Алекс фон Готт

БЕЛЫЙ ДОЗОР

Часть I

Пролог

Три дня кряду лило с неба, да так сильно, что в землянке вода уже не уходила, а стояла на полу, сперва по щиколотку, а после ее стало по колено, еле вычерпали. Рогнедушка — золотко, надежа отца да матери, крепко занедужила. Сперва закашляла, мать ходила к колдуну, тот посоветовал мазать грудь девушки топленым барсучьим салом, посмотрел при том люто, что мать пришла от него сама не своя. Жил колдун в двадцати пяти верстах, обиняком, и допускал к себе того лишь, кого хотел, будто на расстоянии чуял, что от него надобно человеку. Кто шел просто так, праздности ради, позже рассказывал: «Иду, и ведь куда идти-то знаю, дорога-то одна. И вроде прошел много, осталась малость малая: на пригорок взойти, оттуда и избушку его видно. Взошел на пригорок, ан глянул — а уж в обратную сторону топаю, а избушки никакой и не видал вовсе». Не любил колдун таких, запутывал дорогу, вспять ворочал, давая понять «не суйся». Настырных же, кто вежливости не понимал, находили ломанных медведем или волками рваных, а то и вовсе пропадал человек, только и оставалось о нем, что имя, вспомненное на капище у резного лика Сварожьего за упокой души пропащей. Крут был колдун, ходил путями, простым людям неведомыми, а встречаясь с просителем, заставлял перед входом в свое жилище плюнуть три раза через правое плечо и ноги обмыть, для чего стояла перед входом полная бадья ключевой воды.

С Рогнедой было так: барсучье сало помогло, кашель пропал. Зато крепко заломило поясницу — для молодушки напасть неслыханная, и живот у нее стал пухнуть, да так сильно, что сперва подумали худое: «не нагуляла ли с кем!», но дочь только плакала и всеми богами клялась, что невинна.

— Пойду во второй раз, делать нечего. — Мать собрала в тряпичку, что оставалось в доме съестного: краюху хлеба и куриные яйца, завернула.

— И я с тобой, — увязался было отец.

— И думать забудь, — оборвала она его порыв, — сказано, не любит он мужиков! Особенно которые с бабами приходят. Он тогда ворчит сильно, может и дорогу заплести, на медведя наведет. Шуйный он совсем, лютый, Чернобогов слуга. Вот поклонюсь ему, в чем у самих нужда, так, может, даст еще что для Рогнедушки, как давеча сала мне отчинил барсучьего для нее.

— Ай, мати! — дочке стало совсем худо, корчилась на верхних полатях, где теплей, но там же и самый угар от печи. А не топить, так от сырости разбухнут ноги.

— Что, донюшка? Что с тобой, — заволновались родители, бросились к ней. — Болит? Где, покажи?

— Здесь, вот здесь, — Рогнеда дотронулась до вспухшего живота, — сил нету моих, мочушки, как болит.

— Бегу, бегу я, — засуетилась мать, — вот уже! Не оставим тебя, дитятко мое.

Она схватила свой узелок, подняв подол, прошлепала по оставшимся на земляном полу лужицам, дорогой подправила лучину, поднялась по трем, из хороших бревен сделанным ступеням и подняла сбитую из дерева крышку. Через дыру ударило солнце, яркое, светившее с умытого дождем небушка. Мать даже глаза закрыла на мгновение, так ярко резануло по глазам светом, а открыв, испугалась так, что только и смогла замычать от ужаса. Солнце накрыло черной, как сажа, тучей, а над ней самой, наполовину вылезшей из землянки, да на фоне той тучи, возвышался сам нужный ей колдун, опиравшийся на полированный, суковатый посох, окованный больше чем до половины железом и, видать, тяжеленный, словно богатырская палица. По всему было видно, что служил он ему оружием, да и сам колдун был крепок, будто матерый дуб: выше всех в племени, плечи ширины такой, что коромыслом их только и мерить, на руках жилы бычьи, такими ручищами только волков крепких душить да на медведя-шатуна выходить, силушкой его, дурня бурого, посрамить. У колдуна волосы белые, как январский снег, глаза горят, словно уголья в костре на Коло-весеннее. И не поймешь, то ли старец он, то ли молодец, до срока от мудрости своей состарившийся да снегом запорошенный.

— Куды так поспешаешь, жена? — спросил ее колдун с непривычным участием в голосе.

— К тебе, бачка-мудреный, к тебе, — затараторила мать, немного оправившись после испуга, хоть сердечко у нее еще трепетало, словно иволга в силках.

— На что же ты так наладилась-то? Я и сам всегда приду, коли надо. — Колдун отвел руку с посохом, склонился к матери. — Чаю я, дочь твоя ноне хворая?

— Страсть как хворая, твоя правда, бачка-мудреный. Вот и собиралась тебя просить подать ей отвар али еще какое дело твое, одному тебе только и ведомое по мудрости твоей, по ведовству, чтобы стало ей легче. Единое чадо она у нас, суженый у нее есть. По весне, на Ярилу, окрутиться хотели честно, при всем роде-племени.

— Не поможет тут отвар, — низким голосом молвил колдун, и послышалось матери, что где-то затянули погребальную песнь. — Пусти меня к ней, да скоро давай все делай! Знай, что у нее и дня не осталось, погодя мало по Калинову мосту в Навь уйдет, не докричишься ее тогда. А сами прочь отсюда, мне помехой напрасной не будьте. И ты, и муж твой в лес ступайте, соберите мне два подола черной бузины и воды чистой с ключа на огне взогрейте. Да шибче всё справляйте, не стойте, ровно пни! — прикрикнул он сердито на остолбеневших родителей, и те покорно бросились в сторону леса исполнять его наказ. Сам же колдун спустился в землянку, осмотрелся в убогом освещении, провел рукой над потрескивающей лучиной, и та стала ярче гореть, а в печке сами собой занялись последние, оставленные для просушки дрова. Сделалось светло, тепло и очень сухо, лужицы на полу сами собой, на глазах, высохли.

Колдун осторожно достал с полатей легонькое, высушенное страшной болезнью тело Рогнеды, положил прямо на пол, снял одежды, из-за пояса достал широкий нож, принялся копать продолговатую, величиной с тело девушки, яму. Вырыл не сильно глубокую, ровно настолько, чтобы поместилось туда тело ее вровень с землей, опустил Рогнеду в ту яму, сам встал перед ней на колени, поднял голову к низкому закопченному потолку землянки, развел в стороны руки. Еще более низким, чем прежде наказывал матери, голосом принялся читать молитву:

— Слава тебе, Мара, Нава, Жива. Слава тебе, Маета, Морока, Морена. Тебе, которая глубока, черноока, гневлива, блага, зверина, люта, огнерота, дика, прекрасна, ужасна. Которая дает зло. Которая дает смерть. Которая дарит жизнь. Которая лиходейка. Которая есть война. Которая есть жизнь. Которая мать. Которая есть порча. Которая убивает. Которая разрушает. Которая порождает страх. Которая дает надежду. Шуйной, грозоокой, той, чье имя Луна. Той, которая есть отчаянье. Колдунье над колдунами. Чье имя радость. Той, чье имя утрата. Той, что дает счастье. Тебе, Мара, жертва моя. Прими к себе в дар тело девы этой, чья душа на пути в Навь. Будь в ее теле хозяйкой. Будь повелительницей. Войди в тело ее. Исцели тело ее. Себе возьми тело ее. Мара-Мара-Мара-Ма. Мати-Мара-Мара-Ма. Гой-Мара-Мати. Гой-черная Мать, смерти Мать, Мара-Мать!

Тело Рогнеды начало слабо светиться изнутри багровым, жутким светом. Колдун, стараясь дышать реже и тише, с невероятной быстротой стал водить руками над девушкой, так, что кисти его рук исчезли из виду. Под его пассами живот девицы постепенно вернулся в свое прежнее, плоское состояние. Сосцы грудей зарделись, сами груди налились живительной полнотой, кожа из серой на глазах розовела, тело крепло, полнилось прежней силой. Казалось, будто наполняют винный мех, и он из сморщенного да было высохшего становится сызнова упругим. Колдун был весьма доволен своей работой, но губы его плотно сжались, он не проронил ни слова до тех пор, пока не увидел, что Рогнеда открыла глаза. Взгляд их был настолько ужасен, что выдержать его неподготовленному человеку было невыносимо, сердце тотчас разорвалось бы от ужаса. Колдун же поклонился, коснувшись лбом земли, прошептал:

— Да свершилось. Власть Мары, сила Мары, душа Мары в ней. Мара здесь.

— Постой-ка, Невзор, лиходейская душа! Оставь ее, как лежит, да вытяни свои руки, чтоб я их видел! — Колдун, прозвище которого и впрямь было Невзор, о чем в округе никто не знал (все, до земли кланяясь, почтительно называли его «бачка-мудреный»), вздрогнул, словно его хорошенько огрели по затылку. Лицо колдуна исказила гримаса отвращения и страха:

— Вышата? Как?! Так ты сам пожаловал ко мне? Да ведь я тебя не звал, — прохрипел Невзор, с яростью глядя на невесть откуда появившегося в землянке человека. — Уходи откуда пришел, не мешай мне завершить то, что должно мне исполнить. Черная Владычица Мара уже в ней! Ты запоздал нонче. Вот так, кудесник. Не твое нынче время.

— Ой ли? — Старичок небольшого роста, сухонький, легкий, словно ветер-листьекруг, да и сам ликом своим схожий с пожухлым кленовым листом, смотрел на извергавшего проклятья Невзора с полным спокойствием. В руках он держал по посоху, причем в правой у него был зажат посох самого Невзора, коий тот, по забывчивости ли, по глупой ли своей самонадеянности, отложил в сторону, за что теперь и поплатился.

— Не время ей на власти в мире быть. Есть еще в белом свете Яви Правь растворенная, людям она помогает, Веру и Надежду им дарит.

— Дурак ты, Вышата. Вокруг ничего не видишь ты разве? Веру родную скоро выкорчевывать начнут, словно пень с запашной деляны. Русь в воду погонят, заставят двуперстом крестить лоб, пуп и плечи, Чуров древних богов предадут огню. Последнее время идет на Русь, близок конец! — проскрежетал Невзор и сделал попытку встать, но Вышата тряхнул посохом, тем, что был у него свой — белого дерева с зеленой, свежей ветвью на конце, и Невзора прижало к земле. Да так сильно, что шейные его кости затрещали.

— Тороплив ты в мыслях, молод, глуп, недаром Невзором тебя нарекли. Дальше своего носа не видишь. Не конец то, начало восхода нашего, начало новой зари. И не Маре быть здесь, не пришло еще ее время. Пусть да не воспрянет в теле девичьем, да останется в Навьем царстве своем, да в урочищах темных: заповедных чащах, да на умруновой земле здесь, в Яви. Того и достаточно. И без того страданий будет здесь в преизбытке. Новую веру взяв нескоро, но поймут люди свою неправедную неправоту, вот тогда и придет Мара, станет судить да карать, серпом подрезая жизни. Тогда и общины повсюду восстановятся, богов родных славить начнут. Пусть забудут люди на время о тех, в чьей власти покутная нить их жизни, кто во всякий миг серпом своим златым ее может подрезать. Вжих! И нет человека: жил, да враз-то и помер.

— Нет же! — вскричал Невзор. — Не помеха ты мне, старик блажной! Ничего не соделаешь ныне по-своему! Мара-Мара-Мара-убий, Мара-Мара-Мара-сгубий, — забормотал он, позабыв о наказе Вышаты держать перед собою руки. Тот ответил сразу: резко отведя назад руку, посохом Невзора, словно копьем, что есть силы вдарил, метя сопернику в грудь. Окованный железом посох с хрустом прошел сквозь тело и вылез из спины, весь в мутной, черной крови, стекавшей по капле наземь. Вышата всё нажимал, явив нежданную для кажущейся стариковской немощи своей силенку. Посох прошел дальше, уперся в земляной пол. Невзор стал похож на жука, проткнутого булавкой. Рот его застыл в беззвучном проклятье, пальцы рук скрючились, словно когти ястреба, готового схватить добычу. По всему было видно, что Невзор мертв.

— Повиси покуда, росток неразумный, — с обманчивой, почти отеческой лаской, обратился к нему старик Вышата, сам же коснулся зеленой веткой своего посоха тела Рогнеды:

— Владычица, Зима, Морока, Мара-Ма, иди в земь холодную. Не в срок тебе позволено было явиться. До срока жди. Говорю с тобою я, Вышата, в изначалье с богами по пустошам бродивший, при закладе мира бывший, с тобой совет державший, наказ тебе давать можащий, та, кто в смерти владычица, Мара — черная, Мара — дивная, Мара — волшбой дурной призванная. Выйди из тела хворого, залечи его, закрой болячки, что пред приходом твоим открылись. Да будет тако!

Багровое свечение, что становилось всё сильней в теле Рогнеды, стало угасать. Земля вокруг тела девушки засветилась, свет уходил в глубь земли, откуда пришел, ибо то был свет не дня, но мрака Навьего, свет подземного мира мертвых. Он впитывался в землю, словно вода, в воздухе запахло болотом и горелым деревом, Вышата прикрыл глаза, беззвучно шевеля губами, творя заветную волшбу. Тело Рогнеды совсем перестало светиться, а с посоха Вышаты сорвалась яркая, крохотная капля, упала на щеку девушки, оборотилась ящеркой, и та метнулась, юркнула Рогнеде в правую ноздрю. Сейчас же после этого девушка очнулась, блаженно зевнула и села в яме, выкопанной до того Невзором. Сидела, крутила головой по сторонам, увидела Вышату — несмело улыбнулась, увидела пригвожденного Невзора:

— Ой! Матенька, тятенька родный, страшно мне!

— Тихо, молодушка, тихо, — добродушно молвил Вышата, — нечего уж вопить-то, всё теперь по добру станет, деток нарожаешь, от старости своей помрешь. Выдь-ка со мной на белый свет, — он подал Рогнеде свою морщинистую, узкую да теплую ладошку, и девушка послушно оперлась на нее, встала. Вышата потащил ее за собой к выходу, помог подняться по ступеням. Сам же выбрался следом, ударил посохом, и стены землянки рухнули, образуя провал, быстро заполняемый водой.

Солнце светило, как в день Сотворения мира. Повсюду, куда ни кинь взор, зеленый окиян шумел, и волны пробегали по высокой, густой траве, доходя до опушки леса, переходя на кроны могучих древ.

— Красота лепая, — вздохнув поглубже, изрек Вышата. — Знаю я край заповедный, где круглый год вот так же лепо. Как знать, может, придется и вам вскоре туда сбираться. А покуда ты, молодушка, золотко, здесь останься, отца дождись с матерью. Да накажи ты им, чтоб в землянку ход не отрывали, не дом она отныне, но Невзора, Черного Навьего раба, гроб до последних времен. Заживете в новом месте, — беззаботно махнул рукой старик, — скоро в путь вам долгий вместе со всем Родом вашим. Вот тебе, держи-ка. — Он оторвал от посоха зеленую ветку, подал Рогнеде. — Сохрани да по деткам своим их потомкам передай. То ключ от златых врат. Их откроют, и вся жизнь земная по-новой начнется, — загадочно промолвил старик и закончил: — Прощай, молодайка, живи долго да в счастье бабьем, ить нету его слаще.

С теми словами Вышата сел на свой посох и взмыл в синее небо, растворился в солнечных лучах. Лишь нежный звук, похожий на мелодичный перезвон хрустальных колокольчиков, раздался в вышине и затих… Рогнеда растерянно огляделась и побежала навстречу отцу с матерью, показавшимся у кромки леса. В руке ее была зажата зеленая ветка — дар Вышаты.

Глава 1

Смерть среди гейзеров — Молодой Гений — Частица Бога — Кому мешает жить здоровье — Проект «Смерть» — Ностальгия

1

Саи Китано, турист из Японии, незаметно отстал от группы, и провожатый — заросший бородой русский инструктор, его отсутствия как будто не заметил.

«Для этого добродушного мужика все узкоглазые на одно лицо, — подумал Саи. — Что ж, в конце концов, я на это и рассчитывал. Удалось исчезнуть без окрика и поисков, это добрый знак, значит, удастся и всё остальное».

Китано прикинул, что его могут хватиться лишь на привале, а это случится нескоро. Экскурсия только началась, значит, у него есть два часа, а может, и того больше. Маршрут тяжелый, тропа наверняка завалена камнепадом, он в этих местах случается часто. Саи поглядел на часы, убрал в рюкзак крошечную видеокамеру. Это было так, для отвода глаз, чтоб сойти за туриста. Он не снимать сюда прилетел, а работать. Вернее, искать. Хотя, и так с любой точки зрения, смысл всей его деятельности ученого-фармаколога и состоял в бесконечном поиске.

Осторожно выглянув из-за скалы, японец проводил глазами спину последнего соплеменника, одетого в ярко-оранжевую куртку. Группа туристов вереницей спускалась в долину по узкой тропе. Все они прилетели на Камчатку два дня назад. Такой природы: истовой, первозданной, словно в день сотворения Земли, не осталось даже в хранимой Богом от ужасов внешнего мира Японии. «Энола Гэй», бомбардировщик, названный летучим воякой Тиббетсом в честь своей матери, сбросил на Хиросиму «Малыша» — атомную бомбу, и открытый ядерный взрыв нанес природе острова страшный вред, который люди, несмотря на все их старания, до конца исправить так и не смогли. Ожидание планетарной катастрофы с тех пор поселилось в сознании целой нации. Генетический ужас — вот, что досталось японцам в наследство от серебристой «Энолы» — самолета, нашедшего свое пристанище в крытом ангаре музея аэронавтики возле аэропорта Даллес, что под Вашингтоном.

Саи подумал о Японии. Население огромное, земли очень мало, поэтому каждый уголок окультурен, и всюду, куда ни пойди, следы цивилизации. Почти весь «остров Дракона», как исстари принято называть эту землю, густо заселен, а там, где места для жизни непригодны, раскинулись природные парки. В них хорошо гулять, ступая по ухоженным, снабженным перилами дорожкам. Повсюду оборудованы места для отдыха, можно перекусить и даже отдохнуть, поспав часок-другой в гостевом домике.

Здесь же, у этих русских, всё по-другому: дико, прекрасно и непредсказуемо. Какова страна, такова и природа: бескрайняя и разнообразная. Взять Камчатку — ведь это сказка наяву — видеть, как бурый медведь с деловитой нерасторопностью ловит форель в ручье, где вода чиста, точно слезы ангела. И главное — гейзеры! Отстав от группы в знаменитой долине Кроноцкого заповедника, Саи восхищенно рассматривал струи воды и пара, бьющие из-под земли. Великолепно! Неописуемо! Словно там, под землей, кузня самого подземного Бога! Вот и выходит пар, вот и вздымаются на многие метры фонтаны горячей воды, нагретые в кузне, где божество раздувает мехи, закаливает свой новый, только что выкованный меч. Когда же подземный Бог начнет затачивать клинок, то проснется один из знаменитых Камчатских вулканов. Полетят тогда во все стороны искры от его точильного круга. На кого собрался ты идти войной, подземный Бог, Кощный царь, муж черной Богини? Знать бы ответ. Китано скорбно покачал головой, глубоко вздохнул: он знал ответ, увы. Поэтому он здесь. Главное — опередить того, кто под землей кует свой меч, опередить саму смерть…

Однако самое время приниматься за дело. Сделав пару глотков воды из маленькой, прихваченной с собой бутылки, Саи воткнул в каменистую почву альпеншток, оперся, навалился на него всем телом, полез вверх по крутому склону сопки. Рифленые подошвы ботинок пока справлялись, не давали подскользнуться. Пульс сразу подскочил: Саи ощутил, как застучали в висках быстрые молоточки. В этом месте был особенно сложный для восхождения склон, а скалолазанием он никогда не занимался. Саи Китано, молодой ученый, работал в отделе вакцинных разработок самой крупной в Японии лекарственной компании «Мидиши Зири», и на спорт у него никогда не хватало времени. Он и был совсем неспортивный: пухлый, забавный, с ушами, оттопыренными настолько, что, пожалуй, можно было бы назвать его лопоухим. Когда его соотечественники купили в России Чебурашку и тот быстро стал в Японии чуть ли не национальным символом, то Саи был вынужден смириться со своим новым прозвищем. Даже его девушка, на которой он думал в перспективе жениться, называла его «Себураскя», а он только пыхтел в ответ и делал комичное лицо, отшучивался.

Японец должен всегда работать, это его естественное состояние. Даже во сне он обязан думать о своей работе. Работать для японца означает жить, дышать, творить. Пожалуй, творить для Саи, как для ученого — было самым главным условием его персонального счастья. Месяц тому назад Китано исполнилось двадцать девять лет. Он был молод годами, но уже снискал себе славу в научном мире. Да что там «научный мир»?! Сам босс Урикэ здоровается с ним, а ведь это невероятная честь!

Босс Урикэ — сказочный богач, миллиардер, он велик и грозен. Когда Урикэ-сан идет по коридорам офиса в сопровождении трех своих одетых во все черное телохранителей, то служащие робко жмутся к стенам и провожают его почтительными поклонами. У босса Урикэ свирепый взгляд, и лишь когда он видит Саи, то его лицо обретает приветственное выражение. И тогда босс подходит, протягивает руку, расспрашивает Саи о делах, внимательно выслушивает его ответы, кивает. Он доверяет Саи, а доверие такого человека невероятно тяжело заслужить, оно и впрямь «дорогого стоит». Так думал Саи.

Действительно, вроде бы босс доверял, показывая это на людях своим расположением к молодому ученому. Но Урикэ был очень хитер, он знал кое-что, чего ему знать совсем и не следовало. Беда в том, что Саи и представить себе не мог, что именно ведомо боссу Урикэ, и считал свою тайну нераскрытой. Ведь Саи был ученым, и не было у него не только спортивных навыков, но и в шпионском искусстве он был совсем зеленым новичком.

Китано прошел по склону около сотни метров, когда что-то растущее под ногами привлекло его внимание. Обычно сдержанный на людях, здесь, вдали от всех, он широко улыбнулся, и долину огласил его восторженный вопль, который, как он полагал, никто не услышал. Группа ушла далеко, а вокруг только скалы, кустарник и невысокие деревца. В долине часто можно встретить медведей, их здесь водится во множестве, но вот чудо! — ни одного из них поблизости не оказалось. Медведи ушли отсюда еще несколько дней назад, и никто из людей не придал тогда этому значения. Так же, как никто не придал значения тому, что всякое прочее зверье незаметно покинуло это теплое, райское место. Даже птиц не было слышно уже несколько дней. Да кто там их поймет, этих тварей? Что они предчувствуют? Что они знают? Нынешним людям это неведомо, они на такие пустяки внимания не обращают, о чем порой впоследствии сокрушаются, если везение оставляет их жить.

Опустившись на колени на небольшой, совершенно плоской площадке, Саи с благоговением разглядывал несколько крохотных пятнышек мха, растущего прямо на голых камнях. Сперва ему показалось, что мох, ради которого он проделал весь этот путь, растет только здесь. Находка его была настоящей, крупнейшей удачей, невероятным везением. Но, присмотревшись, Саи увидел, что мхом, словно ковром, покрыт далее весь склон до самой вершины, и его находка — лишь начало, граница ареала непонятно зачем понадобившегося молодому ученому растения. В самом деле, зачем? К чему все эти поиски? Или Саи в свободное от работы время решил заняться ботаникой, вспомнить практику университетского курса? Нет, нет и нет! Саи не был ботаником. Он был фармакологом, микробиологом и генетиком. Он был по-настоящему серьезным ученым, этот парень, и лишь особенные обстоятельства заставили его лететь в Россию и карабкаться на эту сопку, будь она неладна. Вон как он весь перемазался! Но выглядел Китано абсолютно счастливым. Он снял рюкзак, достал очень прочный пластиковый мешок, открыл складной нож и принялся аккуратно соскабливать мох с камней, постепенно поднимаясь всё выше. Остановился он только тогда, когда мешок наполнился.

— Довольно, — пробормотал Саи, — с этим еще предстоит пройти карантин в авиапорту Токио.

Из кармана куртки он вытащил телефонный аппарат — шедевр технической мысли, причудливо сочетающий в себе как сотовую, так и спутниковую связь, и убедился, что шкала индикатора поля GSM безнадежно пуста.

— Россия, — покачал головой Саи. — Нельзя позвонить по телефону… У нас даже в кратере Фудзи есть GSM.

Он перевел телефон в спутниковый режим, набрал номер, дождался, когда раздастся механический голос автоответчика, и сразу, без всякого приветствия, перейдя на английский, очень отчетливо, чтобы записалось каждое его слово, сказал:

— Алексей, я был прав. Я нашел. Он у меня, и я набрал его достаточно, чтобы хватило для опытов по синтезированию в лабораторных условиях. Вполне достаточно. Возьми билет на самолет до Парижа. Конференция через месяц, и я думаю, что управлюсь к этому времени. Тогда и встретимся, поговорим более предметно. Будем на связи, а сейчас я прошу прощения, но вынужден прерваться. Разговор идет через спутник и стоит, наверное, долларов сто за минуту. Я не люблю дорогих мелочей. До свидания.

Экономный японец убрал телефон и полез вверх, так как решил, что путь через вершину сопки будет для него гораздо короче и он сможет нагнать группу еще до привала. Однако встретиться со своими ему было не суждено.

Когда до вершины оставалось метров пятьдесят и Саи, задыхаясь, уже вожделел скорого и легкого спуска, он вдруг с удивлением, переходящим в недоумение, а затем и в ужас, заметил провода, тянувшиеся оттуда, сверху. В ужас японца поверг тот несомненный факт, что провода были прикреплены к целой связке динамитных шашек, почти полностью врытых в каменистую почву. Это был центральный заряд, и от него провода расходились дальше, на две стороны, к остальным зарядам. Склон сопки состоял из мелкой щебенки, перемешанной с песком и слегка разбавленной черноземом. Повсюду встречались крупные валуны: классическое сочетание для будущего селя. А случись обвал, оползень? Ведь тогда начнется что-то ужасное, валуны полетят, словно гигантская картечь, неся гибель всему живому!

— Какого чёрта… — прошептал Саи. — Что здесь происходит?

Он отбросил альпеншток и, словно кошка, принялся карабкаться вверх. Мысль о связке динамита холодила душу, сердце колошматило, словно ударная установка хард-рок группы, в пояснице острыми иглами орудовала внезапно напавшая коварная боль. Ему оставалось не более пяти метров, он уже готовился с наслаждением перевести дух, перед глазами плясала вершина склона — близкое спасение, но… Саи не успел. Земля у него под ногами задрожала, и несчастный японец, увлекаемый лавиной из земли и камней, с предсмертным воплем понесся вниз. Взрыв привел в движение миллионы тонн скальной породы, глины, песка — и вся эта колоссальная, невообразимая по объему масса пошла на Долину Гейзеров. Саи был уже мертв, его разметало, словно жерновами растерло на молекулы страшной силой двух стихий: земли и камня. Долина стремительно гибла на глазах спасавшихся бегством туристов. Вскоре треть ее скрылась из виду под многометровым слоем оползня.

Всё было покрыто паром, неслись грязевые потоки воды, прекрасные природные фонтаны были засыпаны, уничтожены. В считаные минуты произошел локальный апокалипсис. Так, 3 июня 2007 года знаменитая на весь мир Камчатская Долина Гейзеров навсегда перестала существовать в первозданном виде, а босс Урикэ, получив донесение из России, удовлетворенно поцокал языком и распорядился о траурной церемонии.

— Пусть с честью отметят все уход дорогого Саи, — изображая сокрушенного горем, сказал босс Урикэ, — он был мне, как сын. Отныне скорбь никогда не оставит меня. Выставите в главном вестибюле офиса его портрет в полный рост, где он был бы изображен в доспехах воина-самурая и верхом на горячем скакуне. Пусть этот портрет висит там вечно.

— Но у нас нет такого портрета, Урикэ-сан, — с ужасом произнес секретарь босса и втянул голову в плечи, словно опасаясь, что босс Урикэ смахнет ее одним ударом своей крепкой ладони.

— Так нарисуйте, — сдержанно ответил Урикэ и жестом повелел секретарю удалиться.

А когда за секретарем закрылась дверь, босс Урикэ сделал нечто странное. Он взял со стола отточенный карандаш и фотографию, на которой был запечатлен Саи, а затем карандашом этим выколол ему глаза. Так в Японии поступают с портретами мертвых предателей. Чтобы не смотрели оттуда, куда обычно уходят после смерти.

— Свинья, — выругался босс Урикэ, — ты получил по заслугам. Будь проклят, неверный раб.

Обезображенную фотографию он сжег в большой сигарной пепельнице, плеснул себе выдержанного виски, выпил, смакуя каждый глоток. Японцы любят выпить на сон грядущий и пьют довольно много. У них не бывает похмелья: гены. Японцы быстро трезвеют. Счастливчики, что и говорить.

2

Всю ночь в Москве лил дождь, но под утро он закончился, и бежать под влажными кронами деревьев в Сокольниках было на удивление легко. Алексей не бежал даже, он молниеносно и легко парил над землей. Всё в жизни этот добрый умница привык делать с полной отдачей и даже в обычной утренней пробежке выкладывался так, словно это были соревнования по скоростному спринту. Высокий, под сто девяносто сантиметров, поджарый, словно настоящий спортсмен, в меру загорелый Алексей своей внешностью являл пример пышущего здоровьем молодого мужчины. Его высокий чистый лоб был покрыт бисеринками пота, крылья носа раздувались, пропуская в могучие легкие порции свежего воздуха, глаза, умные, живые, подмечали всё вокруг. Жесткие русые волосы беспорядочно торчали в разные стороны, словно у заправского панка, придавая ему сходство с некоторыми парнями из шоу-бизнеса. Лицо, по-европейски вытянутое, заканчивалось тяжелым волевым подбородком, и это ломало образ рок-звезды, делая Лёшу гладиатором с арены боев без правил. Отличные гены, прекрасная наследственность, отсутствие в роду алкоголиков и прочих дегенератов, и вот он — результат: сочетание светлого ума и незаурядных физических качеств — редко встречающийся, почти занесенный в Красную книгу тип мужчины — эталона женских грез.

Вдыхая влажную прохладу остывшего за ночь леса, Алексей чувствовал, как тугой пружиной закручивается в нем хорошая, здоровая сила, и силы этой с избытком хватит на целый день. Вот он, рецепт здоровья: береги себя смолоду и… бегай по утрам.

В этом году Лёше исполнилось 33, и это стало годом его полного расцвета. Со стороны могло показаться, что он окружен серебристым ореолом удачи, настолько замечательно всё у него складывалось. Защита докторской прошла как по маслу, одновременно с этим Лёша стал членом-корреспондентом Академии наук и получил назначение, о котором и мечтать не смел. Государственная служба, один из нетронутых тотальной разрухой осколков науки: Научно-исследовательский институт специальных исследований, или НИИСИ, — и он научный директор этого института в ранге федерального министра. Каково?! Министр в 33 года — это невероятно, что и говорить. Завистники умирали, барышни хотели замуж, в Кремле кое-кто на самом верху принимал с распростертыми объятьями. «Надеемся на вас, дорогой Алексей Викторович. Обо всем, что вам нужно, не стесняйтесь, говорите, непременно поможем. Слава богу, нефть в цене, а значит, деньги для вас в казне найдутся. Получите столько, сколько потребуется. Главное — не поддайтесь на всевозможные соблазны, как это произошло со многими до вас. Дайте возможность поверить в вас окончательно».

Каждое утро за ним приезжала серебристая «Ауди А8» с трехцветным пропуском под стеклом. За рулем шофер Виктор, пятидесяти трех лет, в прошлом боевой офицер, отставник-«альфовец». Он был немногословен и в высшей степени профессионал своего дела. С молодым «шефом» был отменно вежлив, общались они только на «вы». Пожалуй, единственной фамильярностью, которую Алексей позволял себе в отношении этого заслуженного, отмеченного многими наградами человека — было то, что он иногда называл его дядей Витей. Машину Виктор водил так, что в салоне почти не ощущалось движения.

Институт располагался на территории военного завода «Альтаир», который, вопреки стараниям Михаила Сергеевича Горбачева и Бориса Николаевича Ельцина, уничтоживших в этой стране науку, всё еще работал и делал кое-что для космоса и подводных лодок. Пропускной режим был на заводе тройной, так что и муха не пролетела бы. За восемьдесят лет со дня создания предприятия система безопасности была здесь отработана идеально: машину дальше определенного уровня не пропускали, приходилось топать пешком несколько сот метров вдоль заводских корпусов. Здание института выглядело скромно и неприметно. Трехэтажный, особняком стоящий дом под железной, выкрашенной в тускло-зеленый цвет крышей. Стены красно-бурые, колонны белые, всего один подъезд и никакой вывески. Каждое окно забрано частой и мошной решеткой — чисто тюрьма, хотя, конечно, фасад более свежий, только что после добротного ремонта, не такой, как в «Крестах» и в «Бутырке», при одном взгляде на которые сразу же появляется желание чтить Уголовный кодекс и никогда в «места не столь отдаленные» не попадать…

Алексей провел рукой вдоль лба, словно отгоняя навязчивое видение. Кроме работы, ничего не лезет в голову вот уже несколько месяцев. С тех самых пор как он понял, что нашел путь возможного решения стоящей перед институтом задачи, все прочие, не связанные с работой процессы проходили будто в автоматическом режиме. Сон, прием пищи, утренний бег… С Мариной они расстались около года назад, и место подруги с тех пор так никто и не занял. А где ее найти, подругу? Верную, всё понимающую, ту, которая не ревновала бы его к работе, будущую жену? Вот и мама все уши прожужжала своим «я жажду нянчить внуков». Будут ей внуки. Немного позже. Надо подождать самую малость, он решит и эту проблему, хотя найти замену Марине будет нелегко. Интересно, где она теперь и с кем? Хотя какая, в сущности, разница? Лучше уж заставить себя думать, что теперь, после его взлета, она сожалеет о своем уходе, и только врожденное польское чванство не позволяет ей вернуться.

Марина была полькой по матери и носила фамилию своего древнего шляхетского рода — Ваджея. Родители ее познакомились еще в далекие, благословенные времена Советского Союза. Оба работали в СЭВ: Совете Экономической Взаимопомощи стран Варшавского договора, что-то вроде штаб-квартиры блока НАТО, но на советский манер. Здание-книжка в конце Нового Арбата, где теперь мэрия и офисы разнообразных фирм, которые занимаются всем, чем угодно: от газа до торговли вином.

Марина осталась в памяти такой: рыжая, длинноногая, умная, и глаза у нее большие-пребольшие, зеленые — само очарование. Ну, где ему еще такую найти? Он как-то не вытерпел, приехал к ней (хотел объясниться, постараться понять, почему ушла вот так скупо, без особенных эмоций, не попрощавшись, почему бросила его, ведь даже и намека на ссору не было), но оказалось, что в квартире живут другие люди, они ничего не знают о ней, а ее мобильный телефон молчал. Она явно не хотела, чтобы он ее нашел. Она от него ушла. И этим всё сказано.

Маленькая семья Спиваковых, состоящая из Алексея и его мамы, Валентины Сергеевны, обитала на седьмом этаже крепкого дома сталинской постройки в просторной трехкомнатной квартире. Когда-то их семья была больше на одного человека. Но два года тому назад отец — глава семьи, ушел в иной мир. Он рухнул, как подкошенный, прямо на лекции — скоропостижная смерть. На поминках выступали коллеги по институту, сравнивали смерть Лёшиного отца со смертью настоящего артиста, мол, «умер на сцене» (в данном случае на кафедре). Инсульт в шестьдесят лет, этим уже никого не удивишь. Отец был профессором математики в «Бауманском», мама преподавала в военно-медицинской академии и часто шутила, что склонность к биологии Лёша получил еще в грудном возрасте вместе с ее молоком.

Всё меняется, и порой не в лучшую сторону. Вот и отца нет больше, и висит на стене его портрет: человек с добрым лицом и мудрым взором, бледные кисти рук подлинного аристократа спокойно лежат на коленях, голова чуть повернута, и смотрит отец куда-то в бесконечную, одному ему ведомую даль… Грустно без него. Вечером, бывало, сядут сын с мамой на кухне, пьют чай, и Лёша видит, как мать украдкой нет-нет да и взглянет на третий, пустующий стул, вздохнет. Они с отцом любили друг друга сорок лет, никогда не расставались. Невозможно отвыкнуть от человека, которого знал так долго. Он будет сниться, его образ станет преследовать, и воспоминания о нем нахлынут в любой момент. Вот его чашка, а здесь он сидел, а у того окна любил стоять и смотреть в московское небо, сложив на груди руки. Вот он врывается в дом с букетом роз и торжествует, глядя на школьную медаль сына. Он ушел, но остался в памяти, и ничем эту память не стереть. Да и надо ли? Пусть живет, на то память и дана человеку, чтобы запоминать всё самое хорошее. Вот только грустить о прожитом нельзя, нельзя о нем сожалеть. Толку никакого, лишь начинает печалиться внутри тебя кто-то маленький, а это ты сам, беспомощный и бессильный. Но памяти не прикажешь, она сама по себе, наша память…

Когда Марина жила с ними, вернее, порой оставалась на день-два, иногда больше, то мама даже ходить старалась тише и точно знала цену каждому своему слову. Всегда медлила, прежде чем заговорить. Пыталась разгадать, в каком теперь настроении подруга ее сына. Двум хозяйкам под одной крышей нет жизни — это ясно, как белый день, поэтому в такие дни Валентина Сергеевна уединялась от молодых в своей комнате, выходила редко и только после ухода Марины вновь чувствовала себя, что называется, в своей тарелке. Даже извинялась перед Алексеем, что это она виновата, что нужно было ей съехать, оставить молодых в покое.

— Молодые должны жить отдельно от стариков. Не прощу себе, что так тебя подвела, сынок, — виновато произнесла однажды мама. — Она хорошая девочка, умненькая, славная, я никогда не была против вашего союза.

— Мам, давай, чтобы я от тебя этого больше не слышал! — прикрикнул на мать Лёша и, смягчившись, добавил: — Извини, не сдержался. Мам, она сама ушла, она так решила, значит, она меня не любила, выходит, так, — и с мрачным лицом изрек: — Ты здесь ни при чем, это всё ее характер.

— Да уж. Характер у нее не из простых, но у красивых женщин так часто бывает, — согласилась мама, и с тех пор они о Марине старались не говорить…

В поясной сумке ожил телефон, и произошло это настолько неожиданно, что Алексей споткнулся и едва удержался от падения. Наушник «голубой зуб» остался дома, пришлось остановиться. Это было голосовое сообщение от Саи Китано, друга и единомышленника. Сообщил радостную новость — он нашел то, что давно искал. Спиваков представил толстенького, похожего на Чебурашку, немного наивного, доброго японца и улыбнулся: парень одержим идеей всеобщего счастья. Настоящий утопист. Не встреться они тогда, на Берлинском симпозиуме, Спиваков, чего доброго, продолжал бы думать, что возникшая у него идея абсолютного лекарства — это только его личное безумие и лучше носить это при себе, ни с кем не обсуждая. В этом мире чем меньше о тебе знают, тем лучше. Да и вопросов лишних стоит избегать, а уж подозрений — тем более…

«Сто долларов за минуту, — подумал Алексей, — до чего всё-таки забавный тип. Интересно, где он нашел это „волшебное растение“? Ладно, всему свое время, еще узнаю. Прекрасно, что у него получилось — это настоящее чудо! — Лёша словно сбился, мысли его потекли в иную сторону. — Вот бы мне найти Марину, и тогда я стану таким же счастливым, как Саи, отрывший невесть где этот свой „мох бессмертия“. Вот уж воистину: „Каждому свое“, хотя я рад, что у парня сбывается его давняя мечта. Честно».

3

Их первый разговор состоялся в холле здания Берлинской академии наук, где во время перерыва в серии докладов можно было выпить кофе и подкрепиться. Саи, издалека увидев Спивакова, поспешил проглотить большой кусок сандвича с тунцом, поперхнулся, схватился за горло и, утирая слезы, в несколько комичном виде предстал перед Алексеем. Поклонился, представился и выразил свое сдержанное восхищение не вполне подходящими словами:

— Ваш доклад был великолепен и произвел на меня очень тяжелое впечатление.

— Вот как? — удивился Спиваков. — Спасибо, что решили мне сообщить о своих впечатлениях, я ценю вашу откровенность. Я, признаться, совершенно не ожидал такого результата, но если вам что-либо не понравилось или вы с чем-то категорически не согласны, то я…

— О нет, — Саи поднял обе руки и открыл рот: получилось очень смешно. — Я вовсе не хотел вас обидеть. Я лишь хотел заявить, что целиком разделяю вашу позицию…

Это был сильный доклад. Он потом наделал много шуму в прессе. После своего выступления в стенах Берлинской академии Лёша стал заметной, а позже и вовсе знаменитой личностью в научном мире. О молодом ученом из России заговорили, и его портрет даже попал на обложку журнала «People» с подзаголовком «Русский генетик обещает сделать рак перевернутой страницей истории». Был в журнале напечатан и сам доклад, правда, в сильно сокращенном варианте. На немецком симпозиуме Спиваков сказал следующее:

«…сегодня, когда человечество уже в состоянии позволить себе не болеть ничем, серьезней насморка, нужно вполне отдавать себе отчет в том, что болезни продолжают быть выгодным бизнесом для лекарственных концернов. Именно эти господа делают всё от них зависящее для ослабления науки, стремясь не допустить существенных достижений в области создания лекарственных препаратов нового поколения. Так называемые онкологические центры, ворочающие миллиардными средствами, не намерены отказываться от своих сверхдоходов. Ведь не секрет, что лечение рака, результат которого, согласно статистике, успешен лишь в 13 случаях из ста, — это одно из самых дорогостоящих лечений. Рак, который, подобно чуме, давным-давно заслужил себе место в истории, продолжает оставаться смертельным заболеванием, природа которого по-прежнему слабо изучена. Почему? Да потому, что виной всему корысть дельцов от науки и спекулянтов, которые думают лишь о собственной выгоде. Этим господам всё равно на чем наживаться, и таким образом в наш циничный век человеческая жизнь становится эквивалентом тридцати или сорока тысяч евро, такова сейчас средняя стоимость курса условно-успешного излечения онкологического больного. Кто-то должен прекратить этот поистине сатанинский промысел, дать людям возможность проживать полноценную, здоровую жизнь, жизнь, в которой не будет места онкологическим болезням. А что касается проблемы онкологии в целом, то, поверьте, я не пожалею своей жизни и приложу все усилия, чтобы эта проблема перестала стоять перед человечеством уже в ближайшие несколько лет…»

Зал аплодировал стоя. Таким проявлениям души, таким страстным, таким искренним словам всегда аплодируют стоя. Впрочем, среди участников симпозиума хватало представителей тех самых «лекарственных королей», и всеобщего восторга они явно не разделяли. Что касается Китано, то японец едва досидел до перерыва. И вот, высказав Алексею неловкий комплимент, несколько раз извинившись и то краснея, то бледнея, он обрушил на Лёшу целый шквал эмоций:

— Представьте себе, мистер Спиваков, что моя компания — это настоящий монстр. Она производит как противоядия, так и сами яды, то есть болезни, от которых потом продает лекарства. Это в высшей степени циничный взгляд на вещи. Вы не находите? Я говорю об этом со знанием дела, так как работаю в отделе вакцин. Так вот, я точно знаю, что мой отдел разрабатывает вакцины от вирусов, появление которых, в свою очередь, — дело рук человеческих. Возможно, что эти вирусы производятся внутри самой… — Саи испугался, что он и так сболтнул много лишнего, осекся на полуслове.

— Прошу вас, продолжайте, — Спиваков предложил стушевавшемуся собеседнику кофе, и тот кивнул, с поклоном принял чашку, заговорил снова, стараясь аккуратней подбирать слова. О своей компании Саи больше не вспоминал, старательно обходя в разговоре острые углы:

— Вы затронули проблему онкологии, и с этим нельзя поспорить, но в мире каждый год происходит та или другая эпидемия, и уверяю вас, что вирусы не появляются сами собой. Их разводят и выпускают в мир с тем, чтобы позже сделать на этом состояния. Как же вы предполагаете победить такую колоссальную систему? Вы производите впечатление серьезного, вдумчивого человека. Скажите, по-вашему, разве это возможно?

— Скажите лучше вы! — прервал его Спиваков. — Вы когда-нибудь слышали о частице Бога? Понимаете, о чем я?

— Разумеется. — Японец чуть помедлил, словно раздумывая, стоит ли продолжать разговор. — Это якобы та частица, с которой началась жизнь на планете?

— Именно так. Частица энергии, частица биологически интеллектуальной субстанции, которая при соответствующем делении способна возродить жизнь на Земле даже после ядерной зимы. Так уже было, и не раз! — Спиваков увлеченно, словно дирижер, воздел руки. — На Земле, например, после взрыва супервулкана в той части Атлантики, которая в результате поднялась из воды и превратилась в Сахару, прибавив к африканскому материку значительную часть суши! Судите сами, ведь именно с этого времени принято вести отсчет нашей эпохи, и действие самой Библии начинается именно с тех времен! А если идти гораздо дальше в прошлое, то таких примеров можно привести великое множество, и даже исчезнувшая Атлантида здесь конечным примером являться отнюдь не будет.

— Да, да, — тихо проронил Китано и мечтательно улыбнулся. — Древняя наука арийских брахманов — наследников атлантов, их сказания, на которых стоит этот мир. Эти предания словно идут к самым корням Вселенной. — Китано почтительно прикрыл веки. — Об этом говорил сам Будда. Хотя я, будучи ученым, не могу, разумеется, воспринимать все эти гипотезы до конца серьезно. — Он с добродушным видом пожал плечами. — Видимо, надо было идти в антропологию, заниматься изучением человеческого племени, его историей и развитием или удариться в другую крайность: в геологию, в археологию, копаться в земле, а меня с детства увлекали химия и математика…

Спиваков внимательно посмотрел на японца. Определенно умен, глаза лучатся интеллектом. Скептик? Ну что ж. Это-то как раз и хорошо. Фанатик, с жаром воспринимающий на веру любую недоказанную информацию, которая вполне может оказаться ничтожной, не может быть ученым. А этот далеко не фанатик…

— Прекрасно, — улыбнулся Лёша. — В таком случае, раз вам известна суть, то мы можем говорить на одном языке, вполне понимая друг друга, и вы не станете подозревать меня в шарлатанстве или, чего доброго, в сумасшествии. Всё дело в том, что вот я-то как раз верю в частицу Бога. Вернее, хочу в нее верить. Я думаю, что при должном умении смог бы уже сейчас теоретически обосновать и доказать ее существование. Мы с вами родились на теле гигантского живого существа, и всё, что находится в нас, и всё, что нас окружает, наконец, сами мы — это его порождение. Другими словами, мы дети земного сверхразума.

— Согласен, — кивнул Саи. — Только сверхразуму под силу создать всё, что мы можем увидеть, а также и то, чего нам видеть не дано. Я говорю о параллельных мирах, существующих здесь помимо нашего. Кто-то полагает, что их три: ад, рай и наше с вами родное бытие. Кто-то вообще отрицает существование ада и рая как таковых, а говорит о пяти мирах, параллельных нашему. Во всяком случае, владея лишь немногими видами излучений, мы пока не можем видеть эти миры, не можем в них путешествовать…

— Увы, — мрачно согласился Спиваков, — только в измененном состоянии сознания, которое называется смертью. Именно смерть гарантирует тайну содержания параллельных миров, а возвращающейся оттуда обратно на землю душе полностью стирают память, и, вселяясь в новое тело, человек склонен думать, что он только отсюда и больше нигде не был и не будет. Примерно так поет один наш народный менестрель, — вновь, теперь уже вовсе не мрачно улыбнувшись, пояснил Алексей, вспомнив любимые им песни Гребенщикова. — Продолжайте, прошу. Я не удержался и перебил вас. Всё потому, что я искренне рад встретить единомышленника.

Саи кивнул:

— И вот, как я думаю, можно с высокой вероятностью предположить, даже утверждать наверняка, что частица — существует. Ведь огромное дерево вырастает из семечка. А семечко в состоянии пролежать в земле тысячи лет. Доказательством тому — результаты египетских раскопок. Найденные археологами семена пшеницы, которые старше нашей цивилизации, после посадки давали всходы! Таким образом Земля подсказывает тем, кто, подобно нам с вами, хочет увидеть и найти, что мы… — Саи развел руками, словно признавая очевидное, — занимаемся делом, угодным ему, — он выразительно поглядел вверх.

Спиваков поднял указательный палец, показывая, что хочет что-то сказать. Саи послушно умолк.

— Я уверен в том, что существует носитель частицы, который находится где-то на поверхности планеты. Быть может, она есть в крысах, которые приспособлены к условиям — абсолютно противоречащим выживанию, быть может, в каком-либо представителе флоры, в растении. И вот если выделить частицу и создать препарат на ее основе, то таким препаратом можно будет лечить все болезни, — продолжил Алексей. — Абсолютно все. Понимаю, что моя теория сильно смахивает на ереси средневековых алхимиков о философском камне и создании на его основе эликсира бессмертия, за которые их частенько поджаривала на костре инквизиция. Но ведь нельзя отрицать, что вся наша наука, всё то, чему мы с вами посвятили жизнь, вышла из этой самой алхимии, а инквизиторы — не более чем фанатичные невежды, тупые и безмозглые. Помните предания о золотом веке? Всё появляется только на основе подлинных событий. Я полагаю, что после синтеза частицы и создания на ее основе лекарственного препарата или серии таких препаратов человечество вообще перестанет болеть, и тогда на Земле наступит золотой век. Люди будут жить до ста лет и дольше, как в ветхозаветные времена. Остается только понять, из чего можно получить эту частицу, из чего ее можно выделить, разложив биоматериал до исходной точки.

— Но где же вы думаете искать этот биоматериал? Чем он вам представляется? — с хитрым видом спросил не умевший скрывать эмоций простодушный японец. Алексей с жаром подхватил его вопрос, словно принял труднейшую подачу при игре в теннис:

— Как я могу предположить, это должен быть какой-то очень устойчивый к внешней среде организм. Может быть, это то самое семечко египетской пшеницы, или какое-либо древнее, но до сих пор находящееся на земле растение, или водоросль…

— Или мох, — подхватил Саи и, увидев удивление Спивакова, покраснел и возвысил голос, даже употребил крепкое словцо, что было для культурного японца редкостью. — Ну да, чёрт побери! — мох, бриофит, растущий на голых камнях. Единственный вид, который, как считается, не эволюционировал от псилофитов, а рос наравне с ними и успешно пережил ледниковый период. Вы слышали что-либо о таком растении?

— Разумеется, но я не предполагал, что можно вести поиск в этом направлении, — раздраженно, но честно признался Алексей, которому было неприятно, что японец так его «умыл». — Может быть, подскажете мне его латинское название?

Саи Китано сокрушенно покачал головой:

— У него нет латинского названия. Его никто никогда не классифицировал. Япония, вплоть до окончания Второй мировой, была большей частью закрыта для иностранных исследователей.

— Стоп! Он растет в Японии?! Неужели нет никакого названия?! — воскликнул раздосадованный Спиваков и даже закусил губу. Саи, казалось, готов был восторжествовать:

— Да! Именно такой мох рос в Японии до дня атомной бомбардировки. Настой из него заваривали в монастырях и давали пить всем желающим, которые нуждались в излечении или просто хотели укрепить свое здоровье. Монахи специально собирали его, таков был их промысел. Больные приходили в монастырь или их туда привозили. Они пили отвар и почти сразу начинали чувствовать себя лучше, а вскорости совсем выздоравливали. Монахи называли его «фуси». По-японски это означает бессмертие, — пояснил Китано. — Мне кажется, это очень подходит к вашей… к нашей теории, уважаемый мистер Спиваков. Так вот, «фуси», к величайшему сожалению, исчез на следующий день после бомбардировки Хиросимы и больше нигде в Японии не обнаруживался. Исчез бесследно, представьте! Кто знает, возможно, вместе с ним исчезла гарантия человеческого бессмертия…

— Бессмертие, — невольно хмыкнул Алексей, которому не понравилось это «к нашей». — Это какой-то японский женьшень, не так ли?

Саи скривился. Он, как и всякий японец, недолюбливал китайцев, считающих женьшень своим национальным достоянием, но был прекрасно воспитан и уклончиво ответил, что впервые слышит о таком названии, женьшень тут ни при чем, так как прекрасно изучен и вообще…

— Всё равно это лишь легенда, предание, которое наука никогда не рассматривала всерьез. По Земле гуляют сотни подобных историй, например, как вы только что упомянули, легенды о философском камне, об эликсире бессмертия и о прочем в том же роде.

— Но вы-то верите? — быстро переспросил Спиваков и получил в ответ утвердительный кивок.

— Почему?

Саи пожал плечами:

— Когда ты каждый день наблюдаешь за жизнью бактерий в электронный микроскоп, то начинаешь понимать, что жизнь появляется из немыслимой мелочи, ведь бактерия — это целый организм, и чем этот организм меньше, тем лучше он переносит любые условия. Бактерии выживают даже в космосе, при абсолютном температурном минусе! Существование бактерий и есть доказательство существования божественной частицы, из которой сами они были когда-то созданы. В любом случае мох это или вода из особого источника, или еще что-то подобное — мы не знаем, что это и где это искать.

— Знаете, а в этом вашем мхе что-то есть, — задумчиво предположил Спиваков. — Вы говорите, он исчез сразу после бомбардировки?

