает под своды храма Дсибильнокак, туда, где совсем рядом бьется живое сердце бога Ицамны.

Индейский голос: Ригоберта Менчу

Мало найдется книг, настолько правдивых и так волнующих душу, как та, что посвящена Ригоберте Менчу[51], молодой индеанке из народности майя-киче, живущей на северо-западе Гватемалы. Автор говорит с нами спокойным, уверенным голосом, рассказывая, какова сегодня жизнь в том провинциальном мире, какие беды угрожают ее народу. При всей своей простоте это повествование потрясает, как всякое искреннее свидетельство. Мы открываем для себя все ужасы гражданской войны, расовых преследований и колониалистского притеснения в том регионе, что в свое время породил одну из самых древних культур (именно там аббат Брассер де Бурбур в 1860 году обнаружил «Пополь-Вух» и «Рабиналь-ачи») и является одним из самых беспокойных мест на той земле, где еще живут предки первопоселенцев. Коренное население, разделенное многочисленностью своих наречий (в Гватемале индейцы представлены двадцатью двумя этническими группами, говорящими на двадцати трех языках), подвергается бесконечным унижениям и несправедливой эксплуатации: вчера еще его преследовали испанские завоеватели из окружения свирепого военного наместника Педро де Альварадо, нынче их место заняли «ладинос»: испаноязычные потомки индейцев, испанцев и афроамериканцев, составляющие основное население Латинской Америки. История Гватемалы глазами побежденных — это бесконечная череда притеснений, хроника медленного убийства, когда никто не приходит на помощь.

Сегодня в Гватемале, как на большинстве территорий, где сохранилось коренное население (то есть в бесплодных пустынях США или Мексики, малодоступных горах и лесах Центральной Америки и Бразилии, не говоря о регионах, где царит холод, где леса превращены в гнилостные болота и климат нездоров), война на уничтожение, похоже, вошла в свою заключительную фазу. В современном обществе государство — Минотавр, который становится все прожорливее, а индеец, не говорящий по-испански, — первая жертва, он всем мешает, его необходимо упразднить во что бы то ни стало. Обвиненные в неспособности к производительному труду и в лени, в сопротивлении разработке природных богатств (леса, месторождений минералов, нефти) и в том, что предпочитают природу урбанистической цивилизации, аборигены встречают лишь презрение со стороны тех, кто пользуется их рабочей силой, равнодушие среди прогрессистов, видящих в них только фанатиков, привязанных к былым суевериям, и мстительную агрессию армий тех государств, которые говорят с коренным населением только на языке репрессий.

Но перед нами не только история поражений и унижений, есть в ней место и сопротивлению: рассказ Ригоберты Менчу, молодой индеанки из народности майя-киче, отвечавшей на вопросы Элизабет Бургос во время многодневной беседы, записанной на пленку в Париже, — свидетельство силы древней культуры и благородства собственной борьбы Ригоберты. Причина трагедии ее народа — преступления, совершаемые вооруженной охраной крупных землевладельцев, устраняющей конкурентов — собственников меньшего калибра, и армией Карлоса Монте. Эти злодеяния показаны глазами невинных жертв, которым удалось выжить. Слушая спокойный, исполненный достоинства голос горянки, говорящей на своем родном языке, без пафоса и цветистых слов, мы вполне ощущаем всю безысходность происходящего. Вот, например, Ригоберта рассказывает о смерти своего юного брата Николаса на кофейной плантации: «Совсем ребенок. Он умер на рассвете. Мы не знали, что делать. Два соседа попробовали помочь моей матери, но они совсем не понимали, как надо с ним поступить. Где его похоронить и как. Тогда капрал (надсмотрщик на плантации) ей сказал, что она может похоронить моего братца прямо здесь, на хозяйской земле, только надо заплатить налог за то место, куда его зароют. Тут мама и говорит: «Но у меня нет с собой ни одного медяка», а тот ей в ответ: «Тогда нельзя, вы и так много должны: за лекарства, за то, за се. Тогда уносите ваш труп и убирайтесь! Пошла вон!» А затем она рассказывает о гибели другого своего брата, Патросинио, заживо сожженного после пыток в селении Чахул военными и «каибилами» (так называются в тех местах особые антипартизанские формирования, отличающиеся чрезвычайной жестокостью). И о матери, изнасилованной и замученной солдатами, оставившими тело без погребения, на потребу грифам и собакам. «Но тут надо попросить прощения у зверей, — поправляет себя Ригоберта, — мне кажется, они не были так злы, как эти армейские дикари».

История Ригоберты Менчу — свидетельство эксплуатации бедных в городах: тут, например, показано, как хозяйка обычно относится к индеанке-служанке, которая решила таким образом зарабатывать на жизнь, но тут выясняет, что для буржуа-«ладинос» индеанка «не заслуживает пищи, которая полагается собаке». Вот когда в душе рассказчицы просыпается сознание своих прав и решимость за них бороться: теперь она не просто одна из бедняков, она сопротивляется, идя по тропе, проложенной столькими невинными жертвами, среди которых — ее отец и мать, погибшие в борьбе с притеснителями своего народа.

Что тут особенно смущает разум и волнует сердце, так это смесь мягкости и готовности к насилию, ненависти к убийцам и стремления к счастью. Ведь рассказчица юна: «у нее открытая детская улыбка», говорит о ней Элизабет Бургос, представляя нам свою героиню. Но неожиданно оказывается: Ригоберта Менчу несет в себе некое древнее знание, ей ведомо, как мучают и убивают ее народ, вот почему бросаемый ею клич так мощен и уверен. С самых юных лет она познала несправедливость и оскорбления, видела гибель близких. Она поняла, что единственная надежда для тех, кого она любит, — в жертве ради того, чтобы однажды забрезжил иной мир, где старинная красота — дар от солнца, земли, воды и кукурузы, священных сущностей, что соединяют ее народ с Творцом — будет чудесно сохранена, раскроется и расцветет.

Такая книга в наши дни редкость, драгоценность, ведь поведанное в ней — больше, нежели простое свидетельство о нищете и смертях, обрушившихся сегодня на «национальные меньшинства» — народы, живущие в согласии с традициями прошлого. Ведя свой взволнованный рассказ о несправедливостях и войнах, бесхитростный голос Ригоберты Менчу обращается к каждому из нас с глубокой серьезностью человека, с малых лет познавшего несчастье, и здравомыслием, свойственным древним расам, чтобы приобщить нас к своей надежде, что есть где-то другой мир, что он возможен. Мир, «где не надо делать плохих поступков, ведь солнце светит для всех своих детей».

Все на свете связано[52]

Накануне юбилея первого путешествия Христофора Колумба в Новый Свет годовщина смерти Сидящего Быка приобретает символическое значение, подчеркивая, какой катастрофой явилось прибытие европейцев на территории, занятые коренным населением. Начиная с их первой встречи и до новейших времен поражению коренных этносов на всем огромном пространстве Американского континента предшествует поистине экологическая катастрофа. Такие мужественные люди, как Бартоломе де Лас-Касас, Мотолиниа или Васко де Кирога еще с XVI века пытались поделиться своим ужасом и состраданием при виде разрушения индейского мира. Другие достойные люди, такие как Саагун или Торквемада, попробовали внушить своим современникам, что неумеренная жестокость победителей грозит подорвать власть в колониях. Отец Хосе де Акоста доказывает наглядно и не без некоторого цинизма, каков размах бедствия: «уничтожив индейцев, — пишет он, — мы подготовляем наказание лишь самим себе, потому что они уже лишены тех благ, коими Господь их наградил».

Эта катастрофа, шествующая по континенту с юга на север, не случайна. Первые экспедиции конкистадоров были, если отвлечься от героической риторики, не чем иным, как коммерческими предприятиями с целью быстрого обогащения, по сути, такими же, как сходные колониальные рейды конца XIX века.