— Да, — с едва уловимой неохотой ответил Саи, — сразу или немного позже. Как-будто тем самым мох хотел сказать: «Если вы испепеляете друг друга при помощи лучей радиации, если настроены на уничтожение своего вида, то зачем я вам?»

— Хм… Красиво сказано. Японцам, как никакой другой нации, присуща поэтичность. Не сочтите за комплимент, так оно и есть. Значит, вы говорите, растение исчезло сразу после бомбардировки 4 года?

Саи пожал плечами:

— Откуда я могу это знать? Ведь меня тогда и на свете не было. Проблема ученых в том, что мы никому и ни во что не должны верить до тех пор, пока самостоятельно не убедимся в существовании чего-либо подобного этому мху. Гордость нашего ума не позволяет ничего принимать на веру. Мы скорее с жаром бросимся опровергать, чем поддержим нестандартную идею. Я вообще считаю, что нет безумных идей. Раз то или иное было кем-то высказано, значит, где-нибудь оно да существует, просто таится до поры до времени, ожидая своего часа. Мы, люди думающие и творческие, берем все свои мысли из ноосферы, незримой оболочки Земли, название которой дал ваш академик Вернадский, а арийские брахманы издревле называли это «океаном Акаши» — это архив человеческой мудрости, а в нем нет места фантазиям, там хранятся только реальные вещи, те, что были, и те, которым еще предстоит родиться в нашем мире. Да и вообще нет никаких фантазий. Всё, что кажется нам фантазией, не более чем отголосок того мира, который мы сможем увидеть лишь после смерти. Вот вы хорошо выступили, увлекательно, смело. Значит, где-то находится эта самая частица, ждет, пока мы ее отыщем. Я сказал «мы» и не оговорился. Предлагаю вам сотрудничество, так как нам с вами по пути. Кажется… — неуверенно добавил японец, который под конец своей пылкой речи немного оробел.

— Согласен, — от всей души улыбнулся Спиваков и протянул Саи руку. — Как говорят у нас: «Мир и дружба».

— Мир и дружба, — Саи, в унисон Алексею улыбнувшись, ответил на рукопожатие. — Бьюсь об заклад, что смогу быть вам очень полезен. Во-первых, у меня в Токио прекрасная лаборатория, во-вторых, если вы ознакомите меня с вашими исследованиями, то я готов к ним присоединиться, внести свою лепту в общее дело. Благодаря этой работе можно сделать себе имя в большой науке и войти во всемирный конгресс мудрецов, к чему я, признаться, стремлюсь всем сердцем. В конце концов, тщеславие — это единственное, чему можно доверять. Если оно присутствует, значит, ты следуешь в жизни верным курсом…

Алексей хотел возразить, сказать, что тщеславие присуще и дуракам, изматывающим окружающих тяжестью своей непризнанности, но вежливо промолчал.

— И, наконец, в-третьих, — продолжал Саи, — я работаю на нашего общего врага — фармацевтический бизнес, и меня привлекает идея вступить с ним в борьбу. Я не марксист, хотя в Японии сейчас модно считать себя кем угодно, лишь бы держаться как можно дальше от наших традиций, которые многим кажутся скучными и отжившими свой век условностями. Сейчас в ходу ценности глобализации: раскрепощенность, отсутствие верности всем и во всём, эгоизм. Вы согласны на мое предложение?

— Вполне, — кивнул Алексей, — и вот вам моя рука в знак нашей дружбы. Я рад, что мы встретились на этом конгрессе, от которого я, признаться, ничего особенного не ожидал.

— К счастью, предчувствия вас обманули, — рассмеялся Китано, отвечая на рукопожатие. — Сделаем эту планету счастливой, если не возражаете.

— Сложно возразить. Хочется рвануть с места уже сейчас, я увлечен этой идеей, — подытожил Алексей. — Если не мы, то кто, кроме нас?

4

Алексей всегда был человеком искренним и открытым. Два этих качества, безусловно, характеризовали его как хорошего парня, но из-за них Спиваков частенько нарывался на неприятности. В школе бывал бит троечниками, которые считали его выскочкой, маменькиным сынком, ученым занудой или «ботаником». К тому же, как полагается сыну интеллигентных родителей, Алексей с детства посещал районную «музыкалку», и его основным инструментом было фортепиано. Звезд с неба он, что называется, не хватал, но играл весьма недурственно и несколько раз с большим успехом выступал на каких-то концертах, неизменно принося своей скромной «музыкалке» призовые места.

Увы, но на первый взгляд этот мир держится на троечниках, на посредственности. А посредственность не терпит сочетания ума и душевного благородства. Вот и устраивали ему в младших классах «байкоты», но он всё это с честью прошел, заставив троечников уважать себя. «Байкоты» прекратились в пятом классе, когда отзанимавшийся полгода в секции бокса Спиваков решил проверить, чего стоят полученные навыки. От него сразу отстали, но продолжали не любить, теперь уже за спиной. Школа — модель общества с его многочисленными болезнями, и все болезни общества начинают одолевать человека именно в школе. Многие болезни одерживают над ним победу и живут в душе до самого конца жизни. Именно в школе, а не на пресловутой «улице» формируются будущие алкоголики, наркоманы, воры и прочие разнообразные мерзавцы и негодяи, коих, увы, в этом мире пока предостаточно…

В институте его недолюбливали некоторые профессора из тех, что звание свое буквально вырвали, подсидев более умных, но не имевших навыков активной обороны коллег. Раньше, при совдепах, такое частенько случалось, и если был выбор, кому дать ученую степень: партийному или беспартийному, то выбор этот был очевиден. И не важно было, что беспартийный умнее, что голова у него светлей в тысячу раз: давали не за ум, а за принадлежность к партии, за преданность системе. Вот за такие вот «принадлежности» Алексея и не любили. Посредственность всегда страшится гениальности, а он, конечно же, если и не был, подобно Моцарту, гениален с детства, то, совершенно точно, уже в свои двадцать юных лет был на прямом пути к почетному, хоть и неофициальному званию — «гениальный ученый».

Гениальности свойственна одержимость и простота. Поэтому вовсе не случайно Спиваков и Китано так легко, так запросто вдруг разговорились и быстро нашли точку единого мнения. Алексей, с возраста, который принято считать «сознательным детством», то есть лет с двенадцати, всерьез увлекся эзотерикой, благо домашняя библиотека к этому располагала, и труды многих известнейших мистиков, изданных в России еще в конце XIX века, с буквами, «лишними» теперь в русском, упрощенном совдепами алфавите, были проглочены им не один раз. Это увлечение было для него частью огромного желания познать устройство мира, его духовную составляющую. Для гения не только категорически недостаточно, но и неприемлемо стучать лбом в пол и бубнить псалмы — это, как считал Алексей, вера, в которой нет жизни, а значит, нет и Бога. Только пытливый ум, подобно гению Канта, самостоятельно пришедший к выводу о существовании Высшей силы, в состоянии сделать своего обладателя или по-настоящему верующим, или подлинным безбожником. По-настоящему верующий преклонит колена перед могуществом ума нечеловеческого, а гений, обуреваемый гордыней, никогда не смирится с существованием более совершенного разума. Поэтому среди ученых так мало верующих, так много атеистов-скептиков, но те, кто искренне верит, всегда добиваются большего. Лёша верил с тех пор, как впервые услышал о частице Бога. Он поверил после того, как самостоятельно доказал неизбежность ее существования в природе.

На Земле сменилась не одна эпоха, мы не первые люди на этой планете. Но всякий раз, из эпохи в эпоху, словно перебрасывался невидимый мостик, передавалась жизнь. Возрождаясь после космических бомбардировок, потопов и ледникового периода, всё живое несло на себе отпечаток своего Создателя. Но если так, если в каждом деревце, во всякой былинке есть след Бога, то в чем-то этот след может быть особенно мощно проявлен! Вот какой теории придерживался Спиваков. Вот почему он совершенно не удивился, а наоборот, искренне обрадовался, встретив единомышленника с острова Дракона. И надо было знать Спиваковский характер: ни на секунду он не оказался уязвлен завистью от того, что есть, оказывается, кто-то еще, нарушивший монополию на мысли, которые считались только его, Лёшиными, личными мыслями. А вот Саи был тщеславен. В конце концов именно тщеславие его и сгубило. Желание найти первым, доказать первым, стать первым сыграло с японцем злейшую шутку. Предположив существование пресловутого мха на Камчатке, Саи не поставил Алексея в известность. Более того, он солгал, что мох им обнаружен в Японии! Да, быть может, он поделился бы с новообретенным союзником своим открытием, сделав это, как старший коллега делает одолжение младшему, беря его в соавторы. Только так. Но Саи погиб, и это, увы, теперь невозможно проверить.

Позвонив со склона сопки Водопадная, не подозревая, что жить ему оставалось несколько минут, Саи думал о славе, о признании в научном мире. И он, конечно, не знал и не мог знать о том, что босс Урикэ, которому идея о создании лекарства от всех болезней никогда не пришлась бы по душе, имеет в России серьезную поддержку в лице такого же, как он сам, лекарственного магната. Не знал Саи и о том, что прибудь он куда угодно, конец его был бы точно таким же. Лекарства производят во многих странах, и те, чей бизнес зависит от болезней человечества, давно уже объединены в своеобразный клуб по интересам. И основной интерес тут один — прибыль! А если кто-то встал на пути, то ради того, чтобы убрать это «препятствие», не зазорно уничтожить направленным взрывом целый заповедник. Чёрт с ним, с заповедником. Главное, что их бизнесу больше не угрожают опасные идеи «любимчика» Китано.

На всяком научном мероприятии, тем более международном, полно людей, проявляющих к содержанию ученых докладов повышенный интерес. Это шпионы, притом представляющие самые разнообразные организации. Разговор между Алексеем и Саи был подслушан агентами босса Урикэ, записан и преподнесен ему с надлежащими комментариями. И хотя босс Урикэ весьма прохладно относился ко всякого рода фантастическим теориям, считая их порождениями больных умов, такого рода информацию он игнорировать не стал. Внешне ничуть не изменив отношение к «перспективному» сотруднику, Урикэ распорядился окружить Саи плотным и невидимым кольцом постоянного наблюдения. Все разговоры молодого ученого прослушивались, все его передвижения отслеживались, а корреспонденция, поступающая по любым каналам, тщательно просматривалась и анализировалась. Саи, что называется, оказался под колпаком, и стоило ему получить сведения о возможном произрастании мха в Кроноцком заповеднике на Камчатке, как босс Урикэ совместно со своим русским партнером спланировал операцию по уничтожению «предателя».

Русского фармацевтического магната звали Михаилом Петровичем Глинкиным, и был он, признаться, занимательнейшей личностью. В семнадцать лет совершил ограбление хозяйственного магазина. В одиночку. И не попался! Причем орудовал ночью, вскрыл замки, сумел отключить сигнализацию, набил отцовский «жигуленок» краденым дефицитом и вскорости сбыл всё это, разъезжая по сельской местности на манер коробейника. Приобрел семьсот тридцать рублей капиталу — для семидесятых годов прошлого века деньги очень даже немалые. Вложил всю полученную таким образом прибыль в женские импортные колготки, купив целую партию у какого-то подозрительного типа, который сам их, конечно же, где-то стибрил. Впрочем, личность этого типа вовсе не осталась темной. Из него впоследствии получился крупный бизнесмен с известнейшей в России фамилией, а кто именно — не так уж и важно, ведь его путь — это путь многих крупных бизнесменов.

Таким образом юный Миша Глинкин вполне подтвердил мудрые слова, оброненные однажды Бальзаком: «За каждым большим состоянием кроется преступление». Можно было бы и поспорить со знаменитым французом, но в случае с Глинкиным это правило проявилось в полной мере. Семьсот тридцать рублей обратились в колготки — невероятный дефицит во времена совдепа, когда вообще всё было дефицитом. Эти самые колготки Миша распихал по рынкам, где их реализацией занялись граждане южного темперамента. Операция принесла Мише уже две с половиной тысячи. Имея такие деньги, Миша стал цеховиком, хозяином подпольной швейной мастерской. Не важно, где стояли двадцать швейных машинок, и не важно, кто шил на этих машинках одежду «под фирму». Разлеталась такая одежда на ура, и через два года Миша заработал, страшно сказать, миллион! Тут его, конечно, арестовали, но почему-то ничего не конфисковали. Видимо, Миша смог привести своему следователю какие-то веские доводы, и в результате хоть в тюрьму его и посадили, но он оттуда довольно скоро вышел. К тому времени помер «дорогой Леонид Ильич Брежнев», двинул коней Андропов, склеил ласты Черненко и началась перестройка, при которой Глинкин так стремительно рванул вверх, словно за спиной у него был ранец с реактивным двигателем. С отменой государственной монополии на водку Миша немедленно занялся ее производством.

Вот странная какая получается штука: тех, кто производит и продает наркотики ловят, судят и сажают. А те, кто производит водку, заседают в Госдуме и тому подобных местах. Почему? Вопрос риторический. Отвечать на него честно и справедливо как-то и вовсе грустно.

Водочные деньги сделали из Миши Глинкина барина Михайло Петровича, а простого цеховика-кооператора превратили в долларового миллиардера. Не привыкший хранить золотые яйца только в одной корзине Глинкин обратил свой взор на фармацевтическую промышленность. Люди пьют и болеют. Избавление от болезни и похмельного синдрома — вот на что никто не станет жалеть последнее. На водку (ею лечится главная на Руси болезнь) и на таблетки.

Водка на Руси исстари возведена в ранг национального достояния, а таблетки народ лопает без разбору, разделяя лекарства по-простому. «От кашля», «от головы», «от сердца» и так далее: таков нехитрый народный рецепт. А врач, что врач? «Он сам не знает ничего, врач этот». Так думает народ, так он говорит, занимаясь самоизлечением, а чаще всего самоуничтожением. Михайло Петрович вступил в нужную партию, обзавелся связями, избрался в депутаты и купил за гроши сразу несколько обанкротившихся фармацевтических заводов. Доподлинно известно, что по территории каждого из своих предприятий Михайло Петрович любил передвигаться на белом внедорожнике «Мерседес». Для этого было закуплено их несколько штук, причем таможенную очистку автомобили не проходили и на учет не ставились. А зачем, ежели Глинкин гонял на них только за высокой оградой и заводской территории «Мерседесы» не покидали? Был Михайло Петрович экономным до жадности, в мелочах так и норовил обмишулить, но лишь там, откуда не следовало ожидать ответного хода, проверки, дознания, пули конкурента, наконец. Слыл оригиналом, повсюду таскал с собою позолоченный пистолет, был женат на женщине с длинным и острым носом и всех удивлял своими публичными эпатажными выходками и высказываниями, для описания и цитирования которых здесь нет места, ибо подобное оскверняет.

Вот такой человек распорядился «взорвать гору к нехорошей матери, и дело с концом», чем привел босса Урикэ в состояния трепета. Сам босс Урикэ был, конечно, злодеем, но решение об уничтожении достояния всего человечества, одного из чудес света, каким являлась Долина Гейзеров, даже ему было бы не под силу.

Японец, дитя природы, привык относиться к ней с трепетом. Ну что с него взять? А у Глинкина даже бровь не дрогнула. Он послал на Камчатку трех специалистов из своей частной армии, и они воплотили чудовищный замысел в жизнь. Алексей Спиваков узнал о гибели Долины на следующий день. Мельком прочел в Интернете, опечалился было, но вскоре позабыл. Катастрофу представили как природную, свидетелей злодейства не было, исполнители в тот же день навсегда исчезли, причем удивительным образом! Никто не готовил их ликвидацию, во всяком случае, достоверно о таких намерениях Глинкина не известно. Вандалов задрали медведи! В Кроноцком заповеднике, где расположена искалеченная Долина, медведей живет больше тысячи, и полакомиться человечиной они никогда не против. Так и сгинули саперы Глинкина, приняв лютую смерть от медвежьих когтей. Да туда им, честно говоря, и дорога…

Гораздо больше, чем камчатский оползень, Спивакова беспокоило отсутствие вестей от Саи, но, подумав немного, Алексей решил, что тот увлеченно работает, не располагает и минутой свободного времени для общения. Научная конференция в Париже не за горами, Алексей был уверен, что вскоре он встретится с Китано, и, перестав беспокоиться, ушел в работу. Его трудовой день был долог и никогда не заканчивался ранее девяти вечера. Раньше Лёшины вечера пахли восхитительными духами, были наполнены химически сложным чувством, которое он однажды, шутки ради, попытался изложить в виде формулы. Марина тогда, балуясь, чмокнула его прямо в ухо, получилось до временной глухоты.

— Ты не граф Калиостро, дорогуша, — своим певучим голосом заявила она. — Даже у этого колдуна ничего не вышло с формулой любви.

— Я не колдун, я ученый, — потирая ничего не слышащее ухо, со смехом ответил ей Спиваков, — хотя ты, пожалуй, права. Пусть хоть что-то в этом мире остается неопошленным наукой. Мир без секретов стал бы удивительно скучным.

Боже, как была хороша Марина! Как любил он ее! И не было крупной размолвки, намека на большую ссору, так, простая неловкость. Из-за такого не уходят, а вот она ушла, оставив на память коротенькое смс-сообщение: «Никогда не ищи меня. Так надо». И всё…

НИИСИ не простаивал ни дня. Двести шестьдесят сотрудников, шаг за шагом, создавали и разрушали новые, видимые только в их микроскопы миры, населенные бактериями и микробами. Искали средства от самых страшных болезней в истории человечества: онкологии и СПИДа. Такая задача была поставлена перед Спиваковым высшим руководством страны, которая еще не разучилась производить на свет гениальных ученых. Есть временные трудности, есть тупость и алчность, стоящие на пути прогресса. Но всегда отыщется самый сильный росток, который, вопреки всему, прорвется наружу, взломав асфальт. Имя этому ростку — знание. И только в знании кроется сила и сама жизнь.

5

В тот день, когда Саи пал жертвой собственного честолюбия, Алексей возвращался с работы за полночь. Снова зарядил дождь: хлестал, как из ведра, капли били в крышу машины с такой силой, словно это были не просто хорошие градины, а настоящие пули. Шофер приглушил радио и внимательно вел машину, опасаясь открытых колодцев. Лёша поначалу клевал носом, но вдруг встрепенулся, точно что-то укололо прямо в сердце. Из колонок послышался мелодичный гитарный перебор, прекрасный девичий голос, незнакомый Спивакову, запел:

Устав от бесцельных драм,

Скучая бесцветным днем,

Я был так наивно прям,

Надумав сыграть с огнем…

— Виктор, сделайте, пожалуйста, погромче, — попросил шофера Алексей. — Кажется, что-то стоящее!

Шофер прибавил громкость:

Отдав многоцветье тем

Осеннему блеску глаз,

Я думал о том, зачем,

Зачем Бог придумал вас?

Тех, кто сводит с ума

Без улыбок и слов,

Стоя рядом и глядя в окна небес,

Кто вливает дурман из вина и цветов,

Отравляя без яда хрупких принцесс.

Сюрпризы осенних дней —

Кровь носом, а дождь стеной.

Дворами, что потемней,

Я просто иду домой.

И в переплетеньи жил

Ответ не могу найти,

Зачем вам Господь судил

Стоять на моем пути?

Тем, кто сводит с ума,

Без объятий и снов,

Кто, играючи, сносит голову с плеч,

Тем, кому ерунда потрясенье основ,

Кто не ждет и не просит спичек и свеч.

Качаясь в цепях моста,

Смеясь на руинах стен,

В надежде на чудеса

Я вновь получил взамен

Бессонницы легкий люфт,

Угар воспаленных глаз.

Однако же я люблю,

По правде сказать, лишь вас.

Тех, кто сводит с ума,

Не касаясь души,

Растворяясь в дожде под конец сентября.

Кто уходит впотьмах,

Невидим, неслышим,

Оставляя лишь тень

В свете злом фонаря.[1]

— М-да, — вымолвил наконец Лёша после некоторого молчания. — Красивая песня.

— Красивая, — согласился шофер, — был бы бабой, зарыдал бы, ей-богу. Кроме шуток.

— Иногда достаточно просто ее потерять, — меланхолично заметил Лёша.

— Кого потерять? — не понял шофер. Или сделал вид, что не понял. Шофер был хитрым и мудрым. Видывал виды, что и говорить. Да он и Марину знал: не раз ее отвозил-привозил, катал их на заднем сиденье по Москве, в Питер как-то ездили. С ветерком…

— Простите, Алексей, что я скорее всего… Нет, извините, — лицо шофера отразило досаду от некстати вырвавшихся слов.

— Что? Вы хотели о чем-то спросить? Давайте же! Я настаиваю! — слегка возвысил голос Лёша, который терпеть не мог недоговоренностей.

— Я хотел спросить, как вы с ней познакомились, вот. Простите, что позволяю себе…

Лёша улыбнулся воспоминаниям, рассказал. Была какая-то вечеринка, кажется, юбилей какого-то журнала или что-то в этом роде. И он, и она оказались там по приглашению друзей и подруг, не имея к «виновнику торжества» ни малейшего отношения. Так, эти две чужеродных в незнакомой среде личности по всем законам должны были столкнуться и, разумеется, «столкнулись». Пробираясь среди фуршетствовавших вволю гостей с бокалом шипучего и виноградиной на шпажке, Марина с удивлением заметила весьма симпатичного, (черт побери — очень даже симпатичного!) парня, расположившегося за белым роялем. Рояль этот стоял в клубе, где проходила вечеринка, и служил там скорее деталью интерьера. Лёша использовал рояль по прямому назначению.

Посреди монотонного шума толпы, поверх которого вяло струилась какая-то очень потасканная музычка, вдруг, сперва несмело, а затем, словно цунами, набирая силу в океанских просторах, возникла Музыка. Шопен! Брамс! Гершвин! Да наизусть, да в концертном исполнении, когда голова медленно отклоняется назад, глаза закрыты в упоеньи, и пальцы летают над белыми и черными клавишами, и вот в Музыке наступает кульминация, и лоб в легких бисеринах влаги, и напряженное в своей истовой одухотворенности лицо исполнителя, о котором она сперва подумала: «Смазливый экземплярчик, просто так присел за инструмент, подурачиться». А он не просто так. И дурачиться — не его стиль. Он просто взял и всю эту скучнейшую вечеринку превратил в действо, в спектакль, в концерт!

Он увидел Марину, улыбнулся и вдруг перешел от классики к репертуару Селин Дион, словно знал, что эта великолепная, смотрящая на него во все свои огромные глаза девушка, когда-то больше всего на свете мечтала петь на сцене под аккомпанемент… белого рояля. И она стала петь, и набежала толпа, и кто-то почти скончался от зависти, а кто-то с восторгом раскачивался в такт музыке, и все девушки на той вечеринке хотели тогда от этого пианиста только одного… Но он выбрал Марину, а Марина выбрала его, и вместе они ушли в ночь под восторженный гул признательной публики…

Лёша почувствовал, как в груди полыхнуло огнем. Нет, это не сердце. С сердцем всё в порядке. Это душа болит. То просто притихнет, то вот так напоминает о себе. Ей грустно томиться в одиночестве, пропадать без любви. Душа должна любить. Если она не любит, то быстро начинает хандрить, заболевает, и всё тогда у человека может пойти враскосец. Единственный способ обмануть чувствительную душу — это заставить ее страдать об утрате. Единственное лекарство — найти новую любовь. Но с этим сложнее. В Москве множество одиноких душ, а счастливых по-настоящему людей, любящих не ослепленно и кратко, с последующим разочарованием и опустошенностью, а крепко и долго, встретишь нечасто. Это еще способность надо иметь так любить. Таких людей видно издалека. Что-то такое нездешнее они излучают. Ведь людям, увы, кажется, что любовь — давно уже не самое главное достояние этого мира. Люди не ищут любви, они разучились любить. И любовь ушла куда-то, спряталась в другом измерении, затаилась и выходит на огонек лишь к тем из числа людей, кто избран ею самой, делая их подлинно счастливыми…

— Алексей, вы ее искать не пробовали? — заботливо спросил шофер, прервав поток Лёшиных мыслей.

— Пробовал. А что толку? — отмахнулся Спиваков. — Она не хочет находиться. Квартиру продала, телефон поменяла…

— А вы через милицию попробуйте! У вас что, возможностей нет, что ли? — удивился шофер. — Да вам только пальцем пошевелить!

Лёша покачал головой. При чем тут милиция, если человек не хочет, чтобы его искали?

— Виктор, она мне эсэмэску отправила, где всё очень понятно написано. Отправлено с ее номера, ошибки быть не может, никто ее ни к чему такому принудить не смог бы. Она сама так решила и ушла. Значит, не любила она меня, так получается.

— Кто ее знает… — уклончиво ответил шофер. Помолчал немного, собираясь с мыслями, и выдал: — Вот был такой в советское еще время телесериал. Хороший. «Вечный зов» назывался. Так там мужику на войне обе ноги оторвало, вот он и не хотел возвращаться домой, не хотел, чтобы жена его таким увидела.

Лёша встрепенулся.

— Да вы что?! Что вы такое говорите?! При чем здесь безногий мужик и… Марина? Как можно сравнивать…? Вы что, Виктор, что-то знаете о ней? Знаете, где она?

Шофер часто-часто, словно фарфоровый китайский болванчик, замотал головой. Нет, ничего он не знает. Просто предположил. Мало ли? Ведь всякое бывает в жизни.

— Вы больше не пугайте меня так, — попросил Спиваков. — А то знаете… Нет, здесь всё ясно. Встретила кого-то, полюбила, не смогла мне признаться, глядя в глаза, ведь уже почти была моей женой — и тихо ушла, — с упрямой ожесточенностью заявил Алексей.

— Лёша, вы сами-то в это верите?

Алексей потянулся вперед, открыл перчаточное отделение, увидел, что там ничего нет, кроме каких-то бумажек, захлопнул дверцу и только потом сказал:

— Мозг верит, а душа нет. Знаете, мне иногда кажется, вернее, я даже уверен, что уход Марины — это такая… своего рода компенсация за мои успехи в работе и карьере. Она не просто ушла. Она похитила у меня способность искренне радоваться и любить. Я это чувствую. Извините за подобные откровения, Виктор. Просто ночь и песня эта… Разбередило.

— Я понимаю. Знаете, Лёша, я вот уже в годах, а всё за баранкой. Получается, что карьеры никакой не сделал, армейская не в счет, — Виктор рассмеялся. — Ну, может, только шоферскую карьеру. В том смысле, что не мусор по дворам собираю, а вас в такой вот замечательной, государством данной, — он погладил руль «Ауди», — машине вожу. А так, оно, конечно, карьеры никакой. Вот вроде бы и можно обо мне подумать: «Да что он видел? Войну, казарму и баранку». Но нет, всё не так. Я когда из Афганистана вернулся, то моя меня дождалась, хотя претендентов было, я вам скажу, о-го-го! И вот мы с ней уже почти тридцать лет вместе. Троих детей прижили, все при деле, учатся, работают. Нормально всё, хоть и нету палат белокаменных. Счастлив ли я? Вот вы меня спросите, Лёша. Спросите!

— Счастливы ли вы? Конечно, счастливы, — Спиваков ухватился пальцами за переносицу, словно хотел снять невидимое пенсне. Ему вдруг стало казаться, что глаза словно ветер запорошил песком.

— Черт знает, что за лето такое? — пробормотал Алексей. — Дожди, холодно. Осень начинается в июне. Знаете, я с уходом Марины стал каким-то другим человеком. Точно на ступень выше поднялся. Странное чувство. Вот что, Виктор, у меня просьба, домой не надо. Вы меня вот прямо здесь высадите. Не бойтесь, я потом доберусь как-нибудь.

Это был бывший дом Марины. Шофер без слов свернул во двор, занял свободный проем между машинами:

— Вы идите, Алексей Викторович, я вас тут подожду, — шофер старательно не смотрел на Лёшу, упрямо выпятил мощный волевой подбородок. — И не просите, чтобы я уехал. Во-первых, я за вас головой отвечаю, сами знаете, перед кем. Во-вторых, вы промокнете, а у меня есть термос, а в термосе чаёк с лимоном, — он прищелкнул языком. — Горяченький.

Лёша чуть не вспылил, хотел даже послать шофера за этот его «чаёк», но, конечно, сдержался. Он никогда не разрешал себе ничего подобного. Происхождение не позволяло и воспитание. Да и благодарным надо быть Виктору за его заботу. Лёша устыдился собственной слабости, молча кивнул, вышел из машины с непокрытой головой прямо под дождь. Прошел в глубь двора, укрылся под грибком на детской площадке, посмотрел на три неосвещенных окна на восьмом этаже. Вспомнил лирика Митяева: «Посмотри, в каком красивом доме ты живешь», стало противно и совсем муторно на сердце, хоть вой в голос. В утомленном воображении появились двое Спиваковых. Они спорили. Вышло, словно у Макаревича в его «Вагонных спорах».

Один говорил:

«Рассупонился, расклеился, как картонный клоун. Ну ушла, ну и черт с ней! Марина ушла год тому назад. Год у тебя ни с кем ничего не было. Вообще ничего. Так же нельзя, старик!»

Лёша потер лоб, огляделся. Ничего особенного, лишь жутковато мелькнули из-под сонной машины кошачьи глаза. Первый спорщик внутри Спивакова продолжал:

«Ведь есть там, в институте, эта… как ее… Верочка? Танечка? Да, кажется, именно так ее зовут. Младшая научная сотрудница. Явно без ума от руководителя, строит глазки. Только помани…»

Другой спорщик насмехался, показывал пальцем, корчился, схватившись за живот:

«Помани, как же! Эта Верочка, поди, в Кузьминках, в однушке проживает вместе с мамашей. Ну, натурально! А ты небось думал, что она любимая дочь академика Левандовского и в институт, на копеечное жалованье свое, пошла по зову сердца, мол, „ах, не надо, папа, я всего добьюсь сама“? Не-ет, старина, ты не угадал. Она рада будет перебраться к тебе в Сокольники. Может, даже с мамашей своей вместе. А потом твою с мамой-профессоршей квартирку и разменяет. Чего там мелочиться? Долго ли ей умеючи? Они, такие-то вот, хватки, которые из однушек в Кузьминках да с мамашами».

Лёша помотал головой, прогоняя спорщиков, и оба ложных Спивакова тотчас пропали, стало яснее перед глазами. Чёрт с ней? Нет. Ничего не получается. От любви с помощью чёрта не откупиться, да и отогнать тоску пинком оптимизма нельзя.

Лёша еще раз посмотрел на окна бывшей Марининой квартиры, неопределенно хмыкнул, вернулся к машине. Виктор приоткрыл ему дверцу, подал дымящуюся крышку от термоса. Спиваков в несколько глотков выпил чай, благодарно кивнул шоферу, мол, «то, что надо».

— Бодрит ваш чаек, дядя Витя. Какой-то особенный, что ли?

— Сам делаю. Я что-то вроде чайного гнома: уйму секретов знаю всяких, «заварочных». Теперь домой? — спросил шофер.

— Домой. Спасибо, что подождали. А то бы я до утра просидел.

— Слушайте, Алексей, позвольте я вам совет ценный преподнесу. Найдите ее. Хотя бы для того, чтобы перестать себя накручивать, чёрт побери совсем! — ругнулся шофер. — Ну, это же ненормально! Что вы ведете себя, как бабострадалец, честное слово?! Найдете ее, поговорите, в глаза ей посмотрите. Я вас уверяю, что сразу все точки над «i» встанут, всё будет понятно и, глядишь, чем-то да и закончится. Возможно, даже хеппи-эндом, — убедительно добавил Виктор.

— Да-да, наверное, вы правы, — рассеянно ответил Спиваков. — Только с чего их начинать, эти поиски? В розыск ее подавать, что ли? На каком основании? Что я в милиции скажу?! Мы же с ней не родственники. Не муж я ей, — горько усмехнулся Лёша. — А тут припрусь, и мне ответят, что от ближайших родственников заявления не поступали, значит, искать они не станут. А? Так, что ли? Чего смотрите? Разве на мне что-то написано?

— Того смотрю, что вы, Алексей Викторович, видать, совсем в облаках витаете. Мы завтра куда с утра едем? В Кремль?

— Ну, в Кремль.

— У вас там с кем встреча?

— С Петром Никитичем.

— А он кто, Петр Никитич-то? Ге-не-рал, — по слогам произнес шофер и повторил: — Генерал! Да ему найти кого угодно — раз плюнуть.

— Как-то неловко, — начал было Алексей, но споткнулся на полуслове, увидев выражение лица шофера. Тот ничего не ответил, поставил ручку на «D» и тронул с места. Проехали немного, потом Виктор сказал:

— Генерал мировой дядька. Мы с ним вместе из Афгана выходили. Это он меня в гараж особого назначения пристроил, и дай ему за его заботу, Боже, то, что только гоже. Генерал вам поможет. Вы только попросите. Ему нравится людям помогать.

…Ночь была беспокойной. Лёша ворочался и все придумывал первую фразу, с которой он обратится к генералу. Заснул он только под утро. Да так крепко, что впервые за несколько лет проспал утреннюю пробежку.

Глава 2

Судьба Ваджеи — Черная Башня — Сердце врача — Лучше смерть, чем такая жизнь — Нельзя обижать женщин — Анна Каренина — Награда для бывшего интеллигента — Встреча на перроне — Мара-Ма — Бузинный хмель

1

Впервые она почувствовала себя неважно примерно за полтора года до того самого «тайного» для Алексея исчезновения. Вернее, даже и не почувствовала еще, а поняла, что с ней что-то не в порядке. По утрам стало тянуть низ живота, и поначалу Марина не придала этому значения, тем более что вскоре всё будто бы прошло. «Верно, застудилась, с кем не бывает», — опрометчиво решила она и, что называется, рукой махнула, мол, само пройдет. Около месяца ее действительно ничего не беспокоило, но однажды (Лёша хорошо запомнил этот день) в момент их связи через ее тело прошел заряд такой острой боли, что несчастная Марина в первый момент чуть не лишилась сознания, а затем громко застонала. Алексей еще подумал, что это ее естественная реакция, так она проходит пик любовного экстаза, и втайне был собою очень доволен, ведь это он, его умение явилось причиной такой реакции Марины. Ах, если бы тогда она сказала ему правду… Но нет, ни с кем и никогда не стала бы эта гордая женщина обсуждать свое здоровье, считая это непростительной слабостью. К тому же и страшновато ей было! Вдруг Алексей еще решит, что она такая хворая, и бросит. Кому нужна подобная подружка? Ах, если бы, если бы… Всё, решительно всё пошло бы по-другому. Но нет, нет… Страх наш заставляет нас уходить во тьму и блуждать там, постепенно свыкаясь с мыслью, что тень лучше света. Стеснительность, нерешительность — порождения страха, паразиты души человеческой… Через них входит в нас печаль, злоба, зависть, наполняя нас тьмой и навсегда закрывая путь в белый свет. Ведь мы сами, по своей воле, отказываемся таким образом от света, от счастья, а виним всех и вся, лишь в зеркало никогда не посмотрим. Всегда есть в таком деле переломный момент, и для Марины именно тот день стал днем начала перехода в Навий мир, в страну черной тоски, где на первый взгляд (если пытаться что-то рассмотреть из нашего мира, мира Яви) пусто и безжизненно, но это лишь на первый взгляд…

С трудом дождавшись вечера, Марина придумала какую-то причину и ночевать, как Лёша ее ни уговаривал, не осталась. Они тогда повздорили, быть может, впервые за все время их почти безоблачных отношений. Марина категорически не хотела называть честную причину своего ухода, а Лёша не понимал, ни о чем не догадывался и всё держал ее за руку и не отпускал, и всё твердил «Почему ты не хочешь остаться?» и этим чуть не довел ее до нервного срыва. С трудом взяв себя в руки, Марина заявила, что у нее «внезапно появилось дело на пару дней, очень важное, личное», и… ушла навсегда.

В первую неделю она еще отвечала на его звонки, стараясь, чтобы он по голосу не догадался, что с ней стряслась какая-то настоящая беда, отшучивалась, мол, «всё в порядке, надо решить наконец старые проблемы с наследством, с имуществом родительским, а то я всё тянула, и могут теперь отобрать квартиру» и «нет, спасибо, я вполне управлюсь сама, даже не волнуйся. Я не хочу отвлекать тебя от твоей работы». Но вот однажды, когда Спиваков позвонил ей в будний день из машины, по дороге на работу, чтобы пожелать доброго дня (таков был обычай, и соблюдался он всегда, если они были не вместе), то ее телефон стал отвечать механическим голосом о недоступности абонента. Сперва Лёша не придал этому значения (мало ли: сел аккумулятор или Марина спит еще), но уже к обеду его охватило легкое беспокойство, позже, к вечеру, переросшее в настоящую нервную панику. Он не мог тогда отлучиться из института и послал водителя «на разведку», а после возвращения Виктора и его доклада испытал подлинный шок: квартира продана, никто ничего не знает. И многое было передумано им с тех пор, и сам собой напросился в гости спасительный вывод, что она, должно быть, нашла кого-то. Напросился, да так и остался, пустил корни, облегчил Спивакову жизнь. «Женщина сама выбирает, с кем ей остаться. Значит, я не подошел, значит, разлюбила», — скорбно размышлял Алексей, поглядывая на залитый дождем плац во внутреннем дворе похожего на тюрьму дома-особняка, места своей работы, где он стал теперь проводить по 16–17 часов, а иногда и вовсе оставался ночевать, успокаивая маму тем, что у него есть чистая рубашка и уж он-то найдет, чем позавтракать.

И были попытки забыть Марину, да вот только ничего из этого не вышло: настоящая любовь не уходит, ей попросту некуда идти, и она остается внутри человека, потихоньку напоминая о своем существовании фантомными болями.

Так что же случилось с ней на самом деле? А вот что. На следующий день после их короткого (как пообещала она Спивакову) расставания (а на это она первоначально и рассчитывала) Марина поехала в «Мединкур» — хорошую частную клинику к знакомому врачу. Врач-гинеколог Артур Суренович Мнацаканян, доктор медицинских наук, профессор, пожилой опытный врач, не видел Марину около года, но, надо отдать ему должное, памятью обладал феноменальной и помнил, что при последнем обследовании с ней всё было в полном порядке. Поэтому он совершенно не рассчитывал увидеть то, что увидел, а увидев, пришел в замешательство. Спустя мгновение его охватила такая жалость к этой девочке, что пожилой доктор чуть не заплакал. Он был настоящим добрым врачом, человеком-легендой, которому обязано было своим здоровьем бесчисленное множество женщин, а здесь он видел, что ничего уже не сможет сделать, это рак, и придется теперь хирургу-онкологу попытаться исправить то, что стремительно разрушает болезнь. Известно, что рак у молодых людей развивается стремительно, так что Марине предстояло настоящее ралли со смертью. Артур Суренович определил у Марины пограничную стадию между второй и третьей степенью, понял, что до необратимых изменений внешности ей остается от силы месяца полтора-два, велел ей одеваться, а сам вышел в коридор, достал сигарету, зажал ее дрожащими пальцами.

— Бедная девочка, — он выпустил дым и закашлялся.

— Ты как? Кто у тебя там, Артур? — поинтересовался врач-коллега.

— Да пациентка с явной онкологией, уже запущенная форма. Была год тому назад, и я тогда не видел никакой опасности! — воскликнул расстроенный доктор. — Сейчас пришла с жалобой на боль внизу живота, я начал смотреть, а там… — он затянулся, и сигарета даже затрещала от той силы, с которой он всасывал в себя ее ядовитый дым, нервничал.

— Вот же, чёрт возьми! Молодая? — с сочувствием спросил коллега.

— Двадцать шесть лет, — сокрушенно покачал головой профессор Мнацаканян. — Ей бы жить, рожать детишек. А теперь какие там детишки? С этим теперь конец. Самой бы выжить. Боже ты мой, за что же ее так? За какие грехи?

— Ты уверен в диагнозе?

— Слушай, ты обидеть меня хочешь? Чтобы я, врач с сорокалетним стажем, рак с первого взгляда не определил? — вспылил Артур Суренович и, не дослушав извинения пристыженного молодого коллеги, бросил окурок и вернулся к Марине. Та спокойно ожидала его, опершись на подоконник, стоя в лучах солнечного света, совсем тоненькая, беззащитная в обволакивавшем ее сиянии. Это выглядело так трогательно, так сильно обожгла его сердце жалость, что у профессора не хватило духа сказать ей правду. Стараясь максимально сгладить свою речь, добавив в нее неопределенности, Артур Суренович заговорил и одновременно с этим подвинул к себе стандартную форму «История болезни» и пачку желтых листочков для записей, щелкнул кнопкой авторучки, принялся писать.

— Мариночка, вот вам телефон моего друга и коллеги, он работает в клинике на Каширском шоссе. Вот, я тут пишу вам его адрес: Каширское шоссе, дом 24, и его телефон. Грицай Анатолий Николаевич, заведующий отделением. Вы прямо сейчас поезжайте к нему, а пока вы будете туда ехать, я ему перезвоню и расскажу, что к чему. Вот ваша «История болезни», я ее в конверт заклею, чтобы вам себе голову не забивать понапрасну корявыми врачебными терминами.

— А что, со мной что-то не так? — испуганно переспросила она.

— Всё в порядке, всё отлично, — он шутливо замахал на нее руками. — Я же говорю, лучше вообще ничего не знать о своем здоровье, довериться хорошим докторам. Знания такого рода развивают в пациентках ненужные фобии и мнительность. Вот вам мой лучший совет. Хотите? Тогда возьмите конверт и адрес.

Марина не знала, что по тому адресу, куда направил ее профессор Мнацаканян, расположена мрачная башня онкологического центра имени Блохина. Ей еще предстояло пройти через осознание всего того ужаса, что ожидает ее в самое ближайшее время: операция, курс химической терапии, выпадение волос, инвалидность… Нет-нет. Определенно, она ни о чем таком не догадывалась.

Ее автомобиль, юркий и удобный «Suzuki Vitara», домчал хозяйку за тридцать минут. Марина была импульсивной, темпераментной особой, и ее характер целиком отражался на манере вождения, по-настоящему мужской и довольно жесткой. Реакция у нее всегда была отменной, в аварии Марина никогда не попадала и с легкостью парковалась в любых ситуациях и положениях. Вот и тогда, подкатив к главному входу в здание «лечебницы», она, убедившись, что обочина Каширского шоссе плотно уставлена автомобилями и всё, на что она может рассчитывать, — это лишь узкий проем, недостаточный даже для ее небольшого «Suzuki», Марина, недолго думая, въехала задними колесами на газон и припарковалась таким образом, что автомобиль остался стоять перпендикулярно к дороге, а не вдоль нее, и притом его капот не выпирал за общую линию стоящих машин, не мешал движению на шоссе. Сидящий в соседнем автомобиле мужичонка захудалого вида злобно уставился на не в меру «ретивую самку», как привык он тайком «величать» женщин, и даже хотел отпустить какое-то замечаньице, открыл было рот, но Марина так на него посмотрела, что слова застряли у мужичонки в глотке. А Марина, постукивая каблучками, прошла немного по тротуару и вошла на территорию онкоцентра.

Конечно, она не однажды проезжала мимо мрачной башни, но никогда не интересовалась, что же такое в ней находится. Марина терпеть не могла все эти разговоры о здоровье, о болезнях и смерти, порой случавшиеся между ее родственниками или среди коллег по работе, и сразу же, под любым предлогом или без такового, покидала подобное общество. Поэтому вполне объяснима была ее неосведомленность в принадлежности башни. Она настолько была погружена в свои мысли, что не прочитала надпись, выложенную металлическими буквами над входом: «Российский Онкологический Научный Центр им. Н. Н. Блохина», и оставалась в неведении до тех самых пор, покуда не оказалась в кабинете профессора Грицая и тот, без всякой задней мысли, ознакомил ее с диагнозом.

Анатолий Грицай, худощавый, атлетичного вида мужчина лет сорока, был облачен в голубую медицинскую робу и поверх нее носил идеально гладкий белый шелковый халат, из нагрудного кармана которого высовывался краешек накрахмаленного платка. Окрашенный загаром нос профессора украшали очки в оправе «Cartier», а левое запястье — часы «Audemars Piguet» в золотом корпусе и на черном каучуковом ремешке с золотой пряжкой. В то время, пока он изучал ее «метрики» (как сама Марина называла листки с неразборчивыми каракулями Мнацаканяна), что он отдал ей после приема, «Покажите это Анатолию Николаевичу, Мариночка», она изучала его, и профессор Грицай показался ей человеком в высшей степени приятным и, что называется, расположенным к своим пациентам, вернее, пациенткам, поскольку отделение, главой которого являлся Анатолий Грицай, было исключительно женским.

— Так-так, всё понятно, — пробормотал Грицай себе под нос и элегантной серебряной авторучкой подчеркнул что-то в записях Артура Суреновича. — Ну, это мне надо самому посмотреть, что там за степень, хотя, конечно, Артур ошибается очень редко, он диагност первоклассный.

Марину его слова обеспокоили. Она наконец задумалась о том, что это за место такое, где всё так серьезно и монументально, словно в усыпальнице фараона. Энергетика башни была чудовищной. Здесь и вполне здоровые люди зачастую начинали чувствовать себя худо, так что уж говорить о Марине? Поэтому, недолго думая, она спросила:

— Профессор, единственный человек, который во всем этом ничего не понимает, это я. Будьте настолько любезны, объясните мне, что же всё-таки со мной происходит?

— Уже произошло. Это так, я просто уточняю для себя, мысли вслух, — пояснил Грицай и с явным сочувствием посмотрел на нее сквозь прекрасные цейсовские стекла своих очков. — Вас интересует предварительный диагноз?

— Разумеется. А то мне уже как-то неуютно становится, — вежливо улыбнувшись, честно призналась Марина и нервно поежилась. — Сами понимаете, у меня сейчас состояние полнейшего неведения, а вы так ничего мне и не говорите, — собравшись с духом, она мягко упрекнула доктора.

— Мне нужно осмотреть вас, тогда я буду готов что-то сказать вам, — быстро проговорил Грицай, откладывая в сторонку листки и поднимаясь из-за стола. Росту он был среднего, а вот размер обуви у него был до странности маленьким, не больше сорокового. — Пойдемте со мной в процедурный кабинет…

— Опять! — Марина завела глаза. — Может быть, прямо здесь, у вас?

— Всему свое место, — отрезал профессор, — прошу вас.

Назад они вернулись примерно через полчаса. Марина хорошо запомнила, как он осунулся, как долго стягивал с холеных кистей рук тонкие резиновые перчатки, а золотая пряжка его часов порой поблескивала звездой Профет в свете ярчайших потолочных светильников процедурного кабинета, больше похожего на образцовый колбасный цех, из-за стен, покрытых белым и каким-то совсем равнодушным кафелем. Она не стала ни о чем его спрашивать в этом месте, да и он не торопился с рассказом. И только тогда, когда они вернулись в его кабинет, Грицай, стараясь не смотреть ей в глаза и вежливо отводя взгляд, сказал:

— Знаете, Марина, диагноз уважаемого доктора Мнацаканяна я полностью подтверждаю. Все же он великий диа…

— Простите, что я вас перебиваю, — уже в открытую нервничая, раздраженно бросила Марина. — Но вы скажете мне наконец, что со мной? Прошу вас. Пожалуйста.

— Раз вы видите меня, значит, это третье гинекологическое отделение. Раз это третье отделение, значит, мы с вами на семнадцатом этаже. Раз мы на семнадцатом этаже лечебного заведения, крупнейшего в Европе, значит, мы с вами на территории Каширского онкоцентра, или «Каширки», как его называют в народе. И раз вы сидите напротив меня, следовательно, вы моя пациентка и вас следует немедленно начать лечить. Это не больно, — закончил он с ненатуральной, как ей показалось, улыбкой.

— Лечить от чего?! — чуть не застонала вконец напуганная словом «онкоцентр» Марина. — Что у меня такое, что это нужно лечить… здесь?!

— У вас рак, — спокойно ответил Грицай. — И рак из разряда тех, что не станет долго ждать. Это опухоль серьезная, злокачественная. Помните фильм «Чужие»? С Сигурни Уивер? Там в телах людей развивались инопланетные твари, а затем вылезали наружу и убивали своих, с позволения сказать, родителей. Вот так же поступает и раковая опухоль. Знаете, Марина, я двадцать с лишним лет сражаюсь с подобной опухолью, я видел ее так часто, что это уже невозможно сосчитать, я знаю о ней настолько много, что смело могу утверждать: раковая опухоль — это отдельный, обладающий примитивным сознанием организм, которому во что бы то ни стало надо жрать, жрать и жрать. Весь смысл его недолгой жизни в теле человека — это поддержание собственного существования и больше, уверяю вас, у него нет никаких интересов. Примитивный эгоизм, как бывает у людей: сам сдохну, зато других помучаю, — невесело усмехнулся Грицай и продолжил: — Как это ни прискорбно, но ваша опухоль, а она, повторяю, уже есть и с каждым днем всё увеличивается, — он закашлялся, но ненадолго и закончил: — Так вот ваша опухоль хочет погубить вас как можно быстрей.

Марине стало плохо, она побледнела и потеряла бы сознание, но доктор пришел на помощь, дал успокоительное, положил на диван в своем кабинете, сунул под голову подушку-«думку», на которой сам любил коротать время между изнурительными часами, проведенными в операционной, подставил стул, сел рядом, взял пальцами за запястье, высчитывая пульс, и всё приговаривал:

— Ничего, ничего, не стоит так убиваться. Вы обратились по адресу, форма заболевания у вас пока что обратимая, вылечим, сделаем операцию, поставим вас на ноги, и будете жить-поживать.

— А дети? — всхлипнула Марина. — Доктор, мне двадцать шесть лет, я еще так молода, а вы «операция». Скажите, а дети будут после этой операции?

Грицай уже не раз оказывался в подобных ситуациях, когда пациенткам приходилось говорить ужасную правду. Он предпочитал не лгать, но всякий раз страшно мучался, когда приходилось озвучить очередной несчастной приговор судьбы. Если священник — посредник между Богом и прихожанином своей церкви, то врач — посредник между Богом и своим пациентом.

— Я лишь могу гарантировать, что сохраню вам жизнь, — насупившись, ответил Грицай, снял очки, извлек из бокового кармана мягкую замшевую тряпицу и принялся тщательно протирать линзы. — Дети, вы сказали? Марина, дорогая, дети — это не столь большая проблема. Вы только посмотрите, сколько детей остается сейчас в родильных домах! Ведь им тоже нужны родители. Усыновите, удочерите какого-нибудь славного мальчика или девочку — и всё у вас будет замечательно. Бог любит тех, кто берет на воспитание детей, — тихо закончил он.

— Чужих детей, доктор! Чужих, вы понимаете, чужих! — Марина едва говорила сквозь рыдания. — А я хотела своих, от любимого человека. Он теперь меня бросит, если узнает…

— Ну, зачем же вы так? — Грицай утешительно потрепал ее по руке. — Если он вас действительно любит, то не бросит. — Тут голос его предательски дрогнул, и профессор, смутившись, поспешил вновь закашляться, пытаясь скрыть свою неуверенность. Слишком много раз он сталкивался с обратной ситуацией, когда больных бросали на произвол судьбы самые, казалось бы, близкие люди. Предательство и подлость людская — вот с чем приходилось иметь дело профессору Грицаю помимо той страшной болезни, на путь борьбы с которой он сознательно встал когда-то, поступив в медицинский институт. Наблюдение за человеческими пороками, низостью, сильнейшими страданиями не прошли для Анатолия Грицая даром. В сорок лет на голове его не осталось ни единого черного волоска. Когда-то брюнет от рождения, теперь был Грицай седым, словно глубокий старик, и давным-давно разучился искренне улыбаться и радоваться. Сам про себя он невесело шутил, что продал собственный смех еще в детском возрасте, словно Тим Талер. Только тому мальчишке из сказки его смех удалось возвратить, а вот покупатель смеха Толи Грицая скрылся в неизвестном направлении и сидит теперь небось где-нибудь на старых, пропитанных кровью веков развалинах и заливисто хохочет в свое удовольствие, шелестя черными крыльями. Этот крылатый покупатель — большой обманщик и всегда норовит что-нибудь выменять у человека: смех ли, счастье ли, саму душу в обмен на сиюминутное, зыбкое, ненастоящее. Он награждает успехом в быстротечной жизни, срок которой для него — ничто, а взамен обрезает нить бессмертной жизни души. Вот он каков, этот крылатый пересмешник, так заливисто и зло смеющийся за счет людей, почитаемых им за ничтожных муравьев.

— Господи, за что мне это? — Марину душили слезы. — Что и кому я сделала плохого? Что за жизнь у меня теперь будет? Жизнь инвалида, калеки!

— Всё будет хорошо… — попытался было подбодрить ее профессор, но она отбросила его руку, порывисто вскочила с дивана, одернула юбку, схватила сумочку.

— К чёрту вашу операцию! К чёрту такую жизнь! Лучше никакой, чем влачить жалкое существование. Раз жизнь обошлась со мной так, то где в этой жизни добро? Где справедливость? Где милосердие?

Грицай вспомнил, что у него сегодня еще две трудные операции, ему стало грустно, и в ответ на ее истерику он только пожал плечами.

— В таком случае прощайте, — она протянула ему руку, — спасибо вам.

— За что же? — Он развел руками. — Вы не даете мне шанса вам помочь. У нас квоты, огромная очередь желающих попасть сюда, а я положил бы вас безо всякой очереди, и мне не нужно от вас денег. Поймите вы, я человек, и мне больно видеть, как такая молодая, прекрасная женщина выбирает неверный путь, отвергает мою помощь. Ведь вы умрете, Марина. Вы понимаете это? Вы молоды, рак у молодых протекает очень быстро, уже через месяц, а возможно, и раньше, вы не сможете самостоятельно передвигаться, начнете, извините, что вынужден это говорить, ходить под себя, а потом всё, конец, — он сокрушенно вздохнул, умоляюще посмотрел на нее и попросил: — Я вас умоляю, не уходите. Подарите себе жизнь.