Эксплуатация обитателей Нового Света возможна, только если убедить мир в их природной отсталости. Вопреки идеалистам, оставшимся в Европе, испанские и англосаксонские колонисты предпочитали описывать индейца как существо безнравственное, не ведающее закона и религии, едва отличающееся от дикого зверя: «Brutos animates», — запишет отец Андре Перес де Рибас, характеризуя племя сери из Соноры. Столетьем позже агенты Бюро по индейским делам, демонстрируя смесь сострадания и презрения, с какой североамериканское правительство относилось к непокорным индейцам на границах страны, пишут: «Мы сегодня полны решимости никогда не допускать применения силы к племенному населению, которому, однако, можно доверять не более, чем стаям волков, бродящим по горам».[53]

Коренным жителям выбора не предоставлялось, а их экономика не могла не стать экономикой выживания — уважения к земле и ко всем ее ресурсам. Это представляло для конкистадоров двойную выгоду: эксплуатируя природный потенциал до самой последней крайности, они уповали, что голодом и бедностью принудят смутьянов к покорности. Насильственно вытесняя людей с их прежних земель, они отнимали у них возможность отвечать за свой надел и даже уверенность в собственной принадлежности к роду человеческому. Благодаря подобной диалектике Америка впрямь становилась такой, какой победители себе ее представляли: варварской и примитивной.

Народы севера и северо-запада, «варвары», «бродяги» тяжелей других пережили эпоху насилия, преследовавшего их повсюду. Липан-апачи, юты, команчи, арапахо, поуни, сиу, уичитас, шайены, кроу, манданы, оседжи — все те, кого называли «бизоньими народами», будучи кочевниками, в большой мере живущими за счет охоты на огромной территории, протянувшейся от Соноры и Дюранго до Канады и включавшей в себя высокогорья и саванны в центре континента, существовали в хрупком равновесии с природой, основой которого служила охота. Бизон оставался главным средством выживания: его мясо и кровь кормили индейца, рога и копыта служили для изготовления оружия, инструментов, клея, из кожи делались палатки, одежда и ремни, телячий желудок использовался для закваски, желчь применялась как краситель. Истребление бизонов, осуществленное колонистами-англосаксами, явилось одним из величайших экологических бедствий всех времен. Равнины, когда-то кишевшие жизнью, полные кочевников, стали тем, что Т. Р. Ференбах называет «равнинами-кладбищами»[54], где индеец блуждает без цели и средств к существованию по кошмарному, безжизненному миру.

Жалоба, адресованная губернатору Техаса в 1852 году вождями команчей Катум'се и Санако, исполненная пронзительной искренности, так и не была услышана большинством бледнолицых.

«На обширных землях этой страны, где многие века жили наши предки, свободные и счастливые, потому что никто им не отказывал в праве перебираться с места на место, что теперь остается нам? Дичь, служившую нам основной пищей, перебили и разогнали, а нас силой оттесняют в места бесплодные и пустынные, где мы умираем с голоду. Вокруг нас мы видим только разрушение и ожидаем своего конца равнодушно и покорно. Дайте нам хотя бы немного земли, которую мы сможем называть своею, чтобы мы смогли там мирно похоронить свой народ».

Одни за другими последние свободные племена, обитавшие на западе и севере континента, сдаются, — не потому, что слабее в военном отношении, но из-за методичного уничтожения окружающей их природы и следующего за ним социального распада. Индейцев-кочевников с северо-запада постигла та же участь, такое же унижение и отчаяние, какие познали в начале конкисты земледельческие народы Центральной Америки: ацтеки, майя, пурепеча, отоми. Их ужасающее положение явилось результатом не политического разгрома, ибо, мало соприкасаясь друг с другом ранее, эти племена не воспринимали войну, развязанную против них, как поединок одного народа с другим, нет, их сразило чувство распада оттого, что мировое равновесие нарушено и священный порядок восстановить уже нельзя.