Марина с непреклонным видом покачала головой.

— Нет, я сильная женщина. Я женщина, слышите вы? Я люблю секс, люблю нравиться, хочу детей, а если гадкий, подлый Господь Бог решил меня всего этого лишить, я уйду из жизни такой, какая я сейчас, то есть не тронутая гнилью. Спасибо вам, дорогой доктор, за заботу и попытку исправить мою линию жизни. Но эту линию прочертили не мы с вами, увы.

С этими словами Марина развернулась и навсегда покинула его кабинет и страшную, кажущуюся издалека черной башню онкоцентра, храм скорбей людских, юдоль отчаянья и мужества немногих смельчаков перед лицом своей болезни. Она вышла с прямой спиной и в твердой уверенности сегодня же свести счеты с жизнью. Осталось лишь выбрать способ.

Но солнце продолжало светить и греть, небо было голубым, а трава изумрудной, и за оградой онкоцентра кипела прежняя, пусть суетливая, пусть проблемная, но всё же такая прекрасная жизнь. Сновали туда-сюда автомобили, куда-то спешили прохожие, маленькая девочка вдруг подбежала к Марине и, задрав головку, задорно ей улыбнулась.

«И всего этого меня лишили», — горестно подумала Марина, чувствуя, как поднимается в ее душе нехорошая, злая волна. Она было хотела погладить девочку по голове, протянула руку, но послышался окрик ее матери: «Оля, а ну быстро вернись ко мне!» — и Марина отдернула ладонь, словно обожглась. Волна накрыла ее с головой.

— Ненавижу, — стиснув зубы прошептала она, — всё, всех, весь белый свет. Людей ненавижу за то, что живут, за то, что у них есть будущее, есть такие вот маленькие девочки, а я так хотела дочку!

Она подошла к тому месту, где оставила машину, но той нигде не было. Всё так же стояли припаркованные автомобили, но небольшой промежуток между ними, в который она так ловко втиснула «Suzuki», пустовал. Лишь большой черный ворон прогуливался вразвалку по траве. Заметив приближение Марины, он беззвучно взлетел и сел на ограду, за которой была расположена черная башня.

Мужичонка всё ещё сидел в своем автомобиле и дрянненько ухмылялся, словно знал что-то и его распирало от этой, пусть и ничтожной, обманчивой власти над озадаченной женщиной. «Ты не знаешь, где твоя машина, а я вот знаю, но тебе не скажу, еще чего. Попляши-ка ты теперь, ха-ха». Она остановилась, растерянно посмотрела на пустое место, на примятую колесами ее автомобиля газонную траву. Этого еще не хватало, угнали! «Ну и пусть, — подумалось ей тут же. — Какая теперь разница?»

— Эй, дэвюшка! — Услышала она незнакомый голос и обернулась. Какой-то человек, с виду азербайджанец, сидевший на корточках прямо на тротуаре, поманил ее пальцем. — Падайды на сэкунду.

— Пошел ты, — равнодушно ответила Марина.

— Зачэм «пашол»? — Он обиженно выпятил нижнюю губу. — Я пра машын твой хатэл тэбэ сиказать, а ты «пашол». Ну и иды сама, куда хочэшь.

Марина медленно подошла.

— Ну? И где моя машина?

— Эвакуашка забрал, на штрафстаянка отвез. Магу памочь вернуть, — весело поглядывая на нее снизу вверх, поведал предприимчивый азербайджанец и прищелкнул языком.

— Ишь ты, ничью не забрали, только мою уволокли. Далась она им, — немного отвлекшись от основной проблемы, невесело заметила Марина. — Кому это только надо было ради одной машины эвакуатор гонять?

— Э, — азербайджанец со значением поднял указательный палец. — Вон выдышь, мужык сыдит в той машына? Я тэбэ килянусь, эта он эвакуашку вызвал. Он еще выхадыл, кагда тот падъехал, савэты давал, как лучшэ грузыт, суетилса вакруг, гаишныку всё руки жал. Может, знакомые его, а можэт, он сам гаишнык, а можэт, у нэво мама гаишнык, я нэ знаю, — дернул головой азербайджанец. — Я за эвакуашкой езжу па Масква, патом вот памагаю машынка вэрнуть. Недорага, четыре тысси всево. Быстра будэт, килянусь тэбэ. Мой машина садысь, туда паедэм, всё на мэсте рэшим.

— Говоришь, тот мужик в машине? — прищурилась Марина, глядя в сторону мужичонки, а тот демонстративно прикрылся газеткой, вроде что-то интересное там нашел.

— Канэшна, — кивнул азербайджанец и улыбнулся, продемонстрировав прекрасные белоснежные зубы. — Так тэбэ памочь?

С Мариной вдруг случилось то, чего никогда не случалось прежде. Волна злобы, было отступившая, вернулась вновь, и уже не волна то была, а настоящий вал ярости. Марина ощутила в себе небывалую, нечеловеческую, огромную силу. Ей показалось, что стоит ей захотеть, и она одним только взглядом сможет испепелить всё, что ей заблагорассудится, будь то живое или неживое, малое или большое. Она как будто вышла из берегов своего тела, она чувствовала себя огромной и могучей, словно гора. И вот в какой-то миг она увидела себя со стороны! Словно кто-то вытолкнул ее из ее же собственного тела и заставил смотреть, что этот кто-то в нем вытворяет!

Азербайджанец, до того снисходительно поглядывавший на «белый лахушный телка», внезапно ощутил ужас такой силы, что его словно ветром сдуло. Вместо симпатичной девушки ему пригрезилась огромного роста злобная, костлявая ведьма с глазами, в которых полыхало мертвое, черное пламя. Ужасный оскал ее рта открывал длинные клыки, между которыми мелькал по-змеиному раздвоенный фиолетово-черный язык. Костлявые руки, обтянутые серой шелушащейся кожей, заканчивались длинными, когтистыми пальцами. Под лохмотьями болталась иссохшая, сморщенная грудь с язвами на месте сосков. На голове — космы спутанных седых волос, сквозь которые просвечивала изъязвленная кожа черепа. В правой руке держала она окровавленный серп, в левой — чью-то свежеотрубленную голову, со среза которой падали наземь капли крови. Лицо ведьмы выражало дикую ярость. Прямо из земли, повсюду, вокруг до полусмерти напуганного человечка, стали выползать мокрицы, черви, змеи, которые громким шипением приветствовали свою повелительницу Мару!

Издав пронзительный вопль, ловкач, греющий руки на нежелании жертв эвакуатора тратить драгоценное время на долгую процедуру возвращения автомобиля со штрафстоянки, помчался прочь так быстро, что у себя на родине мог бы, наверное, выиграть первенство страны в любом из беговых видов спорта, в том числе в беге с барьерами: по дороге он лихо перемахнул несколько луж и прижатый к обочине мотоцикл.

Не обращая на трусишку внимания, Марина пошла прямо на автомобиль мужичонки-наводчика. Он был фискалом, то есть внештатным сотрудником милиции, а проще говоря, стукачом-любителем со врожденной потребностью в анонимном доносительстве. Женщины его не любили, и он ненавидел их, называя «самками», ненавидел целый свет за собственную ущербность, а еще он занимался извозом, вот уже не первый час поджидая какого-нибудь простака, согласного отвалить тысчонку-другую за поездку в нужный конец. Он знал, где стоять. Он давно приметил, что из онкоцентра порой выходят люди, получившие дурные известия о своем здоровье и переставшие, подобно Марине, интересоваться стоимостью жизни, столь печальным образом для них укоротившейся. Им хотелось как можно скорее оказаться подальше от башни ужаса, и с них, с таких, можно было драть, не торгуясь. Пожива на чужом горе была смыслом немудреного бизнеса этого человечка.

Поглядев поверх своей газеты, он увидел идущую к нему давешнюю «самку» и почувствовал себя немного не в своей тарелке. Тут же сам себя успокоил: «Еще я бабу, что ли, пугаться стану?» Стекла в его машине были опущены, и Марина, вернее, некое существо в ней, опершись на рамку двери, беспрепятственно просунула голову в салон, пропахший кислым потом и табаком.

— Чего? Желаете до спецстоянки? — быстро нашелся мужичонка. — Полторы тысячи — и поехали.

— Это ты, червяк, мою машину на эвакуатор грузил? Ты его вызвал? — хрипло спросила Марина.

— Но, но! Не больно тут лайся-то! — резким фальцетом вскричал напуганный мужичонка. — Какой еще эвакуатор? Ты бред-то не неси тут. Ишь лается! Пошла вон, стерва неподмытая!

— Сердце твое, что бьется в тепле, стань камнем посреди вод замерзшей реки, — низким, страшным голосом проговорило существо, живущее в девушке, и Марина сама не понимала, как это у нее получается: быть вне своего тела, смотреть на себя со стороны и одновременно в глубь себя, как в бездонный колодец или в пруд с черной водой и топкими берегами, — да будет тако, да свершится. Уйдешь в Навь темную, в глубь, в самый ил, в топь непролазную, там увязнешь и не вернешься более в Явь, червь ты проклятый.

Мужичонка хотел было что-то сказать, что-то особенно гадкое, но брань застряла у него в глотке. В груди полыхнуло нестерпимым жаром, тысячи копий вонзились в ребра, мелькнула на угасающем экране сознания ослепительная белая молния, и не стало больше стукача, извозчика, поганого человечка. Помер в один миг, да так и остался сидеть с открытыми глазами, с застывшим в изумленье лицом. А Марина моментально вернулась в себя, вновь обрела возможность смотреть на мир своими глазами и, точно проснувшись, вздрогнула, провела рукой вдоль лба, словно отгоняя последние остатки сна, и, не глядя на содеянное, побрела в сторону автобусной остановки.

2

Прошло несколько дней. Автомобиль она так и не забрала, и он где-то пылился без дела, облепленный желтыми полосками с надписью «спецстоянка». Она, не торгуясь, продала свою, доставшуюся в наследство от родителей, квартиру. Марина была очень поздним ребенком, она появилась на свет, когда матери ее исполнилось сорок два, а отцу — пятьдесят четыре года! У них до ее рождения были дети, но однажды, летом, в пионерском лагере, с ними произошло страшное: двух девочек-близняшек нашли в рощице, в трех верстах от лагеря. Они лежали в обнимку, без одежды… На суде выродок, который это сотворил — из местных, деревенский, пытался оправдать свой поступок тем, что его «обидело обчество». Ему тогда дали высшую меру. В те времена за такое еще расстреливали, не то что нынче, когда с подобными уродами нянчатся присяжные, выслушивая их кураж на суде и определяя неоправданно мягкое наказание. Марина стала сиротой, но к тому времени уже хорошо стояла на ногах: приличное образование, прекрасная работа, замечательный жених. Еще неделю назад ей нечего было опасаться за свое будущее. Еще за семь дней до этого у нее были планы, она готовилась затеять ремонт, сделать перепланировку, перебравшись на это время жить к Алексею, но… Вместо этого, получив деньги за квартиру, она перевела их на счет онкоцентра и окончательно решила покончить жизнь самоубийством, вот только способ никак не могла выбрать.

В тот день, когда жилья у нее больше не стало, она весь день каталась то на трамвае, то на троллейбусе, то на автобусе. Вспомнила, что в детстве очень любила вот так же путешествовать с папой, и решила почти символично, перед своим добровольным уходом вспомнить лучшее и беззаботнейшее время жизни — детство. Прокатавшись целый день, она попала в незнакомый ей район Москвы.

Марина доехала до конца маршрута, вышла из пустого автобуса, беспомощно оглянулась по сторонам. Было совершенно непонятно, что ей делать дальше. После небывалой волны, нахлынувшей на нее тогда, у башни, и больше не повторявшейся, сил почти не осталось, разум едва тлел, поддерживая лишь самые необходимые функции тела. Марина побрела куда глаза глядят. Зашла в какой-то двор и остановилась, поскольку не могла понять, куда теперь идти. Она беспомощно оглянулась по сторонам: ничего особенного. Спальный район, панельные, местами облезлые от времени дома. Алкаши-гопники на лавочке пили пиво, с интересом ее разглядывали. Один было встал, подбоченился, открыл рот, но ничего так и не сказал. Вместо этого медленно стащил с головы бейсболку, смущенно покашлял в кулак, сел обратно. Компания притихла, в сторону Марины больше никто из них ни разу даже не обернулся. Помимо шпаны и бездельников была во дворе также компания бабок, мирно плетущих кружево сплетен на коклюшках своих вострых, несмотря на возраст, язычков, и молодые мамаши с колясками. Их дети мирно спали, и мамаши судачили о своем. Марина решила спросить у них дорогу к метро, но стоило ей подойти ближе, как оба младенца немедленно проснулись и закатили такой ор и крик, что обе мамаши в панике принялись их укачивать, сотрясая ручки колясок. Это не помогло. Тогда детей развезли по домам, и Марина окончательно лишилась надежды на помощь в выборе дальнейшего маршрута, ибо к бабкам она не пошла бы ни за что на свете. День клонился к вечеру, солнце уже лениво готовилось переместиться в Америку и немного посветить там, а Марина всё никак не могла выбрать способ своего ухода.

«Может, выйти на шоссе — и под машину? — с усталой отрешенностью думала она. — Нет, не подходит. Еще, чего доброго, собьет не насмерть, отвезут в больницу — это будет настоящим кошмаром. А как тогда? Может, забраться в подъезд, подняться на последний этаж — и с крыши?» — Она поежилась: с детства боялась высоты. Вот уж странно. Решиться на такое дело, а думать о страхе перед предметами, кажущимися такими мелкими с высоты птичьего полета. Что же остается? Электрического тока в наличии нет, ванны, наполненной теплой водой, и лезвия, чтобы в этой воде вскрыть себе вены и просто уснуть, — нет. Да что там ванны: веревки и куска мыла — и тех нету!

«Дура ты, Марина, — усмехнулась она, — собралась в мир иной, а не знаешь ни номера платформы, ни времени отправления поезда, и билета у тебя нет. Стоп! Ну конечно! Под поезд, как это сделала Анна Каренина! Больше и думать нечего».

Она вскочила и бросилась прочь со двора, выбежала на шоссе, подняла руку, остановила какую-то потрепанную «Ладу».

— На три вокзала, пожалуйста, — попросила у приличного с виду мужика под пятьдесят в толстых «профессорских» очках.

— Пятьсот, — меланхолично ответил тот.

— У меня нет денег, — честно призналась Марина. — У меня рак.

— Мне-то какое дело? — скривился он. — Мне что теперь, благотворительностью заниматься? А зачем на три вокзала? Быстро заработать?

— Простите, я в вас ошиблась, — тихо ответила Марина и аккуратно закрыла дверь его автомобиля, отошла в сторонку, мужик покачал головой, крякнул и тронул с места. Проехал метров пятьдесят, а потом Марина увидела, как сначала загорелись стоп-сигналы, а потом красные огни сменились на желтые и, подвывая задним ходом, машина вернулась. Мужик вышел, обошел зачем-то вокруг, критически посмотрел на капот и, стараясь не глядеть в сторону девушки, с досадой произнес:

— Садитесь. Не нужно мне ваших денег. Если врете, вам же хуже.

— Такими вещами не шутят. Спасибо, что вы вернулись. Вы настоящий человек, — поблагодарила его Марина, а мужик только рукой махнул и всю дорогу молчал, словно исполнял повинность, везя ее. У Казанского вокзала остановился.

— Приехали. Выходите.

— Спасибо. Будьте счастливы.

— Да какое там? — Он потянулся, закрыл за ней дверь и быстро растворился на дороге. Спустя час он подобрал компанию каких-то обкуренных и очень веселых молодых людей, которые, перебивая друг друга и непрестанно хихикая, попросили отвезти их в Чертаново. После того как он довез их и они, расплатившись, вышли, мужик в роговых очках почувствовал усталость и решил поехать домой, а перед этим поставить машину в «ракушку». Уже возле дома он обратил внимание, что на заднем сиденье лежит маленькая сумочка, верно, забытая одним из юнцов.

— Ах ты, — выругался мужик, бывший когда-то старшим научным сотрудником в одном из советских НИИ, а теперь кое-как сводивший концы с концами и давно растерявший свою интеллигентность, наблюдая за временами и нравами, — теперь еще и в ментуру тащись, сдавай найденные документы. Ну-ка, что там?

Там, то есть в сумочке, никаких документов не оказалось. Зато в ней, плотно утрамбованные, теснились пачки пятисотенных евро. Юнцы торговали дурью и только что получили за товар, спохватились не сразу, а потом всё никак не могли вспомнить, как же выглядел тот, кто их подвез. Вроде в очках, а вроде и нет. Вроде как старый, а может, и нестарый. А уж номера его машины никто из них тем более не вспомнил. Бывший доцент, недолго думая, уехал из Москвы куда подальше и где-то в провинции купил домишко и занялся крестьянским трудом, о чем мечтал с самого детства. Он начал регулярно посещать церковь и каждый раз молился за здоровье той, больной раком девушки, сожалея, что так и не узнал ее имени.

А Марина, очутившись у Казанского вокзала, уже хотела войти внутрь, но возле самых дверей остановилась, как вкопанная.

— Эй, не задерживай! — прикрикнул кто-то, но она и внимания не обратила на эту привокзальную грубость. В голове ее вдруг послышался, всё нарастая, чудесный, хрустальный гитарный перезвон. Он словно «входил» со стороны затылка, он тянул ее к себе, не давая сделать ни шагу. Марина, ведомая гитарным зовом, развернулась, прошла немного вперед, спустилась в длинный подземный переход и, выбравшись наружу, по другую сторону Комсомольской площади, замерла в нерешительности, не сразу сообразив, откуда зовет ее чарующая гитара, с какого из двух вокзалов. Она было подалась к Ленинградскому, но мелодия сделалась тише, стала нечеткой, словно попали в радиоэфир докучливые помехи. Тогда она пошла в сторону Ярославского вокзала, и гитара в ее голове сразу зазвенела чистым, восхитительным звуком. Послышались слова песни, Марина даже дышать стала реже, боясь пропустить хотя бы звук:

Нас книги обманут,

А люди не вспомнят,

Последняя битва сорвет голоса.

Стараться не стану —

Ничем не наполнит

Пустая молитва пустые глаза.

Дивный голос. Пела женщина. Пела чисто и хорошо. Пронзительно пела. Голос звучал всё громче, и Марина всё шла на этот голос, оглядываясь по сторонам, чувствуя, что вот-вот — и увидит она чудесную певунью.

А ты уходи —

И чем дальше, тем лучше!

Нет права тебе

Обернуться назад.

И ты не следи,

Как, цепляясь за тучи,

Дорогой Небес

Поднимается Ад.

И вот на перроне четвертого пути она наконец увидела ту, чей голос почуяла, ибо услышать его на таком расстоянии было невозможно. Это была девушка с очень бледной кожей, одетая в длинную хламиду ниже колен и в «Гриндерсы» на серьезной «танковой» подошве. Ее цвета воронова крыла длинные волосы были перехвачены на лбу кожаным ремешком, и больше не было на ней никаких украшений, если не считать бус из звериных зубов и клыков, мерно вздымавшихся на ее неожиданно полной груди всякий раз, когда девушка набирала в легкие побольше воздуха перед очередным куплетом.

Нас Дьявол покинет,

И Бог отвернется,

Сломается хрупко бессильная сталь,

И Время застынет,

И кто-то вернется,

Затем, чтоб найти на пороге Грааль.

В молчании дней

Сонной жизни кумиры

Уходят стремительной

Горной рекой;

Мы будем сильней

За границами мира —

Мы пленом земным

Заслужили покой.

Была она не одна, а в составе компании, в которой Марина насчитала шестерых мужчин, а еще один держался особняком, сидя на здоровенном рюкзаке в паре метров от остальных. Нетрудно понять, что этот с остальными одного поля ягода, хотя бы и по одежде. На всех просторные одеяния, как на девушке, но то были рубахи, с вышивкой по линии ворота и перехваченные в талиях ремнями. Штаны спортивного кроя, заправлены в такие же, что и у девушки, высокие, удобные берцы. Люди они были все разные, если брать во внимание цвет растительности на лицах: бороды густые и не очень, волосы по большей части русые и черные. Длинные почти у всех и перехвачены вдоль лба плетеным ремешком или простой бечевкой. А что до отдельно сидевшего, то весь его совершенно гладкий, выбритый череп украшала престранная татуировка: то была змея, чей хвост, начинаясь в точке темени, ровной спиралью обхватывал голову. Змея доходила до линии лба и заканчивалась страшной, оскаленной гадючьей пастью с острейшими зубами, раздвоенным языком и рубиново-красными глазами, помещаясь у этого человека прямо на затылке. Когда он поворачивался, то гадюка (если это была именно она, Марина не разбиралась в видах змей) поворачивалась вместе с ним, как бы предупреждая, что с ее хозяином шутки могут быть очень плохи. Его борода была седой, густой, окладистой. Он привлек особое внимание Марины тем, что выглядел как-то уж особенно невероятно не только из-за своей татуировки. Лицо у него было как будто молодое, но лоб и щеки изрезали морщины, а веки наполовину прикрывали большие серые глаза под кустистыми седыми бровями. Именно это несоответствие между ощущением молодости, исходившей от него, и явно солидным возрастом искренне поразило Марину. Лишь до неприличия внимательно (она подошла к нему вплотную) всмотревшись в его лицо, Марина поняла причину этой аномалии: его взгляд был взглядом молодого, цветущего человека лет семнадцати: задорный, веселый. Назвать его добрым? Пожалуй, хотя всё же нет. Как угодно, но не было доброты в его полузакрытых глазах. Его руки неподвижно лежали на коленях, он устремил взгляд в одну точку, и точка эта была для него словно нарисована на лбу Марины, прямо над переносицей. С трудом отведя взгляд от его необыкновенных глаз, Марина обвела взглядом тех, других. Занятные люди. Похожи на участников исторического клуба, собравшихся выехать на природу поиграть в ролевые игры. Их таких много сейчас. Бегают по лесам, вооруженные холодным оружием, одетые в кольчуги. Лупцуют друг друга мечами, поют странные песни: толкиенисты, тевтоны, варвары… Всех и не перечесть. «Постою рядом, послушаю песню, — решила Марина, — она словно отличный вариант отходной молитвы, и в ней много общего с моим нынешним состоянием души и тела. Послушаю, а потом можно и в электричку, остановку-две от Москвы, а там лягу на рельсы — и конец».

Протянуты в Вечность

Вечерние тени,

Дневная обида предсмертно нежна;

Фальшивая ценность

Пустых откровений

Для всех очевидна и этим смешна.

Не видно лица

Неизбежности жуткой,

Где пламя ревет

И бессильна вода;

Душа в небеса

Улетает голубкой —

Она не умрет.

Не умрет никогда.

«Не умрет никогда. Что ж, это обнадеживает. Можно воспринять это, как счастливый знак. Ах, как же я надеюсь, что смерти нет вовсе! Что душа моя бессмертна и скоро она вновь возродится в чьем-нибудь теле, хотя попы и говорят, что так не бывает, да только мне совсем не хочется им верить», — Марина решила идти к электричкам. Всё это время она держалась от компании поющей девушки на расстоянии двух десятков шагов, а теперь путь ее лежал и вовсе мимо них: обойти этих людей ей никак бы не удалось, да она и не думала искать другую дорогу, втайне надеясь, что перерыва между песнями дивная певунья делать не станет, затянет новую, и тогда она еще услышит, хоть немного, напоследок. Однако всё пошло вовсе уж странно. Стоило ей поравняться с сидящими, облаченными в странные одежды людьми, как между ними возникла непонятная суета, компания сжалась, сомкнулась, словно приготовилась к нападению, и сразу перестала напоминать просто группу мирно слушающих музыку ряженых и безобидных любителей фэнтези. Теперь это был настоящий боевой отряд, и каждый из них, включая девушку, отложившую свою гитару, смотрел на Марину с настороженностью, в которой к тому же чувствовался неприкрытый страх. Заранее проигрышная для воина позиция, открывающая его неопытность перед противником. Нельзя обнаруживать свое непонимание врага, это глупое и примитивное поведение на уровне животного, но никак не человека разумного. Марина поняла, что именно она причина такой их реакции, и если раньше это ввело бы ее в состояние паники («Со мной что-то не так! Как я выгляжу?!»), заставило бы броситься к зеркалу, то теперь она отнеслась к этому с полнейшим безразличием: я уже почти не здесь, я почти дух, я им чужая, вот и взвились. Пойте, ребята, вам жить да жить, а я мимо пройду, и вы меня через пять минут уже и не вспомните.

Тот, кто сидел отдельно от остальных, этот молодой старик с татуированной, обритой головой, медленно встал. Можно было бы сказать, что встал он величественно, словно очень важная, знающая свое высокое место в обществе особа. В это время Марина уже отошла от компании на несколько метров, но его голос: мощный, низкий, словно идущий из колодезной трубы, заставил ее замереть.

— Мара-Мара-Мара-Ма, Мати-Мара-Мара-Ма, — заговорил он, и вслед ему послушно завторили те, что мгновение назад готовы были агрессивно отогнать Марину, приблизься она еще хоть на шаг. — Гой-Мара-Мара-Ма, Черная Мати-Ма, Владычица Мара-Мати-Ma. Майя, Морока, Маета, прииде к нам, Мать-Мара, повелевай нами, Мать-Мара, милостива будь к нам, Мара-Мати-Ма…

Марина не могла пошевелиться, ноги отказывались слушаться. Помимо напавшей обездвиженности в ней началось то же, что и тогда, возле онкоцентра, когда неведомая прежде волна, возникшая в ней, уничтожила того подлого человечишку, вложив в уста Марины колдовские слова, наделив ее силой, обдав волной чистой, огненной ярости. О том случае Марина вспоминала, словно о сне. Она и верила в то, что так случилось, и не верила. У нее прежде никогда не было галлюцинаций, видений, а это никак не походило на видение. И доказательством тому, что всё произошедшее тогда действительно случилось наяву, стало вновь посетившее ее ощущение наполнения невероятной силой, словно кто-то невидимый вошел в нее, напитал своей мощью, своей здоровой жизненной силой. И то, что и тогда, и теперь появилось в ней, не было вполне человеческим, нельзя было это ощущение разложить на известные человеческому разуму эмоции. Да, то была ярость, злоба, но не такая, как возникает у людей по отношению друг к другу или к чему-нибудь, происходящему помимо их воли. В ярости этой чувствовалась душевная боль, тоска, отголосок давней неразделенной любви, горечь утраты, опыт женщины, прошедшей сквозь многие обиды и разочарования, многое потерявшей, но многое и получившей взамен, даже, пожалуй, не просто получившей, а взявшей это с применением силы, обретшей необыкновенный дар разрушать и создавать, рожать и умертвлять, дарить надежду путнику и обманывать его, выдавая за путевой маяк болотный огонь над зыбкой трясиной. Всё это невероятно сложное, многогранное ощущение в Марине было окружено атмосферой холодного, уверенного спокойствия. Ощущение абсолютной защиты от любой опасности и (теперь-то наконец она смогла это понять, вычленить из всего многообразия наполнившего ее чувства) ощущение абсолютного, нечеловеческого здоровья. Ее тело показалось ей железным, безотказным механизмом, сраставшимся с разумом, наделенным способностью любить и ненавидеть.

По инерции она всё еще хотела сесть на электричку, но уже начинала понимать, что вот прямо сейчас, на этом самом месте, происходит с ней нечто такое, что никакими известными законами природы объяснить невозможно. Что там, совсем рядом, за ее спиной, возвещает ей о ее новом рождении хор незнакомых, странных людей, невесть как здесь оказавшихся. Впрочем, нет, это как раз вполне объяснимо. Просто они ждут свой поезд. Но кто они такие? Что за странные слова в их песне? Да и песня ли это? Скорее молитва…

Она ощутила на своем левом плече тяжесть чьей-то руки. Ее плавно развернули. Это был тот самый человек с обритой головой. Теперь она смогла рассмотреть его более подробно: был он огромного роста, хорошо за два метра, когда сидел, не было так заметно, что это настоящий гигант. При этом не было в нем грузности, неуклюжести. Очень строен, тело под вышитой рубахой угадывалось сильное, быстрое. Марина едва не уперлась лбом в его широкую грудь и смогла как следует рассмотреть вышивку, идущую вдоль ворота: бесконечный и причудливый орнамент из каких-то словно бы кос, выходящих своими рукоятями из одного центра и сливавшихся в одном из общих лезвий, продолжая таким образом узор.

— Мара-Мать, — повторил в который уже раз великан и опустился перед Мариной на одно колено, — по воле волохатого Велеса, что правит небесной лодьей, на исходе своем души из Яви в Правь перевозящей и на прибытке отбеленные души обратно в Явь возвращающей, явилась ты нам в трудное время, в год последний Кощного века, когда лишь те, кто идет путями родовыми, Десным и Шуйным (здесь он зачем-то три раза плюнул через правое, именно правое плечо, и все остальные проделали то же самое), спасены будут от Яри Чернобога, от цепей своих ныне свободного. Прочие же уйдут в Навь, и застонает мост Калинов, над рекой Смородиной переброшенный, от великого числа душ, до срока своего из жизни земной взятых. Будь же с нами, Темная Мать, не оставь чад своих верных, укажи нам путь тайный, во мраке, дай сделать, как заповедано в древних родовых наказах, когда Земля очистится и не останется на ней никого, кроме идущих путем рода, тобой, Черная Владычица, указанным.

— Но я… Я только человек, — пересиливая желание сказать нечто совершенно иное, отозвалась Марина. — И я смертельно больна. Вряд ли я смогу вам помочь. Мне жить осталось совсем мало. Так что, увы. Наверное, вы ошиблись во мне. Я, пожалуй, пойду…

— Навислав, — обратился гигант к одному из компании, — дай ей выпить бузинного хмеля.

— Пей, — молодой, с сильно выступающим кадыком, похожий на системного администратора худощавый Навислав протянул Марине обычную с виду бутылочку из-под газировки, полулитровую, наполненную черным, густым напитком. Подал он бутылку закрытой, Марина несмело приняла ее из рук Навислава, невольно коснувшись его пальцев, холодных и влажных. Бутылка была едва теплой, но по мере того как Марина отвинчивала крышку, становилась всё горячей, и под конец, когда открылось горлышко, Марина чуть не выронила бутылку, таким горячим сделалось ее содержимое. Девушка ощутила сильнейший запах прелой лесной чащи, сырой, подгнивающей коры, застоявшегося болотного газа. Запах этот невероятно взбодрил, прочистил носовые пазухи, и сразу стало очень легко дышать, и на сердце сделалось радостно. Если в самом начале Марина с ужасом думала, что ей придется пить неизвестно что, то теперь всё ее естество сосредоточилось на желании попробовать этот «бузинный хмель», кипящее в ее руках зелье. Не сомневаясь более ни в чем и ничего не страшась, она поднесла горлышко бутылки к губам и сделала первый глоток.

Обжигая ей нёбо, кипящий настой забродившей бузины устремился в желудок и оттуда мгновенно всосался в кровь. По всему ее телу прошла сильнейшая дрожь, но не от озноба, а словно от внутреннего ожога каждой клетки тела в отдельности. Чудесное питье заставило кровь кипеть, ускорило работу сердца до невероятного количества ударов, а кровяное давление поднялось до немыслимой высоты! Обычный человек никогда бы не смог выдержать то, что перенесла Марина на ногах, благодаря присутствию в ней незримой и грозной силы, избравшей ее тело своим пристанищем. Температура тела Марины сильно зашкалила за максимальный предел для человека в сорок два градуса, при котором кровь сворачивается и артерию закупоривает тромб, свет померк в ее глазах, отключилось сознание. Тело ее сохраняло свою подвижность по воле вселившегося в него потустороннего разума.

Сама Мара, та, что владычествует в смерти, Черная Богиня, супруга Кощного Бога, рогатого Велеса, серпом подрезающая колосья людских жизней, Мара, Навья Богиня, присутствие которой так сильно ощущается на кладбищах, в непролазных чащобах и, конечно же, там, где встречаются во множестве людские страдания и болезни, избрав момент, когда гнев и ярость отворили ворота Марининой души, вошла в нее, обжилась и осталась, сделав ее тело своим домом. Дом требовал основательного ремонта, тело болело смертельным недугом. Сила Черной Богини привела Марину к членам московской общины родноверов Шуйного пути, ожидавшим поезда «Москва — Красноярск», сила ее донесла до Марины слова песни чудесной певуньи, сила Мары проявила себя в певунье, и Марину увидел Велеслав — Марин жрец с голой змеиной головой и ведун, вмиг узревший, кто стоит пред ним, и преклонивший колена перед нею, Владычицей, которой его предки служили последнюю тысячу лет, и род его пребывал наравне с историей русской, начиная от Крещения Руси, обреченный на тайное служение вплоть до окончательной победы Чернобога и Мары в Кощный век последнего заката человечества. Именно здесь начинается наша история, страшная и прекрасная, та, что поведает о многом, что до того было сокрыто и являлось лишь избранным вещунам и ведуньям. История о любви и колдовском знании, о неведомых мирах и бездонной пропасти зла, о величии добра и силе любви. О многом, что живет возле нас, нами незамечаемое. О том, чего никто и никогда не видел. Начнем же, преклонившись пред тем, во что так хочется верить. Пред Белым Светом.

Глава 3

Видение о Черной Богине — Ожившее тату — Проклятые язычники — Капитан — Холодная река

1

Марина очнулась от того, что кто-то гладил ее по лбу, щекотал по шее, нежно, будто котенка. Открыла глаза — показалось, что юркнул кто-то совсем маленький в укромный уголок, и смешок его услышала она: тонкий, словно сосулька на ветру тренькнула в солнечный морозный денек. Потянулась, подумав о зиме с вожделением, хотя никогда раньше ее не любила. Вспомнила свой нынешний сон и представила хруст снега под ногами, лунную дорогу, начинавшуюся сразу за околицей деревни и шедшую через поле, до черного леса. А в поле пруд, сказывали, сам Перун наступил каблуком, когда бился с черной подземной ратью, и с тех пор пруд этот здесь, с незапамятных времен, а сколь глубок, о том никто не ведает. Говорили в деревне старики, что нету у него дна, у пруда-то…

Марина села, как следует тряхнула головой. Что только за чушь лезет?! Сон ведь! Всего лишь сон, и больше ничего нет. Нет луны и серебристой дороги на снегу, и тишины благодатной, когда с одного конца деревни слышно, как на другом конце, в стойле, шевельнула во сне ухом жеребая кобыла. А вместо тишины да воли теснота и маета, а вместо света лунного — полумрак ночной дороги, лишь по темному потолку купе проносятся светлые полосы, когда минует состав освещенный, пустой за ночным временем полустанок.

Глаза ее пообвыклись в темноте, она осмотрелась: пустое купе, никого, но полки застелены простынями непримятыми, никто и никогда на них не лежал. На столике, у окна, разложена кое-какая снедь: так, ничего особенного: пачка печенья «Юбилейное», банка консервов «Сардины в масле», стеклянная баночка огурцов, буханка «Бородинского», приборы, салфетки. Стояла бутылка минеральной воды, кажется, «Ессентуки». Марина, впервые за долгое время вдруг поняла, что к ней вернулся ее прежний, здоровый аппетит. Вмиг с сардин была сорвана крышка, огурцы вскрыты, да на черный хлеб, да с хрустом — вкуснятина! От «Ессентуков» чесалось в носу, печенье «Юбилейное» требовало чая «Цейлонский» кирпичного цвета, в стакане и в подстаканнике, с двумя белоснежными кусками выданного проводником рафинада. Марина соскочила с полки, ощутила, что икры налиты силой, с восторгом уперлась в края верхних полок, сделала стойку на руках, словно на брусьях подтянулась: всё, как раньше, ничего не болит, сильное, молодое тело ее вновь при ней. Где-то там, внутри сидевшая тихая смерть перестала надсадно ныть!

— Боже мой! Боже мой! — чуть было не крикнула девушка. — Да что же это?! Ведь чудо! Не может быть! Всё, как раньше!

Она нашарила выключатель, догадливо посмотрела на стенку у двери, так и есть: висит небольшое зеркало, в самый раз поглядеться, рассмотреть себя по плечи. Она всмотрелась и, не выдержав, рассмеялась звонким, счастливым смехом: тени под глазами исчезли, бледность ушла, морщины, гусиными лапками выходившие из уголков глаз и еще глубокие, взбороздившие лоб, сгинули без следа. Двадцатишестилетняя девушка, за считаные дни превратившаяся в старуху и к моменту своей встречи с компанией людей на перроне выглядевшая изможденной, высохшей пожилой женщиной, вновь вернула себе молодость, красоту, прежний овал лица и здоровый румянец на щеках. Хотя сказать «вернула себе» — это, конечно, весьма опрометчивое заявление. Вернули ей. Оставили попользоваться до поры… Но Марина ни о чем плохом думать не могла, она всё смотрела в зеркало, трогала себя то за нос, то за подбородок, гладила свои щеки и всё приговаривала:

— Это же сон, сон!

Если бы в купе было хоть немного просторней, то она пустилась бы в пляс. Всё это происходило с ней сейчас, здесь, наяву, и она жива и будет жить, ха-ха! Вне всяких сомнений, всё было реально: и еда, и плавно качавшийся под ногами пол купейного вагона, и электрический свет, и отражение в зеркале… Марине страшно захотелось с кем-нибудь переброситься парой слов. Показаться на людях. И она сдвинула в сторону дверь купе, вышла в длинный узкий коридор вагона. Двое («Как правильно их называть, — машинально подумала Марина, — их имена, вот в чем вопрос»), тот, кто назывался Навиславом, и еще один парень, имени которого она еще не знала, сидели возле ее купе на корточках и о чем-то мирно беседовали. Когда кто-нибудь из «обычных» пассажиров проходил мимо, они вежливо вставали, чтобы не мешать, но с места своего не двигались, охраняли купе.

Они дежурили по двое уже третьи сутки подряд. Поезд летел сквозь страну, и всё это время Марина спала крепким сном, в который ее погрузил Велеслав. Ей освободили целое купе, и видавшие виды, ко всему привыкшие проводники, глядя на караул у двери, думали, что инкогнито путешествует важная персона. Поезд летел через всю страну от столицы в сибирские дали, а в одном из купе членами общины было устроено что-то вроде капища, походного святилища, где окно закрыто плотной шторкой, где денно и нощно горели пекельным, багровым пламенем черные свечи, а свободные от несения караула родовичи прославляли волю Велеса и Мары, заметивших их, смертных, на Шуйном пути, послав им в теле немощной Марины величайшую из святынь — сокрытый до поры от людей образ самой Мары.

2

Проснувшись после долгого сна, Марина сперва не могла понять, откуда она знает всё о той своей второй сущности, которая спала в ней до поры до времени и блокировала волю самой Марины в редкие моменты своих проявлений. Но потом вспомнила, что у сна ее было страшное продолжение. Да ведь она упала в тот пруд! Проломив на диво тонкий при трескучем морозе лед, камнем пошла на дно, но так его и не достигла, ибо нет дна у ночного кошмара, в котором безраздельно господствует Черная Богиня. Она была поблизости, она нашептывала Марине рассказ о себе, и была ее повесть сладка, как соты, текущие медом, горька, словно кора осины, тяжела, как сыра земля на груди у лежащего в могиле. Марина вспомнила, всё вспомнила…

Мара — та, кто владычествует в смерти. Она безумна и мудра, она старуха и желанная дева, она Жива и Мара, она живет, хоть она и мертва. Ее жизнь — сама смерть. Это понятно немногим, но тот, кто ведает истину, воистину умен и мудр!

Постичь сущность Мары сложно тому, кто никогда не вникал в суть вещей, заменив потребность души маетой земного мира и став тем самым послушным и безмозглым рабом Мары — повелительницы всех несчастий людских, в которых люди привыкли винить кого угодно, лишь бы только не самих себя.

Марина задумалась: «Как часто люди ругают жизнь, называя ее то тельняшкой, то зеброй, имея в виду „белые“ — спокойные, и „черные“ — несчастливые полосы в жизни. Понять, отчего происходят с ними несчастья, люди, в основной своей массе, и не пытаются, и виной тому — опасение узнать „лишнее“, страх перед неведомым и желание ходить в стаде с привязанным к шее колокольчиком, чтобы пастух вовремя щелкнул своим бичом, загоняя обратно в стадо отбившуюся от него скотинку. Такие люди угодны Маре, вредящей им безмерно, как заклятым врагам своим, ибо более всего Черная Богиня ненавидит людскую тупость и бездушие. У таких Мара отнимает надежду, радость и, наконец, саму жизнь, перед смертью заставляя таки замученного ею обратиться к его же собственной, прежде не нужной душе и поговорить с ней. Незнание о Маре и, тем более, ее яростное отрицание подобны нежеланию познать себя, задуматься об устройстве этого мира и похожи на темную комнату, где больно бьют палкой вдоль спины, а кто именно и за что, того немногим дано понять».

Когда-то, в далекие чудесные времена, когда боги ходили по Земле наравне с простыми смертными, мир был другим, как была другой и вера. Боги правили людьми тогда, и люди старались жить в почтении к богам. Беды человечества начались после того, как алчные цари людей, жаждущие единоличного себе поклонения, поняли, что многобожие ширит свободу в сознании людском, и началась тогда эпоха единого Бога, потому, что один царь на Земле и один Бог на небе, вот тебе человечек, кланяйся! — а боги рода, исстари помогавшие предкам в нелегкой их жизни, были повержены и объявлены новой верой дьявольским отродьем. С тем ушло почтение к родовым связям, житье общинное, круговая порука и помощь, когда всем миром родичу своему помогали. И стали люди жить обиняком, всё больше погружаясь в одиночество и тоску, где безраздельно царит Мара — Богиня Черно-Багровой Зари.

Мара… Кто же она? Объяснить ее сущность всё равно что объять необъятное. Она воплощение ужаса для тех, кто считает ее таковой, она всемилостива и почитаема теми, кто идет указанным ею Шуйным путем, путем левой руки. Мара — супруга Велеса-Чернобога, скованного в Нави подземной, жаждущего вырваться из темницы своей и уничтожить всё сущее.

Мара, Мора, Морена — темный лик великой матери Макоши. Она — зимы Богиня, ночи царица, смерти владычица. Там, где присутствует Мара, всегда холодно и сыро. Сторона Мары — левая, поэтому те, кто поклоняется ей, плюют через правое плечо, почитая левое, чтобы не обидеть Черную Богиню.

Стихия Мары — мертвая вода: всякая мутная, для питья непригодная, с гнилью болотной, да с илом, да с нечистотами перемешанная.

Время Мары — вся половина года, в которой только есть холодная зима.

Сторона ее — север и северный запад.

Цвета ее — белый траурный, черный — тайный, черно-багровый — цвет Навьего, подземного, или пекельного пламени, поглощающего всякий прочий свет.

«Навь…» — Марина вздрогнула, она видела! О, Навь! — мир подземный, страна мертвых, Велесовы луга. Там, в черных водах, видела она отражение Навьего мира — Мира Мертвых… Там, в мире Нежити и Безразличия, безраздельно царит тоска и острые камни повсюду. Они покрыты льдом, и сердце всякого, приходящего в Навь, превращается в лед.

Явь же — наш мир, обиталище живых людей, мир суетный и разный. А над Навью и Явью — Правь небесная — сад Ирийский, обитель света и Белых Богов: Сварога, Перуна, Даждьбога…

Явь с Навью Калинов мост, над рекой Смородиной висящий, соединяет, и на другом конце моста, на Навьем берегу, встречает души людей Мара — грозная владычица Велесовых лугов, за границей, «крадой» миров лежащих. Яви берег покрыт изумрудной травой, полог и светел. Нави берег черен и крут, черепами людскими, костями истлевшими приметен.

Присутствие Мары в Яви ощущается повсюду, и мудрость вкусивший увидит и почует ее всегда. Вкус ее солон и горек. В ночи, особенно в лунной, она властвует безраздельно, а днем время ее — полудень, или «черный полдень». Отсюда многие рассказы о бесчинстве тьмы в такое время, словно от начала создания мира прописанные.

Металл ее — серебро, иначе Марино или Велесово железо, каменья ее — лунный камень и жемчуга, звери ее и птицы — змеи, ящерицы и черви, что жрут трупы, волки серые и белые, вороны черные и седые, совы и филины, лебеди черные и белые. Дерево ее — осина, цветок Марин растет на могилах и в чащах лесных. Кому то ведомо, завидя тот цвет, дальше не пойдет, ибо там Она.

Ягода Мары — калина, по мосту Калинову название свое получившая, ибо красна и сладка в мороз, как воды Смородины-реки, меж Явью и Навью текущей. Число Мары — девять, в неделе день — понедельник, ночь ее, в которой, кроме Мариной, никакие прочие силы не властны, — со среды на четверг.

Места в Яви, где присутствие Черной Богини особенно сильно, — все гиблые, безлюдные места: кладбища, свалки, места великих сражений, тюрьмы, больницы, брошенные дома, руины и развалины, овраги и болота, чащи и заводи речные, поляны лесные, где лишь трава болотная растет, а мертвые деревья тянут иссохшие ветви свои к небу в тщетной надежде отыскать свет и тепло. Марина видела места тоски и уныния в черном бездонном омуте. Здесь оставила она свое «я» и поклонилась Маре, поднесла ей на железном ржавом листе свою отрубленную голову — гордыню свою и спесь, невежество и трусость, всё, что должен оставить человек, вступая на Шуйный путь, ведущий к Навьим вратам. Радарям своим согласным и послушным дарует Мара-серпоносица знания и мудрость великие, неописуемые. Это ее награда, ее благоволение, свидетельство ее благодарности, явленной Марой в состоянии добра, в знак признания заслуг служащего ей.

У Мары в свите бесчисленные демоны: духи злобы, коварства, невежества, лжи, обмана, трусости и ложного пути, вызывающие у людей помрачения ума и душевные болезни. Сон — ее младший брат, через слуг Мариных — кошмары, карающий тех, чьи души погрязли в ненависти и злобе.

Те, в чье общество попала Марина, почитали Мару превыше всего, что есть в трех мирах, называя ее и Чернобога Велеса, рогатого и волохатого, — матерью и отцом всего сущего, владыками над жизнью и смертью, разрушающими и возрождающими миры и души усопших, ведущие вратами смерти к новому рождению. Эти люди называли Мару Великой Темной Богиней, чья тайна сокрыта за покровами маеты мира Яви. Чье дыхание — ветер холодный, чьи волосы — пекельное Навье пламя, чьи глаза — ночь вещая, в чьем сердце нет крови. Кто не жива, но и тлену неподвластна. Та, кто была до того, как стоял этот мир, и бродила лугами закрадными, в том числе и в беседах долгих с Вышатой время свое проводя. И это видела Марина, незримо присутствуя, когда Вышата обращался к ней с поклоном, как и пристало говорить только с Богом существу, от Бога мало в чем отличного:

— Ведомы ли тебе самой печали, что принесешь ты людям этого нового мира? — спрашивал он ее, устав с нею спорить, ведь посланцем Ирийским был старик, и она отвечала ему:

— Слез не знают глаза мои. Губы мои жаждут крови. Ноги мои — дерева корни, наряд мой — ночная мгла, жизнь я и смерть я. Избравший мой путь уподобится вещему страннику, волхователю искусному, которому сам Велес-владыка станет провожатым на пути его. Прочие же, кто не примет меня, не спасутся. В страшных муках мир этот да сгинет в огненных водах реки Смородины.

— Не жаль ли тебе людей? Хоть немного? — умоляюще сложив на груди руки, вопрошал ее Вышата.

— Зачем же мне жалеть тех, кому дам счастье похоти, волшбы и магии, духовного знания и укажу Шуйный путь? Жалость не для них. Прочих же, кто ни во что не верует, кроме своего живота, не за людей почитаю, но за червей, собственный тлен пожирающих и в жизни своей, и после смерти своей.

— Не будет у нас с тобой согласия, Лунная Ночь, — задумчиво пробормотал Вышата, — в Дозорах, Белом и Черном, сразимся с тобой на закате мира людей, ведь даже нам не ведомо, чему на самом-то деле должно свершиться.

Насмешливо взглянула тогда на Вышату Богиня-серпоносица, лунному серпу которой суждено было срезать столько жизней людских. Мара, птицей, вороном черным оборотившись, улетела, махнув ему на прощанье крылом и каркнув так, что содрогнулась от ужаса земля. А Марину во сне стремительно повлекла на поверхность неведомая сила, словно котенка схватили за шиворот. И вот она уже сидит на снегу, на той самой дороге из лунного света, в котором снежинки играют холодными гранями, отражая безжизненные, холодные лучи ночного светила, а на месте бездонного омута растет огромный дуб, словно поменялось женское начало на мужское и бесконечная впадина уступила место неистово рвущемуся вверх Гою — символу рода.

Марина в своем полусне задала немой вопрос: «Почему я?» И узнала, что, если в имени человеческом есть звуки имени Черной Богини, из которых главные «М» и «А», то судьба человека будет тесно переплетена с волей Владычицы Смерти по соответствию с колебаниями трех миров: Прави, Яви и Нави. Те, кто имеет особенное влечение к тайному, к неизведанному, чье имя содержит звуки ее имени, чье тело больно недугом, чья душа ожесточена злобой, того найдет Мара в предпоследний день людской, того изберет она для своего воплощения, восстав тайно против рати Прави Ирийской в Черном Дозоре, в который в московской общине родноверов, насчитывающей десять тысяч человек, лишь семеро были выбраны Всеславом для дела тайного, шуйного, в сказаниях старинных, из времен далеких дошедших. Да он восьмой, да вот Марина, а всего девять. Ее число. Число Богини Мары…

3

Увидев Марину, оба карауливших купе парня пали пред ней ниц. К счастью, никого в тот момент в коридоре не было и королевских почестей никто не заметил, не удивился, не покрутил опрометчиво пальцем у виска. Марине стало неудобно.

— Ребята, прекратите вы, слышите? Вы чего удумали?

Навислав поднялся, с почтением обратился, спросил, что угодно Великой Сестре.

— Как вы меня назвали? — удивилась Марина. — Это ново. Так меня никто еще не называл. Не думала, что доживу до столь пышного титула.

— Великая Сестра, — повторил Навислав, — добро пожаловать в наше купе, тебя там давно уже ждут. Все ждали, пока ты очнешься. Ты проспала, если быть точным, — он взглянул на часы, — шестьдесят четыре с половиной часа. Как ты теперь себя чувствуешь?

— Как после второго рождения, — честно призналась Марина. — Я еще плохо соображаю, да и с памятью моей что-то происходит. Я помню, как пришла на вокзал, как заметила вас, как слушала песню, а потом хотела сесть на электричку и… Теперь это желание кажется мне дурной шуткой. Я помню, как пила адски горячий и столь же горький напиток под названием бузинный хмель. Наверное, он чересчур сильно ударил мне в голову, и я так надолго отключилась? Ничего не помню до того момента, как очнулась в купе со зверским аппетитом. Спасибо за ужин. В жизни не ела ничего вкусней тех сардин и маринованных огурчиков, — честно призналась Марина.

— Прошу, прошу, — Навислав поманил за собой, открыл дверь соседнего купе, — Братья, она проснулась, она здесь, — сказал он, почтительно пропуская ее вперед. Марина вошла.

На столике она увидела… человеческий череп. На его макушке были прилеплены две толстые свечи, которые едва освещали небольшое пространство. Шестеро мужчин по трое сидели на верхних полках. Велеслав вытянулся во весь свой громадный рост под самым потолком, на багажной полке, и, как только Марина вошла, он, несмотря на свои огромные размеры, соскочил вниз, так же легко, словно было ему лет двенадцать и он только и занимался тем, что лазил по деревьям и гонял кошек да ворон. Велеслав с почтением поклонился, подал ей руку.

— Прошу тебя, Великая Сестра, присядь с нами. Впереди долгая ночь, длинная беседа. Многие здесь впервые сегодня услышат то же, что и ты, и я ждал тебя для этого разговора, чтобы потом не повторяться дважды. Здесь все, за исключением Навислава, с которым ты уже имела удовольствие познакомиться. Вот Яромир, — он указал на сидящего возле окна худого брюнета средних лет. Лицо Яромира считалось бы красивым, но постоянный нервный тик: дерганье под правым глазом и неистовый блеск очей, делали его лицо злым и отталкивающим.

— Всеведа, наша милая певунья, чьи песни врачуют души, а руки столь искусны, что вылечат любую рану на теле, сколь бы тяжкой она ни была. Этот юноша, вместе с Навиславом охранявший твой покой, зовется Маруном. Никакими сверхъестественными способностями он еще не обладает, но силен в своей вере и просто очень хороший и честный человек. Он напоминает мне студента-революционера времен «Народной Воли», — улыбнулся Велеслав, — те тоже были неисправимыми романтиками и верили, что строят новый мир. Этот вот угрюмый и неразговорчивый брат, сидящий вторым после Яромира, не кто иной, как Горюн. Человек он тяжелый и неразговорчивый, из простых. Простыми, — пояснил Велеслав, — я называю тех членов нашего отряда, кто пока еще не получил волховских знаний. Если угодно, это кандидаты в волховскую степень, выбранные по указанию Мары и ее волей, продиктованной мне во время сокровенного, тайного радения. Таковы же Богобор и Тяжезем, — продолжил представлять Велеслав. — Как видишь, компания немного пестрая, но цель у нас общая. Надеюсь, мы произвели на тебя приятное впечатление.

— Да, это так. Я еще с вокзала в Москве чувствую себя среди своих. У меня столько вопросов, — призналась Марина, устраиваясь поудобней на нижней полке, у окна. Напарник Навислава присоединился к их купейному обществу. Самому Навиславу, по всей видимости, было все прекрасно известно, и он остался в коридоре охранять их сборище от любопытных проводников и праздношатающихся пассажиров в подпитии.

— Начнем же. Прежде несколько слов для тебя, Великая Сестра, чтобы тебе встать в самом начале нашего пути и постичь его суть от начала и до конца, ведь самое главное для каждого человека — это суметь ответить себе на вопрос, для чего он здесь находится, для чего живет… — Велеслав сел прямо на пол и поджал под себя ноги. — Итак, все мы здесь, кроме тебя, обретенная нами Сестра, члены одной общины родноверов, избранным вещуном и волхователем которой я и являюсь. И мы же Дозор Черный, Навьей волей Владычицы Посмертия Мары собранный. — Велеслав низко склонил голову, и на мгновение в призрачном свете черных свечей показалось, что змея на его затылке живая, извивается всем телом, сокращая мышцы под искусно прорисованной неведомым мастером кожей. Меж тем он продолжал:

— Община наша принадлежит к Шуйному пути, или к пути левой руки. Наши радари проводят только обряды шуйные, не касаясь обрядов десных, или обрядов правой руки, и взывают к милости богов, особенно почитаемых на Шуйном пути, а это, конечно же, Велес и Мара. Отсюда и имя мое — Велеслав, данное мне при моем втором рождении, когда отказался я от ложных ценностей этого гибнущего мира и обратился к служению родным богам… — Он помедлил немного, замер, словно к чему-то прислушиваясь:

— Я услышал какой-то странный звук. Вы слышали, как будто перезвон колокольчиков?

— Нет, вроде все было тихо, — ответили все и Марина вместе с ними, поскольку она тоже ничего такого не слышала.

— Должно быть, показалось, — всё еще настороженно пробормотал Велеслав. — Нервы на пределе, особенно если учесть, что мы затеяли и что нас ожидает. Дозор всегда выступает впереди основных сил и порой попадает в засаду, а вот уж этого мне совершенно не хотелось бы. Что ж, — он через силу улыбнулся, — спишем мою галлюцинацию на нервное перенапряжение и продолжим. Все мы, избрав Шуйный путь и отказавшись от всего мирского, выступили единым Дозором и решили отыскать место, где, по нашим сказам, живет древнее знание, к которому привести нас должна Великая Сестра, Мары избранница, имеющая тяжкий недуг, по которому узнаем ее среди людского множества. Тогда, с помощью кощных ядов и заветных слов, да соделается она здоровой и укажет нам путь верный, с нами в Дозоре его пройдя до конца. Всё так и вышло, — он, в который уже раз, преклонил голову перед Мариной.

— Гой-Мара! — воскликнули все.

— Гой-Ма! — отозвался Велеслав. — Только девять смогут спастись милостью Мары. Теперь нас точно это число. Всё идет так, как предсказано в древние времена, когда Шуйце, левой руке Мары, отдана будет власть над всем миром. Да свершится так!

— Гой-Велесе! Гой-Мати-Ма! — вновь ответили ему в том купе.

— Истинно же ведает всякий, имеющий мудрость, что есть Десный путь, путь правой руки, путь Прави и Света, и есть путь Шуйный, путь левой руки и Нави, где безраздельно владычествуют Чернобог-Велес и Мара — Богиня пекельного пламени, свет поглощающего. Шуйный путь, братья и сестры, наш путь. Почитаем мы Велеса и Мару отцом и матерью всего сущего, владыками смерти, рушащими и создающими миры, ведущими души живые сквозь врата смерти в жизнь новую и вечную, гой! — Голос Велеслава креп в низких частотах, разрастался, заполняя, казалось, не только маленькое купе, но и весь вагон и весь поезд, многократно перекрывая перестукивание колесных пар состава:

— Не для пугливой души путь Шуйный, помните всегда про то. Не для того говорю сейчас вам, чтобы сомнения грызли сердца ваши, но для того, чтобы помнили — нет у нас дороги назад. Раз избрав путь наш, да не свернем с него, отдадим себя на Шуйном пути без остатка, вручим душу свою Велесу, а коли есть среди нас усомнившийся, слабый духом, тать, замысливший недоброе или по глупому любопытству своему в число наше вошедший, то учует его та, кто по радениям и чаяниям нашим ныне обретается среди нас в образе Великой Сестры! Да заберет Мара тело предателя, да растерзает его воронье и дикие звери, а душу его пугливую да утащит Мара к себе в чертог. Да потеряет он себя на веки вечные, безвозвратно. Слава роду, Гой-Мара-Мать!

— Да будет так, — молвили остальные.

— На Шуйном пути оставили мы все привязанности этого мира, дабы познать мир закрадный, Навий, спастись волею Чернобога, отправившего нас в дальний путь, приславшего нам образ всесильной жены своей Мары, той, кто владычествует в смерти, чье слово и плоть теперь обретаются среди нас. Мара явит нам подлинный лик свой, возродится и обретет полную власть, этого лишь желаем мы, ее верные служители. Нет среди нас рабов, ибо раб мерзок перед Марой — воплощением гордости и свободы, чистого знания, а всего этого нет у раба, блуждающего в потемках собственного невежества и страхов. Все вы здесь, — он медленно обвел глазами всех присутствующих, на чьих лицах плясали тени от двух черных свечей, — пришли в общину по своей воле, по родовому велению, разочаровавшись в ложных богах, что только требуют себе почестей и жертв, ничего не давая взамен, и лишь разнообразные попы рады славить их, ибо им такое славление дает прокорм столь обильный, что сверх всякого тучны они не только телом, но уже и души их заплыли жиром. Долго я выбирал вас, присматривался к каждому и с каждым беседовал не один день с глазу на глаз, всем вам о том ведомо. И вот теперь, когда мы начали исполнять завет Мары на Шуйном пути, я хочу спросить вас: не ослабла ли вера ваша?

— Нет, Велеславе! Сильна вера наша, как в день, когда уверовали мы, — хором ответили все, кроме Марины, у которой скопилось такое количество вопросов, что уже и голова от них шла кругом. Она умоляюще посмотрела на Велеслава, и тот, перехватив ее взгляд, с пониманием кивнул, мол, «потерпи немного, всё знаю, всему свое время».

— А коли нет, то ответьте, готовы ли вы к лютым испытаниям?

— Готовы, Велеславе, — ответили все, и лишь один из них, печальный лицом, худой, нестарый еще общинник промолчал. Это не укрылось от чуткого ока Велеслава.

— Зачем молчишь, Яромир? В чем имеешь печаль? — пытливо спросил он у того, кто назывался Яромиром.

— В том лишь, что не знаю, сколько еще всем нам ждать явления ее, прихода ее в наш мир, когда плоть, носящая ее, распадется и явит нам подлинно-темный лик Богини Макоши. Да и будет ли так, свершится ли? Не уверую, покуда не увижу своими глазами доказательства слов твоих, Велеславе. Не гневайся, но пойми меня. Считаю, что не один я здесь думаю так же, но лишь я решился вопросить об этом от всего Дозора нашего.

Велеслава это выступление как будто не смутило. Он встал, раскинул руки, упершись в края верхних, багажных полок, такой он был высокий:

— Кто думает так же, как Яромир? Кого смутили его речи? Не молчите, сегодня такая ночь для Черного Дозора, когда все мы должны получить ответы на вопросы, долго нас мучавшие, на вопросы, ранее казавшиеся вопросами без ответа. Сегодня мы еще на пути обратимом, и слабый духом сможет вернуться, покинуть Дозор, его отпустят без худого слова и дела. Ты, Всеведа? — Он обратился к девушке. — Что скажешь мне ты?

Певунья ответила не сразу. Сперва осторожно расправила ровные пряди волос за налобным плетеным ремешком:

— Глаза мои видят на столе костяк человека. Сердцу моему люб темный свет. Глаза мои видят обычную девушку. Сердце мое говорит, что она пришла, чтобы услышать мою песню. Глаза мои не видят Мару, чей дух избрал девушку своим сосудом. Сердце мое полно надежды на Мары торжественное восхождение. Верю я в то, что так же, как восходит на небе полная Луна, освещая своим холодным светом то, что неподвластно осветить Солнцу, так и Мара взойдет над миром, возвещая новую эпоху, сделав нас изначальными, превратив в основу будущей общины людской, в род новый и первый после конца этого мира. Мира, от которого мы уходим в Дозор наш Черный, куда уезжаем на этом поезде. Мира, где никто уже не спасется, а те немногие, кто останется в живых, без поклонения темной Богине, не приняв ее и не познав, позавидуют мертвым. В том всегда была моя вера. Глаза видят лишь то, что им дано видеть, и череп — всего лишь череп, а девушка — всего лишь девушка. Глупец скажет — «Я не вижу больше ничего», я скажу, что всё еще увижу. Мне не дорог мир, что я оставила. Я тоже, что и все вы здесь, ищу нового мира, жду его, и, думая о нем, мечтая, видя во снах, воспевая в песнях, я уже вижу не просто костяк и свечи, но очаг, вокруг которого собрались единородцы. Не просто девушку, но ту, которой дано величайшее благо на свете — исполнить свое предназначение. Верю и жду своего места в Дозоре Черном — таков мой ответ.

Речь Всеведы пришлась по сердцу всем и даже Яромиру, что был в той компании известным скептиком и ворчуном. В знак смирения он прикрыл глаза, воздавая должное мудрому спокойствию певуньи.

— Речь твоя, как всегда, убеждает, Всеведа. Воистину ты умнейшая из нас, и зароком твоей мудрости служит твое спокойствие и выдержка, что и мужчине не худо бы иметь, — поблагодарил ее Велеслав. — На том и покончим. А теперь всем спать. Впереди еще три дня пути по железной дороге, а дальше плыть и идти нам столь долго, сколь будет на то воля Мары. Добрых снов всем. А ты, Великая Сестра, ступай со мной. У нас разговор долгий. — И Велеслав, покинув купе, направился в сторону тамбура. За ним послушно шла Марина…

4

— Так вы обычные сатанисты? — было ее первым вопросом, когда дверь тамбура, щелкнув, закрылась, перед этим мелодично прокатившись по металлическим желобкам.

В тамбуре пахло куревом и дорожной романтикой. Лампочка в потолке была, конечно, слабовата, но всё же она давала больше света, чем череп, превращенный в подсвечник, и Марина наконец смогла полностью разглядеть Велеслава. При своем огромном росте и медвежьей, по всей видимости, силе в его глазах горел тот задорный огонек, что встречается еще лет в семнадцать, а к двадцати пяти уже затухает, притушенный-прибитый бытовыми проблемами и тяжелым, словно брезент, разочарованием от нереализованных надежд. Борода его определенно не была уже такой седой! То ли Марина не обратила на это внимания сразу, то ли причина была в чем-то ином, но среди белых волос виднелись черные, живые. Так же молодело и его лицо: морщины уменьшились на добрую половину, как будто чем дальше уносился состав от Москвы, тем лучше себя ощущал этот странный, ни на кого не похожий человек.

— Как ты сказала? — Вагон внезапно тряхнуло, и Велеслав невольно подался к ней, выбросил вперед руки и оттолкнулся от стены, возле которой она стояла, улыбнулся, продемонстрировав отменно-крупные, белые зубы. — «Сатанисты»? Марина, ты с таким же успехом могла бы предположить, что мы хип-хоп банда или, скажем, кружок любителей бисероплетения. Нет, дорогая моя, никакие мы не сатанисты. Христиане и все остальные «ане» и «исты»: буддисты, троцкисты и прочие называют нас «язычниками», а православное духовенство прилагает к этому еще и не очень-то приятное словечко «проклятые». Итак, мы те самые «проклятые язычники». Но это для тех, кто не видит дальше своего носа, ничего не знает, давным-давно растерял свои корни. Для тех самых иванов, не ведающих родства. Вот для таких мы непонятны, а значит, опасны, и они часто вредят нам: нападают на наши капища, затевают драки… Очень христианское поведение, не так ли? — Он иронично усмехнулся. — Там, в купе, я был, если можно выразиться казенным языком, лицом официальным. Вокруг меня находятся те, за кого я ответственен перед вышними богами, как за членов своего рода — высшего почитаемого в нашей вере символа и понятия. Род дает силу, мудрость, саму жизнь. Только родовые связи истинны и основаны на естественных потребностях человека в обществе себе подобных, в братской дружбе, в любви… Сами себя, как ты уже слышала, мы зовем «родноверами», наследниками древней веры наших предков, связь с которыми не прерываем вот уже которую тысячу лет. В нас живет память о великих временах, из уст в уста передаются сказы и тайные знания. Меняется мир вокруг нас, но не меняемся мы. У меня самая обычная биография: недоучившийся студент философского факультета МГУ, программный редактор на попсовой радиостанции… Да и все, кого ты видела, — это точно такие же, обычные люди. Кто-то из Москвы, он там родился, кто-то приехал в этот город в поисках лучшей доли, желая сделать карьеру и получить ипотечный кредит на выгодных условиях. Но все мы происходим из славянских родов, кровь наша объединила нас в общине Велесова Круга, и я был избран старейшиной. Мы через многое прошли, многое узнали, мы тысячу раз роняли нашу веру, чтобы успеть подхватить ее у самой земной тверди и не дать ей разбиться на тысячу мелких осколков. Вера, что кубок тонкой работы, его непросто сделать, уйма времени уходит на детали и тонкости орнамента, а вот разбить его — плевое дело, да так, что никогда уже не склеишь. То, что ты видела совсем недавно, — это и наша обычная преднощная практика, и молитва, и беседа о вере нашей, когда каждый может высказать свои сомнения. Это важно особенно теперь, когда мы с самого начала этого года получаем знамения о скором наступлении конца света, и я стал собирать Дозор, подбирая туда лишь самых верных своих людей, тех, кого давно знаю, в ком уверен, как в себе. Мы — община Шуйного пути, для нас всё это особенно важно, ведь конец нынешнего мира для нас означает начало нашего мира, а мы, как ты сама понимаешь, в этом сильно заинтересованы.

— Уважаемый… дорогой… — Марина сбилась, запуталась, не зная, как назвать его. Он тихо покачал головой:

— Просто Велеслав. И мы, конечно, на «ты».

— Велеслав, а ваши имена? Всеведа, Навислав, Яромир, ваше имя, странные имена всех остальных, откуда они?

— Здесь всё просто. Когда человек встает на путь Родной веры, начинает жить другой жизнью, он меняется. Наше имя — это наш путь. Имя из прежней жизни категорически не подходит, ибо у родновера его жизненный путь полностью изменяется, а значит, имя должно меняться вместе с ним. Каждый из членов общины проходит обряд посвящения, во время которого и получает новое имя. Бывает и так, что человек объявляет свое имя на общем сборище и его выбор либо поддерживают, либо нет, или просят объяснить, почему он выбрал то или другое имя, ведь каждое имя в родноверии так или иначе указывает на ту или иную склонность человеческой души. Вот Горюн — понятно, что этот парень не большой весельчак, — шутливо улыбнулся Велеслав. — Как видишь, у нас с этим довольно просто.

— Что такое Шуйный путь? Я поняла, что это путь левой руки, то есть путь зла. Возвращаюсь к своему первому вопросу, вы… кто?

— Шуйный путь для тех, кому тесно в рамках канонов мертвой веры. Вера без размышлений — лишь бессмысленный свод правил и ограничений, клетка для души. Шуйный путь для тех, кто привык мыслить широко и смело, для тех, кто находится в постоянном поиске смысла жизни. Для тех, кто озабочен качеством своей души, я повторяю, именно качеством. Душу должно развивать. Добро кончается там, где перестают действовать его запреты. «Вожделение постыдно», — говорит добро, но вожделение продлевает род, а продление рода — это исполнение долга перед богами. Видишь, как всё легко становится с ног на голову, и наоборот? Что же лучше? — пристально глядя прямо ей в очи, спросил Велеслав. — Наслаждение любовью с любимым и сильным мужчиной, чувство удовлетворенности, сопутствующая этому доброта и терпимость и, как следствие, женское счастье или сознательный уход от жизненных наслаждений и замыкание в клетке, которую ты построила для себя сама?

Марина сделалась мрачной, она вспомнила Алексея, подумала, что он, должно быть, невероятно удивился бы, узнав, что с ней произошло. Она лишь хорошо относилась к нему, готова была выйти за него замуж, но она не любила его, не горела к нему страстью. У нее к нему было спокойное отношение прагматичной молодой москвички. Умен, молод, хорош собой, очень успешен: они были замечательной парой, многие с завистью смотрели им вслед, и Марине это нравилось. Она не знала, что ответить Велеславу. Вместо этого спросила:

— Почему я оказалась среди вас?

— Чтобы выполнить свой долг перед родом, — мгновенно, не раздумывая, ответил Велеслав.

— И поэтому я заболела раком? — Марине стало так горько на душе, что она заплакала, но он быстро осушил ее слезы словом:

— Нет, ты заболела совсем по другой причине. Скажи, ведь у тебя был мужчина, с которым ты была близка?

— Конечно. И почему «был»? Он… он есть! — с вызовом ответила она, но Велеслав только покачал головой.

— Что?! — не поняла Марина. — Что всё это значит?

— Это значит, ты заболела неспроста. Ты была большой эгоисткой и всё время думала только о себе, не так ли?

— Нет.

— Скажи правду.

— Да нет же!

— А если совсем честно?

Марина закрыла глаза, всхлипнула.

— Да. Немного. Но разве думать о себе, заботиться о себе, особенно когда ты круглая сирота, — это неестественно и греховно? Так по-вашему?

— Не стоит так увлекаться, — сурово пояснил Велеслав, — ты шла не своим путем, и тебя вернули на путь, тебе предназначенный. Я ничего не делал для этого, поверь мне. Я лишь самый обычный, заурядный колдун людского роду-племени, который может очень немногое.

— Почему же тогда я очутилась среди вас? Куда мы едем? Почему я стала гораздо лучше себя чувствовать? Почему во мне и впрямь словно поселился кто-то еще, и я чувствую и творю такое, о чем раньше даже и мечтать не могла? Вы все говорили о Черной Богине, об этой вашей Маре, и я понимаю, что она для вас то же, что для христиан Мария, так?

Глаза Велеслава округлились от удивления, смешанного с испугом, но с этим он быстро справился, испуг длился только мгновение.

— Не вполне так, вернее, вовсе не так. Как ты можешь сравнивать изначальную Богиню и земную женщину?..

— Она Мать Бога, — перебила его Марина, — пожалуйста, не говори ничего плохого о ней.

Он поднял руки вверх.

— И в мыслях не имел. С чего ты взяла? Я не фанатик, с пеной у рта готовый оскорблять ту, что страдала, видя, как мучается на кресте ее сын. Но пойми: Иисус, Мария — они для нас лишь люди, — он пожал плечами, — хотя, конечно, одни из самых лучших, когда либо живших на Земле. Это к началу разговора, когда ты предположила, что мы сатанисты. Пойми, ни один сатанист никогда не сказал бы такого про Иисуса и Марию, как то, что сказал я.

— Благодарю тебя, я услышала нечто очень важное. И вот что странно, я чувствую себя прекрасно, ничего не болит… Мара относится к моим вопросам совершенно нормально!

— Это потому, что она хочет, чтобы ты про многое узнала, — пояснил Велеслав, у которого, похоже, на всё и всегда имелся полный, исчерпывающий ответ.

— Вы ей поклоняетесь. Почему? — продолжала спрашивать Марина.

— Мара ненавидит в людях их эгоизм и тяжко за него карает. Ее боятся так же, как боятся холодную зиму, тоску, потерю… У нее так много имен, но для нас она мать и само создание. Век людского эгоизма заканчивается. Нынешний мир падет. Таково предание и основная тайна Шуйного пути, то, чем всё закончится, и это время уже совсем близко…

— Рогнарек?

— Ты хорошо образована, теперь я понимаю, почему Мара выбрала именно тебя, — одобрительно кивнул Велеслав. Про Рогнарек, или Апокалипсис, многое предсказано. Предсказано также, что Мара придет к людям, ей верным, через плоть обычной женщины, мера эгоизма которой не позволяет забрать ее в Навь или отправить в Правь, то есть ни в ад, ни в рай, покуда она не выполнит свой долг. Как видишь, в тебе поровну тьмы и света, вот и случилось с тобой то, что случилось. Войти же Мара должна через врата души этой женщины в момент, когда их отворит ярость, и стать с той женщиной единой плотью ради смерти человека, против которого ярость той женщины направлена будет. После же Мара в ней приведет ту женщину и тех, кто вокруг нее, в заповедный край, что устоит, словно камень холодный посреди огня. Как видишь, всё сходится. Поэтому ты среди нас, — повторил он. — Ведь, как я понимаю, выбор у тебя был лишь один — свести счеты с жизнью, так что не отказывайся от предоставленной тебе возможности: ни много ни мало — сыграть роль в жизни целого мира. Представь себе, что ты мать, носящая под сердцем дитя.

Марина покачала головой.

— Это непросто… Кстати, насчет детей. Что же происходит с моим здоровьем?

— Ты всё еще больна, бузинный хмель может лишь остановить болезнь на некоторое время. Подлинное и окончательное излечение даст лишь Мара, если сослужишь для нее службу.

— Иными словами, я контейнер для нее, и мне некуда деваться, — пробормотала Марина, — остается только одно: исполнить всё, что ты сказал. Получается, что я обязана тем, что меня оставили жить, тому, во что я даже не верю. Похоже на шантаж, а уж это настоящее злодейство.

— Придется поверить, — отозвался Велеслав, — ты помнишь, как тот маленький человек умер? Мара в тебе остановила его сердце, вложив в твои уста нужные слова зимнего заклятья. Он умер от глубокого инфаркта. Ты одной своей волей можешь такое, о чем тебе стоит лишь задуматься. Мара не всегда проявляется в тебе, она выходит из тебя и возвращается в твое тело, в твой разум тогда, когда в этом есть необходимость.

— Откуда ты знаешь о том мужике? — удивилась Марина. — Ведь я ничего никому не рассказывала.

— После первого же глотка бузинного хмеля твое сознание отключилось, и Мара держала твое тело на ногах своей силой, а ты бредила, как бредят все люди с высокой температурой, говорила шепотом, я подставил ухо, и вот… Теперь мне известно, что случилось возле той больницы. Ты шуйная женщина, и самое время тебе подумать над новым именем, принять Мару, ведь иного выхода у тебя нет, если, конечно, тебя всё еще интересует жизнь.

— Нежива, — грустно улыбнулась Марина, — самое подходящее для меня имя. Ведь получается, что я и живу и не живу.

— Быть посему! — Велеслав еще больше вырос, он упирался головой в потолок вагона, и в бороде его почти совершенно не осталось белых волос, она на глазах чернела, заливая седину врановым крылом. Глаза его сделались огромными, зрачки поменяли цвет с серого на изумрудный, невыносимо яркий. Змея с шипением сползла с его черепа и, обвившись вокруг шеи, держала свою голову с разверстой пастью возле его уха, словно свидетельствовала при посвящении нового Дозорного общинника. Марина с содроганием смотрела, как то исчезает, то показывается между ядовитыми клыками ее раздвоенный, черный язык. Велеслав протянул к Марине руку, большим пальцем дотронулся до середины ее лба шесть раз и шесть раз произнес ее новое имя: «Нежива, Нежива…»

— Да уйдет всё, что было, да свершится всё, чему должно быть, да будет на то воля богов. Да уйдет ложная самость твоя, эгоизмом нареченная, души насильница, да сольешься с силой рода. Прозрей! — И вот, когда он надавил в шестой раз, Марина вдруг стала видеть не только то, что перед ней. С непередаваемым чувством она поняла, что взгляд ее пронзает насквозь всё, на что он обращен: и плоть живую и недвижимую, созданную руками человека и самой природой. Стоит ей только задуматься, и она может читать чужие мысли, видеть все чаяния и поступки человека. И всё это благодаря Маре, живущей в ней!

— Обращена, — завершил обряд Велеслав, и змея громко зашипела в подтверждение его слов. — Наречена ты отныне Неживой, и только так станут называть тебя в твоей новой жизни. Веди нас, Нежива. Используй дар свой, гляди глазами той, что живет в тебе, ждет в тебе своего часа…

…Поезд в этот момент проходил по длинному мосту над рекой. На последнем слове Велеслава вода под мостом вскипела, рыбы начали выбрасываться на берег, и поутру пришедшие на ранний клёв рыбаки долго изумлялись, глядя на усеянные мертвыми рыбинами речные берега. Никогда еще они не видели ничего подобного. И только Серафима, бабка из соседней деревни, которую многие считали полоумной ведьмой, бродила вдоль берега, собирала мертвую рыбу в корзину. А может, и не ведьмой она была, кто знает? Да только никто после этого Серафиму-Симу не видел и нигде ее не нашли. Поговаривали, что варила она рыбу весь день и всю ночь, а потом съела всё, что сварила, пошла обратно на реку, перекинулась громадной щукой да и ушла в воду. Врут, поди, люди. Сказки всё это. Сказки…

…На четвертые сутки пути их поезд прибыл в Красноярск. Сойдя с поезда, нагромоздив на перроне гору походного снаряжения, все с надеждой собрались возле Марины. Та, не сомневаясь в том, куда им нужно, отвела их к дорожным кассам и указала нужный поезд. Небольшой передовой отряд Черного Дозора сделал пересадку и спустя еще двое суток очутился в поселке Магистральный, что неподалеку от реки Киренги, правого притока Лены. В кузове попутного грузовика они добрались до речного порта. Здесь, за пару десятков тысяч рублей, ими было нанято суденышко: буксир «Отважный».

— Не боишься, что угоним? — иронично спросил Навислав у хозяина суденышка — старого «морского волка» в драном тельнике, в сапогах и с синим от самогонки носом. Разило от него этой самогонкой просто смертельно, хотелось закусить или, по крайней мере, занюхать кожаным ремешком часов. — Река большая, разве найдешь нас потом?

— А, дело ваше, угоняйте, — плотоядно облизываясь, пересчитывал бумажки тот, — я таких деньжищ давно не видывал. Ей-богу! Продать вот никак не могу, вроде как государственное имущество. Но вы же сказали на три дня берете, так?

— Да так, так, — успокоил его Навислав. — Сплаваем на острова, ознакомимся с флорой и фауной, так сказать. Да ты не думай, мы не шведская семья. У нас только две женщины в доз… в группе! Ученые мы, из Москвы, — пояснил он, — я ж говорю.

— Эх, ученые, — мечтательно повторил морячок. — Была у меня одна лаборанточка лет тридцать назад, огонь-баба! Во! — показал он сразу два оттопыренных больших пальца. — Кровь с молоком! Блондинка с формами! Не вашим кикиморам чета, — подмигнул он Навиславу.

— Ты бы заткнулся, — Всеведа стояла от них на почтительном расстоянии, но слух у певуньи был отличный, да и морячок не особенно соблюдал тишину. — Не суди по внешнему виду, — она подошла к морячку, склонилась к нему, прошептала: — Посмотри-ка на меня повнимательней, не узнаёшь свою лаборанточку?

Пьянчужка с непониманием уставился на Всеведу, но вдруг заулыбался, потянулся к ней, глаза его увлажнились:

— Катенька, девочка моя, ведь это ты, родненькая! Да куда же ты тогда убежала-то? Я ведь через тебя, вишь? — совсем спился.

— Да какая я тебе Катенька? — рассмеялась Всеведа. — Иди уж, глаза залей получше. Хотел увидеть самое-пресамое свое воспоминание и увидел. Так всегда бывает. Перед смертью, — тихо добавила она, но тот уже топал в магазин, не расслышал ее. В тот же вечер морячок сильно напился, ввалился к себе в избу, лег в холостяцкую постель, всё приговаривая «Катенька, Катенька, что ж ты меня тогда бросила-то, ягодка моя? Вон ты какая осталась, краше прежнего, а я-то, я-то?.. Эх-х!» Заснул он с зажженной папиросой в зубах, а ночью сгорел вместе с избой, всего одна труба и осталась, да и та от печки.

В то время Дозор из девяти путешественников, превратившихся в команду корабля, отошел от причала на «Отважном», имея на борту запас солярки и консервов. Впереди был долгий путь. Пройдя пятьсот верст, им предстояло войти в Лену и по ней проплыть еще две с лишним тысячи верст. Марина-Нежива, закутанная по самые брови в шерстяной платок, одетая в ватник и унты, сидела на носу буксира. Велеслав держал штурвал. Шли кое-как, делая в день, ежели по хорошему течению, то сотню верст, а то и еле тащились, выжимая из старенького двигателя буксира последние вздохи. Впереди были долгие месяцы пути. Нежива не спала, а всё сидела и смотрела вперед. После разговора с Велеславом в тамбуре спать ей больше не хотелось. Однажды ночью, когда на палубе было тихо, к ней подошла Всеведа, в руках она держала гитару. Девушки особенно не общались, сказывалась извечная женская неприязнь, из которой иногда получается подружество. Так и случилось.

— Хочешь спою? — просто предложила певунья. — Не спится что-то, вот песню новую придумала. Душевную. У меня других, если честно, не бывает.

— Я и просить не смела, — призналась Марина. — Спой, конечно! Твои песни, что золото, их никогда не бывает много, и они никогда не надоедают.

— Да ладно уж, — притворно отмахнулась певунья, которой, конечно же, мнение Марины было очень приятно. Присела рядышком, на корму, перекинула через шею гитарную перевязь, подкрутила колки, проверила струнный строй, и поплыла над сонной рекой задумчивая, печальная песня:

Вы знаете, мой друг,

Бывает, как сегодня:

До странности легко

Строка целует лист,

Трепещет в клетке рук,

Как птичка, ветер поздний,

И мысли далеко,

А разум — странно чист.

«И впрямь так, — подумала Марина, глядя на однообразье поросших лесом берегов. — В этой невероятной глуши, погружаясь в нее всё дальше, мозг отказывается перегружать сам себя любыми мыслями, не связанными с тем, что окружает, с тем, что здесь и сейчас. Неужели это навсегда: и эта река, и звезды эти, прежде невиданные? Они, будто глаза ангелов: смотрят на меня в упор, словно ожидают чего-то. Но что я могу? Меня самой почти уже нет, я жива лишь невероятным стечением обстоятельств и демонической волей существа, всё величие которого не дано постичь ни одному из смертных, будь он хоть Ньютоном или Эйнштейном. С моим расслабленным мозгом, который просто отказывается работать даже и в четверть силы, невозможно ответить на вопрос: „Какова моя роль в том, что происходит?“ Остается тебе, Нежива, хоть изредка быть собой и смотреть на воду, столь же незамутненную, как твое сознание теперь…»

Я вам пишу письмо —

Зачем мне повод лишний?

Перо бежит само

Извивами строки,

А дома по весне

Цветет шальная вишня,

Роняя, будто слезы, лепестки.

Цветущих вишен обманный рай

Воспоминаньям сказать «Прощай»

Я не сумел — скомкал слова

Сердца усталый бег.

Их возвращенья не запретить —

Память, как пряха, выводит нить:

Лица, слова… Дрогнут едва

Окна закрытых век.

«Пожалуй, я могу представить себя за столом… Вот я пишу письмо Алёшеньке, старательно высунув язык, как маленькая школьница. У меня выходит только первая строчка с приветствием, а дальше мне становится ясно, что он не поймет того языка, на котором я хочу ему написать. По этому языку нет пособий и учебников, ему никто не учит. Я и сама не могу на нем говорить, я не знаю слов. Они звучат в моем сердце, но не преобразуются в речь. И алфавита тоже нет. И вот вокруг меня весь пол усеян скомканными листами… — Марина усмехнулась, — муки собственного творчества. Как в давно ушедшем времени, когда я писала, вернее, пробовала писать свои первые, неуклюжие стихи. Как хорошо, что они же стали и последними. Мне никогда не написать так, как Всеведа…»

Поймете ли меня,

Решите ль удивиться —

Мне, право, всё равно —

Я нынче — свой двойник…

Но вы, тоску кляня,

Способны хоть напиться,

А я уже давно

От этого отвык!

Что холод, что жара —

От вас вестей не слышно;

Шпионы нагло врут,

Не зная ничего,

А в комнатах с утра

До ночи пахнет вишней —

Надолго ли — спросить бы у кого…

Цветущих вишен густая тень —

Неразличимы и ночь, и день;

Я не сказал всё, что хотел —

Кончен запас чернил.

Следом за вами лететь вперед…

Время жестоко, но хоть не врет:

Короток век мелочных дел

И человечьих сил.

«О как точно, как верно! Крошечная жизнь, наполненная мелочной суетой, когда тебе некогда даже поднять глаза в звездное небо, не говоря уже о том, чтобы поговорить с собою о себе самой. Задуматься о своем пути в этом мире, а не выполнять каждодневное расписание, словно ты не живой человек, а бездушный автомат, который включили лет на 70–80, а потом списали в утиль, ввиду отказа блока управления. Могу ли я вспомнить хоть одно свое „не мелочное“ дело? Свой большой, настоящий поступок? Пожалуй, только свой уход от Лёши — вот то, что подняло меня над толпой слабаков и нытиков, цепляющихся за любую возможность продолжить свою жизнь, пусть и наполненную подлинным гниением не только тела, но и души. Ибо рак жрет душу так же, как жрет тело: знаю, о чем говорю. Если ты болен смертельной болезнью, то лучше уйти из жизни по собственной воле, и уйти здоровым и полным сил. Пусть тебя запомнят таким», — сжав губы, подумала Марина.

Вы знаете, мой друг,

Я извожу чернила,

Чтоб просто в цель попасть,

Как свойственно друзьям.

Похоже, всех вокруг

Изрядно утомила

И ваша страсть,

И холодность моя.

Огонь свечи дрожит

И саламандрой пляшет,

А помыслы мои

Заключены в слова:

Не дай вам Бог дожить,

Когда победы ваши

Усталостью на плечи лягут вам.

«Победы… Над чем? Над кем? Над собой? Пожалуй… Ах, с каким наслаждением я положила бы эту свою победу к ногам Алексея… и…» — у нее перехватило дыхание от подступивших к горлу рыданий.

Цветущих вишен влекущий яд, Воспоминаний зовущий ряд, Я не сказал всё, что хотел, — Краток подлунный срок. Сонная ночь залита вином — То, что не завтра, всегда потом… То, что сказать я не посмел, Увидите между строк.

Марина плакала. Песня вызвала в ней воспоминания о Лёше, и вдруг она так сильно захотела его увидеть, прижаться к нему всем телом, попросить прощения за свою неискренность, сказать, что именно теперь она поняла, как любит его, как хочет быть с ним вместе, но… Вода кругом, а любовь ее далеко-далеко. Свидятся ли они когда-нибудь? Это навряд ли. Она умерла, умерла! Она футляр для переноски черной силы, поддерживающей ее тело и дух, она ведет Черный Дозор туда, на самый край Земли, и наступает уже над рекой заря нового дня, из воды встает солнце, тянут его волы, запряженные в небесную колесницу. Кто знает, сколько раз еще встанет оно, сколько еще идти Дозору Черному к цели своей?..

Часть II

Пролог

За черной-черной рекой есть черный-черный лес. Посреди того черного-черного леса стоит черный мертвый дуб.

Под тем черным мертвым дубом лежит мертвая сухая голова, и молвит та мертвая сухая голова:

«Зарыт подо мной во черной неплодной земле черный копченый котел.

В том черном копченом котле сварено в черную глухую полночь черное лютое зелье.

Кто черную-черную реку переплывет,

Черный-черный лес перейдет,

Черный мертвый дуб найдет,

Мертвой сухой голове поклон сотворит,

Черную неплодную землю разворошит,

Черный копченый котел обретет да в черную глухую полночь черного лютого зелья изопьет, тот станет с Марой говорить Ее словом, Ее речами, Ее языком, Ее устами, у Ее ног, у Ее лона, у Ее грудей, у Ее уст!

И желаемое свершится с ним».

Но обретя от Нее желаемое и оттуда возвратившись,

Не забудь в черную глухую полночь сварить в черном копченом котле черное лютое зелье,

Зарыть его в черную неплодную землю под черным мертвым дубом

И водрузить на том месте

Свою

Отрубленную

Голову!

Узрите же, как покровы иссохнут и распадутся, как обратится голова черепом смердящим, как вырастет из черепа смердящего благоуханный цветок.

Так из смерти рождается новая жизнь.

Так Сила становится Мудростью,

А Мудрость становится Силой.

И плывет по небу Велесова ладья, совершая великое обращение душ, на Восход ушедших,

Чтобы к Закату обратно быть…

В том извечный порядок.

Нарушится он — и падет мир.

Сгинет бесследно.

И воцарится повсюду мрак,

Ужас,

Холод,

И лютая Смерть.

Глава 4

Человек с жабьей фамилией — Кто тут главный? — Театр кукол — Вербовка — Любая болезнь — это лишь бизнес

1

Был у Спивакова заместитель по фамилии Квак. Саша Квак. Хотя уже, конечно, никакой не «Саша» — Александр Кириллович. И, казалось, была в несоответствии аристократического имени-отчества и жабьей фамилии заключена сама сущность этого человека. Внешне очень холеный, весь какой-то лакированный, лучащийся голливудской улыбкой, предпочитающий дорогих итальянских портных Квак в душе был завистником, интриганом, но это полдела, так как был он большим, прямо-таки безграничным подлецом, что тщательно им скрывалось за нарядным фасадом из всего вышеперечисленного, к чему можно добавить манеру очень чисто и грамотно говорить, мастерски играя голосом. Как знать, быть может, именно благодаря голосу Квак и сделал научную карьеру, поскольку умело убаюкивал членов ученого совета во время защиты кандидатской, а после и докторской диссертаций, написанных не им, а за него нищими, но одаренными самородками, подобно шлюхам, продающим свои мозги за неимением того, что им еще продать.

Однако даже на таком надежном топливе, как голос и более чем респектабельная внешность, нельзя ехать бесконечно долго. Когда-нибудь потребуются и реальные, глубокие знания, способность изобретать и экспериментировать, а также умение руководить коллективом порывистых и непосредственных в своих мыслях и делах ученых мужей, чего Квак, по вполне понятным причинам, был начисто лишен. Тем не менее еще задолго до появления на далеком горизонте первого упоминания о Спивакове Квак готовился занять место директора НИИСИ и проделал для этого чрезвычайно тонкую подковерную работенку, разве только блоху не подковал, удалив с поля всех вероятных конкурентов. Начал он с собственного «патрона», как на французский манер он называл тогдашнего директора НИИСИ, академика Агабабова. «Патрон» Агабабов был Кваком подставлен под проверку Счетной палаты, под прокуратуру и еще под что-то такое же, совершенно ужасающе конкретное. Все эти монстры в погонах, набросившись на бедного Агабабова, нашли в его деятельности столько составов преступления, что почтенному академику светил под старость лет тюремный срок лет на девять строгого режима. Узнав от следователя о своих перспективах, Агабабов закашлялся, извинился, заявил, что ему нужно по нужде, вышел из собственного кабинета, где его и допрашивали, и в коридоре ему стало совсем худо. Он упал и умер, чем сильно облегчил жизнь и следовательскому корпусу, и Кваку, который сразу же почувствовал себя новым хозяином.

Кто-то из сотрудников института ушел, написав заявление по собственному желанию: не выдержав характера Квака, его откровенно вампирического поведения, когда он целенаправленно доводил того или иного неугодного ему человека до нервного срыва, а сам при этом словно наполнялся жизненной силой. Кто-то продолжал работать за неимением возможности куда-либо уйти, но поспешил взять самоотвод, заявив о своей непритязательности и вообще резко отрицательному отношению к участию в выборах директора института. Собственно, процедура назначения директора ранее проходила всегда одинаково: тайным голосованием ученого совета. Но времена изменились, и «наверху» выразили свою озабоченность «ненужной» демократией, а равно и тем, что средства, выделяемые из госбюджета на исследовательскую деятельность, расходуются чёрт знает как, даже и попросту разворовываются. И хотя всё удалось списать на покойного Агабабова (ведь «тот, кто отсутствует, тот не прав»), в воздухе всё же запахло нежелательными переменами, и Александр Кириллович заинтриговал пуще прежнего. Он то сидел днями в закрытом кабинете, и телефон его был раскален от бесед с «нужными» людьми, то вовсе отсутствовал на рабочем месте, по всей видимости, встречаясь всё с теми же «нужными» персонами, но… Дело в том, что к успеху вся эта суета его не привела!

К счастью, в таком деле, как выбор директора серьезного научного центра государственного значения, не всё решают интриги, даже самые искусные, и вот, когда Квак уже готовился с триумфом въезжать в директорские апартаменты, состоящие, к слову сказать, из трех помещений: кабинета, библиотеки и комнаты отдыха с диваном, кушеткой и письменным столом, то из Кремля пришла бумага с гербовыми печатями за подписью столь высокой, что было даже страшно эту бумагу и в руки-то взять. В документе было написано, что прежняя процедура выбора директора аннулируется решением «понятно кого» и отныне директор института этим самым «понятно кем» и будет назначаться. Квак, пробежав бумагу глазами, загрустил несказанно. На горизонте внезапно появилась и стала молниеносно приближаться к его мечте некая темная лошадка, которая в ближнем приближении очеловечилась и оказалась молодым ученым Алексеем Спиваковым, чье назначение на вожделенную должность прозвучало для Квака звоном гонга, знаменующего конец раунда, в котором Александр Кириллович всухую проиграл молодому, невесть откуда взявшемуся конкуренту.

То был удар серьезнейший: по самолюбию, по ожиданиям, по вере в себя любимого. Квак долго зализывал раны, на людях стараясь держаться бравым гусаром, которому всё нипочем, а оставаясь наедине с самим собой, он давал волю душившей его злобе: скрежетал зубами, комкал и рвал бумажные листы, стучал кулаком по столу, проклиная «молодого да раннего» Спивакова, которого возненавидел всерьез и навсегда, считая Лёшу своим главным персональным врагом. «Я отомщу. Возможность будет», — лелеял мечту Квак, подписывая рабочие бумаги, где значилась его унизительно-маленькая должность «зама», а сверху красовалась подпись Спивакова: затейливая и, словно нарочно, еще и в обрамлении каллиграфических завитушек. Кваку хотелось плюнуть на эту подпись и растереть ее пальцем, чтобы вместо каллиграфии осталось уродливое пятно, но сделать ничего этого он не мог, поэтому затаился до поры и сидел в засаде, готовый ко всему, что могло бы изменить ситуацию в его пользу.

Что называется, «на людях» со Спиваковым Квак был подчеркнуто вежлив, даже подобострастен. Словно насилуя свои амбиции, Александр Кириллович кланялся Лёше, называл его только по имени-отчеству, несмотря на протесты Спивакова и постоянные предложения перейти на «ты».

— Увольте, Алексей Викторович, дорогой. Даже после брудершафта на «ты» с вами быть не смогу. Слишком уважаю вас, умницу. А нас всех вам и не пересчитать! Таких, как я, много, и мы просто серая научная масса, а вы яркая индивидуальность, штучный ученый, Ломоносов! Говорю искренне, без иронии, — иезуитски прижимал Квак руки к груди, — поэтому уж позвольте старику почудачить. Я так воспитан, чтобы уж непременно на «вы».

— Напрасно вы, Александр Кириллович, — смущенно улыбался Лёша, испытывая легкое чувство вины перед этим человеком, который так долго ждал директорского кресла и в результате остался ни с чем, — я очень вас ценю и как заметного ученого, и как прекрасного человека. Может, мы просто еще не приработались друг к другу? Притремся, так сказать, глядишь, и наладимся «тыкать»? Это важно, поверьте.

— Может быть, — уклончиво отвечал Квак и заводил зрачки вверх, обнажая нездоровые, все в красной сетке сосудов белки глаз пьющего человека. Он и впрямь стал довольно часто прикладываться к бутылке. Почти каждый вечер. Снимал таким образом стресс. Лёша, чувствуя свою вину (!) перед Кваком, которого он считал более достойным, нежели он сам, для этой должности человеком, старался всячески Кваку угодить: выписывал внеурочные премии, поощрял по другим каналам, часто отправлял его в заграничные командировки. И с командировочными, между прочим, также не скупился… Всё напрасно! Квак еще пуще ненавидел Спивакова и еще елейней был с ним на людях, лицемеря с постоянной ремаркой, что это он «от чистой души». От науки он совершенно отстранился и занимался разнообразными хозяйственными проблемами института, проявив при этом известную для всякого снабженца смекалку и увеличив собственное материальное благополучие за счет откатной мзды и прочими традиционными методами.

2

Не менее чем Квак, был переменами в руководстве НИИСИ ошарашен фармацевтический магнат Михаил Петрович Глинкин. Его интерес был иным, но назначение неизвестного ему молодого и, по слухам, совершенно неподкупного человека на место директора заставило Глинкина изрядно понервничать.

НИИСИ давно представлял для магната чрезвычайный интерес. Если при Агабабове он смотрел на институт сквозь пальцы, поскольку никаких особенно серьезных и опасных для его бизнеса исследований там не проводилось, то теперь «генерал Аспиринов», как звали его за глаза некоторые злопыхатели, всерьез насторожился. О! Этот человек дорого бы дал, провались институт в тартарары, исчезни его здание с лица Земли. Ведь Глинкин боялся! НИИСИ был ему, что называется, костью в горле, грозил его бизнесу. Благодаря положению и связям хозяина фармацевтические предприятия Глинкина обеспечивали государственные потребности в различных лекарствах, в том числе предназначенных и для лечения онкологических заболеваний. Сфера деятельности института была бизнесмену хорошо известна. Перспектива появления лекарства от большинства форм рака, над которой трудился коллектив института во главе со Спиваковым, равно как появления средств лечения множества других болезней, заставляла Глинкина смущаться, истерить и ставила под угрозу всё, на чем этот человек наживал огромные капиталы. Ведь если не будет болезней, то не будет и больных, а значит, потребность в лекарствах уменьшится, и это очень простая и очень доходчивая арифметика потери прибыли, с чем никто из деловых людей никогда не согласится. И всё же, зная о том, над чем работает институт, Глинкин не мог знать о нюансах, о подробностях этой деятельности, а значит, не мог и действовать, не мог предупредить опасность и нанести удар первым. Заполучить «своего» человека в НИИСИ у Глинкина, к его удивлению, не получалось. Он привык, что всё продается и всё покупается, но разглашение сведений о работе института приравнивалось к государственной измене, каралось соответствующим образом, да и люди в институте работали проверенные и, выражаясь модерновым языком, «старого формата», то есть честные, неподкупные, увлеченные своей работой и ни на что другое не желавшие отвлекаться. Ко всему этому стоит прибавить, что стараниями Спивакова и его куратора со стороны Кремля, того самого генерала, зарплата в институте стала очень и очень приличной, и люди перестали уходить, наоборот! — в НИИСИ был конкурс по двести человек на место, как в старые добрые времена в какой-нибудь «Внешторг», куда особенно и не попадешь, как бы ни хотелось. Так что не было, решительно не появлялось желающих поставлять информацию для Глинкина, а через него, опосредованно, и для международного синдиката производителей лекарств, вполне официально объединенных в «Международную ассоциацию производителей лекарственных и медицинских препаратов» — «IAFMP».

3

Этот мир давно уже представляет собой театр кукол, в котором почти нет зрителей. Есть только марионетки и кукловоды. Тех, что дергают за ниточки, — меньшинство, а в роли марионеток выступает почти всё население шарика, несущегося Божьей волей в пространстве и времени.

Кукловодов совсем немного, но они давно уже мнят себя равными богам и не верят ни во что, кроме собственной власти, которая кажется им почти безграничной. Кукловодам не нужны боги, не нужны дьяволы, не нужен никто, чье первенство они вынуждены были бы признать. Люди-кукловоды считают, что вера в Бога хорошо подходит для их послушных марионеток, отвлекая последних от желания задрать головы повыше и поглядеть, разобраться, кто же там всё-таки дергает за ниточки. Слепая, бездумная вера («просто верь, и всё») отвлекает от потребности попытаться понять разницу между марионетками и кукловодами и, уяснив, что разницы никакой нет и те, что дергают за ниточки, точно такие же люди, стереть кукловодов с лица Земли раз и навсегда, окончательно установив равенство всех перед всеми. А уж после этого, сняв с собственных конечностей ниточки, превратиться в свободных людей. Такова идеальная мечта! Но человечество недостойно свободы.

Оно просто не знает, что с нею делать, и спустя недолгое время кукловоды появятся вновь. «Ведь куда лучше, — на подсознательном уровне решает типичный человечек-марионетка, — впрячься в ярмо и тянуть его, вспахивая чужую землю, ради гарантированной охапки сена по вечерам».

Этот мир слишком увяз в собственных пороках, слишком много шагов он сделал к пропасти, в которую вот-вот сорвется, и ничто уже не остановит его падение. Некоторые марионетки глупы и решительно отказываются признавать себя лишь подневольными куклами в многоопытных руках кукловодов. Журналисты-марионетки насмешливо опровергают «теории заговоров» и «околомасонские басни», заявляя об «исторических спекуляциях» и «профанации вопроса». Культура выдает на-гора качественный быдло-продукт. Молодежь не знает, что обозначает глагол «думать» и что это за действие такое — напрягать мозговые извилины. Марионетки несчастны, но не хотят понять, отчего. В чем причина их депрессий, уныния, постоянного желания убежать от проблем и забыться в компании бутылки или шприца. А между тем, несмотря на оплаченный скепсис, а порой и откровенную тупость журналистов-марионеток, на все их насмешки и «авторитетные опровержения», всё на Шарике обстоит следующим образом:

Есть теневое правительство Земли, состоящее из двух десятков наиболее влиятельных и богатых семей. Финансовая аристократия, ведущая свою родословную от венецианских черных гвельфов, и ростовщики, из числа наследников каннибала Шейлока, воспетого Шекспиром, — вот два прародителя нынешних кукловодов. Это немногочисленное сообщество небожителей стоит на высшей ступени эволюции человеческой алчности — чувства, не ведающего берегов и границ, того, что не помещается уже ни в один из мутных сосудов одряхлевшей герцогини де Мораль, ныне окончательно разорившейся, вышедшей в тираж, стреляющей подачки у благотворительных фондов и готовой смолчать даже в случае явного преступления, когда речь заходит о гранте от Конгресса или Британского совета — плате за отсутствие морали в делах кукловодов. Бабка де Мораль — старая шлюха, совершенно деградировала и выжила из ума. Мораль и нравственность давно уже несовместимы с ценностями современного общества: нажить, потратить, получить кратковременное наслаждение, почувствовать себя несчастным, снова нажить, снова потратить и так далее, по нескончаемому кругу, на котором теряется совесть, рассудок и сама жизнь.

А превыше всего марионетки почитают собственный эгоизм, благодаря которому люди — уже давно не единое целое, а всяк сам по себе и всяк мнит себя… Богом! Да! Марионетки тоже хотят думать, что от них многое зависит! И нужно, нужно, как говорил злобный калмык Ленин, «положительно необходимо» уничтожить этот мир, ибо как исправить его уже не получится, слишком сильный в нем процент коррозии, разъевшей каркас человеческой сущности до необратимого предела. Скоро всё рухнет, и тогда молчаливые зрители театра кукол тихо встанут со своих мест, стараясь не хлопать стульями, выйдут из зрительного зала и отправятся творить новый, совсем свежий мир. Они умеют делать это, ведь зрители и есть боги.

Будущее окончание спектакля угадывалось, и оно уже не за горами. А пока гигантская космическая стрелка отсчитывала этому миру последние дни, и положение вещей оставалось прежним:

Союз фармацевтических королей находился у финансистов мирового значения в прямом подчинении и занимал вторую после них позицию всё в той же таблице грехов, наряду с оружейными королями и королями нефтяными. «Ассоциация производителей лекарств» имеет свои правила, свой кодекс, свои секреты, основным из которых является их заповедь: «Лечение не может быть дешевым и окончательным». Здоровые люди — враги «Ассоциации», ведь им не нужно покупать лекарства, а значит, по мнению этой благочестивой организации, люди здоровые крадут у нее деньги. Как же может быть иначе, если на них, на этих людях, нельзя заработать? Есть выход из положения. Здоровых людей можно заразить.

Итак, чем больше будет здоровых людей, тем меньше прибыли получат фармацевтические короли. А поскольку настроена «Ассоциция» на цель, прямо противоположную, она охотно финансирует не столько поиски новых вакцин, сколько создание новых вирусов — возбудителей болезней, волнами накатывающих на человечество каждый год, и носящих у членов «Ассоциации» предельно циничное название «проекты».

Из наиболее удачных проектов последних лет приходит на память проект «СПИД», поддерживающая терапия которого стоит весьма серьезных денег, проект «атипичная пневмония», во время которой только марлевых повязок было продано по всему миру на три с половиной миллиарда долларов, проект «птичий грипп» — вакциной против которого основательно запаслись напуганные страны, после чего выяснилось, что вакцинацию против этой формы гриппа лучше вовсе не проводить, так как толку от нее никакого нет, а, наоборот, происходит только вред. Сумма, истраченная на вакцину от птичьего гриппа, также отличается от суммы, истраченной на грошовые марлевые повязки, как маленькое и одинокое гречишное зернышко — от персиковой косточки. Здесь сумма исчислялась в половину триллиона, из которых пятьдесят процентов составила прибыль «Ассоциации».