Поскольку сегодня мы отмечаем печальную годовщину смерти Сидящего Быка, одного из великих вождей и тайновидцев индейской Америки, главы племени сиу-оглала, необходимо воздать должное всем тем, кто заплатил жизнью за сохранение самосознания коренных народов, — Кочизу, Джеронимо, Пятнистому Лосю, а еще Джозефу, вождю не-персе. В 1855 году в ответ на предложение американского правительства купить индейские земли, вождь Сиэтл (или Шиатл) обратился к Собранию Племен с одним из самых прекрасных посланий грядущим потомкам, его следовало бы проходить во всех школах мира[55].

«Так вот, мы сейчас рассмотрим ваше предложение купить нашу землю. Если мы решим его принять, то лишь на таком условии: белый человек должен относиться к зверям на этой земле, как к своим братьям.

Я — дикий человек и не понимаю чужих обычаев. Я видел, как тысячи бизонов гниют в прерии, покинутые белым человеком, перебившим их, стреляя из бегущего поезда. Я — дикий человек, который не понимает, как дымящий железный конь может быть важнее бизона, которого мы убиваем, только чтобы самим выжить.

Что такое человек без животных? Если все звери исчезнут, человек умрет от великого одиночества ума. Ведь все, что случается со зверями, вскорости обязательно происходит и с человеком. Все на свете связано.

Вы должны научить ваших детей, что земля под нашими ногами — это наша мать. Скажите им, что они должны уважать ее, потому что она богата: в ней жизнь нашего народа. Научите ваших детей тому, чему мы учим своих: земля — наша мать. Все, что случается с землею, происходит и с детьми земли. Когда люди плюют на землю, они оплевывают самих себя.

Мы-то знаем: земля не принадлежит человеку, это он принадлежит земле. Нам известно: все взаимосвязано, как кровь, что соединяет всю семью. Все на свете связано.

Все, что случается с землей, настигает и ее сыновей. Не человек соткал ткань своей жизни: он лишь нитка в этой ткани. Все, что он сделает с нею, случится и с ним.

Но мы рассмотрим ваше предложение отправиться в резервацию, которую вы определили моему народу. Мы станем мирно жить в стороне от вас. Нам не важно, где провести остаток дней. Наши дети видели своих отцов, униженных поражением. Наши воины познали стыд; после разгрома они проводят дни без дела и цели и оскверняют свои тела сладкой пищей и крепкими напитками. Какая разница, где нам провести остаток дней? Их впереди уже не так много. Еще несколько часов или несколько зим — и не останется ни одного из потомков больших племен, живших когда-то на этой земле или из той горстки сейчас скитается по лесам. [Так в оригинале — Прим. верстальщика.] Никто не станет оплакивать народ, такой же сильный, так же исполненный надежд, как ваш. Но к чему оплакивать гибель моего народа? Народы ведь состоят всего лишь из людей. А люди приходят и уходят, как морские волны.

Даже белый человек, чей Бог идет рядом с ним и говорит с ним, как друг говорит с другом, не в силах избежать общей судьбы. Может быть, вопреки всему, мы — братья; что ж, посмотрим. Но мы знаем одно — то, что и белый человек однажды откроет для себя: наш Бог — это тот же Бог. Напрасно вы думаете сегодня, что обладаете им, как хотели бы обладать нашей землей. Вам это не удастся. Он — Бог людей и одинаково сострадает человеку с красной и с белой кожей.

Земля драгоценна в его глазах, и тот, кто наносит ей вред, обливает своего Создателя презрением. Белые тоже не вечны, и, быть может, век их короче, чем у других племен. Если будете пачкать свою кровать, то однажды ночью сами задохнетесь в своих испражнениях.

Но и в своем падении вы будете возжигать сияющие огни, зажженные мощью вашего Бога, приведшего вас в эту страну и по замыслу, известному ему одному, позволившего вам захватить власть над этой землей и краснокожим человеком. Почему так случилось, для нас загадка, мы не в силах ее понять, когда все бизоны убиты, а дикие лошади укрощены, когда самые укромные уголки леса осквернены человеческим зловонием, а холмы, где созрел урожай, изуродованы телефонными кабелями.