Подобных проектов у «Ассоциации» достаточно для того, чтобы, по крайней мере, ежегодно пугать мир новой «эпидемией». В разработках проектов принимает участие большое количество передовых ученых-биологов, и покойный Саи, поплатившийся за свою честность и совестливость, также был одним из них. Самым долгим проектом «Ассоциации», от которого она никогда бы не отказалась, являлся проект «Cancer», или «Рак».

Глинкину, до которого информация о том, что происходило в НИИСИ, доходила только в виде неподтвержденных слухов о разработке универсального суперпрепарата для лечения всех форм онкологических заболеваний, как воздух был необходим серьезный осведомитель. Будучи человеком с тонким аналитическим мышлением, Глинкин увидел в несостоявшемся назначении Квака несомненный шанс воплотить мечту о платном стукаче. И тогда он поручил начальнику своей службы безопасности, одной из мощнейших в стране, следить за каждым шагом Квака.

— Докладывать мне лично о том, в какую сторону прыгает или собирается прыгнуть этот жаба-Квак! — потребовал Глинкин от своего «безопасника». — Круглосуточно! Даже когда я сплю, сижу в туалете, смотрю футбольный матч, даже тогда!

Спустя четыре дня Глинкин получил сведения о том, что Квак собирается в командировку в Венгрию, и распорядился забронировать для себя билет рядом с местом Квака, что и было тотчас исполнено в соответствии с его указанием. На личном самолете Глинкина в Будапешт срочно вылетели шестеро детективов из его службы безопасности, чьей задачей было прикрывать шефа и его визави от возможного наблюдения Службы внешней разведки. Опасения были напрасными, на Квака ничего такого не было и следить за ним никто не собирался, но, как рассудил Глинкин, «лучше перестраховаться», поэтому на рейсе Москва — Будапешт вместе с ним летели еще двое детективов.

4

Знакомство Глинкина и Квака состоялось в самолете, причем Квак сам всё упростил, первым обратившись к магнату со словами:

— Вот уж никогда бы не подумал, что сильные мира сего путешествуют наравне с нами, мелкими сошками. Видимо, что-то изменилось в окружающей среде, если вы оказались здесь.

— Кризис, — улыбнулся Михаил Петрович, — кризис, дорогой Александр Кириллович, велит экономить буквально на всём. А потом ведь, когда гора не идет к Магомету, то Магомет особенно не комплексует по этому поводу, а берет билет и летит куда нужно и не сетует на отсутствие комфорта, к которому привык, летая в собственном джете с кожаным салоном и поваром…

— Японцем? — с улыбкой, играющей на тонких губах, предположил Квак.

— Мимо. Грузином, — ответно улыбнулся Глинкин, и оба рассмеялись получившейся удачной шутке.

Они говорили на общие темы, и во время недолгого перелета Глинкин сознательно оттягивал разговор о главном. «Сразу брать быка за рога было бы дурным тоном, — рассудил Михаил Петрович. — Ведь я, фактически, хочу предложить ему работать на меня, стать моим, так сказать, сотрудником. Надо поближе узнать человека, в конце-то концов, а то вдруг окажется таким „г“ на палочке, что даже в качестве суперосведомителя не пригодится. Всякое бывает…»

Более тесное их общение продолжилось уже после посадки самолета в Ферихеде, во время неспешных прогулок в золотых садах острова Маргит и по набережным величественного Дуная, несущего свои воды вдоль берегов, на которых раскинулся красивейший из городов земных — Будапешт.

Вигадо, Грешэм, Будайская крепость — все жемчужины этого города, при осмотре которых от великолепия архитектуры слегка кружится голова и становится невероятно легко на сердце, город, воспетый Ремарком в нескольких словах, но так, что было это сделано в миллион раз лучше, чем в любом, самом представительном туристическом проспекте, стал прекрасной декорацией к спектаклю под названием «Вербовка», сыгранному Глинкиным прекрасно.

Магнату было легко общаться с обиженным на жизнь ученым. Кроме всего прочего, их сближал сходный возраст (Кваку было неполных 46, а Глинкину не так давно исполнилось 50 лет), и что самое главное — особенно удавалось это общение благодаря наличию у Квака нереализованных амбиций, которые тот и не думал скрывать. Квак дал понять, что он считает себя несправедливо обманутым, о чем с горечью сообщил своему новому знакомому:

— Я так много сделал для становления этого института, я имею вес в научном мире, а все лавры достаются какому-то смазливому юнцу! Еще неизвестно, через какое место он получил это место! — запальчиво вскричал Квак.

— Считаете, что «там» пристраивают своих, гм, постельных и однополых протеже? — с задумчивым вниманием спросил Глинкин и тут же сам себе ответил: — Хотя, возможно, вы правы. Этот бывший министр, с бородкой… Понимаете, о ком я?

Квак только рукой махнул в ответ. Кто ж этого не знает…

Со своей стороны, умный и хитрый Квак отлично знал, кто такой Глинкин, и прекрасно понимал, зачем тот придумал весь этот спектакль с якобы случайной встречей в самолете. Желание Квака отомстить системе, которая его, как он считал, отвергла, и лично Спивакову быстро нашло согласие с намерением Глинкина щедро платить за интересующую его информацию.

— Мне известно, — говорил Глинкин, задумчиво вертя в пальцах багровый черенок золотого кленового листа, подобранного им прямо на мостовой, — что вы работаете над созданием препаратов нового поколения. Видите ли, кое-что просочилось ко мне и сквозь ваши стены. И я хотел бы знать, как продвигается такая работа, на каком она находится этапе, насколько велика вероятность ее успешного, подчеркиваю, именно успешного завершения. Прогнозы неудач меня интересуют в меньшей степени, так как неудачи временны, а успехи и большие победы — это навсегда. Вот, скажем, онкология. Я слышал, что перед вашим институтом поставлена задача разработки целой семьи противораковых средств. Разумеется, любые подробности в этом деле, как говорится, на вес золота.

— Эти исследования ведет лаборатория под личным руководством Спивакова, там очень высокий уровень секретности, — неохотно ответил Квак, считавший, что даже и эти сведения уже стоят денег. И всё же он продолжил: — Они ковыряются в функциях гипоталамуса, используя его как отправную точку для дальнейших поисков. Парнишка, говорят, достиг на этом поприще больших высот, раз уж его назначили руководить институтом вместо меня. — Квак немного помедлил. — Чёрт, до сих пор не верится, что так произошло. Хотя у меня, конечно же, есть уровень допуска, я вхож в лабораторию, ведь я, чёрт побери, как-никак заместитель директора… Знаете… Простите, я запамятовал ваше отчество?

— Не стоит, — отмахнулся Глинкин, выпустив кленовый лист из пальцев, и тот, подхваченный порывом ветра, взмыл в воздух. — Какое там еще отчество? Прекратите! Давайте уж просто — Миша.

— Ладно, Миша, тогда просто Саша. А то всё «вы» да «вы». Долой протокольную церемонность! — рассмеялся Квак. — О чем же я хотел спросить? Впрочем, всё и так понятно.

— Ты имел в виду, зачем мне всё это? Бизнес, что же тут еще может быть? Только бизнес, — поджал губы Глинкин, что случалось с ним всегда, когда приходилось говорить о сокровенном.

В парке Маргит было, как всегда, много публики: чинно прогуливались под вековыми деревьями старички, попадались супружеские пары, разменявшие вместе не один десяток лет, стайки подростков щебетали повсюду, перелетая с места на место, словно воробьи, малыши топали по разноцветным коврам, вытканным из листьев сестрой Мары — Осенью, проносились сосредоточенные велосипедисты в разноцветной, в обтяжку, форме и с крошечными наушниками, в которых звучал последний шлягер Кэтти Пэрри. Воздух был легок, насыщен негой и спокойствием старушки-Европы. Дышалось легко. Квак, умиротворенно глядевший на картину всеобщей человеческой идиллии и решивший, что самое время перевести разговор в сугубо деловое русло, притворно вздохнул:

— Знаешь, конечно, жаль, что так вышло и я остался на втором месте, но мне нравится то, чем занимается мой институт. Я всё равно был и останусь его, не побоюсь этого громкого слова, — патриотом. Я ученый, а не мизантроп, не чокнутый профессор, так сказать. Посмотрите на всех этих людей вокруг. Что вы видите? Они ведь счастливы! Разве они не заслужили здоровой и долгой жизни? Разве мало было войн, выкосивших, например, у нас в стране почти весь генофонд мужского населения? Рак уносит миллионы жизней, так пусть он уйдет в историю, как когда-то ушли чума и холера. Естественная продолжительность человеческой жизни — сто двадцать лет, так учит Библия и теперь уже наука. Почему бы не дать человеку возможность жить долго?

«Плохой артист, — холодно подумал Глинкин. — Набивает себе цену. Видно по всему, что он честолюбивый негодяй, а ведет себя так, будто он невинный агнец. Но это как раз и неплохо, вполне соответствует моим ожиданиям. Гораздо хуже, если бы мне попался зануда с принципами, а среди яйцеголовых такие не редкость, отлично это знаю. Но лучшего варианта у меня нет, да и деньги здесь никакой роли не играют. Дам, сколько попросит. Деньги — это важно, но все-таки этим к себе не привяжешь, верность не покупается, скорее наоборот, чем больше платишь человеку, тем больше он ненавидит тебя, ведь ты постоянно поднимаешь планку его мечты о том, что он мог бы купить за деньги, а мечта всегда стоит выше, чем доход. Надо посулить ему помимо денег еще кое-что». Глинкин подвигал бровями с шутливым видом, но тут же упрямо поджал губы.

— Позволю себе с вами не согласиться. Болезни способствуют естественному отбору! С ними, безусловно, необходимо бороться, так как никто никогда не согласится взять да и умереть, скажем, от насморка или в результате отравления салакой пряного посола. Но кому-то суждено, — сделал ударение Глинкин, — умереть от насморка, и ничего с этим не поделаешь. Природа — творец, она сама регулирует численность населения, и болезни, особенно массовые, смертельные, приходят в этот мир в нужное время.

— Ты мистик? — усмехнулся Квак, с каким-то особым, новым интересом поглядывая на Глинкина. — Вот уж никогда бы не подумал. Природа — творец… Бог, которого никто никогда не видел, Бог единый во многих лицах… Или, быть может, правы были предки, веря во многих богов? Основной вопрос философии, черт возьми. Он волнует меня с детства, и я все бы отдал, чтобы узнать точный ответ.

— В какой-то степени я мистик, — утвердительно кивнул Глинкин, — как и всякий век поживший и много чего повидавший человек. Я с деньгами имею дело, дорогой Саша, с очень большими деньгами. А что же еще, по-твоему, обладает более мистической силой и притягательностью, чем деньги?

— Ах, ну да… — растерянно промямлил Квак. — Без денег сейчас никуда. Ты знаешь, я в Будапеште в командировке, прилетел посетить тут один… завод медицинского оборудования. У них качественное стекло, у этих венгров: колбы, пробирки, реторты, дюары… Мне здесь работы на несколько дней. Потом вот хотел еще слетать в Италию на день-два, купить разные вещички и пару костюмов, — он жалко усмехнулся, и Глинкин, отлично мимикрирующий под любую человеческую натуру, эту его улыбочку зеркально повторил.

— Так в чем же дело? Слетай. У меня там есть парочка знакомых портных. Один, кажется, прострачивает для «Gucci», а второй обметывает петли для «Zegna», — изображая непонимание, ответил он Кваку, а тот всё мялся, не решаясь сказать первое слово, после которого уже всё становится понятно.

— Слетать, конечно, можно, — наконец отозвался он, видя, что Глинкин нем, как рыба. — Вот только боюсь, хватит ли у меня свободного времени и…

— Слушай, а зачем тебе регулярный рейс, Саша? Знаешь, я, вообще-то, не летаю на рейсовых машинах, у меня свой самолет, довольно резвый «Гольфстрим», очень комфортабельный. Никогда в таком не путешествовал?

— Ну что ты, откуда, — вновь эта жалкая улыбочка Квака. — Не мой уровень.

— Не твой уровень? — усмехнулся Глинкин, вложив в эту фразу солидарность к Кваку против всех обидчиков и молодых выскочек, считавших, что путешествовать на частном самолете — это для Квака слишком. — А чей еще тогда уровень? Этого вашего… Как там его фамилия? Напомни-ка? Нового вашего директора, того самого, молодого, который тебя так лихо срезал на самом подъеме. Как его зовут, этого негодяя?

— Прекрати, прошу тебя, — Квак зарделся, но не от стеснения, а от ярости. Он сипло задышал носом, и Глинкин даже испугался, что сейчас с его собеседником случится инфаркт или еще какая-нибудь не менее серьезная штука. Но обошлось…

— Прекратить? О! Это я могу. Пожалуйста, в любой момент! Просто скажи мне: «Миша, я ни в чем не нуждаюсь, и у меня всё хорошо в этой жизни», и тогда я умываю руки! Мне горько видеть, как такого большого ученого, как ты, надежду российской науки, первоклассного биолога, задвинули в темный угол, дав, как говаривал Пушкин, «унизительное звание камер-пажа». Нет, заместитель — это, конечно, почетно, слов нет. Но всё же как-то…

— Довольно, — Квак сказал, будто отрезал. — Довольно, — повторил он. — Что ты мне предлагаешь? Ты можешь мне конкретно обозначить?

— Слетать в Милан, в Рим, да куда угодно на моем самолете. — Глинкин взглянул на часы. — Он должен скоро приземлиться, его послали за мной, но я подожду, а если позволишь, то с большим удовольствием прошвырнусь в Миланишко вместе с тобой. Модные дома, новые коллекции, длинноногие молодые, накокаиненные телочки — тебе там будет очень интересно. Уверяю! А я просто куплю себе пару рубашек с запонками и тебе помогу с выбором. Покажу свой любимый магазинчик и познакомлю с Луиджи, так зовут моего портного из «Gucci». Вернее, он не портной, конечно, а главный дизайнер там, но так ли это важно? Ты, безусловно, останешься доволен. И знаешь, ты, пожалуйста, не беспокойся насчет цены всех этих модных одежек. Просто считай, что ты у меня отныне на беспроцентном и бессрочном кредите. Трать, сколько хочешь, а отдавать необязательно. Как тебе мое деловое предложение?

— Иными словами, ты меня подкупаешь, — напряженно констатировал Квак, вертя головой по сторонам, явно высматривая что-то. Или кого-то. Глинкин ободряюще похлопал его по плечу.

— Здесь нет соглядатаев, расслабься. Мы абсолютно одни.

— Смотря чьих соглядатаев ты имеешь в виду, — нервно огрызнулся Квак. — Русская СВР всё еще работает отменно, к твоему сведению. Где гарантия того, что наш разговор не пишет сейчас какой-нибудь контрразведчик, сидящий в кустах?

Глинкин в голос расхохотался, у него даже слезы от смеха выступили.

— Знаешь, вот точно говорят: «У страха глаза велики». Да о чем ты?! И какая, к чёрту, контрразведка?! В конце концов, не считай себя фигурой, равной начальнику генштаба. В кустах никого нет, я здесь даже без охраны, — солгал он. — Да, я тебе предлагаю на меня работать. Так это называется у приличных людей, а «подкуп» оставь для классической литературы, где царят разумное, доброе, вечное и всякие прочие утопии. Меня интересует информация о деятельности НИИСИ в обмен на всё, что ты пожелаешь.

— А потом суд и тюрьма лет на пятнадцать по статье «шпионаж»? Нет уж, благодарю покорно, — продолжал выделываться Квак, понимая, что вот-вот, и они ударят по рукам.

— Работая на меня, ты в этой жизни защищен абсолютно от всего, — веско произнес магнат, — тебя будут охранять и днем, и ночью. И охрана будет очень надежной. Еще, по твоему желанию, возьмут под охрану всех твоих родных и близких. Встречаться станешь только со мной и только в обстановке строжайшей секретности. Я привык заботиться о своих людях, дорогой Саша. Но и это еще не всё. У меня также есть исследовательский центр, свой собственный. Я понимаю, что, начав работать на меня, ты, рано или поздно, перестанешь быть полезным в качестве источника информации, — Глинкин развел руками, мол, всякое случается, и продолжил: — Так вот, я предлагаю тебе возглавить мое предприятие в качестве вице-президента по науке. Это не сейчас, позже, когда ты поможешь мне и тем самым подготовишь для нас с тобой благоприятную почву, например, не допустив изобретения лекарства против рака. А этого, поверь мне, допустить никак нельзя. Это всё равно, что идти против природы! Это, чёрт меня возьми, если я не прав, то же самое, что осушение торфяников, поворот рек вспять и прочие глобально идиотические инициативы. А потом, ты только представь себе, сколько народу потеряет работу! А какой удар по науке! И что самое немаловажное, — Глинкин сделал торжественную паузу перед главным ударом, — не забывай, что при твоем несогласии честь изобретения лекарства всех времен и народов будет принадлежать, конечно же, не тебе, а твоему, так сказать, молодому коллеге. Не слишком ли много ему чести в столь юные годы? Гении обычно недолго живут, — недвусмысленно намекнул магнат.

Квак ссутулился, втянул голову в плечи, прикрыл глаза, чтобы показать, что, дескать, вот он, сильный человек, совестливый; он долго боролся с искушением, но честолюбие, тщеславие, зависть взяли верх. Что ж теперь поделаешь? Слаб человечишка под влиянием обстоятельств.

— Я согласен, — коротко бросил Квак, — но боже тебя упаси обнадеживаться, если ты меня обманываешь. Поверь, я найду способ с тобой поквитаться. Вирусология — обширная и тайная наука, и я кое-что в ней смыслю. Теоретических знаний мне хватит, чтобы…

Михаил Петрович ошарашенно посмотрел на Квака, вдруг осознав, что этот человек — скорее всего помешанный. Но тут же его изумление улетучилось, он обратил все в шутку, поднял руки, мол, сдаюсь, испуган.

— Довольно, ну что ты?! Хватит! — Глинкин, обезоруживающе улыбаясь, похлопал по плечу своего очередного раба. — Самолет ждет, у меня такие стюардессы, м-м-м… ты таких красоток никогда и в руках-то не держал. Забудь ты о мести, отравитель ты этакий, лучше начни получать подлинное удовольствие от жизни, начиная с этой минуты, я тебе берусь это обеспечить, — тут Глинкин шутливо погрозил ему пальцем, — но вкушать пищу после твоих обещаний я теперь буду с осторожностью. Кто предупрежден, тот вооружен…

5

Спиваков ликовал. Еще бы! После возвращения из командировки Александра Кирилловича словно подменили! Он сделался дружелюбен, рукопожатие его из вялого превратилось в настоящее, крепкое, и если раньше он вообще не интересовался исследованиями своего молодого «патрона», то теперь заявил, что уверовал. Так и сказал:

— Знаете, Алексей, Будапешт повлиял на меня благотворно, я вдруг понял, что был кругом не прав, представляете? Нет, нет, даже и не протестуйте, я говорю вам от чистого сердца. Ведь я прежде всего ученый, а не завхоз, которого посылают на стекольный завод за пробирками. Я понимаю, что вы таким образом стараетесь меня поощрить… Спасибо вам огромное, но… Я хотел бы, с вашего позволения, вплотную вернуться к научной работе. Это мне ближе и родней. И с вашей теорией влияния гипоталамуса на развитие злокачественных опухолей я, пожалуй, соглашусь.

— У меня нет возражений, дорогой Александр Кириллович, — широко улыбнулся простак Лёша, не научившийся еще видеть в людях их подлинную «начинку». — Работа как раз выходит на стадию опытных изысканий. Начнем пытаться лечить несчастных зверушек. Кстати, виварий уже укомплектован под завязку, — Лёша горестно вздохнул, — жаль их, конечно, придется заражать, но ведь это ради жизни людей…

— Малые жертвы, — кивнул Квак, — без них не обойтись. Вы позволите мне ознакомиться с материалом?

— Разумеется. Всё, что сделано, в вашем распоряжении. Всё в защищенных файлах, таковы требования, — извиняющимся тоном пояснил Лёша. — Так что в вашем распоряжении мой кабинет и мой компьютер, пользуйтесь столько, сколько вам нужно. Я не хочу указывать вам, что делать, не имею на это морального права, ведь вы и старше меня, и гораздо опытней, так что вы уж, пожалуйста, решайте сами, на каком этапе подключиться, какое из направлений вам покажется наиболее, так сказать, симпатичным. Карцинома, саркома… — Алексей начал перечислять ужасные названия раковых опухолей. — При любом вашем выборе вы автоматически возглавите ту научную группу, которая занимается выбранным вами направлением.

— А вот этого не надо, — Квак энергично замотал головой, — это будет неверно, люди не поймут, произойдет конфликт. Дайте мне место лаборанта в своей группе, я буду доволен и этим.

Лёша рассмеялся, он ценил нормальный юмор.

— Александр Кириллович, какой же вы все-таки замечательный человек! Ах, как жаль, что мы только теперь с вами вот так хорошо поговорили. Столько времени упущено! Но ничего, наверстаем. Предлагаю вам войти в состав группы Кирьянова, он ведет параллельные исследования, независимые от моих. Соблюдаю принцип интеллектуальной конкуренции, — пояснил Лёша, — при одинаковых вводных, группы идут каждая своим путем. Кто знает, быть может, я окажусь неправ, так Кирьянов всегда сможет показать мне, в чем именно я ошибался и, соответственно, наоборот.

— Разумно, — чуть ли не искренне похвалил Лёшу Квак и подумал: «Умно придумано, талантливо. Неновый подход, но он в исследовательской работе самый верный. Чем больше у задачи предварительных решений, тем более полным и красивым станет основное. Тактика мозгового штурма вполне себя оправдывает».

— Я бы присоединился к вам, если вы, дорогой Алексей, не возражаете, — глядя Спивакову прямо в глаза, чтобы уж наверняка, и зная, что тот ему не откажет, заявил Квак, — у нас с вами одинаковое безграничное стремление к триумфу во имя науки, так давайте пройдем этот путь вместе. Говорю совершенно искренне, не имея за пазухой камня. Ваш выбор, разумеется, но я бы с превеликой радостью встал к вам под крыло. Как вы на это смотрите?

— Как я смотрю? — задумчиво пробормотал Лёша и пожал плечами. — Да, в сущности, неплохо я на это смотрю. Почему бы и нет? Заодно все эти дурацкие слухи о нашем конфликте сразу сойдут на нет. Знаете, они меня как-то угнетали.

— Понимаю, — кивнул Квак.

— В таком случае приступайте немедленно. Но как же ваша хозяйственная деятельность? Ведь надо ее перепоручить кому-нибудь?

— Пустое, — шутливо отмахнулся Квак. — Там множество незаконченных процессов! Только я и в состоянии что-то понять. Буду время от времени продолжать курировать, если не возражаете, а то если начать кому-то сдавать дела, то всё полетит в тартарары, честное слово. Еще попадется какой-нибудь жулик, не дай бог.

— Ну что ж… Пусть будет так, — неуверенно согласился Лёша. — Я вам доверяю всецело, Александр Кириллович.

— Ценю, — поклонился Квак, — отплачу вам той же монетой.

…Глинкин, после первого обстоятельного доклада Квака, впал в замешательство. «Чем они там занимаются в своем НИИСИ? — раздраженно думал он, прогуливаясь в одиночестве в одном из своих подмосковных имений. — Какая еще первичная частица? Это же бред, сказки! Правильно сказал Квак, что Спиваков этот занимается лженаукой. Так и есть! Пытаться создать препарат для лечения онкологии всех типов на основе компонента, которого нет, которого никто в глаза не видел! Я далек от науки, мое дело — бизнес, но даже я понимаю, что это полнейший бред и пустота». Глинкин вошел в дубовую аллею, посаженную еще фабрикантом Гольдманом в конце XIX века. Гольдман исстари слыл чернокнижником и еретиком, и в то время слухи о нем ходили самые ужасные. Рассказывали, что он заживо варил некрещеных младенцев, которых покупал у цыган, поклонялся дьяволу, насылал порчу на конкурентов и якобы даже летал по воздуху. Впрочем, в революцию фабрикант куда-то сгинул, может быть, эмигрировал, и остались от него полустертые воспоминания да вот эта аллея вековых дубов, среди которых один был настоящим великаном. Таким, что и вдесятером не обхватишь. Не дуб, а подлинный баобаб.

Глинкин особенно любил гулять здесь и пользовался всякой возможностью побыть в одиночестве среди столетних деревьев. Сентябрь был еще ласковым, стояло бабье лето, дубы роняли желуди, и магнат, всё чаще замечая их, вдруг задумался: «Желудь, такая маленькая штука, ерунда, пустяк, а из него, тем не менее, вырастает огромное дерево. Из малого происходит великое…» Он остановился, поднял с земли желудь, подошел к самому большому из дубов, прикоснулся к могучему стволу, задрал голову, всматриваясь в раскидистую крону, словно желая убедиться, что это не ошибка, а Божий промысел, и действительно из маленького семечка вырастает за десятки лет настоящий великан.

— А может, это никакая и не пустота, — вслух произнес Михаил Петрович, — в жизни, в бизнесе, нет ничего случайного, всё цепляется одно за другое. Не зря я наткнулся на этот желудь. А вдруг парень прав? Послушать Квака, так того давно пора гнать из науки за шарлатанство, но Квак, конечно, никто, ноль, и с его мотивацией всё понятно: завистливая сволочь, мечтает сплясать на чужих костях. А парень решил повторить божественное деяние, пойдя путем естественного развития. Ведь если дуб получается из желудя, а любой живой организм из семени, то и весь этот мир когда-то кто-то сделал именно так, оплодотворив безжизненную Землю. Из чего родилась вся жизнь на Шарике? Что за первый организм появился на планете? Кто это знает, кому это ведомо? Но ведь было же что-то изначальное…

Глинкин впал в состояние глубочайшей задумчивости. В своих мыслях он несколько раз подходил к порогу, за которым (он это чувствовал) находилась истина, но переступить порог ему мешало его собственное «не может быть». Но нельзя недооценивать большого бизнесмена, который за свою жизнь прекрасно научился разрушать или обходить преграды, мешавшие ему на пути к цели. Вот и со своим скепсисом Глинкину удалось справиться. Он вошел в аллею, будучи согласен с Кваком и считая путь Спивакова несерьезной тратой времени и средств, а вышел из аллеи убедившись в Лёшиной правоте, уверовав в его идею, и лица на Глинкине не было, — он понял, что теперь в любой момент и он, и вся «Ассоциация» могут оказаться в провальном проигрыше. Ведь если этот юнец найдет… «Как бы поправильнее назвать? — продолжал размышлять Глинкин. — Атом? Элемент? Частица? Да. Пожалуй, частица. Частица Бога, в которой не может быть болезни, так как изначальная жизнь — здорова, вот и человечишка, если в идеале, то рождается абсолютно здоровым. Это потом, позже, к нему цепляются болячки. Да… А парень-то, оказывается, и впрямь гений. Нужно с ним кончать, иначе мы все по миру пойдем».

Глинкину представилась вдруг ужасная картина бытия, в котором никто не болеет, все живут до ста двадцати библейских лет, все довольны и счастливы. «Золотой век как он есть. Раз уж больше некому, то мне придется не допустить его начала. В Золотой век все равны друг перед другом, нет ни богатых, ни бедных, просто коммунизм какой-то получается», — думал Глинкин, покусывая нервно губы, словно неуравновешенная институтка. И вдруг его осенило, всё разом встало на свои места:

— Ну конечно! Как же я раньше не допер! Ведь это тот япошка, которого мои парни взорвали по просьбе старого лукавого беса Урикэ! Да ведь он прилетел на Камчатку за каким-то редким растением! И ниточка от него тянется к Спивакову! Дубина ты, Миша, — обругал сам себя Глинкин. Да ведь это настоящий заговор яйцеголового молодняка! Они все небось в одной организации, все там коммунисты-идеалисты. Да если бы мне раньше немного подумать и всё сопоставить, тогда бы я захватил того япошку, живым доставил его в Москву и тут бы всё из него вытянул! О, черт, черт, черт! Как же я поспешил! Никогда не стоит сначала взрывать, а потом думать. Надо всё делать наоборот, а виной всему — моя привычка родом из лихих девяностых. Там времени на размышления не было: либо ты, либо тебя. Стреляли все и во всех без разбору. Ну да ладно. — Машинально Глинкин подумал, что неплохо бы сейчас хлопнуть водочки, успокоить нервы.

— Надо с ним кончать, — повторил он, вернувшись в особняк, — чем скорее, тем лучше. И так, чтобы это ни в коем случае не выглядело как насильственная смерть. Парень вхож на самый верх, начнут копать, а они умеют искать, когда им это нужно. Придется много заплатить, причем всем и сразу, они там любят денежки. Ай да Квак, ай да пригодился! Положительно, в стукачах есть большая польза, пытаться измерить которую деньгами — напрасный труд, стукачи бесценны, как бесценна в наше быстрое время нужная информация. Прости, парень, прости, Алексей Спиваков — светоч российской науки, но я тебя только что приговорил к смерти. — Глинкин потер руки, достал бутылку и стакан, налил себе. На стекле отпечатались все пять его сильных пальцев.

Глава 5

Ешьте больше, молодой человек — «Salvarevitum» — Случайный пациент — Повязка для генерала — Что бывает, если разговаривать с деревьями — Против жизни

1

Отставной генерал-лейтенант Петр Никитич Войтов занимал большой кабинет с адъютантским «предбанником» в доме, стоящем в первой линии со стороны Александровского сада, неподалеку от Кутафьи башни и Боровицких ворот. В этом доме, как свидетельствовали многочисленные мемориальные доски на стенах, в разное время проживало множество важного при советской власти народа. И даже известная большевистская Мессалина и любовница злобного калмыка Ленина, Инесса Арманд, вставала здесь на постой, принимая лысого своего любовника в будуаре, раскинувшись на подушках по-турецки (гламур того времени) и облаченная в пеньюар парижской работы, украшенный брабантскими кружевами. Ленин тайком пробирался к ней, пил чаек вприкуску и рассказывал о мировой революции. Было им удобно и томно…

Генерал отбросил в сторону карандаш, с которым привык читать всё подряд, начиная от докладных записок личного состава и заканчивая энциклопедическими статьями, до которых он был большой охотник (постоянно изучал что-то новое, насыщал мозг информацией, не давая шансов старческим болезням). Был генерал пожилым человеком под семьдесят и совсем недавно стоически перенес новость о том, что болен, и болен, по всей видимости, весьма опасно и в очень странной форме.

Выйдя в резерв по выслуге лет, генерал Войтов был назначен курировать специальные проекты в области здравоохранения в основном еще и потому, что зарекомендовал себя как честный служака, мзды не бравший, солдатиков на строительстве своей дачи не использовавший, живший на всем казенном и тем только и довольный. Был он человеком старой закалки, спины ни перед кем не гнул, говоря так: «Перед кем имел право кланяться, так те все давно на том свете и в бронзе отлиты, а новые, перед кем бы кланялся, еще на свет не родились».

Рак и прочие, не менее ужасные болезни не делают сословных различий. Раку всё равно кого убивать: бомжа или дворянина. Рак сожрет и того, и другого. Однако новые дворяне и бояре с таким раскладом карт судьбы сосуществовать не желали, и на НИИСИ выделяли колоссальные средства, справедливо считая, что тем самым обезопасят в первую очередь себя и обеспечат себе любимым здоровую и долгую жизнь. После скоропостижной кончины Агабабова, вследствие крупной растраты казенных денег, Войтов, выражаясь по-военному, «взял командование на себя». Институт был выведен из системы Министерства здравоохранения, снят с его баланса и финансировался напрямую из специальных, закрытых фондов, а за расход денег отвечал лично Войтов и делал это с точностью поразительной, к невероятному удивлению людей сведущих, не утаив для себя ни гроша и не допуская «хищения, понимаешь, государственной собственности».

Квак был Войтовым нелюбим, и генерал держал Александра Кирилловича «на карандаше», однако ничего против заместителя директора не предпринимал, считая, что уж лучше пусть ему, генералу, известно о размерах Квакова воровства, чем не будет известно вообще ничего, поменяй он Квака на кого-то другого. К тому же любимец и протеже генерала Лёша Спиваков, с чьим отцом Войтов был в свое время сильно дружен, дал генералу понять, что Квака он «сожрать» не даст, а такие душевные порывы Войтову импонировали, и он до поры до времени оставил вороватого и подловатого заместителя директора в покое.

На выбор у генерала было два офиса. Первый — за той самой, красного кирпича стеной, в желтом административном здании, где в тесноте, да не в обиде трудились разнообразные чиновники. Второй — был ему предложен в доме Инессы Арманд, и генерал, не раздумывая, выбрал его, рассудив, что лучше уж быть подальше от самого царя-батюшки и его опричников, сидя за околицей, на отшибе, и, по мере надобности, ходить с докладом в Кремль, скромно, в неброской штатской одежде проходя мимо вахтенных офицеров, с подобострастием отдающих старому служаке честь. Форму Войтов по вполне понятным причинам давно не носил, давно отвык от нее, но вот честь без фуражки отдавать не имел привычки. Со временем генерал выработал жест вскинутой в приветствии руки, согнутой в локте. Кто-то однажды намекнул ему, что приветствие старого генерала весьма смахивает на «малую зигу», столь популярную в тридцатые-сороковые годы двадцатого века в Германии среди высших бонз Третьего рейха, но на это генерал неизменно отвечал, что здоровается, как положено белому человеку и воину, что подобное приветствие было нацистами сильнейшим образом скомпрометировано, поскольку активно ими употреблялось все тринадцать лет, пока те находились у власти. Вот и с Лёшей, который с утра пораньше (генерал был на работе с семи часов каждый день, включая выходные) постучался в его дверь, чтобы сообщить наконец радостную весть (в лаборатории позапрошлой ночью Спиваков синтезировал первый пробный образец препарата, прототип), генерал поздоровался точно таким же манером: рука согнута в локте, смотрит вверх, ладонь откинута, пальцы сомкнуты: именно «малая зига»!

— О, молодое дарование пожаловало! — обрадовался Войтов. — Заходи, заходи! Завтракал? Можем заказать? Принесут.

— Нет, Петр Никитич, не завтракал, — честно признался Алексей, соблюдая всегдашний ритуал. Отказаться от завтрака с генералом означало сильно того обидеть. Старик обожал кормить своих гостей блюдами из кремлевской столовой, которые доставляли ему с главной кухни страны в специальных судках и сервировали тут же, в кабинете, сотрудники Федеральной службы охраны.

— Ну-с, — потер ладони очень довольный Войтов, — думаю, что ты не откажешься от вот такого, например, меню, — он нацепил очки и взял в руки карточку с блюдами на сегодня, принялся читать: — Так-так, посмотрим, чем сегодня эти баре нас попотчуют. Значит, так: каша гурьевская. Будешь кашу гурьевскую, с изюмом?

— Буду, — кивнул Лёша, не любивший изюм за то, что тот полнит, но помнивший про обидчивость генерала и про его расположенность к людям с хорошим аппетитом. Такие персоны всегда вызывали в Войтове восторг. «Раз человек хорошо ест, — говаривал генерал, — значит, это хороший человек, и с ним можно иметь дело. Бывают, конечно, исключения, но для определения нехороших людей есть иная система фильтрации, именуемая Уголовным кодексом».

— Чудесно! — воскликнул генерал. — Омлет со спаржей и сыром «Грюйер». Как тебе такое предложение? Будешь омлет со спаржей?

— Вы еще спрашиваете! Конечно, буду!

— Превосходно, молодой человек, великолепно! А вот еще тосты с малосольной форелью, тосты с испанским хамоном, овечий сыр в рассоле, ассорти фруктовое, резаная дыня. Рекомендую хамон, — генерал поверх очков в ожидании уставился на Алексея, и тому ничего другого не оставалось, как радостно закивать ему в ответ. Он съест всё, это приговор, который надо принять мужественно, с улыбкой на лице, так как никакой суд его никогда не отменит.

— Свежевыжатый сок?

— Не возражаю.

— Апельсиновый?

— Разумеется.

— Тебе два стакана?

— Пожалуй.

— Пусть принесут большой кувшин. У них очень вкусный сок. Оладьи с кленовым сиропом?

— Э-э-э… Да…

— Немного маринованных креветок?

— О, да. Обожаю их. Креветки — это круто.

— Кофе с молоком?

— Неплохо бы. В самом конце!

— Еще не конец! — обрадованно вскричал генерал. — Под кофе рекомендую особый десерт, кремлевская классика для мужчин: два вида сырых орехов — грецкие и кешью, башкирский мед первой качки, и всё это с деревенской жирной сметаною. Очень вкусно и очень полезно! Пробовал когда-нибудь такую штучку?

— Нет, — честно признался Лёша, — но что-то такое слышал. Это, кажется, для увеличения мужской потенции?

— Вот именно! Ешь это каждое утро, и твоя девушка прибежит к тебе хоть на край света, хоть за край. Никто, кроме тебя, ей будет не нужен, гарантированно и проверено! — Генерал хлопнул ладонью по столу и потянулся за телефоном, чтобы продиктовать заказ.

— Нет у меня больше девушки, Петр Никитич, — упавшим голосом грустно сказал Лёша, — с тем к вам и пришел.

Рука генерала застыла в воздухе. Он отреагировал мгновенно:

— Вот как? Была же у тебя девушка, я помню. Подожди-ка… Марина? Фамилия у нее еще польская. Ваджея, кажется?

— Ну и память у вас! — искренне восхитился Лёша. — Вы все помните!

— Издержки профессии, — отрезал Войтов. — Вы расстались? Ушла от тебя? Что-то нестандартное, раз ты с этим пришел ко мне, старому генералу, а не к психоаналитику, берущему сто баксов за час и говорящему своему клиенту: «Просто смиритесь с вашей проблемой, и через какое-то время вам станет легче». Нет, ты заметил? Клиенты бывают у проституток и психоаналитиков. И первые дают гораздо больше, нежели вторые. От проституток вообще много пользы, — назидательно молвил генерал.

— Простите, не согласен. Психоаналитики хотя бы не заражают срамными болезнями, — усмехнулся Лёша, — хотя девчонки на панели, конечно, люди глубоко несчастные, у каждой история на хороший роман потянет. Помните Толстого? Он очень любил эту тему. Да, интересно получается. Но я и не хожу ни к тем, ни к другим. У меня проблема почти криминальная, Петр Никитич. Марина исчезла.

— Как так?! — Войтов даже подпрыгнул в кресле. Всё же для своих лет он был еще удивительно резв. Была ли тому причиной сметана с орехами, ежедневно принимаемая им на протяжении многих лет, — неизвестно. О своем диагнозе генерал предпочитал не думать до поры до времени. Просто запретил себе, и всё тут.

Лёша только руками развел:

— Так… Квартиру продала, телефон поменяла, и ни слуху о ней, ни духу.

— Квартиру продала? Так, может, квартирное мошенничество и криминал? — сразу встрепенулся Войтов. — Проверить не мешает. У тебя ее фотография есть? Хотя не надо. Пять секунд.

Генерал вызвал своего секретаря, тот строевым шагом вошел в кабинет и почтительно замер, ожидая указаний начальника.

— Сережа, тут человека надо срочно отыскать. Запомнишь, как зовут, или записать?

— Обижаете, товарищ гене… — внезапно секретарь осекся, и лицо его приняло испуганное выражение.

— Какой я тебе генерал? — укоризненно произнес Войтов. — Просил ведь тебя обходиться без званий. Просто по имени, отчеству или господин Войтов.

— Слушаюсь, тов… Прошу прощения, господин гене…

— Ладно, валяй, — махнул на секретаря Войтов, — ты неисправим, Сережа. Короче, Марина Ваджея. И ты постарайся что-то узнать, пока мы будем завтракать. Да постой! — едва удержал генерал расторопного секретаря, которому больше подходило бы именоваться «адъютантом», — а завтрак-то!

…Завтрак проходил спокойно, как и подобает трапезе, во время которой ее участники намерены поглотить гигантское количество вкусной еды. Лёша с содроганием смотрел, как стол для заседаний, накрытый чистенькой скатертью, уставляли многочисленными яствами два молчаливых человека в штатском. На первый взгляд, употребить всё это в пищу было невозможно, но Лёша знал, что покуда с едой не будет покончено, никакие дела с места не сдвинутся. Генерал ел очень мало, зато любил смотреть, как это делают его гости. В конце он традиционно спрашивал своих посетителей, наелись ли они, и если после генеральского угощения человек еще в состоянии был говорить, то Войтов приходил в настоящий восторг, слыша в свой адрес несвязные слова благодарности совершенно объевшегося гостя.

— Ну, а как дела в институте? — спрашивал генерал, прихлебывая зеленый чай из древней чашки тонкого фарфора с золотым ободочком (так, пустяк, всего-то из царского сервиза вещица).

— Вас что-то конкретное интересует или в общем? — переходя от гурьевской каши к омлету, поинтересовался Лёша.

— Да меня всё интересует. Особенно, конечно, то, как продвигается процесс с изобретением твоего сказочного препарата для лечения всего на свете.

— Ну, не всего на свете, разумеется (омлета оставалась половина большой сковороды), а вот некоторые виды рака уже сейчас можно купировать на ранних стадиях, и довольно успешно, — поделился Лёша с Войтовым абсолютно секретной пока информацией, ибо сам еще не до конца уверовал в получившийся только два дня назад предварительный результат.

— Вот как? Это занятно. Ну, а дома как дела? Как мать? Ты вроде осунулся, исхудал. И какие же виды рака ты сможешь останавливать на ранних стадиях? — словно между прочим спросил генерал, чей диагноз, поставленный в госпитале Бурденко, не оставлял ему надежды на неточность.

— Много чего женского, — Лёша сделал попытку незаметно отодвинуть от себя тарелку, где горкой возвышались бутерброды с рыбой и ветчиной, но генерал тоже, как бы невзначай, придвинул тарелку еще ближе к Алексею.

— Да, женского, — со вздохом принимаясь за первый бутерброд и подливая себе сок из хрустального, с серебряной крышкой литрового кувшина, повторил Лёша, покорившись участи обжоры поневоле, — груди, репродуктивных органов…

— Молодец, — похвалил генерал. — Я всегда говорил, что из тебя большой толк выйдет. Не то что от этого твоего Квака. Кстати, как он?

— У нас с ним замечательные отношения, — искренне ответил Лёша. — Он попросился обратно в науку и сейчас работает в одной группе со мной, так что наша маленькая победа — это и его победа тоже. Он действительно внес вклад в общий успех.

Корректный Алексей слукавил, не стал рассказывать генералу о колоссальных провалах в знаниях у Квака, о его раздражающей манере всё делать очень медленно и постоянно при этом переспрашивать, перестраховываться, а порой, вдруг совершенно неожиданно, проявлять инициативу и буквально влезать с бесконечными расспросами и рекомендациями. Положа руку на сердце Спиваков уже сожалел, что поддался слабости и удовлетворил просьбу Квака о возвращении того «в науку». Уж лучше бы он занимался закупкой пробирок…

— Занятно, что этот Квак еще и ученый. Как много у человека талантов, — с явной иронией заметил Войтов. — Ну да бог с ним. А что ты думаешь по поводу достижения главного, так сказать, результата? Когда можно рассчитывать на создание самого препарата и его запуск в серию? Видишь ли, я не просто так спрашиваю, мой дорогой Алексей. Те же самые вопросы, возможно, в более резкой форме, задают мне там, за красной стеной, в Кремле. Ты ведь понимаешь, что и они тоже смертны, их интересует собственное здоровье, ну и деньги, конечно же. Те, что твой институт потребляет. То, что у тебя есть промежуточный результат — превосходно. Это лишний раз убедит Министерство финансов не сокращать содержание НИИСИ, а разговоры такие я краем уха слышал. Но ты не волнуйся, покуда я жив, тебя не тронут.

Страшно объевшийся Алексей допил свой кофе и, убедившись, что пытка едой окончена и больше на столе не осталось ничего съестного, с наслаждением откинулся на спинку стула. У него не было секретов от Войтова, поэтому Алексей честно признался:

— Для того, чтобы нам закончить работу над этим препаратом, для того, чтобы всё получилось, необходимо некое супервещество, о котором мне не так уж много известно, но я точно знаю, что оно встречается в природе. О нём может рассказать мой приятель из Японии, ученый по фамилии Китано. Саи Китано. Он, к сожалению, никогда не был в России, но скоро будет конференция в Париже, где я выступлю с докладом и расскажу о наших успехах. Там мы с Китано договорились встретиться, и там же он обещал передать мне обработанные в его лаборатории в Токио образцы этого вещества. Полагаю, что, получив их, понадобится от полугода до года, чтобы вывести новый, совершенный препарат в серию.

— Чудесно! Если у тебя всё получится, то это, несомненно, Нобелевская премия. Тут и к гадалке не ходи, — улыбнулся генерал, особенно довольный Лёшиным аппетитом. Вдруг выражение его лица резко изменилось, и Спиваков понял, генерал вспомнил что-то сверхважное. Так и вышло.

— Послушай, как ты сказал фамилия твоего японца? Китано?

— Совершенно верно. Вы его знаете? — удивился Лёша.

— Мне кажется, да. Его самого не знаю, а вот о нем мне вроде известно, я припоминаю, что уже слышал эту фамилию. Так, ну где там мой Сережа?

Войтов позвонил секретарю. Тот, словно за дверью стоял, появился мгновенно, и Лёша машинально отметил выражение лица секретаря-адъютанта. Парень смотрел на него с грустью и сочувствием. В руке секретарь держал подготовленную им справку.

— Это по гражданке Ваджея Марине Филипповне, — он положил справку перед Войтовым. — Какие еще будут указания, Петр Никитич?

— Сережа, давай-ка развей или подтверди мои сомнения. Запомни имя и фамилию — Саи Китано. Мне кажется, я о нем недавно слышал, поройся там в оперативных материалах, в дипломатической переписке посмотри, позвони в МИД. Словом, поищи-ка ты этого японца, да поскорей.

— Слушаюсь…

Алексей, пульс которого и без того был учащен обильным завтраком, напряженно смотрел на лежащую перед Войтовым справку. Генерал взял листки (их было два: первый заполнен целиком, а на втором напечатан абзац — не больше), принялся читать. По ходу чтения несколько раз (Спиваков видел это) останавливался и возвращался к ранее прочитанному, словно заставляя себя убедиться, что всё написанное — правда. Наконец генерал дочитал справку до конца, отложил в сторону, медленно снял очки и, облокотившись на стол, помассировал себе переносицу.

— Что там, Петр Никитич? — уже неприкрыто занервничал Спиваков. — Что там написано? Серьезное что-нибудь?

— Боюсь, что да, — хрипло ответил Войтов. — Боюсь, Лёша, что очень серьезное. И печальное.

Он подал справку Алексею со словами: «Читай сам, я выйду пока, мне тут надо зайти… в бухгалтерию…», и Лёша принялся читать. С первых же прочитанных слов строчки заплясали у него перед глазами: «болезнь», «гинекологическое отделение», «отказалась от лечения», «по словам профессора Грицая, имела явные суицидальные наклонности», «в настоящее время местонахождение неизвестно», «государственную границу не пересекала», «есть все основания полагать, что гражданки Ваджеи больше нет в живых»…

Перед глазами Алексея потемнело, внутри что-то оборвалось, и в груди, под ребрами, стало нестерпимо печь. Он почувствовал, что проваливается в черную бездонную пропасть, но Войтов, который ни в какую бухгалтерию не пошел, вернулся в кабинет и отреагировал мгновенно: кликнул Сергея на подмогу, вместе они уложили Лёшу на диван, а вскоре появились в генеральском кабинете врачи «Скорой»: бригада реаниматоров из трех человек. Констатировали сердечный приступ, сделали несколько уколов. Откачали…

— Парень, милый, ты так не пугай, — всё приговаривал Войтов. — Если вы в таком возрасте уже в обмороки падаете, то нам-то, старикам, что прикажете делать?

— Да я в порядке, Петр Никитич, — севшим от сердечных снадобий голосом заверил Лёша. — Просто никогда бы не подумал, что с ней могло такое случиться. Сапожник без сапог я. И ведь она мне так ничего и не сказала, просто ушла помирать, словно кошка в лес. Боже, боже… Мариночка моя. А я думал, она нашла другого. Лучше бы я не искал ее, лучше бы не знал. Сил нет осознать, что я ее больше никогда не увижу. Хотя, может, есть еще надежда? Мне не верится, что она мертва, я этого как-то… не ощущаю.

— Конечно, парень, конечно, — Войтов сидел рядом с ним, на стуле. — Тебе как сейчас? Полегче?

— Да всё со мной в порядке! — Лёша попытался было встать, но у него закружилась голова. — Чёрт знает что, — беспомощно пробормотал он. — Накачали всякой дрянью, состояние, будто у пьяного. Но ничего страшного, скоро пройдет. Уж я-то знаю, — он слабо улыбнулся, посмотрел на Войтова, и улыбка медленно сползла с его лица. Генерал стал, казалось, еще мрачней.

— Что еще? — спросил Лёша.

— Я не ошибался. Я действительно запомнил фамилию этого японского ученого, Китано. Ты сказал, что он никогда не был в России, а он был. На Камчатке. Как раз в тот момент, когда там случился оползень. Ты слышал, как погибла Долина Гейзеров?

— Вроде да, — кивнул Лёша. — Я предпочитаю не слушать плохие новости. Особенно, когда гибнут красивейшие места на этой планете, и значит, я их больше никогда не увижу.

— Увы, но ты и своего японца больше никогда не увидишь. Он какое-то время считался пропавшим без вести, когда не вышел вместе со своей группой к концу маршрута. Его искали, но всё напрасно. Там земли и камней столько, что такую могилу никому разрыть не под силу. Прости, Алексей, что ты от меня сегодня слышишь только плохие новости.

Лёша молча лежал и смотрел в потолок. В голове появилась было мысль об отпуске, но тут же испуганно исчезла. Какой еще, к чертовой матери, отпуск? Он хотел было сказать генералу, что знает, что именно искал на Камчатке Саи, даже рот открыл, но в последний момент передумал. От генерала его желание не укрылось, старик подмечал любую мелочь.

— Хотел мне что-то сказать?

— Да. Мне очень жаль, что всё так вышло сегодня. Такие вот новости… Без Саи будет, конечно, тяжело, но я знаю, где искать то, что он мне обещал.

— Что же это? — быстро спросил Войтов.

— Петр Никитич, при всем моем безграничном уважении к вам я прошу не спрашивать об этом. Я предпочитаю ничего и никому не рассказывать и не показывать, пока работа не завершена. Это примета такая, понимаете?

— Ты прав, — устало улыбнулся генерал, вспомнив вдруг про свою болезнь и поддавшись безразличию, — дуракам незаконченную работу не показывают. Знаешь, у меня тут небольшая проблемка со здоровьем нарисовалась, поэтому я, наверное, какое-то время поваляюсь в госпитале.

— А с вами-то что? — пораженный Алексей поднялся с дивана, уставился на генерала.

— Всё то же, — с грустью проговорил генерал, — я уже стар, Лёша. Меня спасать не надо. Ты лучше давай побыстрей работай. Твою работу люди ждут.

— Что с вами? Расскажите, я настаиваю.

— То же, что и с твоей Мариной, — вздохнул Войтов. — С какими-то невероятными, науке неизвестными осложнениями. Вот ведь забавно как получается! Всю жизнь ничем не болел, во всем соблюдал разумную умеренность, ну, может, только кроме женского пола. А тут на тебе… Старость, мой милый, старость. Значит, суждено мне так.

— Да что вы глупости-то говорите! Дайте сюда историю болезни!

Лёша, казалось, совершенно пришел в себя. Его молодой и крепкий организм быстро восстановился после приступа. Войтов пожал плечами, встал со своего места, подошел к сейфу, отпер его поворотом ручки-вертушки, достал оттуда свою пухлую медицинскую карту и бросил на стол перед Алексеем.

— Читай, если тебе охота.

Лёша открыл карту, быстро пробежал глазами неразборчивые, но понятные ему каракули докторских почерков. Дошел до конверта с рентгеновскими снимками, открыл его, достал черные, жесткие прямоугольники и стал внимательно изучать их. Вначале не поверил глазам своим, повернул снимок наоборот, затем вернул в исходное положение.

— Ничего не понимаю, — пораженно прокомментировал он. — Какой-то бракованный снимок. Что это за сплошная дыра от грудины до середины спины? Бред какой-то, так не бывает. С этим не живут и минуты, значит, точно снимок бракованный. Разрешите мне вас осмотреть, Петр Никитич, я очень вас прошу.

Войтов хотел было возразить, но столь естественное во всяком человеке желание жить упрямо взяло свое, и он покорно скинул пиджак, стянул через голову рубашку.

— Смотри, коли охота.

Алексей увидел, что тело у генерала сухое, жилистое, а на уровне сердца грудь его закрыта повязкой, огибающей весь торс. Это заинтересовало Алексея. Он попросил у генерала разрешения снять повязку.

— Давай, — вяло разрешил генерал, — давай, чего уж там. Сергей меня потом перевяжет, он в курсе.

Спиваков действовал очень аккуратно и профессионально. Со знанием дела снял бинт, отклеил пластырь, отогнул края бинтового тампона. Тут генерал поморщился.

— Щиплет, сволочь.

— Я сейчас, — Спиваков снял повязку полностью и в изумлении от увиденного даже отступил на два шага: — Н-нет, так не бывает, — вымолвил он после минутной паузы. — Что, чёрт меня побери, это такое?

На груди Войтова имелась пятиугольной формы рана, или язва, сантиметра в четыре в поперечнике. Алексей зашел со спины и чуть выше поясницы увидел точно такую же язву. Кровь не сочилась, но зрелище было удручающим. Для Алексея особенно. Позвали Сергея, тот принес материал для новой повязки, и чуть дрожащими руками Лёша эту перевязку сделал. Лишь только он закончил, как тут же бросился к медицинской карте, и уже после снимков прочел буквально следующее:

«На груди, — писал хирург (его фамилия была Хайт, судя по врачебной печати на заключении), — в области солнечного сплетения имеется странное красное пятно правильной геометрической формы в виде пятиугольника, на спине, между семнадцатым и девятнадцатым позвонками, точно такое же пятно. Судя по характеру явления, оно прогрессирует, пятна медленно, но верно усиливаются и начали более походить на язвы, которые бывают при проказе. Однако проверка диагноза может занять неопределенное количество времени, так как больной, судя по его поведению и самостоятельной оценке собственного здоровья, чувствует себя превосходно, имеет нормальную температуру тела и высокий уровень гемоглобина для своих лет. Рентгеновский снимок пораженного участка тела в трех проекциях дает весьма странный результат. Получается, что след (я назову это так) на груди и на спине больного — это следствие сквозного ранения каким-то предметом, имеющим пятиугольную форму, но ранения не заживающего, а прогрессирующего, как если бы открылась старая рана, что абсолютно исключено, ибо пациент утверждает, что ничего подобного у него на теле никогда не было».

В следующей записи Хайт уже не скрывал полнейшего изумления:

«Очевидно, что это сквозное ранение, как видно на снимке, а пятна, превратившиеся в язвы в течение последних восьми дней, это его входное и выходное отверстия. Канал несовместимого с жизнью ранения проходит, не задевая ни одного жизненно важного органа и не сообщается ни с пищеварительной, ни с легочной, ни с сердечно-сосудистой, ни с какими-либо другими системами организма. Возможно, что я имею дело с одной из редчайших форм онкологии, нигде не описанной, поскольку анализ крови у пациента заметно ухудшился и вполне соответствует симптомам carcinoma in situ неинвазивного рака, при совершенно нетипичных внешних проявлениях. Пациент настаивает на прекращении обследования, от лечения отказывается…»

Лёша посмотрел на генерала диким взглядом. Тот истолковал это по-своему:

— Что смотришь? Сам ничего не понимаю. Не могу поверить, что у меня рак легких. Я никогда и к сигарете-то не притрагивался. Всё, хватит об этом. У меня еще есть немного времени, сынок, — впервые назвал Войтов Лёшу так. — Порадуй меня своим изобретением.

И хотя препарат, полученный совсем недавно в лабораторных условиях, был еще очень далек от совершенства и до прохождения государственной экспертизы, а Спиваков еще не успел полностью удостовериться в его качестве, а с тем и окончательно поверить в первичный успех, он всё же решил рискнуть:

— Петр Никитич, я вас умоляю, хотите на колени встану, разрешите провести вам пробный курс нашего препарата. Я дал ему название «Salvarevitum», то есть «спаситель жизни», он должен помочь, я очень на это рассчитываю. Во всяком случае, это куда лучше, чем операция и облучение. Прошу вас…

— Я уж думал, ты не предложишь, — чуть сварливо, но с оттенком юмора ответил Войтов, совершенно не утративший присутствия духа, несмотря на свой диагноз. — А сам напрашиваться не стал бы.

— Но почему?! — изумился Алексей.

— Не привык просить, привык давать. Воспитание такое. Сначала, как говорится, о людях подумай, а о себе — в последнюю очередь. Ну, не эгоист я, — развел генерал руками, — хотя и понимаю, что не модно это сейчас. Да уж и старик я как будто, хотя чувствую себя так же, как в двадцать пять молодых лет. Мне себя не переделать, Алексей.

— Я вас спасу, — твердо произнес Лёша. — Я вам обещаю.

Генерал только головой покачал и, вызвав в очередной раз Сергея, велел ему принести чай и конфеты. Старик любил шоколад.

2

У препарата действительно не было названия. Его собирались утвердить на ученом совете, назначенном в пятницу. Вариантов было несколько, самому Алексею очень нравилось «Salvarevitum», где «vita», в переводе с латинского, означало «жизнь», a «salvare» — спасение. Ожидалось, что именно это название утвердит госкомиссия, и между собой сотрудники называли чудо-лекарство именно так.

Было сделано около двухсот индивидуальных доз, каждая из которых содержалась в двухкубиковой ампуле. Контейнер с ампулами находился в специальном хранилище, под землей, где в небольшой по размерам камере поддерживалась температура минус 90 градусов по Цельсию. Код доступа в хранилище был известен только двоим сотрудникам НИИСИ — конечно же, самому Алексею и… Кваку.

Последние новости от Квака Глинкин выслушивал в состоянии, близком к аффектному. Чувствовал потребность взять автомат, как в прежние времена, и «чисто конкретно забить стрелочку», а на «стрелочке» этой изрешетить «учёнишку» Спивакова пулями.

К глубочайшему сожалению обоих мерзавцев, сделать что-либо подобное с Алексеем было практически невозможно. Слишком заметной и значимой фигурой он был. Случись что со Спиваковым, неминуемо всколыхнется весь научный мир, пойдет гулять кругами по воде общественное мнение, из Кремля полетит в прокуратуру украшенная царскими вензелями депеша: «Найти убийц, замочить террористов, сроку три дня». А уж те нашли бы, расстарались. Глинкин понимал, что факт насильственной гибели крупнейшего ученого не удалось бы «замолчать» никакими деньгами. Спиваков был тем же, кем в свое время являлся изобретатель водородной бомбищи Сахаров, то есть персоной особо важной. Журналисты преподнесли бы всё, как казнь народного ученого, стремившегося избавить мир от болезней, начались бы народные волнения с требованиями предать убийц смерти, и тогда всему конец. Да и в «Ассоциации» не поняли бы столь примитивного поступка, как банальное убийство неугодного ей человека, а вот этого Глинкин опасался не меньше, чем реакции властей. Нет, нет, положительно нельзя было «светиться», обнажая оружие слишком рано.

«Здесь нужно, чтоб всё было красиво, как недавно на Камчатке, — рассуждал про себя Глинкин, прогуливаясь среди вековых дубов любимой аллеи. — Затраты, конечно, но зато эффектно и естественно. Так что и комар носу не подточит. Ни один писака никогда не докопается до истины. Природный катаклизм: против такого не попрешь».

Но инсценировать «природный катаклизм» в Москве было бы затруднительно. Спиваков сутки напролет работал в институте. У Глинкина от бездействия и невозможности повлиять на ситуацию цепенел мозг. Он решил ни о чем в «Ассоциацию» не докладывать, иначе там стали бы требовать немедленных действий. Памятуя о том, как лихо он расправился с Саи, члены «Ассоциации» вправе были ожидать от Глинкина чего-то не менее масштабного, чем уничтожение Долины Гейзеров ради гибели одного-единственного человека.

Прогуливаясь в дубовой аллее, Михаил Петрович лелеял планы по уничтожению всего НИИСИ, причем один ужаснее другого, но стоило ему начать обдумывать детали, как тут же всплывало что-то невыполнимое, и Глинкин отметал свои замыслы один за другим. Теоретически Квак мог бы пронести на территорию института взрывчатку пластид, но практически это было делом невероятным, поскольку Квак никогда бы на такое не согласился, даже под угрозой любого возможного шантажа.

— Нет надежды на людишек, — вслух посетовал Михаил Петрович, машинально поглаживая ствол огромного дерева. Он давно уже стоял, не двигаясь, возле этого дуба, который особенно любил, порой подолгу с ним разговаривал. Дерево было невероятных размеров, высотой с одиннадцатиэтажный дом, крона его по площади могла бы поспорить с теннисным кортом, а ствол в диаметре превышал аналогичный размер фюзеляжа «Аэробуса-350». Глинкин, недолго думая, дал дереву прозвище «папа», имея в виду его неоспоримое превосходство над всеми прочими дубами, которым тот и впрямь был словно отец, и вполне можно было предположить, что от «папиных» желудей и пошли вверх все эти деревья, когда бы не факт, что была аллея устроена по желанию дореволюционного фабриканта, а маленькие дубки были когда-то посажены в землю руками людей.

— Эх, папа, одни мы с тобой ведаем, каково это — быть выше всех. Думаешь, что ты всемогущ, а с места тронуться не можешь. Корни мешают. Вот ты всю жизнь здесь стоишь, много чего повидал. Я помру, а ты будешь жить. Как считаешь, справедливо это? А вот я велю, и придут сюда эти… как их…? — о! дровосеки! Придут и срубят тебя, к чертовой матери, папа ты мой дорогой. А ведь я могу так сделать. Знаешь, почему? Потому, что никого я не люблю. А знаешь, почему не люблю? Потому, что ни к кому и ни к чему не желаю испытывать привязанность. Я — это я, а больше нет никого. Только так и надо жить, папа. Сам небось знаешь? — прищурился Глинкин и снисходительно похлопал ладонью по стволу: — Ладно, папа, живи, покуда я так хочу. Спасибо тебе за содержательную беседу. До свиданья. Ах ты, чёрт!

Глинкин мгновенно отдернул руку! Он по-настоящему испугался, так как вдруг ощутил кожей, что вековой дуб задрожал. И это были не колебания земли, в Подмосковье обычно неощутимые, это была дрожь живого существа, к которой, несмотря на то что стояло полное безветрие, прибавился шум листьев. Глинкин поднял голову и с неподдельным страхом увидел, что ветви дуба раскачиваются настолько сильно, словно дул ураганный ветер. Дуб осыпал Глинкина осенней, мертвой листвой, желудь угодил Глинкину прямо в глаз, и в довершение всего где-то на самом верху отломился огромный сук, полетел вниз, и, не оступись Михаил Петрович, что называется, на ровном месте, не шагни он невольно в сторону, то лежать бы ему возле дуба с проломленным черепом. Глинкин настолько испугался, что с воплем, на четвереньках, бросился от «папы» прочь!

Он буквально выполз на середину аллеи, попытался было встать, но словно незримая сила прижала его к земле и распластала, точно раздавленную лягушку. Рот Глинкина был забит землей вперемешку с опавшими листьями, глаза засыпаны так, что он почти ничего не видел. Он хотел было позвать на помощь, но из этого мало что вышло: мышиный писк, и тот был бы громче звука, который издал поверженный магнат. Его телохранители были далеко. Территория имения надежно охранялась, а к аллее, по собственному распоряжению Глинкина, никто не подходил ближе чем на километр. То было место его уединения, его личный уголок на планете, неприкосновенность которого имел право нарушать лишь садовник, да и то, конечно, в отсутствие барина. Поднялся сильнейший ветер, он дул в аллею, словно в трубу, Глинкин полз по-пластунски, ветер бил ему в лицо, сдувал его, магнат цеплялся за землю скрюченными пальцами, сдирая ногти. Он разорвал брюки, и колени его кровоточили. Его мысли совершенно перепутались, и вместо прежнего, всесильного и хладнокровного циника, Глинкин превратился в ничтожную мокрицу.

— Папа… Прости… Меня… — только и смог произнести Михаил Петрович, и тотчас, словно по мановению чьей-то руки или посоха (кто разберет?), стихия унялась, а всё еще лежащий на земле, обессиленный и задыхающийся Глинкин услышал над собой чей-то очень низкий, мало общего имеющий с человеческим, голос:

— Теперь понял, кто ты такой? Потрох ты сучий, тварь безмозглая, червь бесхребетный. С Богом себя равняешь? А пожрать земельки сырой не желаешь?

Глинкин протестующе замычал, замотал головой, вновь захотел встать, но на спине его словно лежала бетонная плита, дышать становилось всё тяжелей. Тогда он попытался перевернуться на спину и вновь безрезультатно.

— Помираю, — в предсмертном ужасе прохрипел Глинкин, — пощадите… меня…

— Не за что тебя щадить покамест, — произнес всё тот же голос, слегка, впрочем, смягчившись. — Ну, отдышись малость, подохнуть я тебе завсегда дозволю.

— Вы… кто такой? — понимая, что дуб говорить не может и там, над ним, сейчас стоит человек, спросил Глинкин, ощущая, что легкие расправились и дышать стало немного легче.

— Я — это я. А вот кто ты такой? Сможешь мне правильно ответить на этот вопрос?

«Чертовщина, так не бывает, — лихорадочно соображал Глинкин. — А может, это Квак? Помнится, он грозился отравить меня или что-то в этом роде… Может, у меня галлюцинации?»

— Думаешь, ты грезишь наяву? — усмехнулся голос. — Белены обожрался? Ну ладно, так и быть, не стану я тебя заставлять представить меня по голосу, а то подумаешь, с больной-то башки… Повернись, пес, мордой к хозяину!

Глинкина перевернуло на спину, да так быстро, что у него в глазах потемнело. А когда муть рассеялась, он увидел, что прямо над ним, в воздухе, парит нечто такое, в существование чего он нипочем не поверил бы еще несколько минут назад.

Это была зыбкая фигура высокого, крупного мужчины, слепленная из уплотнившегося воздуха, с постоянно менявшимися, размытыми краями и наполовину прозрачная. Детали его одежды различались скверно, но понятно было, что одето это существо в некое подобие плаща: рваного, дыра на дыре, цвет которого постоянно менялся от черного к багровому, переливаясь следом за колебаниями ткани. На ногах этого невероятного и ужасного существа были различимы тяжелые, разбухшие от воды и грязи сапоги с приспущенными гармошкой голенищами. Это успел заметить Глинкин прежде, чем взглянул в лицо жестокому обладателю тяжелого голоса, а посмотрев в его холодом неземным сияющие изумрудные глаза, ощутил, как сердце будто съежилось и перестало биться. Стужа сковала тело. Михаил Петрович чувствовал, как мозг его превращается в кусок льда, но незнакомец отвел взгляд в сторону.

— Не искушай, дурень. Сгною. В два счета жизнь твою выпью. Мне это так же просто, как тебе сплюнуть сквозь зубы.

Лицо его было длинным, вытянутым, словно продолговатая дыня, и при всей своей относительной прозрачности имело неживой, трупный, бледно-зеленый цвет, какой в природе и не встречается вовсе, разве что только у рыбин, живущих на большой глубине, да по ночам над кладбищами, над свежими могилами, можно порой различить это слабое, инфернальное свечение. Скулы на лице незнакомца не выделялись вовсе, глаза были какими-то ромбовидными, лоб невероятно высоким, с приставшими, слипшимися, едва различимыми в своей прозрачности редкими прядями седых волос. Нос очень длинный, острый, с горбинкой, сильно выдавался вперед и за счет своей величины словно делил лицо пополам. Подбородок будто стесан с одной стороны почти наполовину. Существо было явно мужского пола, если вообще можно определить пол у призрака или духа, каковым оно, в сущности, и являлось. В руке полурастворенный в воздухе призрак держал совершенно настоящий, то есть вполне осязаемый и с виду очень увесистый, пятигранный посох из почерневшего от времени дерева и больше чем до половины окованный железом. Конец посоха был заострен, и он даже смахивал бы на копье, кабы не утолщение кверху и на нем шишковатые наросты сучков.

— Смерть моя, — прошептал Глинкин. — Вот ты какая, а я думал, ты с косой, такая, как везде рисуют.

— Дубина ты, — гулко ответил призрак, — смерть твоя никак не выглядит, потому что она для всех едина. Просто к одним Мара приходит желанной юной девой с золотым серпом, и они уходят к ней в Навь темную, а потом возвращаются обратно, но уже в другом обличье, а такие, как ты, перед смертью имеют несчастье видеть ее в образе столь ужасном, что даже я не смогу описать словами и десятую часть того, какова она есть на самом деле. Таких, как ты, она волочет через Калинов мост за ноги. Поволочет и тебя, уж будь уверен. Застучишь ты тогда своей глупой башкой по острым камням в Навьей стране, станешь вязать снопы на Велесовых лугах, а хлеб там растет ядовитый, а стебли у колосьев острые, словно осока. На руках твоих места живого не останется, крови своей рудяной досыта нахлебаешься тогда, прежде чем срок тебе выйдет в лодье небесной в обратный путь уплыть. А может, и не пустят тебя обратно-то, уж больно худой ты человек, вовсе нехороший, с какой стороны на тебя ни посмотри.

Глинкин лежал ни живой ни мертвый, страх сковал его конечности, а вот голову немного отпустило, и к нему частично вернулась способность соображать. Конечно, этот тип — не мираж и не галлюцинация из тех, что бывают, если съесть квадратик бумаги, пропитанный ЛСД, но первоначальный ужас от появления духа, или чёрт его знает, как он там правильно называется, немного отступил. Глинкина никто не убивал, не пытал, а значит, это существо здесь не просто так.

— Вам от меня что-то нужно? — заиндевевшей глоткой спросил Глинкин и увидел, как в теплый осенний день изо рта вылетел клуб пара, словно вместо плюсовой погоды было намного меньше нуля.

— Ишь ты, как заговорил-то! — со злой издевкой заметил призрак. — Смелый ты. Другой бы на твоем месте со страху в штаны навалил и помер. А ты ничего, держишься.

— У меня нет выбора, — вежливо ответил Глинкин. — От меня очень много чего зависит в этой жизни.

— Хоть и чудно, но ты прав, червяк. От тебя и впрямь кое-что зависит. От тебя зависит, смогу я нормальное тело получить, чтоб на земле сырой стоять твердо, или, к Вышаткиной радости, бесплотным быть продолжу.

— А всё же кто вы такой? Как вас зовут? — Голос Глинкина дрожал. И от холода, и от страха.

— Зовут меня Невзор. Только так всегда и звали. И последние двести лет с лишком я торчу в этом дубе, его заместо тела человечьего пользую, — неохотно пояснил Невзор. — Я тебя долго ждал и вот наконец, слава Маре, дождался. Значит, сбудется…

— Что сбудется? — робко поинтересовался Михаил Петрович.

— Времена последние наступают. Мне перед этим нужно будет в тело войти, чтобы ее волю исполнить.

— Чью волю? — не понял сбитый с толку магнат.

— Это не твое дело, — огрызнулся Невзор, — много будешь знать, так еще меньше, чем я думаю, проживешь. А с тебя служба нужна, ибо ее только ты сможешь сослужить. Коли откажешься, я тебя… — Невзор задумался, — я тебя по кусочку живого нарежу и воронам скормлю. Подыхать станешь, видя, как стервятники твое мясо клюют.

— Я всё, что захотите… Я всегда… Я…

— Не «якай», — в который уже раз грубо оборвал его колдун. — «Я» твое ничего не стоит, как и ты сам. Сейчас встанешь и возьмешь меня с собой, всё сделаешь, как я тебе скажу. Тогда посмотрю, что с тобой дальше делать. Может, и в живых тебя оставлю.

Глинкин покорно встал, едва удержавшись на ногах.

— Что же мне делать сейчас?

— Подойди к дереву.

— К какому? Ах да, простите.

Он подошел к «папе».

— Теперь обеими руками о ствол обопрись. Башку запрокинь. Рот открой широко, как сможешь, да не вздумай пасть захлопнуть, а то без зубов останешься.

— А-а-а, — Глинкин исполнил всё, что ему приказал Невзор. Тот прислонил к «папе» свой посох, взмыл в воздух, подлетел к кроне дерева, завис, словно прицеливаясь, над Глинкиным, стоящим в откровенно идиотской позе, и вдруг на огромной скорости ринулся вниз. Глинкин только зажмуриться успел, спустя мгновение ощутив невероятную боль, прошившую его от затылка до пят, через весь позвоночник, а затем вернувшуюся обратно в голову и засевшую в левом полушарии мозга. Он завыл, схватился обеими руками за голову, сдавливая ее так, как будто выбирал арбуз, упал на колени и завалился на бок. Ноги его засучили по земле, и вдруг он затих.

Прошло несколько минут. Глинкин пошевелился, очнулся, опираясь на ствол дерева, тяжело встал. Постоял немного так, словно прислушиваясь к самому себе. Ничего особенного не почувствовал и с облегчением перевел дух:

— Ну надо же… Привидится такая чертовщина. Точно, это мне что-то подсыпали, надо будет расследовать как можно тщательней. Не сумасшедший же я, в самом деле? — вслух произнес Глинкин и тут же в ужасе заорал от того, что в голове у него раздался знакомый голос Невзора:

— Раз сам с собою говоришь, значит, уже малость ненормальный. Ничего тебе не привиделось. И мне отвечать вслух не надо. Просто подумай. Ты научишься. А то от тебя все шарахаться начнут.

Глинкин с обреченным видом кивнул. Затем аккуратно, точно величайшую святыню, взял прислоненный к дубу посох Невзора и, держа его на плече, словно коромысло, зашагал к дому…

3

Квак ехал к Глинкину. Вообще-то, это была незапланированная встреча, и Квак немного встревожился. Даже не столько от предстоящего пересечения со своим нанимателем, сколько от телефонного звонка, предварившего его поездку к Глинкину. Такого голоса у него Квак никогда не слышал. Магнат говорил тускло и безжизненно, словно разом утратил ко всему на свете всякий интерес. Не выделяя предложений, не применяя интонаций, он заявил, что настаивает на немедленной встрече, и в ответ на встревоженное Кваково: «А что случилось? Что-то случилось?» так же тускло ответил, что он не намерен обсуждать по телефону какие-либо вопросы.

— Я вас жду на третьей палубе, — заявил Глинкин и повесил трубку.

«Третьей палубой» они условились называть то самое имение с дубовой аллеей. И Квак, которому пришлось отпрашиваться у Спивакова, выдумав какую-то причину, сел в автомобиль и поехал, по дороге прокручивая в голове варианты того, что могло случиться, один хуже другого. Ничего конкретного ему в голову так и не пришло, но нервы себе Квак сильно намотал на кулак, поэтому к концу поездки был в прескверном расположении духа.

Он оставил машину за километр от нужного ему места, в лесу. Квак всё время соблюдал некую конспирацию, предварительно перед каждой встречей петляя по городу, и никогда «не светил» свою машину возле глинкинских ворот, до которых он дошел, озираясь по сторонам, по узкой лесной тропе. После некоторых формальностей в виде установления личности и личного досмотра Квак был допущен в святая святых — кабинет барина.

Огромный дом Глинкина был точной копией Константиновского дворца в Стрельне под Петербургом. Личные апартаменты хозяина насчитывали девять комнат, вход в них был разрешен людям, количество которых умещалось на пальцах одной руки. Квак в их число не входил, но ради него было сделано исключение. Раньше Глинкин любил много естественного света, и окна в его кабинете были от пола до потолка. Света даже в пасмурный день было столько, что виден был каждый уголок этого обширного, больше напоминавшего тронный зал помещения. Теперь же, после встречи с Невзором, который свет, по понятной причине, не сильно жаловал, тяжелые портьеры были опущены, в кабинете царил почти полный мрак, который нарушала лишь небольшая настольная лампа с очень уютным, зеленым абажуром. За столом молча и прямо сидел фармацевтический магнат с закрытыми глазами, и со стороны казалось, что он спит, но Глинкин беседовал с поселившейся в нем сущностью, отвечал на вопросы колдуна, который задавал их постоянно, а не получая ответа, приходил в ярость и заставлял Глинкина умолять:

— Невзор, прошу вас, успокойтесь. Я не могу знать всё и обо всем. Дайте мне время, я постараюсь найти исчерпывающий ответ на ваш вопрос.

— У меня нет времени, — слышал он в себе ворчание Невзора, — так что быстро отвечай, из чего сейчас пекут хлеб. В точности скажи, это очень мне важно.

— Но зачем вам! — не выдержал Глинкин и чуть не выпалил свой вопрос вслух.

— А как же я буду им посевы портить, коли они, может, вместо пшеницы сажают неизвестно что? Кто вас знает, нынешних человеков? Странные вы. Всё больше такое жрете, что в рот-то не лезет, до того оно противно выглядит.

— Не извольте беспокоиться, хлеб из муки, а мука точно из пшеницы, — устало отвечал измученный сидящим в нем духом магнат.

— Ну то-то…

Квак покашлял в кулак, Глинкин вздрогнул и открыл глаза. Квак в ужасе отшатнулся, до того страшно ему стало при виде этих глаз: ярко-зеленых, будто бы состоящих только из зрачков, похожих на две нездешние звезды.

— Что с тобой? — прошептал Квак.

— Со мной всё нормально, — равнодушно ответил Глинкин, — просто немного устал. У меня эта… светобоязнь открылась, или что там? — я забыл, как это правильно называется. Редкая болезнь. Была только у Ханны Лоры Колль, супруги толстого немецкого канцлера, симпатизировавшего Гитлеру. Под конец она совершенно помешалась. И будь любезен снова обращаться ко мне на «вы», как и подобает слуге обращаться к хозяину.

— Но, у вас такой странный взгляд, — несмело пробормотал Квак и, набравшись мужества, заставил себя присесть на краешек стула.

— Это к нашему делу отношения не имеет. Я тебя за другим звал.

Квак сглотнул комок трусости, скопившийся в горле.

— Слушаю вас.

— Сколько доз препарата существует в готовом виде?

Глинкин отбивал пальцами чечетку по столешнице, и к Кваку вернулся его прежний ужас, когда он увидел, что ногти у Глинкина из прежних ухоженных, покрытых бесцветным лаком, отросли на несколько сантиметров, сделались желтыми и очень острыми. На столешнице красного дерева от легкого прикосновения этих ногтей оставались глубокие следы.

— Около двухсот доз, — ответил Квак и тут же подпрыгнул, потому что Глинкин жутким, совершенно не своим голосом гаркнул:

— А точней?! Меня не устраивает это твое «около»! Я тебе плачу не за «около», а за точную информацию! Потрудись мне отвечать, как положено!

— Ровно двести доз, — испуганно затараторил Квак, — в ампулах по два кубика. Хранятся в цокольном этаже, там, в криохранилище.

— Какая там охрана?

— Один милиционер.

— Вооружен?

— Кажется, д-да.

— Тебя в лицо знает? Требует предъявить пропуск?

— Михаил Петрович, если вы хотите, чтобы я что-то такое сделал, то я вас умоляю, я… — Квак молитвенно сложил руки: ладонь к ладони, как будто собирался прочитать Pater Noster, но договорить не смог.

— Молча-а-а-ть! — яростно завопил Глинкин и неожиданно оттолкнулся руками от края стола, буквально вылетел из кресла, описал в воздухе красивую дугу и медленно (!) приземлился на тот же стол на полусогнутых ногах, сел на корточки, вытянул вперед руки, будто орангутанг, высунул язык, длинный, словно у собаки. Это было настолько противоестественно, настолько противоречило всем законам физики и вообще здравого смысла, что Квак воистину открыл рот. А между тем магнат времени понапрасну не терял, протянул к нему руку, и хотя между ними было около двух метров, рука начала с противным треском удлиняться, словно в ней ломали кость. Квак сделал попытку убежать, но ужас сжал его сердце холодными пальцами, ужас налил свинца в его ноги, резанул по пояснице параличом, и он остался стоять, где стоял, а рука: отвратительная, волосатая, в кожных розоватых растяжках, схватила его за ворот рубашки, сгребла и потащила к себе.

— Бгеэээ, — завопил Квак и обмочился со страха. Глинкин подтащил его к себе вплотную, приподнял над полом (с брюк Квака капало) и уставился на него своими изумрудными, нечеловеческими глазами.

— Знаешь ли ты, Саша, что страх имеет вкус, и у каждого человека он свой. Интересно, какой он у тебя?

Метаморфозы, произошедшие с Глинкиным, были поразительны! Он высунул язык, и тот оказался длинным, словно у жабы, которая, «стреляя» им в две-три длины своего тела, добывает мух и комаров. Язык, изгибаясь в разные стороны, словно безголовая и безглазая змея, облизал лоб Квака, обвил его шею, конвульсивно сжался, чуть не сломав Кваку кадык. Затем, точно хотел показать, на что он, в случае чего, способен, ослабил хватку и вполз обратно в рот своего хозяина. Было решительно непостижимо понять, где он там помещается!

— Твой страх на вкус, словно коровья лепешка, — Глинкин засмеялся так же, как каркает на суку нахальная ворона: громко и противно, — твой страх, как ты сам: мерзкий продажный подлец. Жалкий человечишка! Ты любишь получать от меня денежки за свои доносы, а настоящую работу выполнить боишься?

— Господи, господи, — бормотал Квак, находящийся на грани помешательства. — Отче наш, сущий на небеси…

— Заткнись, на меня твои дешевые наговоры не действуют. Я жил задолго до того парня, который их придумал, — презрительно цыкнул на него Глинкин и разжал кисть. Квак рухнул на пол и лежал, не подавая признаков жизни, лишь правое плечо его чуть поднималось-опускалось, указывая на то, что продажный заместитель директора жив и дышит. Глинкин продолжал сидеть, словно курица на насесте, и смотрел на Квака с тяжелой ненавистью.

— Ладно, хватит ломать комедию. Поднимайся, здесь тебе не гостиница. Вот так-то будет лучше, — удовлетворенно констатировал Михаил Петрович, видя, что Квак пытается медленно встать, держась обеими руками за стул. Наконец ему это удалось, и Квак сел. Он избегал смотреть на своего преобразившегося явно не в лучшую сторону благодетеля, судорожно и неровно дышал, периодически то прижимая правую ладонь к левой половине груди, то, наоборот, левой проверяя пульс на правом запястье.

— Что? Сердечко шалит? Крепчать надо, вот и не будешь в штаны дуть, — насмешливо посоветовал Глинкин и снова по-прежнему закаркал.

— Простите меня ради бо… — Квак, сообразив, что чуть не сболтнул лишнего, осекся.

— Нормально, валяй! — разрешил Глинкин. — Ты хотел сказать «ради Бога»? Так в чем же дело?

— Я подумал… С вами что-то произошло… Вы стали такой, такой…

— Ага, — кивнул Михаил Петрович, — стал. Дальше что?

— Просто я подумал, что вы разозлитесь, если я Бога помяну, — набравшись храбрости, сказал Квак и опасливо втянул голову в плечи.

— Бог, Саша, тебе неведом. Для тебя это просто слово. А всё же скажи, тебе какой Бог ближе: с рогами или без?

— Да что вы, Михаил? С рогами-то — это вовсе и не Бог, это чёрт — с рогами-то, — вновь судорожно сглотнув, произнес Квак.

— Чё-ерт, — нараспев произнес Глинкин, — дурак ты, Квакушка. Бог с рогами в цепях, в Навьей темнице томится, и я, его верный слуга, сделаю всё, чтобы приблизить его свободу. За это награду получу самую высшую, буду вечно жить. Не веришь глазам своим, дурачок? Так посмотри на меня еще раз. Что видишь?

Квак несмело поглядел, встретился с Глинкиным взглядами и, в ужасе закрыв глаза ладонью, простонал:

— Не могу, жжет всего морозом, сердце стынет…

— Как думаешь, просто так это со мной свершилось?

— Н-не знаю.

— Плохой ответ.

— Думаю, не просто так.

— Думаешь, я тебя стану упрашивать, чтобы ты всё сделал, как я тебе велю? А может, я просто убью тебя? — Глинкин раздулся, превратился в шар, костюм на нем затрещал по швам.

Квак задрожал, как маленькая озябшая левретка, лишенная своего стеганого пальтишка.

— Простите, простите меня. Я все сделаю, конечно!

Глинкин на глазах вернулся в прежние свои размеры, ловко перекатился по спине назад, уселся за стол, довольно потер руки.

— Славно, что ты все-таки не совсем кретин. Хотя я не встречал ни одного кретина, который не любил бы свою жалкую, никчемную жизнь. Знал бы столько, сколько теперь знаю я, так не боялся бы. Человек продолжает жить после смерти, умирает лишь тело его, и память ему стирают там, — он ткнул пальцем в небо. Хочешь продолжать жить в своем теле, не стареть, всё помнить и бесконечно наслаждаться, тогда выполнишь службу, которую требуют от нас рогатый бог и его Черная Супруга, великая Мара-Мать, в Смерти Владычица.

— Да, да, — затряс головой Квак, — я всё сделаю, всё.

— Тогда слушай. Мне нужно, чтобы ты временно испортил в криохранилище терморегулятор. Думаю, это несложно. Давай-ка подумаем вместе, как это лучше сделать.

Глава 6

Чекушка — Уснувший милиционер — Криохранилище — Жаба-вредитель — Благими намерениями вымощена дорога в Ад — Откуда в Атлантиде… таблица Менделеева — Стена огня и Черная рать

1

НИИСИ пустовал. Алексей, который до этого, в течение нескольких месяцев, сутки напролет проводил на работе и того же требовал от остальных, своим указом вновь ввел пятидневную рабочую неделю и строго-настрого в шутливой, разумеется, форме запретил кому-либо показываться в институте раньше понедельника:

— Идите и прильните к женам и мужьям своим, и к детям своим, и к бабкам, и к дедкам, и к тварям домашним, ибо так говорю я, ваш директор, и глас мой да услышан будет всеми, — стараясь сохранять серьезную мину, сказал он в конце своей поздравительной речи перед сотрудниками НИИСИ на итоговом заседании, посвященном созданию прототипа.

— Да будет воля твоя, Моисей, — хором ответили ему его умные и начитанные сотрудники.

Потом был фуршет и много веселья, и все были очень довольны, обнимались, пили вино, смеялись, поздравляли друг друга и, конечно, особенное внимание уделяли любимому директору. Но Алексей, по своему обыкновению, только руками разводил:

— Рано нам с вами радоваться, товарищи дорогие. Ведь готов еще только прототип, еще недоработан препарат. Нельзя останавливаться, необходимо срочно идти вперед. Сейчас месяц отдыха по выходным, а потом готовьтесь. Я вас вскоре ненадолго покину, подлечу нервишки, а вернусь из отпуска — и здравствуйте, бессонные ночи на работе.

— Куда собрались, Алексей Викторович? В Ниццу? — шутливо спросил кто-то.

— Да куда там! — улыбнулся Лёша. — На Волхов, к дядьке, папиному брату младшему, порыбачить хочу, пока не совсем еще похолодало. Он меня каждый год зовет, а я все отнекиваюсь. Пора уважить старика.

Разошлись около полуночи. Лёша отпустил машину за несколько кварталов до дома, захотелось пройти, подышать прохладным сентябрьским воздухом.

— Так что, Алексей Викторович, действительно, до понедельника, что ли? — недоверчиво спросил его шофер.

— Да, Виктор, до понедельника. Пролетариат желает гулять с гармошкой и наяривать на балалайках водевили и мазурки господина Камаринского, — отшутился Лёша.

— Не переусердствуйте, Алексей Викторович, — напутствовал Лёшу шофер и укатил. Ему тоже надоело постоянно спать в автомобиле. Супруга ворчала, что он-де, старый черт, нашел себе зазнобу, и успокаивать ее всякий раз было длительным и напряженным процессом.

— С кем усердствовать-то? — пробормотал Лёша, глядя, как в темноте уменьшаются красные диодные фары «Ауди». «Лучше бы мне было, Мариночка, ничего не знать. „Меньше знаешь, крепче спишь“, как это правильно в данном случае! Думал бы я себе, что ты с кем-нибудь счастлива теперь, ждешь ребенка… Хотя, разве мне было бы тогда легче? Пожалуй, да. Легче думать, что ты жива и здорова, и счастлива, хоть и не со мной».

Маме Лёша решил ничего не говорить. Пусть думает, что у сына просто не сложились отношения «с той девочкой». Мама хорошая, она просто перестала вспоминать Марину при сыне. Неторопливым прогулочным шагом идя к дому, Лёша подумал, что обязательно должен разыскать могилу любимой.

«После возвращения, всё после моего возвращения, — остановил он сам себя. — Больно, тяжело, обидно, но ее я уже не спасу, а миллионы жизней зависят сейчас только от меня. Как там у Стругацких? „Трудно быть Богом?“ А когда ты не Бог, а тебя заставляют выполнять его задачу, то это каково? Легко? Что-то ты, Спиваков, стал в бабу превращаться, — одернул себя Лёша. — Соберись. Для дела, что я задумал, такие мысли — никчемный балласт. Как ведет себя Бог? Наверное, он просто идет туда, куда задумал, и не обращает внимания на обстоятельства. Да и могут ли у Бога вообще быть какие-то там обстоятельства? Может ли Бог зависеть от обстоятельств? Или он настолько совершенен, что всё, каждую мелочь, предвидит наперед? Какая ерунда! Да ведь Бог сам и создает обстоятельства, как всё, что он создал в этом мире. В том числе и камчатский мох — это его промысел. Никто не знает, что я лечу на место гибели Саи, ни одна живая душа, если, конечно, не считать авиакомпанию и программу бронирования билетов, благодаря которой из моего плана ничего секретного так до конца и не выйдет. Но я всё равно никому не скажу, пожалуй, кроме генерала Войтова и Александра Кирилловича Квака, а уж потом, когда вернусь и удастся превратить прототип в настоящий эликсир жизни, то в тайнах не будет никакого смысла: вещество из этого мха войдет в формулу препарата и придется доказывать комиссии, что это природный компонент, а не случайно полученное в результате научной ошибки химическое соединение. Такое „случайно“ не бывает. Только бы мне найти. Я очень надеюсь найти этот мох. Ведь не может быть так, чтобы рос, рос, и весь его разом засыпало. Одно дело — исчезновение после ядерного взрыва, но ведь простой оползень — это сущая ерунда в сравнении с этим», — подбадривал себя Лёша, проходя через соседний двор. Он предвкушал уже чай и любимую кровать, но тут вдруг сами собой вспомнились слова той песни (знал бы он, кто такая эта певица и с кем сейчас она сидит рядом, греясь у костра!):

— Дворами, что потемней,

Я просто иду домой…

«Ничего нельзя забыть. Нельзя смириться с тем, что твой любимый человек ушел, и это навсегда, и ты никогда-никогда его больше не встретишь, даже случайно. Не пересекаются друг с другом мир смерти и мир жизни», — горестно подумал Лёша и завернул в ночной магазин, где, отстояв небольшую очередь из трех помятых личностей, купил чекушку водки, и только тогда пошел домой, думая, что мама, должно быть, посолила, как и обещала, огурцы. Будут ему в самый раз на закуску. Ведь, если теперь не выпить, точно не уснешь…

Он пришел домой, сбросил обувь, прошел сразу в кухню, поставил на стол бутылку, открыл холодильник. Так и есть: банка малосольных огурцов ожидала своего часа. Не завтрак у генерала, конечно, но в самый раз и «в охотку». Лёша пошел в ванную мыть руки, а когда вышел, то в кухне обнаружил маму, которая, как бы не обращая внимания на Лёшины приготовления к застолью в одиночестве, мыла и без того чистую посуду.

— Привет, мамуль, — Лёша чмокнул мать в щеку, — а ты чего это? Встала вот…

— Да так, — мать сноровисто протерла тарелку, убрала в сушку, откуда совсем недавно достала ее же абсолютно чистую, — посуду вот надо помыть, тебя ждала, не ложилась.

— Иди спать, мамочка, я немножко посижу, — попросил Лёша, — мне одному побыть надо.

— Что так? — Валентина Сергеевна наконец отложила тарелку и пристально посмотрела на сына. — Расскажи о своей печали.

— Мам, — теряя остатки терпения, начал было закипать Лёша, — нет у меня никакой печали! Я просто хочу посидеть один, на кухне, выпить чёртову водку в знак окончания некоего этапа в своей жизни, а равно и начала этапа нового.

— А я могу составить тебе компанию? — очень мягко поинтересовалась она. — И ты на меня, пожалуйста, не кричи, я как-никак твоя мама.

— Прости. Прости, пожалуйста, — он обнял ее, — иногда бывают такие моменты…

— Ты видел Марину? — спокойно, без обиняков, спросила мать, и Лёша словно оступился, потерял равновесие, растерянно отошел назад, наткнулся на угол кухонного стола, неловко повернулся и сел, в замешательстве глядя в одну точку.

— Вот и все твои секреты, сынок, — с легкой укоризной констатировала мать. — Тебе незачем пытаться мне лгать, мы с тобой одно целое, я тебя понимаю без слов и всегда чувствую, что у тебя на душе.

— Марина… — Он помедлил, из последних сил цепляясь за дилемму — говорить ей правду или нет, но сорвался и полетел в пучину откровенности: — Мам, Марины больше нет.

— Что? — встрепенулась мать, всплеснула мокрыми руками, и капля воды попала Лёше на щеку, он машинально смахнул ее.

— Да, мамочка, она умерла. У нее был рак. Она никому ничего не сказала.

— Господи, господи! — запричитала мать. — Да как же такое? А что ж мы раньше-то? Откуда же ты узнал?

— Не важно уже, — Лёша плеснул себе водки, выпил, не закусывая, закашлялся, смахнул выступившие от кашля (от кашля ли?) слезы. — Просто позволь мне, я прошу, побыть одному. Я тебя умоляю. Мне еще твоих причитаний не хватало. Тяжело мне, мамочка! Мы сегодня праздновали в институте, я вроде отвлекся, а по дороге домой накатило так, что теперь никак не отпустит. Иди, пожалуйста, спать. Не усугубляй…

— Хорошо, я тут, я рядом, — мать с обиженным видом вышла. Лёше стало очень стыдно, он хотел догнать ее, попросить прощения и уже готов был крикнуть, чтобы она вернулась, но в последний миг передумал. Завтра утром он извинится, а сейчас остаток ночи он проведет с Мариной.

Он принес из своей комнаты ее фотографию, прислонил к стене, налил себе еще раз.

— Пусть тебе земля будет пухом, любимая. — Выпил, зажевал огурцом, стало еще тяжелей. Спиваков, несмотря на свою фамилию, был с алкоголем и не на «ты», и не на «вы», он почти и не пил вовсе и поэтому быстро запьянел, почувствовал, что всегдашняя его сдержанность покидает его и хочется пойти «в разнос». В чекушке еще оставалось больше половины, он налил третью, выпил залпом, затем четвертую. Опьянел, его развезло, и Алексей приоткрыл окно, вдохнул свежего воздуха, посмотрел на ровный, угольный лесной горизонт Лосиного острова и острый месяц в черном сентябрьском небе.

— Как будто лодка плывет, — прошептал Лёша. — Вот только куда? Как бы я хотел знать, куда она плывет!

На подоконнике стоял маленький приёмник, Лёша машинально нажал кнопку, кухня наполнилась музыкой и дивным голосом Ирэн Богушевской. Уже не сдерживая слез, выступивших на втором куплете, Лёша смотрел на остроконечную, плывущую в небе Велесову ладью, не зная, что та, чью смерть он оплакивал, в тот же самый миг, глядя на небо, вспоминала о нем.

Ждать не надо лета, чтоб узнать, что счастье есть.

Ждать не буду лета, чтоб сказать, что счастье здесь.

Я узнала тайну: для надежды, для мечты

Мне никто не нужен. Даже ты.

Апрель у нас в раю с золотыми лучами.

Сентябрь у нас в раю — с серебристым дождём.

Здесь счастье нам дано и в любви, и в печали.

Оно со мной в тот миг, что я плачу о нём.

Будь благословенным, детский смех у нас в раю,

Вешнее цветенье — и первый снег у нас в раю.

Верность и измена, боль и страсть, и тьма, и свет —

Всё здесь есть. Вот только говорят, что смерти нет.

Июль у нас в раю сыплет звёзды ночами.

Ноябрь у нас в раю плачет ночью и днём.

Здесь счастье нам дано и в любви, и в печали.

Оно со мной в тот миг, что я плачу о нём.

Молча смотрит бездна на летящие огни.

Ах, Отец небесный, Ты спаси, Ты сохрани.

У черты последней, жизни вечной на краю,

Я скажу: Оставь меня в раю, у нас в раю.

Ведь там опять весна расплескалась ручьями.

Ведь там опять зима с этим белым огнём.

Оставь меня в раю, средь любви и печали.

Я всё тебе спою, что узнаю о нём.[2]

— Смерти нет. Я сделаю так, чтобы ее не было, а потом поплыву к тебе по небу в этой золотой лодке. — Спивакова стало неудержимо клонить в сон, голова кружилась и мутило от выпитого. Он попытался еще что-то сказать, но его сильно качнуло, он чуть не упал, если бы не мама, которая всё это время «караулила» поблизости. Все они одинаковые, настоящие-то мамы. И славно, и хорошо. У материнской любви нет дна, нет берегов, она чиста, словно утреннее небо, она честна, как пенье соловья. Мама проводила сына в его комнату, раздела, как когда-то, в далеком детстве, заботливо укрыла одеялом и всю ночь не смыкала глаз. Наутро Лёша чувствовал себя совершенно больным и разбитым. Он проболел все выходные и не знал, что произошло в институте за эти два дня…

2

Милиционер Гаврилов, недавно служивший и потому не выработавший еще строгости и беспристрастного отношения к своим служебным обязанностям, скучал на дежурстве. Был выходной день, суббота. НИИСИ после давешнего фуршета драматически пустовал, молчали телефоны, в здании не было никого, и Гаврилов, пройдясь по коридорам и проверив, всё ли заперто, с чистой совестью уснул в своей комнатенке с затемненным оконцем, сквозь которое он обычно наблюдал за всеми проходящими мимо сотрудниками и посетителями института. Беспокоиться ему было особенно нечего — электронная система автоматически регистрировала всех, входящих в здание, и всех, его покидавших, а на входе был установлен надежный турникет от пола до потолка, с автоматическим запором. Через турникет невозможно было пройти, не приложив к специальному устройству персональную магнитную карту. Пропускная система НИИСИ была сложной, многоуровневой, и присутствия человека особенно не требовала, всё делая в автоматическом режиме. По выходным дежурный отключал автоматику и последнюю перед входом в НИИСИ дверь, бронированную, с гидравлическими запорами, в будни всегда открытую, держал на замке.

Доверившись электронике, Гаврилов мирно храпел и во сне видел земляничную поляну, а ещё — сержанта Круглову в ситцевом легком сарафане и как будто бы даже без нижнего белья. Сержант манила его пальчиком, убегала, шалунья этакая, задорно смеялась и показывала голые ноги много выше колен, отчего у спящего Гаврилова сладко ныло внутри. Он бегал за Кругловой, и вот, когда он преуспел и почти настиг ее, схватив за край легкомысленного сарафана, то Круглова повернулась к нему и строгим голосом заместителя директора НИИСИ господина Квака Александра Кирилловича сказала:

— Товарищ сторож, что же это вы спите на посту своем? А как же враги и шпионы? Нехорошо вы свою службу исполняете, товарищ милиционер. Придется начальству вашему сообщить, чтобы вас, понимаешь, из органов-то поперли.

Гаврилов очнулся, открыл глаза, несколько секунд в недоумении вертел головой, силясь понять, где он находится, потом, что называется, «включился». За темным стеклом никого не было, а вот в проеме ведущей в комнатенку двери стоял Квак собственной персоной и с явным неодобрением глядел на расхристанного после сна милиционера. В правой руке Квак держал пластмассовый медицинский чемоданчик, с каким ходят обычно врачи «Скорой помощи».

— Что же это вы спите? — повторил он свой вопрос. — Бдеть надо, а вы спать удумали. Нехорошо! Придется мне о вас доложить.

— Александр Кириллович, я вас очень прошу, не говорите никому! — взмолился Гаврилов. — У меня мать больная, сестра безработная и бабка еще… Вы человек уважаемый, большой, если вы на меня пожалуетесь, то вам в угоду меня сразу из милиции уволят. Я вас очень прошу, не говорите, что я уснул на посту! Просто вроде суббота же, мне сказали, что сегодня никого не будет, вот и списка у меня никакого нету, где Алексей Викторович разрешает сотрудникам в выходной день работать. Так я и подумал, что никто не придет, не заметит, входную дверь закрыл на замок. А вы как вошли, Александр Кириллович?

— У меня есть ключ. Я заместитель директора, поэтому у меня есть ключи ото всех дверей, — самодовольно заявил Квак, который для этого мальчишки в форме был непререкаемым авторитетом. — Однако это скверно, что у вас нет списка. Должно быть, его забыли подготовить из-за головокружения от успехов, — саркастически хмыкнул Квак. Он задумчиво помолчал. — Однако мне нужно работать. Откройте-ка мне дверь.

Гаврилов растерялся. Нештатная ситуация была налицо. Нарушение пропускного режима — это нарушение серьезное, но, с другой стороны, перед ним второе лицо в институте, и его слово — закон. В инструкции, однако, было сказано, что только директор вправе отменять пропускной режим, в виде исключения, а вот про такие же полномочия для его заместителя ничего сказано не было. Поэтому Гаврилов, всё взвесив, покачал головой и развел руками.

— Что это значит? — раздраженно спросил Квак. — Что еще за жесты такие?

— Не могу дверь открыть, не положено. Без списка никак не могу, — с извинительной интонацией объяснил Гаврилов.

Квак вспылил:

— Но я заместитель директора! Вы в своем уме?!

— Да я при всем уважении к вам, Александр Кириллович! Нагорит мне! И так уволят, и так тоже уволят, — горестно вздохнул милиционер. — Судьба, блин…

— Ладно, — смягчился Квак, — вообще-то, так и положено. Это я вас проверял, молодой человек, на прочность, так сказать. Но если честно, то мне очень нужно попасть на свое рабочее место. Предлагаю джентльменское соглашение. Вы знаете, что такое джентльменское соглашение?

— В общих чертах, — несмело улыбнулся Гаврилов. — Это вроде как до первой крови драться?

— Хм… Такой вариант мне в голову как-то не приходил. Хотя почему бы и нет? Драться мы с вами, конечно, не станем, а вот предлагаю договориться следующим образом: вы меня пропускаете, а я на вас не донесу. Идет?

— Идет! — радостно согласился довольный «джентльменским соглашением» милиционер и щелкнул кнопкой электрического замка. Тяжелая дверь бесшумно откатилась на шарнирах, путь был открыт. Квак показал Гаврилову оттопыренный большой палец.

— А с вами приятно иметь дело, молодой человек!

— Служу России! — машинально брякнул простофиля-сторож и с облегчением перевел дух: «пронесло».

И Квак вместе с медицинским своим чемоданчиком сделал вид, что поднимается к себе на второй этаж, а вместо этого зашел в «комнату круглосуточного мониторирования» (так косноязычно ее назвал кто-то) и перво-наперво стер факт своего появления в институте. Теперь на видеозаписи был только пустой вестибюль НИИСИ и мелькнул однажды Гаврилов, вышедший из своей комнатенки справить нужду. У Квака и впрямь были ключи от всех дверей!

Затем, не выпуская чемоданчик из рук, он спустился в криохранилище. Набрал шифр на кодовом замке, вошел в специальное помещение, где хранились низкотемпературные скафандры, облачился в один из них и встал в шлюзовую камеру, которая с шипением за ним закрылась, и воздух в ней начал охлаждаться до минус девяноста градусов по Цельсию. По достижении необходимой температуры шлюз открылся, и Квак, невероятно смешной, похожей на гусиную походкой вошел в помещение хранилища, представлявшее собой комнату площадью в несколько квадратных метров, напичканную датчиками температурного контроля. Здесь, в стеклянном шкафу, хранилось то, ради чего целый институт не спал ночами и трудился сутки напролет в течение нескольких последних месяцев: в специальном контейнере с гнездами ждали своего часа двести ампул, содержащих в себе надежду человечества на избавление от одной из самых страшных напастей — онкологии. Квак некоторое время задумчиво смотрел на содержимое шкафа, словно сомневаясь, делать ли ему последний шаг или нет, но вспомнил зеленый, режущий взгляд Глинкина, поежился и быстро распахнул стеклянные дверцы. Дальше он все действия производил очень аккуратно, четко, со знанием дела.

Поставил на пол свой медицинский чемоданчик, раскрыл его. Внутри оказалась миниатюрная нагревательная камера, работающая от мощных элементов питания, не боящихся низких температур. Такие применяют в космической индустрии, и работают они даже при абсолютном нуле. Очень осторожно он взял контейнер с ампулами и поставил его внутрь своего чемоданчика, закрыл его и нажал на расположенную сбоку неприметную, в цвет чемоданчика, кнопку. Принялся считать вслух. Он весь обливался потом: «сорок шесть, сорок семь… сто тридцать семь… двести сорок». На счете «триста» в ампулах, нагретых до шестидесяти градусов, наступил необратимый процесс. Прототип эликсира жизни был загублен.

— Вот так, Лёшенька, — злорадно произнес в своем скафандре подлейший Квак. — Теперь я с радостью посмотрю, как ты будешь юлой крутиться перед ученым советом, докладывая об «успешных» испытаниях этого своего снадобья. С таким же успехом можно пытаться протащить в серийное производство дистиллированную воду, всё равно твой «эликсир жизни» теперь ничуть от нее не отличим.

Закончив, Квак проделал череду обратных действий, покинул крошечное помещение хранилища, снял скафандр. Вся его одежда насквозь промокла от пота, от него несло, как от козла, но его нисколько это не волновало. Он почти визжал от восторга, предвкушая свой доклад Глинкину об успешно проделанной работе.

— Я заслужил себе место в новом мире, — шептал Квак. — Я вытянул счастливый билет. Это непостижимо, а кто-то думает «сказки». Какие там сказки! — Он вновь поежился, вспоминая, как Глинкин шутки ради ползал по совершенно отвесной стене и потолку, а он, Квак, встал перед ним на колени и назвал «хозяином». Глинкину такое обращение пришлось по душе. Вместе они придумали, как погубить прототип, не повышая общую температуру в хранилище, что было бы слишком заметно. Настоящее зло всегда действует исподтишка, с отсрочкой исполнения своих чудовищных замыслов, чтобы в наиболее подходящий момент, когда никто не ждет, нанести самый эффективный, самый сокрушительный удар. Двести никчемных (как думал Квак) доз препарата остались бесполезно (опять же, как думал Квак) стоять на полке. Лёша переживал последствия нервного срыва, лежа дома на кушетке и с головной болью. Квак робко выслушивал похвалы Глинкина и ожидал, когда тот переведет на его, Квака, тайный банковский счет круглую сумму с шестью нулями, ибо риск — не только благородное дело, но дело еще и очень, очень прибыльное. А в комнатенке охраны вновь беззаботно храпел Гаврилов. Он закрыл входную дверь на дополнительный замок, открыть который можно было только изнутри. Что ж, воистину: наша милиция нас бережет…

На следующие сутки после дежурства, когда Гаврилов переходил дорогу в родном подмосковном Подольске, его насмерть сбил какой-то легковой автомобиль без номеров, шедший с огромной скоростью. От страшного удара у милиционера оторвало голову и правую ногу. Глинкин не любил оставлять живых свидетелей.