Где звери с теплым пушистым мехом? Исчезли. Где орел? Его нет. Надо ли сказать «прощай» резвому коню и охоте? Но так перестаешь жить и начинаешь выживать.

И все-таки мы сейчас рассмотрим ваше предложение купить нашу землю. И если согласимся, то лишь для того, чтобы наверняка получить взамен ту резервацию, что вы обещали. Быть может, там мы закончим отпущенные нам краткие дни так, как нам нравится. А когда последний краснокожий человек исчезнет с этой земли и память о нем станет лишь тенью облака, летящего над прерией, эти берега рек и леса еще будут давать приют духам моего народа. Ведь они любят эту землю, как новорожденный — биение материнского сердца. Итак, мы продадим вам нашу землю, любите ее, как любили мы. Заботьтесь о ней, как заботились мы.

Сохраните в памяти эту страну такой, какой она будет, когда перейдет к вам. И, напрягая все силы, сердце, ум, сберегите ее для ваших детей и любите ее, как Бог любит вас всех.

Мы знаем одно: наш Бог — тот же, что у вас. Он любит эту землю. Даже белый человек не в силах избежать общей участи. Быть может, мы все-таки братья. Увидим».

Танец против потопа

Лет двадцать назад я путешествовал по лесам панамского Дарьена недалеко от границы с Колумбией в верховьях реки, называемой Туйра, знакомясь с народом, научившим меня тому, чего не отыщешь ни в одной книге, ни в каком философском учении. В те времена я не придавал особого значения глобальным проблемам западного общества, думаю даже, что я намеренно уклонялся от столкновения с ними — именно это и привело меня в леса у истоков рек, казавшиеся надежным убежищем, где все приобретает совершенно иной смысл. Несомненно, я думал, попав туда: вот место, куда не доносится суетный мирской шум, где замирает бессмысленный и раздражающий гам городской цивилизации, похожей на огромный обезьянник. Я оказался на самом краю земли, называемой индейцами «то кембу» («нос рек»), в девственном и уединенном месте, где возникает чувство, будто ты достиг некой высоты, ибо все тут прекраснее, ярче, чище — прежнего — небо, вода, солнечный свет в древесных кронах. Чувство, что здесь покуда раннее утро мира, в котором царствуют растения, птицы и насекомые, а людям надлежит держаться тихо и скромно.

Такими и были живущие тут ваунана — название их племени означает просто «люди». Несколько тысяч ваунана, спасаясь от жестокой власти карибов-чоко из Колумбии, укрылись в глубине лесов, вдали от современного общества, высокомерно не желающего о них знать. Ведь это дикари, — говорят в таких случаях, — люди, обходящиеся без одежды, живущие в домах без стен и питающиеся всем, что только можно найти в лесу: ягодами, кореньями, а еще птицами, змеями и насекомыми. Все, что они могут вырастить, — это пара ведер бобов или кукурузы посреди неистребимого подорожника. Кому до них какое дело?

Между тем эти люди практикуют обряд, насчитывающий тысячелетия и имеющий отношение ко всем людям земли. Всякий раз для воздаяния почестей верховному божеству Хевандаме, создателю земли и людей, мужчины, женщины, дети и старики сходятся вместе из всех уголков леса. Они окрашивают свои тела в черный цвет соком плодов дерева «кипар» (джагуа, Genippa americana). Мужчины надевают белые, цвета их бога, набедренные повязки, женщины — белые юбки. Все собираются вокруг большой пироги из бальсового дерева, подвешенной на веревках к четырем деревянным столбам. Затем они начинают танцевать при звуках флейты Пана и водяных барабанов, медленно кружа вокруг пироги. При этом они бьют по корпусу пироги деревянными палками. Час за часом до самой ночи лесная поляна оглашается этой странной музыкой, монотонным пением, присвистом флейты и глухими ударами по пироге, похожими на дробь огромного барабана. Танец и музыка обращены к Хевандаме, это молитва о том, чтобы он уберег землю от нового потопа. Они знают, что божество гневается, раздраженное людской злобой и неверием, и может, как уже бывало, в любой миг решить покончить со своими созданиями, открыть затворы, выпустив воду из небесных облаков и земных рек, чтобы уничтожить все мироздание. В глубине леса ваунана — единственные, кто знает о нависшей над миром угрозе. На свой манер они упрашивают бога, танцуя вокруг магической пироги, единственного напоминания о первом потопе, чтобы Хевандама не поддавался гневу и не обрекал на погибель людей и животных.