3

В понедельник утром Войтову стало худо, и его увезли в госпиталь прямо из рабочего кабинета, куда он пришел, по своему обыкновению, ни свет ни заря. Генерала поместили в отдельную палату и, несмотря на его возражения, приставили к палате охрану, поэтому, когда спустя два часа в корпус Центрального военно-клинического госпиталя имени Бурденко ворвался Лёша, его в грубой форме не хотели допускать к Войтову. Всё, впрочем, довольно быстро разрешилось, охранники извинились, мол, «работа такая», а Лёша уже сидел у постели своего благодетеля и как мог успокаивал генерала, который, по его собственным словам, был «всегда готов занять свое место в небесной канцелярии, где для таких, как он, всегда найдется теплое местечко, поскольку генералы с мозгами везде нужны».

— Тем более что у них там, — шутил Войтов, выразительно поглядев в потолок, — забот уж как-нибудь побольше, чем здесь у нас, да и масштаб посолидней. Вот интересно, а как там у них кормят? Что там на завтрак подают?

— Петр Никитич, рано вам про их завтрак знать, честное слово, — уговаривал генерала Лёша, — я вас вылечу. Я привез вам лекарство. Помните? Вы мне обещали, между прочим.

— Получается, я у тебя первый подопытный хомо сапиенс? — с улыбкой спросил генерал.

— Получается, — смущенно ответил Лёша. — Да вы не волнуйтесь, препарат себя показал прекрасно, всё подопытное зверье выздоровело и теперь прекрасно себя чувствует. Я гарантирую, что ошибки быть не может и не будет.

— Ну, дай-то бог, — тихо произнес генерал. — А то ведь знаешь, Лёша, я уж так тебе честно скажу: не хочу я уходить. Честно. Не хочу! Люблю я жизнь, понимаешь, и всегда любил. Никому и никогда не верь, когда кто-то заявляет, что, мол, ему всё равно, что на этом свете, что на том. Это всё пустое бахвальство и трёп. Любой человек к жизни привязан, любит ее, а коли наоборот, то это или помешанный, и тут всё понятно, против ошибок природы не попрешь, даже если ты в танке, или тут другое… Если такое не сумасшедшие говорят, то это совсем страшные люди, а может, и не люди вовсе, — генерал задумался, словно решая, рассказать Лёше что-то особенное или, по своему генеральскому обыкновению, промолчать, но вот, похоже, решился: — Знаешь, Лёша… Какое-то меня в последнее время странное чувство одолело.

— Что за чувство, Петр Никитич?

— А вот ты погоди. Не перебивай старика. Конечно, это всё можно на мою болезнь списать, на настроение, но чувство такое, что скоро случится что-то совершенно ужасное, непоправимое. Роковое предчувствие всеобщей катастрофы. Она всё зрела, зрела, вызрела и вот-вот появится, время ее пришло. Две тысячи лет назад было, наверное, то же самое, но тогда всё разрешилось благополучно. Пришел Христос, спас человечество. А сейчас кто придет? А насчет моего чувства… Знаешь, я же перед самой войной родился, за пару лет до начала, но помню себя рано, помню разговор своей матери с какой-то бабкой из деревни сибирской, куда нас в эвакуацию загнали. Она что-то такое говорила, я дословно не помню, но в целом смысл ею сказанного сводился к тому, что она, мол, чувствовала, что война начнется еще задолго до сорок первого года. «Это, — говорила, — не конец еще. Это перед концом такая проверка, вроде репетиции, что ли. А вот уж настанет век следующий, тогда и совсем конец наступит». А мать-то ее и спрашивает, в шутку так, мол: «А кто ж это репетирует?» Вроде бы деревенская баба, а про репетицию чего-то там такое заворачивает. А та ей на полном серьезе и отвечает: «А боги настоящие, которых на Руси еще до Крещения почитали, а потом в чертей разжаловали — это они затеяли». Какое же она тогда имя назвала? — Генерал вытянул губы трубочкой. — Прум-пум-пум, что-то вспомнить не могу. Еще на имя похоже, прости за напоминание, девушки твоей… Марины. Вот, вспомнил! Мара, она сказала. Мара — Черная Богиня. «Мара сейчас много жизней своим серпом срезала, нажрется досыта, — вот как та бабка сказала, — а потом, как народ про эту войну забывать начнет, как начнет байки травить про то, чего на ней и вовсе не было, так Мара снова к нам из-под земли, с того света поднимется, придет, вот уж тогда и случится конец света». А мать ее спрашивает: «Как же узнать, когда это случится?» «А когда радость настоящая в людях пропадет», — ей бабка ответила и ушла, и с того дня мы с ней никогда не виделись, хоть деревня и не больно большая была. Это я к тому рассказываю, что мне в последнее время кажется: нет в людях настоящей радости. Разучились они, мы то есть, жизни радоваться. А что не большая радость, чем сама жизнь? А раз основного нет, то, значит, и не нужно оно, — подвел генерал простой итог, — значит, жди беды. Ладно, Лёша, ты меня не слушай, мне помирать страшно, вот я и несу тут перед тобой всякий бред.

— Да не помрете вы! — запротестовал было Лёша, но генерал поднял руку, показывая, что лишние заверения делать ни к чему: будет, как будет:

— Давай свое лекарство. Хочу верить, что поможет. Долго оно действует, кстати? Когда будет виден результат?

— Сколько действует на людей, точно неизвестно, но когда испытывали на мышах и морских свинках, то лечебный период длился около десяти дней, — честно ответил Лёша и добавил: — Предполагаю, что у людей это займет не больше двух недель. Я вам сделаю введение через капельницу сам, без согласования с персоналом госпиталя, а то все же кругом с амбициями, начнут права качать. Я послезавтра, в среду, улетаю, Петр Никитич, — не глядя в проницательные глаза Войтова, сказал Лёша. — В Москву вернусь как раз через две недели и верю, что застану вас живым и здоровым. Ну как, делаем?

— Валяй, — шутливо разрешил генерал. — Только где же ты капельницу возьмешь?

— Это не проблема…

Лёша вышел из палаты в коридор, нашел дежурную медсестру и сунул ей тысячу рублей. Очень быстро после этого в палате Войтова появился штатив с капельницей и с флаконом физраствора. Лёша прикрыл дверь в палату, перевел дух (от волнения пульс зашкаливал, как во время крутого подъема в гору), из портфеля достал термос-дюар, содержащий одну-единственную, взятую им в криохранилище ампулу «Salvarevitum» и шприц. Надломил ампулу, высосал шприцем её содержимое и прямо через пластик «сделал укол» флакону физраствора. Действовал быстро, словно опасаясь, что сейчас в палату нагрянет медицинская комиссия, случится врачебный обход и его прищучат, обвинят в преступлении… Но никто не вошел, до врачебного обхода было еще часа два, и Алексей попросил Войтова «поиграть» правым кулаком, чтобы на руке вздулись вены.

— Красиво ты всё это делаешь, Лёша, — сжимая-разжимая ладонь, признал генерал, — любо-дорого смотреть.

— Ну что вы, на что тут смотреть? — сопя от волнения, ответил Спиваков, вводя в локтевую вену иглу, а через нее мягкий катетер и регулируя колесиком капельницы частоту поступления лекарства в кровь, — вот и всё, Петр Никитич, поставил.

— Буду верить, что поможет, — улыбнулся этот замечательный старик.

— Уверен, что поможет, — твердо пообещал Лёша. — За час все прокапает, и я капельницу уберу от греха подальше, чтобы врачи не возмущались моим самоуправством.

— Сам не вози, — посоветовал генерал, — снова медсестричку попроси, это ее работа. Посидишь со мной еще перед долгой дорогой? Ты далеко летишь? — внезапно спросил Войтов, и Лёша, не успевший отвести взгляд, понял, что раскрыт. Вздохнул:

— На Камчатку, Петр Никитич. Мне нужно закончить мою работу, довести «Salvarevitum» до ума. Саи искал там мох, из которого, как мы с ним предполагали, можно выделить первочастицу, или частицу Бога. Совершенную клетку, способную разрушать злокачественные образования. Я очень рассчитываю найти там то, что нашел Саи. Ведь он звонил мне оттуда по спутниковому телефону, сказал, что видит целое поле этого растения. Уверен, там что-то от этого поля да осталось. Только я вас прошу — никому.

— Лишнее говоришь, парень. Во мне секреты, как в камере хранения, от которой ключ потерялся. Ну что ж… Отговаривать тебя не стану. Ты ученый, значит, увлечен своей идеей, одержим ею, тебе опасности побоку. Там, кстати, на Камчатке, мишки косолапые водятся, проводника возьми с оружием. В любом случае один не ходи, — посоветовал генерал.

— Так и сделаю, — пообещал Лёша.

— У тебя шофер — очень надежный мужик. Я бы с ним в разведку пошел, — как бы невзначай намекнул Войтов.

Поговорили еще, генерал рассказал несколько интересных шпионских историй из своей богатой биографии. Лёша увлеченно слушал, не перебивал. Когда капельница опустела, Войтова стало клонить в сон, что было им расценено как хороший знак («Сон — лучшее лекарство»), и Спиваков поспешил откланяться.

— Столько дел до моего отлета, в основном сплошная бюрократия и почти ноль науки, — посетовал он.

— Буду ждать твоего возвращения, — сонно пробормотал генерал и повернулся к стене.

— До встречи, Петр Никитич, — Лёша постоял немного у двери, посмотрел на прихрапывающего уже генерала, поймал себя на мысли, что и ему передалось тревожное ощущение Войтова.

«Ерунда, — решил про себя Лёша. — Всё будет хорошо. Надо жить».

И ушел, тихо прикрыв за собой дверь в больничную палату. Он хотел как лучше и действовал лишь из самых чистых побуждений.

Чистые побуждения, имеющие также название «благие намерения», — вещь очень противоречивая. С одной стороны, они, безусловно, похвальны, как высокие и жалостливые порывы души, с другой стороны, благие намерения и лучшие побуждения — суть результат деяний слуг Мары — бесов суеты. Они поражают человека, вызывая в нем столь естественное для развитого интеллекта чувство сострадания, но за благими намерениями действующий из чистых побуждений человек не видит последствий своего «доброго» поступка. Милосердный порыв души зачастую так же обманчив, как любовь с первого взгляда, приносящая порой одни несчастья, самым щадящим из которых будет горькое разочарование.

Воистину, «Не делай добра — не получишь зла», и всякое благое намерение — лишь серый камень, один из многих, которыми вымощена Марина дорога в Навь.

4

Невзор настолько подчинил себе Глинкина, что тот даже говорить стал с кажущимися непривычно странными, старинными оборотами. Несколько раз ему заискивающе намекали: «У вас, Михаил Петрович, речь такая интересная стала, вы большой оригинал». На что Глинкин отмалчивался, а на людях стал надевать очки с дымчатыми стеклами, объясняя это «временными проблемами со зрением». Невзор запретил Глинкину рассказывать о нем даже Кваку и держал сознание магната под постоянным контролем, бодрствуя круглые сутки. Глинкину он поначалу также не давал спать, но вскоре, после нескольких бессонных суток, немолодой уже организм Михаила Петровича взбунтовался: стала пошаливать печень, «закололи» почки, повысилось давление, и Невзор, в своей извечной, злобной манере долго выражавший свое отношение ко всему людскому роду «слабаков», что называется, «со скрипом» согласился:

— Попусту время из жизни выкидывать — вот что такое твой сон, — ворчал Невзор, — да еще в самое наилучшее время, ночью!

— Я ж иначе помру, — оправдывался Глинкин, — кто вас тогда носить станет?

— Дерзлив ты! Не был бы так нужен, я б тебя замучил с большим удовольствием за такие речи, червяк.

— Да не лайтесь вы! — вдруг обозлился Глинкин. — Вы без меня просто воздухом с палкой были.

Он тотчас же сильно пожалел о том, что в гневных своих мыслях высказал колдуну. Вдоль позвоночника тело резанула нестерпимая боль, и Глинкин ничком упал на пол, закатив глаза так, что они и вовсе стали какие-то сплошь черные. Дышать ему опять сделалось невмоготу.

— Пощадите, прошу вас, — прохрипел магнат. — Мы с вами, как иголка с ниткой, друг без друга никуда, не убивайте меня…

— Худо-лихо! — ругнулся Невзор. — Ладно. Спи. Только недолго. Еще до солнышка, с петухами стану тебя будить. Учти, червяк.

— Я всё спросить хочу, можно? — вежливо, стараясь не реагировать на постоянные оскорбления, попросил Михаил Петрович.

— Валяй, — нехотя разрешил Невзор.

— Вот вы, прошу прощения, присоветовали, как вы изволили выразиться, снадобье нагреть. Было?

— Ну, — самодовольно ответил Невзор, — было. И дальше что?

— А почему было просто не разбить их или не взорвать, как я с самого начала предлагал?

— Рожденный ползать летать не может, — изрек Невзор неизвестно где подслушанную им цитату из Горького. — Уж кто-кто, а я в снадобьях разбираюсь получше тебя, потому что я ими не торговал, я их делал и ведаю, что ежели зелье, коему надлежит в холоде храниться, нагреть, то зелье это не токмо испортится, но и действие свое, наоборот, поменяет. Понял теперь?

— То есть вы хотите сказать, что лекарство испорчено? Прекрасно! Это же замечательно! Значит, Спивакову не пройти комиссию, и препарат не допустят в серийное производство?! Это — победа! — возбужденно выпалил Глинкин, но Невзор только презрительно хмыкнул в ответ.

— Я н-не прав? — сразу оробел Глинкин.

— Мелкий ты какой человечишка. И подлый. Столь же подлость твоя сильна, сколь и у помощника твоего премерзкого, Кваки (Невзор всегда называл Квака именно так: «Кваки»), Всё бы тебе мелко плавать, точно пескарю. «Комиссию не пройдет», — передразнил колдун магната, — так нет же, всё не то. Увидишь, чем вскорости затея моя обернется. Недолго уже терпеть осталось…

— Чем же? — затаив дыхание в предвкушении его ответа, спросил Глинкин.

— Мор великий будет, — с животным довольным урчанием ответил Невзор. — Велесу Чернобогу и Маре жертва достойная будет, перед концом мира и света белого пригодная. Смердеть будет воздух, отравлены реки, земля будет гнить от плоти людской.

— Как же это случится? Когда? — Глинкина охватил ужас. — А мы-то как же? Я, дети мои?! Неужто умрем?

— Уймись ты, — отмахнулся Невзор. — Умрут те, у кого золота не хватит, чтобы купить у тебя от мора смертного средство. Да ты еще и не всем продавать станешь, а только тем, на кого я тебе укажу. Нам в новый век много людишек тащить без надобности. Кто Шуйной дорогой идет, тот и спасется.

— А где же взять то средство?

— Во-от! Вот он, главный вопрос! И задал ты его потому, что давно тебе охота судьбой человечьей вертеть. Ведь давно не золото для тебя главное, так?

— Вообще-то, да, — признался Глинкин. — Деньги для меня — давно не главное.

— Потому мы и вместе, — засмеялся Невзор тем самым своим каркающим смехом. — Вставай да пошли в твою… как вы ее называете? Где ты снадобья делаешь, которые потом страдальцам втридорога продаешь.

— Я снадобья не делаю, мне это не к лицу, и я в этом ничего не понимаю, — признался Глинкин, — я лишь умею их продавать.

— Да-а, — протянул Невзор, — за двести лет, что я провел внутри дуба, всё тут переставилось с ног на голову. Кудесник и лекарь больше не в чести. Лавочник держит его на привязи, как собаку, и кидает кость, чтобы он не подох от голода, а тот возвращает лавочнику его подачку куском мяса.

— Основа любой экономики, — нашелся Глинкин, — сначала вложил грош, а взамен получил золотой.

— Вот и пора извести весь род людской под корень. — Левое полушарие мозга Глинкина заныло, что случалось всегда, когда Невзор раздражался. — Потому, что всё у вас неправильно. Вы все горбаты, как верблюды, а горбатого только могила распрямит.

Их разговор, традиционно представлявший собой немой обмен мыслями, происходил на территории одного из принадлежащих Глинкину фармацевтических заводов. Единый в двух лицах Глинкин-Невзор на внедорожнике без номеров подкатил к помещению исследовательского центра, который однажды был обещан Кваку в качестве тихой гавани и которым магнат очень гордился. Здесь работали неплохие специалисты, даже был кто-то из НИИСИ — того, старого, еще агабабовского, когда в жизни института наступил скверный период и люди увольнялись, отказываясь существовать на нищенскую зарплату. Выполняя распоряжения Невзора, Глинкин приказал собрать внутри экспериментальной лаборатории всех нужных ему людей. К лаборатории примыкал склад химических компонентов, таким образом всё, что понадобится для работы, было под рукой.

— Всем привет, — высокомерно поздоровался с персоналом барин Михаил Петрович, — необходимо, чтобы вы сделали для меня кое-что, в количестве… В количестве…

— В каком количестве? — спросил он у Невзора.

— Пусть для начала сделают на десять тысяч человек, — уклончиво ответил колдун. — Я буду тобой руководить, ты только ничего лишнего от себя не говори, а то вместо противоядия еще худший яд получится. Кощная отрава тогда у тебя выйдет. Кощный, смертельный яд.

— Почему «кощный», — с недоумением спросил магнат, — что означает это слово?

— Черный, злой, бога рогатого дар, — неохотно и не вполне определенно пояснил Невзор, и тогда все услышали от Глинкина:

— …в количестве десяти тысяч разовых доз.

Послышались недоуменные вопросы: «Десять тысяч доз? Немало. Куда же столько? Да и что нужно вам, дорогой хозяин?»

— Встаньте все по своим местам, — скомандовал Глинкин, — проведем нечто вроде лабораторной в институте. Надеюсь, вы не забыли, что это такое? Представьте, что я не просто безмозглый мешок с деньгами, а мудрый преподаватель, стою у доски (он действительно стоял возле передвижной доски, на которой удобно писать фломастером, а потом быстро стирать) и записываю длинную формулу вещества, которое нам с вами необходимо получить. Итак, приступим!

Глинкин, к полному изумлению своих сотрудников, очень бодро принялся заполнять пространство доски обозначениями химических элементов, давая каждому своему действию полное, исчерпывающее объяснение. Сотрудники вначале недоуменно переглядывались, потом, уяснив, что это не розыгрыш, что, оказывается, хозяин-то, как минимум, талантливый фармацевт, разделились на рабочие группы и принялись создавать препарат по рецепту магната…

— Откуда ты знаешь таблицу Менделеева? — Глинкин был поражен невероятно обширными, серьезными и глубокими познаниями Невзора. Старинный выговор колдуна, ранее тяжело ложившийся на слух, теперь почти уступил место вполне современной лексике. Глинкин приметил это еще загодя и, не вытерпев, изрек: «Вы и говорить стали как-то по-нашему», — на что Невзор, в присущей ему нахальной и порой откровенно хамской манере заявил: «Вообще-то, я в твоих мозгах проживаю, мне много места не нужно, хе-хе, мысли твои все вокруг меня, а думаешь ты по-русски. Я страсть какой любопытный, да и не дурак, понимаю, что со своими заворотами выгляжу осколком третичной эпохи, так что, считай, я от тебя, как это ни странно звучит, кой-чему учусь. Хотя ты, говоря между нами, — хомо не больно сапиенс…»

Но если словесные преобразования колдуна еще как-то можно было объяснить, то настолько фундаментальное знание Невзором химии произвело на всех присутствовавших, включая самого Глинкина, колоссальное впечатление.

— Таблицу кого? Менделеева таблицу? — Невзор в голове у магната даже присвистнул от возмущения. — Вообще-то, она ему приснилась, а известна была еще за тысячи лет до этого! Да на этой таблице зиждется вся лекарственная магия, чтоб ты знал! К тому же открою тебе секрет: таблица, которой пользуетесь вы, ровно вполовину меньше той, что известна мне. Люди, люди… Ваш недостаток ума в совсем малом знании вашем. Рабочих измерений у вас только три, тогда как их на самом деле пять. Химических элементов вам известно всего-то, почитай, что ничего, а то, как вы «летаете» в своих ревущих ушатах — это же просто смешно! Для того чтобы летать, просто надо уметь выключать земное притяжение.

— Невероятно звучит, — признал Глинкин. — Хотя, если учесть, кому я всё это говорю…

— Вы считаете, что живете на Земле одни. Как кто-то из вас придумал: «Человек — это звучит гордо!» Это звучит, не спорю, но не гордо, а так, как звучит вода в сливном бачке унитаза. Ваш век короток, такова воля богов, вы не чувствуете и не понимаете Вечности. Вам кажется, что есть только «сейчас», а внимания к давним эпохам имеете немного, а верней, и не имеете его вовсе. А всё уже давным-давно было когда-то придумано теми, кто жил задолго до вас. Просто гибли миры их, как вскоре погибнет и ваш, и вместе с мирами гибли открытия. В Атлантиде мы вовсю ездили по рельсам, плавали по морю на кораблях без парусов и летали по воздуху в тысячи раз быстрей, чем самая быстрая птица, и всё это было для нас в порядке вещей.

— Где? В Атлантиде? Так она действительно существовала? — в полнейшем недоумении спросил Глинкин. — А я всегда думал, что это сказки…

— Я, по-твоему, сказка? — огрызнулся Невзор. — С какой стати мне лгать тебе? Я живу так долго, что давно понял — лжи не существует. Ложь — это фантазия, а любая фантазия происходит из чего-то настоящего, значит, и сама фантазия со временем становится реальностью.

— А как там было? В Атлантиде?

— Там по-разному было, — уклончиво ответил Невзор. — Жили рабы, их хозяева, воины, короли… Мы жили, — неопределенно выразился он.

— Кто — вы? — Глинкина охватило любопытство, а поскольку разговор их происходил без помощи слов, то со стороны было странно наблюдать за мимической игрой лица магната. Складывалось впечатление, что его одолел нервный тик. Но никто из сотрудников особенно не разглядывал оказавшегося гениальным химиком хозяина, все в лаборатории были заняты решением интереснейшей, написанной на доске задачи, работа и впрямь кипела. Любой лекарственный препарат — плод долгих поисков и ошибок, но чтобы вот так, с ходу, по готовой формуле, что называется «начисто», создать сложнейшую вакцину — это, как ни крути, было делом неслыханным.

— Ты уверен, что тебе нужно это знать? — с подозрением в голосе спросил Невзор. — За то долгое время, что я провел без тела, внутри дубового саркофага, мой характер сильно испортился, учти это. Не люблю я лишних вопросов от тех, кто не в силах понять и постичь ответ. Ну, скажу я тебе, что мы — души Черного и Белого Дозоров, Шуйного и Десного путей? Разве ты поймешь хоть что-то?

— Я постараюсь, — мужественно настоял Глинкин. — Я хочу знать, кто живет в моей голове, поскольку порой мне кажется, что это просто основной симптом шизофрении и я говорю с тем, кого на самом деле нет и быть не может.

— Как нет и шизофреников, кстати сказать! — воскликнул Невзор. — Видишь ли, шизофрении на самом деле не существует, и это совершенно серьезно.

— Как «не существует»? Эта болезнь стара, как мир, — не поверил колдуну Глинкин. — У меня прямо вот здесь, на этом заводе, производят лекарства для ее лечения.

— Дурень ты, да и все вы дурни. Слабаки… На самом деле то, что вы называете шизофренией — это способность видеть параллельные миры и слышать мысли живых существ. Основной симптом шизофрении, ты говоришь? Но это никакой не симптом. Это потрясающая некоторых до глубины души способность разговаривать с душами, ушедшими за Краду, в Навь. Шизофреник стоит по одну сторону Калинова моста, оставаясь в Яви, а по другую сторону, за мостом, находится душа умершего. Внизу, под мостом, шумят огненные воды Смородины-реки. Они, словно кипящая кровь… Поверь, что я видел всё это не один раз, и это действительно величественная картина. Земными красками ее не изобразить, словами не описать. Ты, быть может, еще увидишь ее, если тебе повезет и Мара не поволочет тебя за ноги. Помнишь, что я тебе говорил? А что касается так называемого «шизофреника», то на самом деле всё совершенно не так, как ты думаешь. Стоя по разные стороны моста, они беседуют друг с другом, чужая душа и человек, но, конечно, не все слова души доносятся до «шизофреника» из-за шума реки. Вот и кажется порой, что он мелет какую-то ерунду, а это вовсе не ерунда, просто он повторяет слова из фразы, которую никак не может расслышать целиком. Язык «сумасшедших» особенный, а вам, земным людям, он кажется просто несвязным бредом. Вовсе и нет! Это те же самые слова, но необычным образом переставленные, имеющие совсем другой смысл, нежели тот, что они носят у вас, в Яви. Вот что такое «шизофрения», истинно тебе говорю. — Невзор хмыкнул. — Сейчас в это трудно поверить, а ведь я когда-то был таким же, как ты сейчас. Я был почти обыкновенным человеком, с одним только отличием: я умел говорить с богами и, поверь мне, я говорил с ними. Мой мир погиб из-за того, что говорящие с богами стали использовать этот дар неразумно. Для богов нет понятий «хорошо» и «плохо», боги создали этот мир. Мир, в котором есть нечто под названием «гармония», где примерно поровну того, что плохо для одних — хорошо для других, и наоборот. И те, кто умел говорить с богами, просили их о самых разных вещах. Например, сровнять горы с землей, или осушить море, или заставить звезды падать с неба на Землю. И всё это боги выполняли, ибо для них всякое деяние естественно и ни в какой цвет не окрашено: ни в белый, ни в черный. Если хочешь знать, а я должен сказать тебе это, потому что тебе предстоит жить в мире, которому еще только предстоит родиться, то богам нравится, когда люди их просят о чем-нибудь.

— Хотя это вовсе не означает, что их просьбы будут выполнены, не так ли? — заметил Глинкин.

— Смотря кто именно их просит, — сделал Невзор внушительную ремарку. — Кто и о чем. Если о своем, мелком и суетном, вроде мешка золота, который вы все так хотите отыскать, чтобы с его помощью предаться праздности и разврату, то такая просьба вряд ли когда-нибудь будет исполнена. Ну, если только она не является частью какого-то грандиозного божественного замысла. Вот, например, взять тебя. Тебе же не просто так позволили неправедно разбогатеть. Теперь ты понимаешь, почему тебя не нашли после того, как ты в семнадцать лет ограбил какую-то там товарную лавчонку, я уже и запамятовал, какую именно.

— Хозмаг, — смущенно пояснил Михаил Петрович. — Я не люблю об этом вспоминать.

— Но ведь забыть не получается? — засмеялся-закаркал Невзор. — Тем более что за то ограбление посадили в острог совершенно невиновного человека.

— Вот как? А я и не знал!

— А если бы и знал, то что? Пришел бы с повинной? Не лги самому себе. Да и не переживай сильно. Я же отнюдь не голос твоей совести, которую, замечу, находясь внутри тебя, я не больно-то видел. Какая-то она у тебя получается бесцветная, совесть твоя. Сомневаюсь, что она вообще в тебе квартирует. Может, мне всё это привиделось? Похоже, что вы с ней довольно давно уже расстались. Ладно… Ты не серчай. Просто мне нравится показывать их место людишкам, которые сильно задирают нос, думая, что весь мир у них в кармане.

— Мы совсем ушли от темы былого, — вежливо заметил Глинкин, которому весь этот разговор был неприятен потому, что всё в нем было сущей правдой.

— Да, лучше о том, что было много веков назад, когда эпоха людей шла на смену нашей эпохе. Многие из нас так преуспели в магии, что решили сразиться с богами и вступили с ними в битву. И день начала той самой битвы был днем начала конца Атлантиды. Против нас сражались легионы Навьих демонов, а их сущность куда сильнее человеческой породы, пусть даже речь идет о тех, кто подчинил себе всеобщую магию, и в особенности магию черную. Демоны не имеют тела, всей этой тяжелой, неповоротливой плоти, в этом их великое преимущество. Хотя порой без плоти неловко, — усмехнулся Невзор, — уж я-то знаю. Легионы Нави смяли нас и почти полностью истребили. Из семи племен Атлантиды в живых остались лишь два племени: монголы и арии. Я тогда был человеком из плоти и крови, белым арием, и перешел на большую землю с тонущего острова вместе с остатками народа Атлантиды. С берега новой для нас земли мы видели, как под воду ушел наш прежний мир, и многие рыдали, но не все. Были и такие, кто радовался своему спасению, а особенно тому, что многое еще впереди. Я был именно среди этих и не унывал совершенно. Зачем сожалеть о прошлом, которое прошло? Лучше жить настоящим и приближать будущее, стараясь влиять на него.

— Согласен, — Глинкин немного помедлил, словно решаясь на что-то, и наконец спросил: — Раз вы говорите, что тогда, невесть сколько времени тому назад, были белым арием, то еще раньше вы тоже кем-то «были»? Кто же вы такой?

— Снова ты лезешь куда не следует, — без прежнего раздражения, скорее с грустью посетовал Невзор. — Я не смогу тебе ответить на этот вопрос, ибо ответ на него лежит за гранью людского разума. Ты, чего доброго, и впрямь свихнешься, а это не входит в мои планы, меня твое тело вполне устраивает. А если ты впадешь в безумие, то здесь, помимо меня, начнут шастать все, кому не лень: духи, бесы, демоны и прочая мелочь, соседства с которой я не выношу. Они примитивные и грубые создания, только для убийства и годные, любят селиться в умалишенных целыми колониями. Но, чтобы хоть немного избавить тебя от мучительного любопытства, скажу, что ты не первый человек, в мозг которого я попал таким способом. Тот арий из Атлантиды был великим магом и колдуном, я прожил в его теле тысячи лет, настолько мне подошло всё, что было в нем, смертном. И я жил бы в нем и по сию пору, если бы не Вышата, будь он проклят.

— Это значит, что и во мне ты проживешь не меньше?

— Посмотрим, — уклончиво пробормотал Невзор, — на этот раз у нас всё должно получиться, и Черный Дозор уже в пути.

— Дозор? Что это значит?

— Проклятье! Я думаю, а ты меня слышишь! — взбесился Невзор, и у Глинкина сильно закружилась голова, он чуть не рухнул на глазах у всех прямо посреди лаборатории. — И ничего, к сожалению, с этим не поделаешь, — продолжал Невзор, — приходится терпеть неудобства, связанные с существованием в качестве паразита внутри чужой плоти, раз своей давным-давно нету. Ладно уж, так и быть, расскажу тебе о том, что было тогда, слушай. Мы скитались до тех пор, покуда не вышли на большую равнину, разделенную узким, очень глубоким ущельем, собрали Великое Вече и разделились на два лагеря: одни сели по левую сторону от ущелья, а другие — по правую сторону. Мы должны были населить новый мир, дать всему названия… И те, кто сидел по левую руку, славили Чернобога Рогатого Велеса и Мару — Богиню, жену его. Славили тех, кто владычествует в смерти, тех, которые забрали в Навь так много мятежных братьев наших. И я был среди таких и был ими избран предводителем. Мы говорили, что жизнь произрастает лишь из смерти, и настаивали, что в новом мире должны быть войны, болезни, разруха и поэтому нужна частая смерть — ведь смерть — это всегда обновление! Я был там, среди тех, кто чтит Мару и по сей день, Гой-Ма! О! Что это было за величайшее сборище! Я помню, что мы тогда пели. «Я истово желаю твоей смерти» — вот что это была за песня. Я бы тебе напел, да нынче я не в голосе, хе-хе. Мы решали, каким будет мир, какой быть эпохе, которая закончилась только с падением Египта. И закончилась, замечу, совсем не так, как того хотели мы, оставшиеся на левой стороне. А те, кто собрался по правую сторону, кричали, что жизнь людская и так коротка, что счастья человеку отпущено мало, да он часто его и не ведает, истинного-то счастья. Поэтому они предлагали то, что называли «мирным миром», где смерть если и наступает, то лишь от естественной старости, где все людишки живут по сто двадцать лет и больше. Спорили мы тогда весьма громко, и до такой степени, что все охрипли, да так никто ни с кем ни в чем и не согласился. Тогда вышел от правой стороны Вышата, а от левой стороны я. И начали мы друг с другом словесами куражиться, да только Вышата меня перехитрил. В руках у него был посох, он оторвал со своего посоха росший на нем зеленый лист и бросил его в ущелье: но не жертву Богам принес он, а возмутил повелителей Смерти, бросив им каплю земной жизни, ибо не ущелье то было, но врата в Иное Царство, или в Навь — обитель Кощного Бога, а мне… — Невзор как будто немного замешкался, минуту-две он молчал, видно, переживая в памяти что-то непостижимое. — Мой посох ты держал в руках. Он из мертвого дерева. Такое вырастает только в ноябре, в темных лесных чащобах, и сама Мара, лик Ее, идол Ее, из того дерева только и режется. И стоит он на капищах для поклона Пекельной Богине и жертвы кровавой в Ее честь. Я к тому это сказал, что на моем посохе ничего не растет и никогда не росло, ибо мертвое дерево на дает побегов. И тогда, когда я понял, что, кроме меня самого, у меня ничего нет, я решил принести в жертву Черным Богам самого себя, отказавшись от никчемной жизни собственной плоти. Я прыгнул с обрыва и полетел было вниз, но меня вытолкнуло наружу, обдав раскаленным воздухом. То было пламя Велесовой кузни! И явилась тогда сама Мара — Черная Богиня и воспарила над нами, сидящими по левую сторону. И лик Ее был грозен и ужасен для тех, кто сидел напротив нас. Мара им казалась воплощением Погибели: глаза Ее тогда были навыкате от ярости. На теле Ее проступали знаки тлена, и оно смердело, как труп, а одежды Ее были мокры от крови и гноя. В правой руке у нее были Велесовы вилы, обращенные зубцами вниз, а в левой руке своей она держала чару из черепа человечьего, наполненного кипящей кровью из Смородины-реки. Ее окружали бесчисленные бесы и демоны, привидения и упыри, и стая черных собак бежала за ней, лакая кровь Ее и гной. Под ногами Ее кишели змеи и разлагавшиеся тельца новорожденных младенцев, а земля гудела, и вырывались из Навьих врат языки темно-багрового, пекельного пламени. Вот что видели сидевшие по правую сторону, и ужасались увиденному, и впадали в безумие от ужаса своего!

— А что же вы? — затаив дыхание, задал мысленно свой вопрос магнат, явственно видящий ужасную картину описанных колдуном событий. — Что видели вы? Те, кто остался по левую сторону?

— Мы? А мы видели Мару иной… Она шла к нам в лучах самосиянного света мудрости своей, и одежда Ее сияла, подобно Солнцу, и Месяц был на челе Ее. Руки и грудь Ее были украшены драгоценностями и каменьями самоцветными, и в правой руке, в деснице своей, держала Она красный цветок, и серп был в левой руке Ее, шуйце. Он блистал лунным серебром. Серп Ее означал конец всему живому, был знаком срока, отмеренного всему сущему, он был порогом, отделявшим былое от грядущего, разделом был для тела мертвого и вечно живой души, знаком был начала пути в новый мир и знаком Времени Вечности. Понимая это, мы смотрели на Нее и видели, что нет предела Ее величию. И те, кто был справа, убоялись Мару-Мать и прокляли Ее так же, как проклинают люди всё, что недоступно их пониманию. Нам же, Ее верным слугам, она сказала так: «Когда рухнут своды небесные на землю и прольется дождь каменный, когда сделается земля от засухи железной, а реки и моря возгорятся огнем, когда на месте могучих гор появится пустыня, когда всякая жизнь завершится, то обернется свет белый кромешной тьмою. И тогда оборвет свои цепи супруг мой Чернобог Велес Рогатый, а Великий Волк, слуга его верный, что покой Чернобога до срока стережет, железными зубами своими загрызет белых волов, что воз Ярилы-Солнца волокут по небу. И будет так, что ось Всемирья надломится, и сойдутся тогда боги в последней смертельной битве. Помните о знамениях начала конца этого мира. Уйдет под воду остров, населенный теми, чьи глаза узки, так же, как до этого утонула и ваша земля Атлантида. И треснет черный Алатырь-камень, на котором мир доселе стоял, рухнет Дуб могучий, царь древ, и всплывет кверху брюхом великая Белая Рыба в холодной реке. Увидев то, придете ко мне, ибо я уже буду средь вас, и вы узнаете меня по звукам имени моего, по недугу тела моего, мною избавленного от страданий. Тела, коего прекрасней нет. Придете под груди мои полные и укроетесь от доли смертных. В волосах моих переждете беду. В устах моих сладких забудете обо всем. Сольетесь со мной, как и я с вами, когда весь мир вокруг станет костром погребальным, а тела ваши покрыты будут копотью. И тогда наступит век Кощный, время Велеса Рогатого и Мары. И узрите рассвет черной Луны, в чьем свете явлюсь к вам, и сольемся с вами в объятьях родовых, и буду я жить вечно и вечно править, ибо нет у меня и у смерти конца, а есть лишь начало, дарованное жизнью. Вам же завещаю я идти моим путем, куда укажу вам левым, шуйным перстом своим. И станете отныне радарями пути Шуйного, пути Мариного. За служение ваше дарую вам лишения и потери, которые учат ценить то, что невозможно утерять. Дарую вам болезни и недуги, что учат смотреть на жизнь дальше слабого тела вашего. Дарую вам саму смерть, что научит вас видеть бессмертие. Дары мои — для невежд — кара лютая, для вас же — благословение мое. Завет мой вам таков будет: не отвергайте мира, но и маете его не поддавайтесь, и тогда узрите истину в сердце вашем. Узрите, не поддавшись кривде и ослеплению спесью Бога небесного, который всегда побеждает в малом, но смерть, дар мой вам, он победить бессилен». Вот как сказала Она, та, что Владычествует в Смерти. И слово Ее каждый из нас сохранил в точности у себя в сердце. И так, воодушевившись, поворотили мы против тех, что встали против нас. Но тотчас отверзлись небеса, и к ним, светом Ирийским озарен, спустился с небес по белой лестнице из белоснежных облаков Сварог Изначальный, Белобог-Творитель. Спустился, приняв вид могучего старца. И задумали мы тогда биться за своих богов друг с другом, и с криками бросился брат на брата. Но лишь до края ущелья дошли, как до самого неба поднялась стена огня. С правой стороны пламя было багровым и темным, пекельным, что всякий свет пожирает, вбирая его в себя. И то было пламя Нави подземной, края, где Мара безвременно правит. И ужаснулись тогда все, кто готов был в бой за Сварога идти, а с нашей стороны пламя оказалось светлым, жарким и белым. И стало нам тогда понятно, что не время сейчас разделять целое, коли оно так друг в друга проросло, что в свете есть пекельное пламя, а в ночи есть свет. В том гармония в мире и состоит, понимаешь?

— Всё понимаю. — Перед глазами Глинкина ясно мелькали картины, что описывал ему Невзор. Михаил Петрович почувствовал, что от тела его самого почти уже ничего не осталось, ведь даже воображением его завладел колдун, поработил волю. «Пусть лучше так, — подумал магнат, — пусть жизнь тела без жизни души, и наоборот, но я хочу жить вечно, и эти условия меня не пугают».

— Ты быстро схватываешь, человечек. Еще бы! Ведь мы почти слились с тобой, — пояснил Невзор.

— От меня скоро совсем ничего не останется? — равнодушно поинтересовался Глинкин.

— Не переживай так. Я бы не смог заменить твою душу своей, ведь у меня, пожалуй, больше и нет души, — холодно заметил Невзор, — поэтому кое-что от тебя останется, но способность любить ближнего своего, которая у тебя в зачаточном состоянии всё же присутствует, исчезнет полностью. Это я к тому, что ты перестанешь постоянно вспоминать своих домочадцев и вздорную жену, которая блудом срамным, маханием любовным с одним из твоих слуг уже давным-давно грешит.

— Наплевать мне на это. Даже думать о том не стану. А что у вас было дальше?

— Дальше? А дальше решено было братоубийством не заниматься, а идти всякому своим путем и вести за собой вас, людей. Обычно те, кто идет впереди, называются Дозором. Шуйный путь, он для Десного кажется черным. Что ж, мы не против, если черный цвет — это наш цвет. Видишь ли, Сварожьим прихвостням достался белый цвет. Вот тогда мы и разделились на Черный и Белый Дозоры, и Черный Дозор пошел Шуйным путем, указанным Марой, чью волю храним, а Белый Дозор двинулся по Десному пути, указанному Сварогом. Черный Дозор служит Маре и Велесу, приближая кончину этого мира и великое обновление, без которого немыслимо всё новое на этой Земле, а Белый Дозор пытается спасти то, что хочет разрушить Дозор Черный… Внимание! К тебе проситель! — заметил Невзор заведующего лабораторией, завлаба, вежливо ожидающего своего хозяина неподалеку.

— Ну? — коротко спросил у завлаба Глинкин.

— У нас всё готово, Михаил Петрович, — завлаб достал из нагрудного кармана халата пробирку, как следует плотно закрытую черной резиновой пробкой. — Прикажете отправить на испытания?

— Вот это? Дайте-ка сюда, — Глинкин повертел пробирку в пальцах, вернул заведующему со словами: — Запускайте в серию. Как я вам уже говорил: десять тысяч доз. Всю партию доставите мне лично, прямо в мой кабинет.

— Но как же без испытаний? — изумился завлаб. — Ведь так нельзя! Не положено!

— Вас это не касается, — двусмысленно ответил Глинкин. — Делайте, что вам говорят. Я вам плачу не за пререкания со мною.

Заведующий побелел от страха, поклонился и поспешил удалиться.

— Вы говорили, что скоро начнется мор. Когда же его ждать?

— Он уже почти начался, — ответил Невзор. — Теперь совсем скоро. На старике, лежащем в больнице, моя роковая печать, в его крови смертельная зараза. Да свершится Ею предначертанное, да падет мир! Слава Маре! Вторь за мной!

— Мара-Ма, Мара-Мать, — словно зачарованный, повторял за Невзором Глинкин. — Дева Зимняя, правь безвременно. Кровь кощная, ядовитая, моровая, да смешается со здоровой, да содеется зло превеликое…

Глава 7

Начало конца — Неожиданный компаньон — ДНК — Черная благодать — Роковой полет

1

Состояние Войтова было стабильным. Лёша звонил в госпиталь каждый час и никаких тревожных новостей ему не сообщали.

Спиваков не мог предположить, как именно поведет себя препарат, с какого времени начнется его позитивное воздействие. На вторые сутки, на третьи… Отложить вылет было бы непростительной глупостью, так решил Алексей. На Камчатке скоро начнется сезон ураганов и проливных дождей, погода окончательно испортится и здорово похолодает. Тогда пытаться свершить задуманное будет делом, почти неосуществимым: смерть от переохлаждения, от падения в горах, смерть в водах внезапно разлившейся реки — всё это было реально предсказуемым исходом такого путешествия. Лёша предполагал добраться в долину, проделав путь в 600 с лишним километров по земле и не доверяя воздушной дороге. Ненадежно. Вертолеты на Камчатке частенько падали, риск был неоправданным, а раз так, раз придется потратить на дорогу в заповедник несколько драгоценных дней, то необходимо было иметь их в запасе, как можно раньше вылетев из Москвы. Капельница была поставлена генералу в понедельник, в первой половине дня. В оставшееся до вылета время Лёша занимался рабочими делами в институте, и в том числе согласовал день и время утверждения препарата в госкомиссии.

— Может быть, вам что-нибудь нужно? — поинтересовался Лёша у чиновника из комиссии и удивился, услышав, как обиделся этот человек, судя по его резко изменившемуся тону:

— Послушайте, господин Спиваков, ничего мне не надо. И так на каждом углу всяк норовит полить чиновника грязью. Вы, по всей видимости, тоже считаете, что все мы сплошь казнокрады и взяточники?

— Простите меня, — пристыженно ответил на это Алексей, — я как-то не привык иметь дело с честными чиновниками, я рад, что вы исключение, и уверен, что вы не один такой.

— Исключение, хм. — Чиновник на том конце телефонной линии, казалось, задумался. — Да как вам сказать? Никакое я, конечно, не исключение, но вот… только…

— Ну, что, что? — нетерпеливо подстегнул его Лёша. — Вы давайте как-то определенней выражайтесь. Ближе, так сказать, к делу.

— Алексей Викторович, я же знаю, кто за вами стоит, чей вы человек, тоже знаю, — вздохнул чиновник, — так что, как говорится, мне «и хочется, и колется». У вас возьмешь, так потом ведь проблемы могут быть, и скорее всего они у меня будут.

— Послушайте, уважаемый! Как вас там? — Лёша нервно передернул плечами. — Вы мне скажите, что вам конкретно нужно, и покончим с этим. Я знаю, в какой стране живу и как здесь принято решать вопросы, мне также известно. Правило системы гласит: «Не подмажешь — не поедешь». У меня с вами отношения предельно доверительные. Даю вам слово, что никто ничего не узнает, тем более что мой куратор со стороны администрации президента генерал Войтов в данный момент находится в госпитале.

— Да? А что с ним? — вкрадчиво поинтересовался чиновник.

— Ничего особенного, к счастью. Подагра, — солгал Алексей. — Ну, так сколько я вам должен, чтобы вы пропустили препарат в серийное производство?

— А если я вам скажу, что мне уже заплатили за то, чтобы это случилось как можно скорее? — совершенно неожиданно спросил чиновник и вопросом своим сильно озадачил Лёшу.

— То есть как это? — удивился Спиваков. — Вы меня разыгрываете? Сейчас не до этого! Я через сутки улетаю на Кам… кхе-кхе, простите, что-то в горле запершило, улетаю в теплые страны, я хотел сказать, и мне нужно решить с вами вопрос сейчас.

— Вам знаком Михаил Петрович Глинкин?

— Разумеется.

— Он весьма усердно хлопотал за скорейшую приемку этого вашего «чуда» и в том преуспел, — совершенно честно ответил чиновник, — так что летите вы себе спокойно куда угодно. Вы же в отпуск собираетесь?

— Да-да!

— Вот и отдыхайте. Когда вернетесь, всё уже будет готово. Глинкин хочет, чтобы ваш препарат производили его заводы — это же яснее ясного. Вот и «убедил», так сказать.

— Ну, тогда все понятно, — с облегчением выдохнул Лёша. — Да пусть производят, конечно! Чем я буду куда-то тыкаться, что-то кому-то объяснять, так лучше я у Глинкина размещу заказ, и дело с концом!

— Желаю здравствовать, — откланялся чиновник.

Лёша подивился проницательности и предпринимательской сноровке Глинкина. Лишь спустя несколько минут он вдруг отвлекся от текущих дел, потер лоб и подумал: «А откуда этот Глинкин, собственно, знает о препарате?» И хотел было продолжить дальше развивать свою мысль, но тут в дверь кабинета кто-то постучался.

— Войдите! — крикнул Алексей, и на пороге возник Квак собственной персоной.

— О! Александр Кириллович! — обрадовался Лёша. — Всегда вам сердечно рад! Как вы? Как выходные?

— Пожалуй, ничего особенного. Был на даче. Смотрел старые фильмы в новом качестве, спал…

— Вот как? Старые фильмы? «Семнадцать мгновений» в цвете не пытались смотреть? — поинтересовался Лёша, который всем задавал этот вопрос, поскольку имел на его счет свое незыблемое мнение.

— Ну что вы?! Как можно?! — по-настоящему возмутился Квак. — Это же преступление, так испортить великолепный, великий фильм!

Алексей буквально просиял. Ему стало очень приятно, как бывает приятно всегда, когда вдруг оказывается, что твой собеседник и коллега — еще и твой единомышленник, и у вас с ним общие предпочтения. Это сближает.

Лёша предложил Кваку присесть, стал рассказывать ему о планах, намеченных им по возвращении:

— Первым делом, разумеется, поставки в ведущие федеральные онкоцентры. Это в наивысшем приоритете, Александр Кириллович. Затем все переходим на осадное положение, весь коллектив института будет жить тут же, на территории «Альтаира», в щитовом городке.

— Это зачем же так по-спартански? — удивился Квак.

— Затем, что я из своей поездки планирую привезти кое-что особенное, — проговорился Лёша, но решил, что уж «своему-то» можно знать, и, понизив голос, признался: — Я, Александр Кириллович, улетаю очень далеко, на Восток.

— В Японию? — удивился Квак. — Вы же говорили вроде, что летите в отпуск куда-то на юг Европы? Так, кажется?

— Нет, не в Японию, — Лёша помедлил немного, потом решил: «Ничего страшного. Он же свой. Да и вылет уже совсем скоро. Что может произойти? Обязательно надо, чтобы кто-то знал, куда я собираюсь, а то мало ли…» — Я на Камчатку лечу, — выдал свою тайну Лёша. — И не в отпуск, совсем не в отпуск. Я работать там буду, искать…

— Искать будете? — живо заинтересовался Квак. — Что же вы там собираетесь найти?

Лёша понял, что зашел слишком далеко.

— Простите, Александр Кириллович, но я верю в приметы. Хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах. Простите, но я не могу вам сказать. Прошу понять меня правильно.

— Ну, как вам угодно, как вам угодно, — с показным равнодушием в голосе и в жесте вяло поднятой руки ответил Квак, — я вас не неволю, боже упаси. А вы что делали на выходных, Алексей Викторович? — сменил тему коварный заместитель директора, не ожидая, что его вопрос вызовет такую реакцию: Лёша густо покраснел, прямо зарделся, пробормотал что-то невнятное, потом, словно опомнившись, взял себя в руки, и лицо его приобрело прежний оттенок.

— Если совсем честно, я слегка выпил во время банкета в пятницу, а потом прилично напился в ночь на субботу и все два дня страдал абстинентным синдромом, а проще говоря, похмельем. Я же вообще не пью. Ничего и никогда. А здесь… — Лёша махнул рукой. — Я чуть не убил себя, вот что значит монголо-татарское иго для нас, славян. Благодаря его наследию у нас в организме совершенно отсутствуют необходимые для переработки этанола ферменты, печень отказывается нейтрализовать алкоголь, похмелье жутчайшее, а доза-то, признаться, детская. Кому сказать — засмеют! Чекушка водки!

— Может, какая-нибудь некачественная водка, мало ли… Значит, на Камчатку вы, — задумчиво произнес Квак, глядя куда-то мимо Лёши и старательно изображая перед ним свою детскую мечту о дальних походах. — Эх, и я бы с вами махнул! Ведь ни разу там не был, а говорят, там красотища невероятная! Край Земли… Возьмите меня с собой? Нет, я серьезно! — загорелся было идеей Квак, про себя лихорадочно соображая: «Если он найдет что-то, там его и закопать». Но столь очевидному (для людей знающих) Квакову коварству не суждено было сбыться. Лёша сразу же и категорически ему в этом отказал:

— Простите, Александр Кириллович, но что мое, то мое. А потом, я уже давно привык быть один. Так лучше получается сосредоточиться. И кроме того, возьми я вас, кто же станет контролировать выполнение текущих дел здесь? Институт нельзя оставлять совсем без руководителя! Вспомните, что случилось с французской армией после отъезда Наполеона из Москвы.

Квак обратил всё в шутку: мирно поднял руки, показывая, что он и не смеет ни на чем настаивать и всё прекрасно понимает. Мечта — есть мечта, это такая вещь очень индивидуального пользования, нельзя ее нарушать посторонним вмешательством.

— Вот вы говорите, что привыкли путешествовать в одиночку. Позвольте задать личный вопрос? — изменил вектор беседы Квак, и Алексей кивнул: «Спрашивайте». — У вас есть друзья, подруги?

Лёша с сожалением развел руками:

— Друзья все, кто в бизнесе, кто где-то еще. Словом, в делах. А подруги… Их количество, превышающее одну, требует немало свободного времени, а также известной страсти к переменам и разнообразию в плотских утехах. Мужская, конечно, история, но я в нее как-то не попал. У меня была подруга… — Он осекся, понял, что сейчас все предметы вокруг потеряют резкость, и этот Квак, который на подсознательном уровне всегда вызывал у Алексея скрытую в тумане неприязнь, станет свидетелем его глубокой, очень личной драмы.

— Извините, я, видимо, у вас что-то не то спросил, — Квак встал, собираясь откланяться. — Всего доброго. Еще увидимся перед вашим отлетом, полагаю.

— Моя подруга умерла от рака, — медленно произнес Лёша, глядя в одну точку перед собой. — Сядьте, прошу вас. Еще на минуту. Присаживайтесь, вам говорят! — выведенный своим признанием из состояния шаткого душевного равновесия, возвысил голос Лёша. — Вот что: начинайте поставки «Salvarevitum» в клиники. У меня давно просят его ребята из онкоцентра Блохина. Дайте им, пусть берутся за дело. Кто знает, сколько жизней мы не спасем, покуда будем ждать официальной регистрации препарата? Так нельзя. Пусть они начнут.