Есть что-то трогательное и волнующее в этом обряде. Один из самых изолированных народов на планете, почти лишенный земли, горстка индейцев, неизвестных миру, который относится к ним с пренебрежением, живущих посреди леса, не имея представления о том, что трясет и ломает современную западную цивилизацию, не подозревая об удивительных открытиях науки и о том, какие беды в результате могут постичь человечество, — этим людям, однако же, дано свыше интуитивное знание о грядущем разрушении мира и в то же время — власть и воля его сохранить. У них достаточно веры, чтобы спасти не только себя, но и все человечество. Они ведут свой танец-молитву без лишней патетики, смиренно, естественно, как живут в остальные дни, — просто им ведомо: если они перестанут плясать вокруг волшебной пироги, вознося мольбы Хевандаме, чтобы он не губил мир, то никто другой этого не сделает.

А как может писатель противодействовать новому потопу, ныне грозящему уничтожить все и вся? Как может человек, какой угодно человек, противостоять термоядерной смерти, которую наука изобрела, чтобы вернее прикончить и его, и самое себя? Что делать человеку здесь, в центре Европы, или где-нибудь еще, чтобы попытаться спасти свое будущее? И все же, вероятно, ему дано, как лесным людям из племени ваунана, просто пуститься в пляс, выбрав музыку, подходящую для него. То есть говорить, писать, действовать, чтобы попытаться своей молитвой собрать мужчин и женщин вокруг пироги. Он способен на это, а другие, услышав его музыку и голос, разобрав слова его молитвы, присоединятся к нему, чтобы отдалить угрозу, превозмочь зловещий рок.

Так будем же говорить и плясать вопреки новому потопу.

Примечания

1

Bernardino de Sahagún, Historia general de las cosas de Nuena España. Porrua, Mexico, 1971.

2

Текст впервые опубликован при поддержке «Fondo de Cultura Econόmica». Мехико, 1982.

3

Здесь и далее в этом эссе — цитаты из «Описания Мичоакана». (Прим. ред.)

4

Antonio Tello. Libra segundo de la Crόnica Miscelanea en que se trata de la Conquista espiritual у temporal de la Santa Provincia de Xalisco. Guadalajara, 1891, p. 30.

5

Maurice Boyd. Tarascan Myth and Legends. Texas, 1969, p. 10.

6

«Уакусеча» — название той части распавшегося племени, которая пришла к победе, происходит от «уакус», «орел». Эта хищная птица — эмблема бога Курикавери, слово же, видимо, стало прозвищем чичимеков, участвовавших в последнем нашествии.

7

Это выражение, несколько странное для европейского сознания, по мысли автора, отражает специфику взаимоотношений древних индейцев с их божествами, строящихся на началах взаимного обладания: не только бог — владыка человека, но и человек владеет своим богом. (Прим. перев.)

8

Peter Gerhard. A Guide to the Historical Geography of New Spain. Cambridge, 1972, p. 344.

9

Несмотря на сплоченность мичоаканских пурепеча, вплоть до прихода испанцев сохранились племенные образования, говорившие на других языках: нагуа тяготели к западу (в Тамазуле), отоми жили на востоке (в Ташимароа), текос — в центре (в долине Заморы).

10

Эта провинция (ныне — штат Халиско) носила имя своего завоевателя, который получил ее под опеку (в качестве энкомьенды).

11

Тхиуименча (от глагола «тхиурам»: «носить дитя») — жрецы, которые носят бога на спине во время «воинских празднеств».

12

Кенгариеча, несомненно, образовывали что-то вроде элитного корпуса, сравнимого с Орлами в государстве ацтеков: само название их (от «куангари»: звезда) имеет отношение к культу планеты Венеры, как воплощения бога Урендекауэкары.

13

См.: Relaciones geográficas de la Diócesis de Michoacán 1579–1580. Guadalajara, 1958.

14

См.: Peter Gerhard, op. cit., p. 152.

15

См.: Relaciones geográficas de la Diócesis de Michoacán, op. cit., p. 38.

16

Relaciones geográficas de la Diócesis de Michoacán, op. cit., p. 95.

17

Pablo de Beaumont. Crónica de Michoacán. Mexico, 1932, II, p. 127

18

Maurісіо Swadesh. Elementos del Tarasco antiguo. Mexico, 1969.

19

Pablo de Bomont, op.cit. p.56.

20

Francisco Cervantes de Salazar. Crónica de La Nueva España. Mexico, t. II, p. 269.

21

Francisco Cervantes de Salazar, op. cit., p. 261.

22

Bernardino de Sahagún, op. dt., p. 43.

23

Нурхит (Clinopodium lœvigatum) — дикое растение, распространенное на месете (плоскогорье), где обитают тараски; пурепеча употребляли его в настоях и отварах как тонизирующее и общеукрепляющее средство.

24

Единственное упоминание о календаре в «Описании Мичоакана» довольно уничижительно: когда Иуача, царек в Тариаране, хвастается, что умеет считать дни по мексиканскому календарю и оттуда может почерпнуть совокупность предсказаний для новой войны, молодой Тангашоан, племянник царя Тариакури, не в силах сдержать возмущения: «Кто тебя просит считать дни? Мы не бьемся, считая дни, а носим дрова для священных костров». Несмотря на эту протестующую реплику и не обращая внимания на ложную информацию, предоставленную Раулем де ла Грассери по поводу некоего «тараскского календаря», каковой есть не что иное как копия ацтекского, мы имеем все основания допускать, что настоящий счет времени у древних пурепеча существовал; он основывался на учете движения Солнца, фаз Луны и положения Венеры.

25

Пятидесятидвухлетний цикл ацтекского празднества Тошиух Молпилия продиктован свойствами тольтекского календаря, где время делится на четыре «корня» или начала отсчета, связанного с разделением пространства на четыре главные части (стороны света). Когда четыре дня, связанные со сторонами света, объявлялись в четвертый раз, это значило, что пятидесятидвухлетний цикл подходит к концу. Кроме того, гелиакический восход планеты Венера считался началом отсчета всеобщего времени, когда в этот день совпадали циклы из 67 венерианских лет.

26

Bernardino de Sahagún, op. cit., p. 115.

27

Предисловие к каталогу выставки перуанского искусства из коллекции Мигеля Мухика Гайо в Гран-Пале, Париж, 1991.

28

Relation de Michoacan, op. cit., p 291.

29

Франсиско Писарро завоевал Перу, с ним выступили и его братья: Гонсало и Эрнандо. Сам он был убит в Лиме сторонниками своего соперника Диего де Альмагро.

30

Если воспользоваться ценовым эквивалентом, предложенным Сеймуром Либманом (Seymour Liebman. The Enlightened, 1967, p. 32), выкуп Атауальпы равнялся бы теперь более чем десяти миллионам долларов.

31

Виракоча — бог-творец предшествовавших инкам времен, интегрированный затем в их пантеон; кроме того, Виракоча — имя одного из инкских властителей, правившего около 1400 года от Р.Х.

32

Народ, живущий на высоком плато между Куско и озером Титикака.

33

Во времена правления Великих Инков коку полагалось употреблять только представителям правящих классов, притом исключительно в ритуальных и лечебных целях, а также для воскурения на алтарях.

34

Древняя система счета и записи чисел у инков.

35

«Dioses у hombres de Huarochin», Ed. Siglo XXI, Mexico.

36

Термин «индианизм» («Indigénisme»), произведенный от слов «индеец» «Indien» и «абориген» («Indigène»), означает культурно-политическое направление мысли, распространенное среди белого населения Южной Америки, которое, проповедуя защиту индейских культурных ценностей, сильно склоняется к патерналистскому воспеванию «детской чистоты» и первозданной невинности индейцев, оправдывающему строгий надзор за ними. (Прим. перев.)

37

Historia de la пасіón chichimeca, UNAM. Mexico, 1977, p. 80.

38

Ibid., р. 76.

39

Diego Muñoz. Descriptión. Mexico, 1965, p. 28.

40

Здесь: «оборванцы», «безбожники», «бездельники» (исп.; прим. перев.).

41

См.: J. L. Ramos, J. Chávez, A. Escobar, C. Sheridan, R. Tranquilino, T. Rojas Rabiela, El Indio en la prensa national mexicana del siglo XIX, cuader-nos de la casa Chata. Mexico, septembre 1981.

42

Ицамна (или Цамна), если судить по писаниям хрониста Коголлудо, — один из культурных героев: он пришел с востока, «дал всем морским гаваням имена, которые поныне сохранились в языке майя, а также присвоил названия мысам, устьям, частям побережья и всему, что их окружает, равно как поселениям, горам и прочему в этой стране».

43

Relatión sobre la residencia de Michoacan Patzcuaro 1585, in Monumenta mexicana. Rome, 1959.

44

Torquemada, Monarquia indiana. Mexico, 1969,1, p. 580.

45

Tratado de las idolatrias, supersticiones, dioses, ritos, hechicerias, in El Aima encantada. Mexico, 1987.

46

Pedro Ponce. El Alma encantada. Mexico, 1986.

47

Aldo Leopold. Almanach d'un comté des Sables, traduction Anna Gibson, Aubier. Pans, 1995.

48

Луис Гонсалес — мексиканский историк, автор многочисленных трудов, посвященных работам хронистов от XVI века до мексиканской революции. Его эссе в жанре микроистории «Pueblo en vilo» опубликовано во Франции под названием «Les barrieres de la solitude» (Plon, Paris).

49

Тепонацтль — большой барабан, употребляемый в музыке «кончерос», бродячих оркестров, пришедших из культуры ацтеков.

50

Relation de Michoacan, op. cit., p 55.

51

Элизабет Бургос. Я, Ригоберта Менчу (Elisabeth Burgos. Moi, Rigoberta Menchû, Gallimard. Paris, 1983).

52

Впервые это эссе было напечатано под заголовком «Может быть, мы — братья?» в сборнике «Terre indienne» («Индейская земля») под редакцией Филипа Жакена, Autrement. Paris, 1991.

53

Collins, in Archives du В.I.A., Santa Fe, 1861.

54

Т.R. Fehrenbach. Comanches, the destruction of a people, University of Oklahoma Press. Norman, 1973.

55

Настоящий перевод речи вождя Сиэтла (или Сиэлта) взят из сборника: Idées et Action, juin 1976, bulletin de la Campagne mondiale contre la faim, F.A.O., Rome.

Content

Жан-Мари Густав Леклезио
Праздник заклятий. Размышления о мезоамериканской цивилизации

Праздник заклятий

Три индейские книги

Небеса завоевывают Мичоакан

От празднества к войне

Золотая мечта индейской Америки

Чичимеки

Индианизм и революция

Индейские мифы и литература

Рог изобилия

Яго Дасиано в Тарекуато

Три празднества в Мексике

Птичий народ

Дсибильнокак: ночное послание

Индейский голос: Ригоберта Менчу

Все на свете связано

Танец против потопа

Примечания