Квак представил себе, как он придет к Глинкину, как солжет ему, что это он, лично он подтолкнул Спивакова к решению о несанкционированном распространении незарегистрированного, а значит, незаконного препарата «Salvarevitum» в онкологических стационарах. Скажет, что есть прямой смысл в том, чтобы обратиться в прокуратуру, и пусть против Спивакова возбуждают уголовное дело. «Всё, птенчик, допрыгался», — с наслаждением подумал Квак и улыбнулся так широко, как только мог:

— Разумеется, Алексей Викторович. Я так и сделаю, всё в точности исполню. Вы великий гуманист, говорю это без лести и предубеждения. Я полностью разделяю ваше мнение. Спокойно летите исполнять свою великую миссию, а я тут, на месте, позабочусь обо всем.

Лёша от души поблагодарил этого подлеца и иуду, пожал ему руку, пожелал всех благ и всего, что положено желать в таких случаях. Квак поспешил доложить о беседе Глинкину, а Лёша, набросав список необходимых ему в дорогу вещей, отправился за покупками. В магазине он выбрал здоровенный и очень удобный рюкзак, куда помещалось альпинистское снаряжение, набор консервов, утварь туриста и, разумеется, купил палатку. В оружейном магазине им был куплен карабин «Сайга», добротный армейский кинжал, высокие, чуть не до колен, ботинки на грубой подошве, теплый стеганый бушлат, шлем на случай камнепада и множество необходимых в таком предприятии вещей. Их набралось столько, что когда он вышел из очередного магазина с покупками и попытался засунуть всё это в автомобиль, то вместительный багажник «Ауди» отказался закрываться. Шофер Виктор покачал головой:

— Как вы всё это на себе попрете? Тут на глаз у вас килограммчиков шестьдесят груза. С такой выкладкой решили лазить по горам? Хотите совет постороннего? Выбросьте вот это, вот это и это, — он указывал на разные предметы, которые Лёша прежде посчитал совершенно необходимыми. Виктор продолжал: — И таким образом сократите вес вполовину. Послушайте меня, я в Афганистане в свое время много полазил по горам. Там лишние сто граммов уже ощущаются непосильной ношей, а такой вес вы просто не сдвинете с места, вам лошадь понадобится.

— Значит, куплю лошадь, — устало улыбнулся измученный непривычной для него покупательской активностью Спиваков. — Я воспитан на приключенческих романах, где авторы любили подбрасывать жертвам кораблекрушений ту или иную нужную в обиходе вещицу. Или, на худой конец, они эти вещи мастерили сами. У меня же нет для этого необходимых знаний, я привык к известному комфорту и пользуюсь, пардон за интимные детали, только трехслойной туалетной бумагой, а о том, как я все это потащу, я подумаю, когда окажусь на месте. Такова современная безбашенная молодежь, милейший Виктор.

Водитель махнул рукой.

— Одному в такое место… Взяли бы меня с собой, что ли? Мне в ваше отсутствие, чем прикажете заняться? Машину драить с утра до ночи? Или тоже в отпуск? В Туретчину? Нажирать брюхо в отеле по программе «Всё включено»? Эх, я всё бы отдал, чтобы с вами на Камчатку махнуть. Как представлю себе, что иду с рюкзаком среди такой природы, какая, наверное, в день Сотворения мира была, так просто дух захватывает! Как вы там один, Лёша? Опасно ведь…

— Ммм… — только и ответил Спиваков, размышляя над предложением своего шофера и припоминая совет Войтова. — Странно, но что-то сегодня все намереваются составить мне компанию.

— Да ладно, — с обидой в голосе ответил Виктор, — я все понимаю. Извините за навязчивость, размечтался на старости лет.

Лёше стало стыдно. Он хотел было извиниться, но… мы часто принимаем молниеносные решения, и они, как ни странно, порой оказываются правильными.

— Но ведь билетов небось уже нет, — задумчиво пробормотал Лёша, — хотя, может быть, какая-нибудь бронь…?

— Как? Значит, вы все-таки не против?! — просиял Виктор. — Нет, серьезно?! Мне можно с вами?! А билет — ерунда! У меня свояк в турфирме работает, раздобудет, спекулянтская рожа!

— Пожалуй, я действительно не донесу всё это один, — Лёша кивнул на доверху забитый багажник, — так что я только «за». А палатка у меня, она, один чёрт, двухместная.

— Ура! Сегодня лучший день в моей серой жизни! — Шофер был вне себя от радости. — Вы даже не представляете, что это для меня значит!

— Догадываюсь, — Лёша лукаво прищурился. — Свобода?

— Именно! — воскликнул шофер. — Свобода! Нет ее слаще!

2

Войтов начал подкашливать к вечеру вторника. Язвы на его груди стали выделять мутноватый гной, смешанный с кровью, и медсестре приходилось менять генералу повязку дважды в час. Его осмотрел дежурный госпитальный врач Семенов, решил, что нет ничего особенного, обыкновенный асцит, вода в брюшной полости, так и положено при раке — брюшина сдавливает легкие, отсюда и кашель. Это незаразно.

— Как вы себя чувствуете? — Врач был добряк: поправил Войтову подушку, погасил светильник на прикроватной тумбочке, потрогал лоб — нет ли температуры. Температура если и была, то совсем слабенькая.

— Да вот, кхе-кхе, кашель что-то… Замучил, ей-богу, доктор. Дали бы вы мне какую таблетку? — попросил генерал. — А то ведь просто невозможно. Спать охота: слабость, а тут еще и кашель, чёрт его задери, кхе…

— Таблетку вам? — Доктор смешно поморщился, словно от щекотки, смешно открыл рот и сам закашлялся, да так, словно был он заправским курильщиком и такие приступы кашля были для него нормальным явлением.

— Таблетку медсестра принесет… сейчас, — доктор, непрестанно кашляя в кулак буквально выскочил из палаты генерала, сквозь кашель приказал сестре дать Войтову мочегонное и быстро прошел в ординаторскую, где несколько врачей заняты были каждый своим делом.

Кто-то заполнял историю болезни пациента, кто-то занимался иной бюрократией, столь обычной в любой врачебной (и не только) деятельности, а кто-то просто читал газету. Здесь кашляющий доктор с трудом остановил свой приступ с помощью двух чашек горячего чая с медом, любезно принесенного из дома одним из коллег.

— Доктор Семенов, у вас инфлюэнца? — шутливо спросил его доктор Хайт.

— Понятия не имею, — пожал плечами Семенов, — должно быть, аллергическое проявление. Меня чуть наизнанку не выворотило, простите за подробности.

Время шло к полуночи. Опустела ординаторская. Доктора разошлись по своим отделениям, подкашливая. Их не особенно беспокоило собственное самочувствие, тем более что приступ кашля был единовременным, легко снимался с помощью традиционных средств и рецидива не имел.

В течение ночи со вторника на среду приступообразный кашель в той или иной мере испытали все сотрудники и пациенты госпиталя, поэтому ночь в учреждении прошла беспокойно. А наутро медсестры, врачи, охранники, водители «перевозок», сменившись, вышли за ворота госпиталя, и вместе с ними пришла в город тихая и быстрая смерть.

…Петр Никитич Войтов — отставной генерал, умер в ту минуту, когда шасси борта номер 827 втянулись в фюзеляж принадлежащего «Аэрофлоту» «Боинга», уносившего в небо задумчивого и озабоченного не покидающим его тревожным предчувствием Лёшу и его теперь уже не водителя, а напарника и компаньона в путешествии Виктора. В госпитале никто и не подумал звонить в НИИСИ, так как никто ничего не знал, а медсестра «устроившая» тогда Алексею капельницу с физраствором, была настолько озабочена состоянием своего здоровья, что даже и не вспомнила про тот случай. У нее внезапно начались сильнейшие головные боли, которые ненадолго отступали лишь после приема нескольких таблеток обезболивающего, причем каждый раз его нужно было всё больше, а в восемь часов вечера медсестра упала прямо в коридоре отделения, да так и осталась лежать неподвижно. Ее госпитализировали с подозрением на инсульт, спешно сделали томограмму черепа и убедились, что никакой инсульт здесь ни при чем, а всему виной опухоль.

— Так выглядит рак мозга, — посмотрев на снимок, определил специалист, выполнявший исследование, и… закашлялся.

Медсестра умерла спустя двадцать восемь часов после незначительного приступа кашля. Ее организм сопротивлялся удивительно долго. Доктор Семенов скоропостижно скончался всего через десять часов, и вскрытие выявило причину смерти — рак легкого с обширными метастазами в различные органы. Врачи, с которыми он контактировал в ординаторской, все до единого умерли примерно в одно и то же время, причем двое — от рака желудка, один — от рака печени, а причиной смерти доктора Хайта стал рак предстательной железы. Заболевание протекало у них с молниеносной скоростью, в кратчайший срок пройдя все стадии от начальной до четвертой степени. Пышущий здоровьем доктор Хайт — добродушный толстяк весом под сто двадцать килограммов за восемь часов буквально «усох» на глазах, кожа его из розовой и гладкой сделалась бледно-зеленой, гемоглобин упал до предельно низкого уровня. Подобные симптомы присутствовали у всех умерших странной смертью, и количество этих случаев, первоначально не вызывавшее никаких опасений, к вечеру среды по московскому времени достигло тысячи двухсот сорока восьми человек. Самолет Спивакова пролетал в это время над Уральским хребтом, пересекая в воздухе незримую границу Европы и Азии. Лёша читал английский медицинский журнал, Виктор решал кроссворды из сборника, купленного в аэровокзале. Оба не знали и не могли знать, что в Москве, теперь уже повсюду, кашляют люди. Кашляют гуляки в ресторанах, машинисты и пассажиры метро, офисные служащие, милиционеры, кашляют школьники, депутаты Госдумы, продавцы и кассиры магазинов, рабочие на стройках, автомобилисты. Кашляют прохожие, пассажиры электричек и поездов дальнего следования, отошедших с московских вокзалов, пассажиры самолетов внутренних и международных авиалиний, вылетевших из московских аэропортов, дальнобойщики…

Сперва никто не придавал этому значения. Подумаешь, какой-то там кашель! Аптеки испытали настоящее паломничество кашляющих людей, просивших дать им «что-нибудь от кашля». Как правило, после единственного приема любого средства кашель переставал мучить своего невольного владельца, и тот сразу же забывал о неприятных ощущениях с тем, чтобы в полной мере начать испытывать их, но теперь уже в виде внутренних болей: сперва почти неощутимых, а спустя несколько часов непереносимых без уколов обезболивающего наркотика. В ночь со среды на четверг «Скорая помощь» Москвы перестала справляться с количеством вызовов, и оператор по телефону предупреждала звонивших, что ждать бригаду им придется не менее часа, так как творится что-то неописуемое. Количество свободных мест в больницах стремительно сокращалось…

3

Еще в самом начале работы над «Salvarevitum» Алексей пошел по пути исправления дефекта кода ДНК, получаемого, как правило, еще при зачатии человека. ДНК несет в себе программу нашей жизни, разумеется, не настолько подробную, в которой было бы прописано всё, что произойдет с человеком, вплоть до бытовых событий и личных переживаний, но вот что касается заболеваний, которые человеку предстоит пережить, то все они уже заранее заложены в программу, и возможность прочтения кода ДНК, или генома, может показать, как на ладони, все людские болячки, и в том числе, конечно, рак.

Получив при рождении программу, человек, помимо своего желания, начинает ее исполнять, называя эту программу своей судьбой. Всё то неприятное, что происходит с его здоровьем, человек привык объяснять чьим-нибудь посторонним воздействием, тогда как его гипоталамус, постоянно проверяющий состояние организма, уже имеет от ДНК самые четкие инструкции на случай любого изменения в крови и в системах организма. Как только этот «аналитический центр» понимает, что складывается благоприятное для развития той или иной болезни условие, он немедленно и безжалостно запускает механизм развития недуга. Если угодно, то этот самый гипоталамус представляет собой систему людской самоликвидации, и воля Божья входит в человека через него, ведь программа «судьбы» заложена в нас нашим родом, в котором каждый из предков добавлял что-то от себя. Боги ведут человека по пути, который он выбирает, и на пути этом человек может ускорить или замедлить выполнение своей программы, по сути, самостоятельно решая, когда ему умереть.

Есть человек и есть люди. Человек — одиночка, люди — толпа. Одиночке и проще, и сложней. Проще в выборе своего пути. В людях толпы добра не в пример меньше, чем зла. И вот, когда масса зла в людях толпы, в человечьем стаде, начинает превышать допустимые богами нормы, то происходят катастрофы, войны, стихийные бедствия и эпидемии, размах которых напрямую зависит от концентрации зла в людях толпы. И тогда серп Мары жнет колосья человеческих душ без всякого предела, уменьшая тем самым количество зла и возвращая мироустройство на путь гармонии: тонкой границы, пролегающей меж двух путей: Шуйного и Десного, путей, которыми идет человечество…

Одиночке проще маневрировать. Тот, кто не стремится слиться с толпой, быть таким же, как все: одеваться, как все, есть то, что все, смотреть, читать и, наконец, думать, как все, имеет в этой жизни больше шансов на то, что его гипоталамус не запустит механизм самоликвидации и Мара не срежет своим лунным серпом янтарный колосок одинокой жизни. Одиночка — это изгой, которого люди толпы считают отверженным и несчастным, но счастье человека-одиночки в его свободе выбора пути и в возможности влиять и на собственную жизнь, и на жизнь толпы, умерщвляя внутри себя самый главный, самый ужасный человеческий грех, страшнейшее из зол, бич человечества — людской эгоизм, или, наоборот, умело пользуясь этим бичом во имя цели, достижение которой кажется человеку-одиночке счастьем, а для толпы — горем.

Все беды от того, что никто не знает, в чем именно нуждается человечество, а нуждается оно лишь в любви. Любовь — вот высшая цель, достичь которую на уровне толпы, когда каждый в ней старается только для себя, живет только для себя, пестуя свой эгоизм, увы, невозможно. А значит, мир людей, которым не нужна любовь, обречен…

Сам того не желая, стремясь спасти людей толпы, желая блага своему ближнему и движимый самым искренним человеколюбием, Алексей Спиваков стал орудием в руках сил грозных и непостижимых, обративших мечту всей его жизни в кошмар человечества. «Salvarevitum» — препарат, который должен был подавлять импульсы гипоталамуса и консервировать ошибку кода ДНК, после резкого изменения своих свойств в температурной камере стал выполнять в точности противоположную функцию: он, словно турбина, молниеносно раскручивал механизм действия ошибки кода, вызывая к жизни нечто такое, чего никогда прежде не знало человечество: вирусный рак, передающийся воздушно-капельным путем. Стремительно мутировав в организме Войтова, болезнь вырвалась наружу, а поскольку никакого средства против нее не было, эпидемия, с инкубационным периодом в несколько часов, стала распространяться повсеместно и с невероятной быстротой. В течение ночи со среды на четверг в Москве этой безымянной заразой заболело около двухсот тысяч человек, и это было только началом величайшей трагедии, сценой для которой спустя короткое время стал весь земной шар.

4

Когда Квак доложил Глинкину о точной цели «отпускной» поездки своего молодого начальника, тот выслушал его очень спокойно, словно ему всё было известно заранее. Откуда же было знать Кваку, что незадолго перед тем Невзор с Михаилом Петровичем крепко повздорили, результатом чего стало некоторое «умственное омоложение» Глинкина до уровня примерно трехлетнего малыша.

Случилось всё накануне, когда после изготовления вакцины по рецепту Невзора Глинкин вдруг полностью осознал свою роль во всей этой ужасной, неумолимо надвигавшейся на человечество беде. Он сильно распереживался, опасаясь за судьбу своих детей, каялся, говоря, что его собственная мать деяний своего сына не одобрила бы, чем вызвал острейшую неприязнь со стороны колдуна.

— Мне твои стенания надоели, — заявил Невзор без обиняков, — маму свою сюда приплел, которая бы тебя прокляла, коли была бы жива сейчас. Все эти ваши «если бы да кабы», помноженные на запоздалые муки совести, просто отвратительны! Выбирай, червяк, или ты прекратишь ныть, как последняя баба, и мы вместе пойдем дальше во имя Навьей власти Мары, либо я сотворю с тобой нечто такое, что превратит тебя в овощ.

— То есть? — мрачно спросил Глинкин. — Что это означает?

— Это «означает», что для поддержания функций твоего тела твоему разуму достаточно самой малости. Того, чтобы только управлять естественными потребностями, и не более. Ты хочешь на шестом десятке впасть в детство?

— Я лучше напьюсь, — еще больше помрачнев, решил Глинкин, — испытанный способ для таких мерзавцев, как я.

— Странные вы существа, люди, — задумчиво отозвался Невзор после некоторой паузы, — полощет вас, как белье на ветру, развешенное поутру, на юру, какой-нибудь дурой, похожей на кенгуру. Ваша совесть, которая просыпается в самый неподходящий момент, не раз преподносила неприятные сюрпризы, и тому в истории немало примеров. Не надо пить, мне это будет сильно мешать. Я существую в твоем теле, и алкоголь не позволит мне контролировать ситуацию.

— Вот и хорошо, — огрызнулся Глинкин и достал было бутылку и стакан, но голос колдуна остановил его на полпути к желанному глотку.

— То, что ум твой насыщает, пусть иссякнет. Костер разума потухнет, и останутся лишь угли, те, что еле рдеют. Слабоумье — твой удел отныне. Спит твой разум сном холодным, неживым. — В голове магната раздался звук, похожий на звонкий щелчок сухих пальцев, и Глинкин с недоумением уставился на стакан в своей руке.

— Стякань, — сказал он и позвал: — Мамаська, у миня стякань!

— А ты был шепелявым мальчонкой, — насмешливо заметил колдун. — Придется тебе говорить моим голосом, а то тебя совершенно перестанут воспринимать всерьез, решат, что ты впал в детство, что не совсем верно. Ты стал обыкновенным малышом-дауном, а я занимаю твой мозг целиком, позволяя тебе существовать в самом дальнем его уголке. Сиди там и не мешай мне создавать новый мир, червяк.

Вот что произошло и о чем не знал и не мог знать услужливый Квак, вбежавший к нанимателю с докладом:

— Улетает! Летит на Камчатку! — завопил он.

— Ясно, — спокойно отозвался Невзор. — Значит, не долетит.

— Уберете его здесь? — облизал губы Квак, представляя себя сидящим в директорском кресле.

— Это неэффектно, — размышляя над чем-то, ответил колдун. — Его насильственная смерть, наступившая здесь, в Москве, может каким-либо образом помешать всему делу. Я не вижу, как именно помешает, но я чувствую это. Всё должно выглядеть так, словно это несчастный случай.

— То есть это значит, что…? — Квак растерянно смотрел на не перестававшего удивлять его магната. — Но каким образом? Ведь это какой-то детектив получается, кино!

— Решая одну великую задачу, приходится решать также множество мелких. Эта задача не из числа сложных. Есть специально обученные люди, они ее и решат, — равнодушно ответил Невзор. Оставалось несколько часов до смерти Войтова, до начала эпидемии, и, подойдя к окну, колдун прошептал: — Как же я хочу, чтобы солнце вновь стало черным!

Он повернулся к Кваку:

— У меня на столе список с адресами десяти тысяч человек, которые мне еще понадобятся. Возьмите и потрудитесь обзвонить первую сотню из этого списка и пригласите этих людей сегодня к полуночи в песчаный карьер возле деревни Черная Грязь. Это рядом с Москвой, по Ленинградскому шоссе, — пояснил колдун, — там места хватит всем. Из этих ста человек каждый оповестит еще по сотне и таким образом все будут знать о нашем сборище, кому о нем знать полагается.

— Но… Я не секретарь, Михаил Петрович, — возмутился было Квак. — Может быть, вы лучше поручите это какой-нибудь девке с длинными ногами, хорошо поставленным голосом и куриными мозгами?

— Не заставляйте меня спотыкаться о ваш труп на самом финише, — не меняя тона, посоветовал Кваку колдун. — А то ведь я в два счета внушу себе мысль, что вы мне больше не нужны. Я не люблю, когда мои указания не выполняются беспрекословно.

Квак, схватив со стола отпечатанные листы, рассыпаясь в извинениях, выполз из кабинета. «Но как он изменился, он стал совсем другим», — крутилась в голове доносчика трусливая мыслишка.

…Квак был поражен — никто из людей, указанных в списке, не только не удивился странному предложению, но особенно чувствительные натуры отвечали какими-то нелепыми междометиями: «ма», «ра», «гой» и тому подобными, после чего бросали трубку, даже не выслушав адрес. То были родноверы Шуйного пути — публика разная по уровню достатка и положению в обществе. Никто из них не ответил отказом…

5

Глубокий песчаный карьер, в котором еще продолжали добывать песок и щебень, расположенный в двух километрах от деревни Черная Грязь, что в нескольких километрах от Москвы по Ленинградскому шоссе, к двенадцати часам всё той же, столь богатой событиями ночи со среды на четверг, оказался полностью забитым людьми. Перед входом несколько десятков волонтеров раздавали пришедшим небольшие свертки. Каждый сверток содержал одну ампулу с вакциной против заразы, уже начавшей к тому времени уносить людские жизни, и один шприц.

Квак стоял в первом ряду, плечом к плечу с каким-то клерком и женщиной безумного вида, облаченной в расшитые черным бисером длинные одежды, сшитые из мешковины. Позади себя он ощущал океан людской толпы, пришедшей сюда ради единой цели и во исполнение единой воли. Ровно в полночь на краю карьера появился Невзор, что вызвало у собравшихся экстатический вопль, полный животного восторга. Клерк рядом с Кваком бесновался, вопя что есть мочи, безумная женщина голосила, закатив глаза так, что были видны лишь ее белки — страшное зрелище.

Невзор резко вскинул руки, и воцарилась тишина, в которой громом раздались слова торжествующего в своем величии колдуна:

— Принесем, братья, клятвы Маре и Велесу, богам нашим, ожидающим нас впереди, в конце нашего пути и в начале пути нового, славного, нам дарованного! Зажжем черные свечи, дабы очистить воздух их священным мертвым пламенем!

— Гой-Черна-Мара-Мати! Гой-Велесе-Черен-Отче! — раздался гул десяти тысяч голосов. Квак увидел, что его соседи достают из карманов свечи, сделанные из воска с добавлением сажи. «Дайте и мне свечку», — попросил он у клерка, не решившись обратиться за тем же к безумной женщине. Клерк молча подал ему свечу, поднес свою, и в руке Квака появилось маленькое пламя. Свеча горела неровно и страшно чадила. То ли поэтому, то ли была еще какая-то причина, но пламя ее было действительно темным, словно впитывающим свет, а не дающим его. Невзор протянул руки к полной Луне и, взывая к ночному светилу над головой и к толпе у своих ног, произнес:

— Мара, Владычица наша, пришла в наш мир! Настало наше время. Кощное время! Путь Шуйный привел нас к последней битве! Отсечем голову своим сомнениям, принесем Богам Велесу и Маре в жертву свои страхи, мороки и маету сердец наших! Положим наши отрубленные головы на черный алтарь Мары, на черный камень, на белый плат!

Толпа гудела, и земля дрожала под ногами, а с рваных краев карьера струйками стекал песок. Невзор продолжал свою проповедь, за единственное слово из которой во времена инквизиции его подвергли бы самым ужасным пыткам, какие только можно себе вообразить. Колдун встал на колени и обратил свое лицо к затянутому черными тучами ночному небу. Тотчас поднялся сильнейший ветер, едва ощущаемый в карьере, дно которого было на много метров ниже уровня земли. Небо расчистилось, и все увидели огромную Луну, на желтом диске которой явственно проступил образ женского лица с закрытыми глазами. Казалось, веки ее трепетали, Черная Богиня готова была вот-вот проснуться. Все язычники в едином порыве опустились на колени, протянув руки к ночному светилу. Воцарилась тишина, в которой голос Невзора звучал мощным набатом, обжигая сердца холодной гордыней:

— В конце пути, когда с опустевших храмов и алтарей ложного Бога вмиг спадет облупившаяся позолота, на протяжении тысячелетий принимавшаяся самовлюбленными дураками за блеск его величия, тогда из страхов толпы, из глупости ее и предрассудков, из засохших ветвей непостигнутого глупцами знания, из их ядовитой лести и проклятий, что изрыгают они на всех инакомыслящих, не считая нас с вами за подобных себе, из их страха перед всем тем, что не может никогда быть постигнуто человеческим рассудком, родится безжалостный Навий Змий, который пожрет каждого, кто так долго блуждал в чаще собственных заблуждений и ложной веры!

— Да будет так! — разом вскричали десять тысяч глоток.

— За Огненной Рекой, за Калиновым мостом, который стережет Великий Змий, ждет нас тот, кто Владычествует в Смерти от начала времен! — продолжал Невзор свою страшную проповедь, и торжествующий его голос отражался от высоких краев этой огромной дыры в земле, многократно усиливался эхом до оглушительных нот. — Следуйте своей стезе на Шуйном пути! Будьте готовы потерять всё! Никогда не оглядывайтесь назад! Достигнув цели, смеясь, откажитесь от нее, дабы ничто, кроме воли Черного Бога, Кощного Владыки, Мары-серпоносицы, не водило вами! Вы молились тайно, в Навьих местах, униженно пробираясь на кладбища под покровом ночи, но теперь настало время выйти в белый день, сделав свет его багряно-черным! Делайте то, что угодно Навьим Владыкам!

Пейте священные яды Велеса!

Крушите закон неправедный всюду, где видите от него притеснения!

Будьте готовы отдать жизни свои Кощному Владыке!

Приносите в жертву плоть и кровь врагов наших!

Причащайтесь родовой кровью братьев ваших!

Творите темную волшбу!

Уничтожайте повсюду врагов наших оружием железным и силой темной воли!

Не думайте о добре и зле, ибо их не существует!

Пребывайте в ярости воинской!

Потакайте силам и желаниям плоти!

Вступайте в связь друг с другом, ибо род наш должно множить!

В обрядах своих используйте черепа и кости людские!

Отверзните Навьи врата! Родных Богов на пир призовите победный!

Охваченная экстазом толпа бесновалась. Квак, не отдавая себе отчета в том, что он делает, раскачивался из стороны в сторону, издавал звуки, схожие с рычанием зверя, беспорядочно размахивал руками, при всем этом чувствуя, как все его тело, душа, разум охватывает схожее с наркотическим ликование. Рев стоял над глубоким карьером, и зарево от тысяч черных свечей поднималось до самых небес, отражаясь в лунном лике женщины с закрытыми глазами — Мары Кощной и Навьей, чья власть в лунном свете безмерна.

— Люди белые да сгинут в пучине мора вселенского! — воскликнул Невзор. — Дабы отличать мы могли друг друга, да пройдем через чин омовения черной водой, даром Черной Владычицы нам, ее верным слугам! Возблагодарим Мару за то, что Она выбрала нас для служения своего! Расступись, сыра земля!

Квак с нарастающим ужасом почувствовал, как почва под ним пришла в движение и сквозь укатанное самосвалами и гусеницами мощных экскаваторов дно карьера стала просачиваться черная, с сернистым запахом, вода. Квак хотел было вскочить с колен, но, увидев, что такое желание возникло только у него, вставать не решился. Все, кто был в тот глухой час в карьере, принялись черпать грязную черную воду горстями и омывать в ней свои лица. Многие мужчины и женщины, раздевшись по пояс, брызгали этой водой на себя и друг на друга, словно резвились на морском пляже. Некоторые и вовсе, раздевшись догола, падали в студеную грязь и вертелись там, изворачивались, будто собаки. После омовения в грязной ледяной воде их кожа становилась черной, словно у нубийского негра. Таков был обряд посвящения в Черную Рать Мары для всех, кто верил в Нее и жаждал Ее прихода.

Тут Квак заметил, что тот, кого он знал, как Глинкина, смотрит именно на него: взгляд изумрудных глаз прошивал тьму двумя инфернально-зелеными лучами. В голове Квака прозвучал немой приказ: он вместе со всеми послушно наклонился и погрузил в черную воду лицо…

6

Они летели пятый час. Спиваков начал клевать носом, но постоянно просыпался от света и посторонних звуков, от тесноты. Он вообще в любом месте, кроме родного дома, засыпал очень тяжело, а в самолетах заснуть у него никогда не получалось.

— Интересно, над чем мы сейчас пролетаем? — сквозь зевоту задал он Виктору вопрос, но тот лишь пожал плечами.

— Честно говоря, не знаю. Надо у стюардесски спросить.

— Сибирь-матушка! Простите, что в разговор ваш влезаю. Просто услышал, что товарищ ваш интересуется. Должно быть, под нами давно уже Якутия, если самолет северным коридором летит, — промолвил пассажир, сидевший перед ними, а теперь вставший и пытавшийся отыскать что-то в своей ручной клади. Это был совсем уже пожилой человек, одетый очень просто, весь седой, с аккуратно подстриженными усами и бородой, с пышной копной белых волос. Глаза у него были василькового цвета, смотрели по-доброму.

— Спасибо вам большое, — хором поблагодарили Алексей и Виктор.

Незнакомец кивнул и сел на свое место.

— А вы что не спите? Иззевались вон весь, — Виктор с сочувствием посмотрел на своего молодого шефа.

— Не могу, — признался Лёша. — Нервы ни к чёрту, мысли всякие лезут. Тревожно мне как-то, хотя летать не боюсь. Не знаю, в чем дело.

— Выпьем? — Виктор подмигнул Лёше, достал из рюкзака термос, поставил на откидной столик.

— Вы водку в термосе от жены прячете? — посмеялся Спиваков над шофером. — Уберите, я ее не переношу после того, что недавно со мной случилось.

— Да вы что, Алексей! Какая еще водка? Это чаек, только он не простой, а наш, «альфовский», армейский. В нем сорок две травки заварены и еще кое-какой секрет в составе имеется.

— Экстракт портянки? — Лёша понял, что зло пошутил, хлопнул себя ладонью по губам. — Извините, просто мне действительно не по себе, вот и несу всякий обидный бред. Простите, ради бога.

— Да ерунда, — отмахнулся Виктор. — Какие обиды между путешественниками! Устали вы, вот вам и не по себе. Все тревоги от бессонницы, когда мозг шалеет и никак не может отключиться. А чай такой, что спать не будет хотеться минимум сутки, и на сердце он не действует.

— Так не бывает, чтобы не действовал, — вздохнул Лёша, — за всё в этой жизни приходится платить, в том числе и за бодрость, даруемую чаем.

— А вы попробуйте, — Виктор открутил пластиковую крышку, осторожно налил густой, дымящийся чай брусничного цвета. Попросил у стюардессы стакан для себя.

— Ну, будем жить?

— Вне всякого сомнения! — воскликнул Лёша. — А враги пусть не дождутся!

Чай оказался с привкусом можжевеловых ягод и крыжовника. Было в нем такое количество всего-всего, и оказался он настолько неожиданно вкусным, что Лёша от удовольствия даже глаза прикрыл и прищелкнул языком:

— Фантастика какая-то! Вам пора бизнес открывать. Никакой глинтвейн и в подметки вашему чаю не годится! И действительно: бодрит невероятно! — Он подумал немного и предложил: — Знаете, когда вы меня возите, это как-то не принято между пассажиром и водителем, нужна дистанция, так сказать. А теперь мы с вами коллеги по приключениям. Я к тому, что можно перейти на «ты»?

Виктор обрадовался.

— Я, вот честно, давно хотел вам предложить, да всё как-то стеснялся. Вы правы, там, — он ткнул пальцем в пол, — я свою работу делаю, а вы — свою, так что на «вы» — это и вежливо, и правильно, а здесь… Привет тебе, Алексей. — Он протянул руку, и Лёша ее пожал:

— Привет тебе, Виктор. Может, еще по чайку? За новый, так сказать, формат общения?

— Согласен, — Виктор разлил чай. — Ну, доброго нам с тобой здоровья и долгих лет жизни!

— Живы будем, не помрем, — ответил Лёша, и в этот самый миг самолет с небывалой силой тряхнуло, раздался громкий хлопок, и разом погасло всё освещение. Тут же завизжала какая-то женщина: «Падаем, караул!», и ее вопли подхватил, казалось, весь салон, началась страшная паника. Кто-то вскочил со своего места и с дикими криками метался по салону, сталкиваясь с такими же, как и он сам, до полусмерти напуганными пассажирами. Кто-то беспомощно сидел, не в силах даже приподняться на ватных ногах, кого-то ужас поверг в обморочное состояние. Лёша почувствовал, как самолет накренился сначала на правый бок, а потом нос его опустился, и воздушное судно понеслось к земле, не в силах уже держаться за воздух на своих серебряных крыльях. В багажном отделении сработала подложенная головорезами Глинкина пластиковая бомба, подброшенная в самолет во время загрузки багажа в аэропорту, и теперь в фюзеляже «Боинга» зияла дыра, диаметр которой стремительно увеличивался.

— Виктор, что с нами?! Мы падаем?! — успел крикнуть Лёша и в ответ услышал сдержанный голос боевого офицера не раз смотрящего Маре-Смерти в глаза:

— Судьба, сынок. Держи меня за руку, вместе и помирать легче.

Последнее, что увидел Алексей перед тем, как его сознание отключилось и сам он провалился в темную пучину небытия, было лицо того самого пассажира преклонных лет. Он улыбался и что-то говорил, но Лёша, как ни старался, так и не смог разобрать его слова.

Часть III

Пролог

Над бескрайними лесами древней славянской Земли начинался багряный пожар. Солнце вставало: огромное и красное. И небеса утонули в нем, охваченные страшным пламенем, где сгорало всё, кроме предательства. С кровавым рассветом пришла на Русь новая вера — Христианство, к тому времени насчитывавшая почти тысячу лет своего хождения по миру и уже успевшая обрасти комментариями глупцов, надрывными воплями кликуш, искажениями теологов, в гордыне своей возомнивших себя превыше Христа. Иисус был великим апостолом Единого Бога-Творца Всемогущего и проповедовал добро, а эти выродки сделали на его имени кровавый культ, торгуя Христом, закладывая Христа, употребляя Христа ради стяжательства и своей единоначальной власти.

В Киеве, князь Владимир — гонитель веры исконной, повелел разрушить Великое Княжегородское Капище. Чуры Родных Богов, прежде резаные искусными мастерами в камне и дереве, сбросили в Днепр, пожгли огнем. Владимир, руководивший поруганием, по своему обыкновению хмельной и куражливый, угодливо лебезил пред посланцем византийским. Через толмача-переводчика вопрошал:

— Всё ли так делаем, господин посланник? Не угодно ли чарочку? За знакомство, по обычаю широкому нашему. Вы давеча имя свое называли, а я вот, под медок-то, запамятовал. Не обессудьте, прошу вас.

Посланник Константинова двора: дородный, в пурпурных одеждах, подпоясанный кушаком шитья золотого, с завитой и умащенной душистыми маслами бородой, с умным лицом, на котором особенно выделялись ярко-изумрудные глаза, важно кивнул в ответ, улыбнулся по причине, одному ему ведомой: «Быстро получилось перетащить великого князя Киевского из прежней веры в новую. За то награда меня ждет великая, как буду обратно при дворе императора Константина. Вотчиной Царьграда станет теперь Руссия: не данью монетной да собольей, но данью душ своих заплатят славянские роды мзду Византии, а уж прочее с них получить — то невелик труд. А главное — Она запомнит, зачтет Владычица мое дело, ей трижды угодное».

— Чарочку? Охотно, — кивнул зеленоглазый посланник. — Этого мой Господь не воспрещает. Зовут меня, княже, Невлепидоароманием.

— Мудрено, — князь почесал в затылке, — вот и запамятовал я. Может, как попроще можно вас величать?

— Чтоб проще тебе было, князь, зови меня Невзором. Да и ушли ты толмача, я на твоем языке, как горлица, воркую, ха-ха.

— Здрав буди, Невзорушко! — обрадовался князь. — Ну и слава тебе Господи, что не воспрещает нам Христос хмельным медом пробавляться. Зело велик Господь! — с пьяным пафосом князь перекрестил рот и осушил третью с утра чарочку.

…Князь Владимир, тот самый, который Красное Солнышко, давным-давно почитается в Вере Православной Святым. После Крещения Руси водой, огнем и железом, после убийства отца своего, Святослава — великомученика, древних богов ревнителя, извести которого препоручил печенегам — людоедам поганым, а также после изничтожения родного брата своего, Ярополка Святославича, коего повелел убить собственной охране, когда брат к брату приехал мира искать, будущий Святой Равноапостольный князь Владимир пил беспробудно, ибо жрали душу и сердце его Навьи бесы, всякого убийцу изводящие, жизнь в нем выжигая муками душевными, кои токмо брагой и можно залить-заглушить ненадолго.

Род свой предал князь Владимир, страшное и многое зло содеял для Руси, разрушив символы веры и уклад самой жизни славянской. Шпионы да подсылы, тати ночные, донесли князю о сборе волхвов на Лысой Горе. Судили те и рядили недолго, и за поругание Веры и Святынь славянских князю Владимиру от волхвов было проклятье послано великое.

Узнав о том проклятье, задумал Владимир-князь и вовсе преужасное: веру предков огнем и мечом под корень изводить, волхвов же, всех до едина, предавать лютой смерти: сажать на кол, рвать уд, ноздри, уши, в глотки лить свинец, рубить руки, ноги, головы и обрубки выставлять на всеобщий смотр, дабы видел народец славянский, каков теперь новый Бог на Руси. Не забалуешь с таким, а паче с ревнителем его и наместником единым на престоле — Великим князем Киевским, князем-убивцем…

— Всё мне по нраву, княже, всё лепо, — поклонился византиец Владимиру-князю. — Един князь и Бог един. Истинно, для смердов то в закон войдет, свободы прежней им боле не видать, вольниц прежних, при язычестве поганом заведенных, не пробовать.

— Ваша правда, — радостно закивал князь, ликуя в душе, что так ладно идет его дело. — Уж больно много вольностей имеет народишко на Руси. Всяк смерд своему истукану кланяется, на меня, Великого князя Киевского, как на равного, смотрит, ни во что меня и не ставит. Вот загоню народ в Днепр, заставлю единого Бога принять, а кто супротив пойдет, того палач живо на голову короче сделает. Так ли, Невзоре, брат мой во Христе нареченный? — со слезой похмельной, вновь обратился он к посланнику.

— Добре, княже, добре, — удовлетворенно покивал тот в ответ. — Капища язычников поганых подчистую изведи, а на их месте храмы поставь христианские. Людишки в одном месте привыкли к богам взывать, так и продолжат ходить по привычке своей скотьей к водопою да меж двух одних и тех же осин спускаться. В том не прогадаешь и быстро их обратишь в веру правдивую да роптать отучишь. А смуту, коли где будет, дави без жалости, не то самого тебя раздавят язычники. Они тебе враги наипервейшие, вере нашей общей враги непокорные. Волхвы особливо. Их бойся, их бей без всякой пощады. Они в новую веру не пойдут, мутить народ станут.

— Всё сделаю, всё, — послушно отвечал князь Владимир: «Красное Солнышко», «святой православный», а на деле убивец и хмельной гуляка. Не просто так он византийский символ веры принял. Многие приходили к нему тогда: и магометане, и латиняне, и иудеи. И у всех вопрошал княже одно:

— А можно ли по вере вашей хмельной мед пить?

— Нет, — отвечали мусульмане, — и свиней жрать нельзя, и молиться надо часто: в день по пяти раз, и един месяц в году есть только после захода Солнца…

— То нам не можно, — перебил их князь, — в свиньях плохого не ведаю, вкусно у них мясо и наваристо, а запивать его хмельным вином — вдвойне забористо, — и с тем отправил последователей Магомета восвояси.

Латиняне касательно хмеля буйного проповедовали о разумной умеренности потребления оного, на что Владимир замахал на них руками и велел удалиться немедля с глаз его, добавив:

— Веселие Руси есть пити, не можем без того мы быти! — И в подтверждение своих слов велел челяди поднести ему чару выдержанного меда, от которого и так уже находился в изрядном хмелю.

А хитрейший посол византийский расположил к себе сердце княжеское, начав свой визит с того, что испросил меду и для себя:

— Сдвинуть с тобой братины, светлый княже, то для меня честь превеликая! В нашей вере, по обряду греческому, вино хмельное не токмо не под запретом, но и в большом почете. От императора моего привез я тебе четыре бочки ядреного меда. Вез пяток, да одну ужо, прости, дорогой осушили, — под всеобщий хохот закончил византиец, и вопрос, на что менять прежнюю веру, был решен. Так, в пьяном угаре, крестил Русь Владимир-князь. И пошли дружины княжьи в земли дальние с тем, чтобы веру новую насадить да капища древние предать огню, а такоже и тех, кто тому противится, извести под корень их родовой. И пропала Русь первозданная да вольная. Несметно волхвов было убито, разметаны-разбиты капища, развеян по ветру пепел старой веры. Общины родовые целиком снимались с насиженных мест и шли куда глаза глядят, подальше от Киева, искать Ирий Земной — Белый город, на водах Белых стоящий. На полуночь шли Беловодье искать, и никто их боле не видел.

Так и род Рогнеды оказался в землях вятичей, что вдоль Москвы-реки, где вольность вольная по-прежнему правила, не давая похотям людским разгула, ибо уклад общинный велел всем в чистоте жить да по укладу, Сварогом завещанному:

— Стезей Прави небесной идти,

— Правду утверждать, а кривду корчевать,

— Блюсти души и тела чистоту, в помыслах и свершениях быть праведными,

— Родную Мать-Землю защищать и беречь, богатство Руси преумножать,

— Свято чтить Родных Богов и предков своих,

— Детей своих именами родовыми называть, ибо имя чужеродное, что проклятие,

— Горю чужому не радоваться,

— Не злословить друг друга и не поносить и в глаза и за глаза,

— Не брать мужьям жен с кожей черною, кровь рода своего не губить, а брать жен с кожей белою и род свой в чистоте держать, с честью ветвь Родовую продолжив,

— Женам одеяний мужских не носить, дабы не утерять женственность свою,

— Уз союза семейного не рушить,

— Чада во чреве матери не убивать,

— Не пить много питья хмельного, в питье знать меру, дабы образ человеческий не потерять, родными богами данный,

— С Природой в ладу быть,

— Жить по совести,

— Заботиться о сородичах, как о себе,

— В хотениях плотских соблюдать умеренность и чистоту,

— Мужу заботиться о жене своей, а жене — о муже своем, родителям о детях в их младости, а детям о родителях в их старости,

— Трудиться честно во славу Рода своего и Родной Земли.

Нашли они чистый луг, вырыли землянки, покамест крепкого жилья не построили, чтобы только было где от непогоды укрыться. Охотой промышляли, сети на рыбу ставили, под хлеба поле распахали. Чтобы всё росло да работа спорилась, поставили на горе Хоромы Боговы — капище Перуново с Чурами Богов Родных. Перунов же Чур наибольшим был, как бога особенно почитаемого в общине. И пошла у них нормальная жизнь, покуда не приключилась с Рогнедушкой та беда великая, да не стал посреди деревни омут бездонный, черный, с гнилой водой, что на Луну полную дыбилась, словно бы тот, что остался в глубинах омутных, пронзенный своим же посохом, силился выбраться наружу. Однажды, когда в полнолуние особенно бесновалась вода и раздавался из водных глубин рык звериный, вспомнила Рогнеда о даре Вышаты — ветке зеленой с его посоха. Взяла она тогда ту ветку и в омут бросила!

Тотчас всё стало спокойно, тихо, и уже не было более волнений воды при Луне. А по весне, когда снег сошел, увидели общинники, что иссох омут, а на месте его растет мал-дуб саженец. Стали гадать, что же теперь делать им, ведь дуб — дерево темное, не к добру вырос он, да еще и на таком месте. Был в Роду Рогнеды один умом прискорбный парень, которого никто никогда не трогал, не насмехался над ним, а в трудную минуту к нему обращались, ибо считали его вещуном, что он-де от богов речи свои говорит и велит родичам своим, что тем делать, от них же волю богову людям сообщая. Парня того звали Благолеп. Был он росту невысокого, в плечах узок, в спине крив, в ногах слаб и в руках — тож. Кадык у него выпирал, ровно у петуха шпора, глаз левый был с бельмом, а правый косил. Когда Благолеп куда шел, то всяк ему дорогу уступал, ибо сильно он при ходьбе размахивал руками и всё что-то говорил, а что и не разобрать было.

Однажды подошел Благолеп к дубу и упал перед ним, как подкошенный. Тогда все подумали, что кончился блажной, помер. Ан нет! Зашевелился, встал, и увидели все, что лицом он как будто преобразился: просветлел, в глазах ум-разум заиграл. Протянул Благолеп руки к Солнцу и сказал:

— Внутрь Белого Града ведут врата Света. Не найдем их — смертию лютой раньше срока нашего все в один час поляжем от рук злодейских. Уходить нам надо. Найдут нас здесь псы князя Киевского. Жен снасильничают, мужей избьют, детишек в полон возьмут, стариков огнем выжгут. Лишь в Граде Белом, что на острове привольно раскинулся у слияния Великих рек, обретем мы жизнь вечную, невластно станет время над нами. На Полуночь путь наш в Беловодье заповедное, где жизнь дивная, другим недоступная. В Северный Край, в Прародину предков, в Землю Древнюю, Мудрых Обитель. Лишь там покой Вечный обретем, ибо время там невластно над плотью и душой.

Общинники, окружив Благолепа, молчали, потрясенные его речью. Верить ли ему? А блажной всё говорил, расписывал красоты неведомой земли. Велел тотчас же сбираться…

Но куда идти, коли только быт наладили?! С соседями жили в мире, община крепла, многие жены родили или были на сносях, избы рубились крепкие, да и далеко отсюда собака-князь Киевский, нет на здешних землях князей, вольные здесь живут племена вятичей. Принялись тогда родовичи спорить: жарко, до хрипоты. Кто говорил, что блажной прав, кто ни в какую его словам верить не хотел. И вот в самый разгар спора послышался со стороны будто бы хрустальный перезвон, и все замерли, словно охолонили спорщиков из купели ледяной.

Рогнеда посмотрела в ту сторону, откуда приближался звон, и радостно воскликнула:

— Вышата! Вышата идет к нам!

— А коли вы никак в путь не сбираетесь, то что же мне остается? — ворчливо вымолвил Вышата, войдя в общинный круг, приблизился к блажному и погладил того по голове.

— Благодарю тебя, Благолеп-жаворонок за призыв твой. Предтечей ты моей побывал. Сбирайтесь скоро, дружина князя Киевского отсюда в трех днях. Всё на своем пути жгут, крушат, разоряют. Огнем и мечом на вас идут. Поведу я вас так же, как когда-то водил народ Египетский, — загадочно произнес Вышата.

— Куда же идти нам, честной отче? — спросил кто-то из общинников. — Не знаем мы пути в Беловодье. Не знаем и того, в какой оно стороне!

Вышата оперся о свой посох, устало склонил седую голову.

— Путь в Беловодье открыт только волхвам, и только они могут оттуда выйти. Беловодье — мой дом родной. Проведу вас так, как сам знаю. Берите самое нужное, не держитесь за скарб. Дружина княжеская быстро идет, а нагонит — всем вам смерть лютая будет. Ну?! Поспешайте, сказано?! — сердито прикрикнул он на родовичей, и те послушно разошлись для сборов.

— Останься ты, Рогнедушка, — ласково позвал девушку Вышата, — на пару слов. По добру ли всё у тебя?

— По добру, Вышата, — поклонилась ему Рогнеда, и коса ее легла на землю золотой частой цепью. — А у тебя? Всё ли по добру?

Вышата вдруг засмеялся. Он всё так же стоял, опершись на посох, и плечи его беззвучно сотрясались от смеха.

— Сто веков живу, давно со счета сбился, а ни одна душа живая ни единого раза не спросила то, что спросила ты. Доброты много в тебе, Рогнедушка. Поклон тебе мой… Пойдешь ли за мной?

— Пойду, Вышата, — счастливо и беззаботно улыбнулась девушка, но вдруг, словно спохватившись, помрачнела.

— Страшно мне здесь оставаться с тех пор, как ты того Невзора в земле оставил.

Вышата задумчиво покачал головой, вздохнул:

— Если бы «оставил»! Нет, милушка ты моя. Нельзя его под землей оставить, не выйдет ни у кого. Дух его поганый давно на воле вольной, только и ждет часа своего, чтоб отомстить. Черной Богиней в тела людей дано ему входить. Дружину сюда ведет Невзор в облике воеводы, — сознался Вышата, — никого не пощадит. Вы для него, будто кость в горле.

— Да за что ж нам честь такая? — всплеснула руками Рогнеда.

— Вы позора его свидетели, — загадочно ответил Вышата, — долг у него перед Черной Богиней. Не вернет его, покуда вас не истребит.

На закате все общинники выступили в путь. Впереди вышагивал старик в длинных одеждах. Васильковые его глаза буравили темень.

— Не печальтесь! — зычно крикнул он тем, кто шел за ним. — Кто на Полуночь ушел, обратно не вернется! Дозор Белый спасаю я для будущего блага людского. Кучней идите, путь впереди долгий, и много кто успеет состариться, помереть и сызнова родиться, прежде чем мы доберемся до места…

Глава 8

Эпидемия — Аргумент для босса Урикэ — Вожделение Глинкина — Подружка Невзора — Ночь Упырей

1

На переходе метро «Киевская-Кольцевая — радиальная», спустя сорок часов после того как рейс 827 неожиданно перестал выходить на связь, то есть в пятницу утром, было, как всегда, многолюдно. Узкий проход к эскалатору, не рассчитанный при строительстве на невероятную по численности толпу, казалось, вот-вот не выдержит такого напряжения, и потолок станции, а с ним и тысячи тонн земли над прочным бетонным сводом раздавят суетливый людской рой.

Толпа продвигалась вперед еле-еле. Кому-то наступили на ногу, кто-то чуть не лишился портфеля. Карманник Тимоня удачно «подрезал» денежную «котлету» и теперь с невозмутимым видом пытался «отплыть» подальше от ничего не подозревавшей жертвы: грузной дамы в годах — бухгалтера в небольшой фирме, имевшей пагубную привычку перевозить конторскую наличность в сумочке, в общественном транспорте, да еще и в час пик.

Тимоня недавно «откинулся» из тюрьмы, где провел в этот раз восемь с половиной лет. Его третий срок за карманное воровство закончился немного раньше по причине объявленной государством амнистии, и Тимоня, шумно отметив с дружками свое досрочное освобождение и денек отлежавшись на чьей-то хате, чтобы не дрожали руки с перепоя, с утра пораньше двинул «на работу».

Переход на «Киевской» с самого начала карьеры рецидивиста был его излюбленным местом, а за восемь с половиной лет, проведенных там, где никакого метро никогда не было и даже в отдаленной перспективе его строительство не планировалось, Тимоня никак не мог себе представить, что на его любимом рабочем месте станет так многолюдно. Москва росла с каждым годом, давно опровергнув слова иных скептиков о своей «нерезиновости», и в метро пробки и заторы случались зачастую похлеще, чем на городских магистралях.

Многие рассуждали о скором транспортном коллапсе, который скорее всего наступил бы, не прокипяти Квак двести ампул с «Salvarevitum» и не попади эти ампулы в московские медицинские учреждения. Таково было распоряжение, полученное заместителем директора от директора НИИСИ, и Квак весьма оперативно распространил препарат, отправив большую партию в «Башню» на Каширском шоссе, а также в несколько крупных московских лечебниц и даже ухитрился фельдъегерской службой переправить около сорока доз смертельного препарата в Томск, Новосибирск и в Краснодар, где друзья Спивакова давно жаждали испытать чудо-новинку на своих пациентах, действуя, из всё тех же лучших побуждений, что приводят на Марину дорогу в Навь.

Этот поступок Квака нес в себе будущее избавление Москвы и от заторов, и от, собственно, населения. Но прошло всего двое суток после смерти генерала Войтова, и страшное слово «эпидемия» еще только готовилось к тому, чтобы вскоре стать основной новостью всех глобальных средств информации.

Тимоня чувствовал себя неважно с самого утра: болело горло, и он подкашливал. Шестьдесят лет от роду, из них почти половина в лагерях — космический стаж! При таком стаже немудрено иметь некоторые проблемы с легкими. Однако рука старого карманника была тверда, а взор всё так же безошибочно вычислял в толпе будущую жертву. На ту бухгалтершу Тимоня положил глаз, когда она выходила из вагона, а он со скучающим видом подпирал колонну в вестибюле станции. Тимоня пошел за ней, притерся сзади, культурно и незаметно, не пользуясь острыми предметами, открыл ее сумочку, просто расстегнув «молнию», взял то, что было нужно, и так же культурно и незаметно сумочку закрыл. Всё это время он действовал, затаив дыхание, поскольку боялся нового приступа кашля, а уж когда, переложив свою добычу в карман полупальто и убедившись на ощупь, что под тонкой бумагой пачки денег, Тимоня начал лавировать в толпе, стремясь оказаться от тетки как можно дальше, тут-то его и настиг самый ужасный приступ кашля, когда-либо им испытанный.

— Кхе-кха-кхааа, — выпучив глаза, давился кашлем Тимоня. — Кхакх-кха-кхааакх, твою мать! — ругнулся он, согнувшись пополам и выпуская из легких последний воздух перед новым вздохом, но сделать его не удалось, словно внутри что-то заклинило. Тимоня задрожал, упал на колени. Кто-то толкнул его в плечо, кто-то задел по голове сумкой, висевшей на плече. Тимоня задыхался, и вдобавок у него страшно заболела почка. Давным-давно он отморозил спину, и раковая опухоль начала потихоньку развиваться. Возможно, она бы проявила себя еще через несколько лет, но вирус в крови Тимони заставил ее расти с невероятной скоростью. Поэтому непонятно было, от чего именно умер Тимоня: от удушья или от почечного приступа, но он умер прямо на холодном полу перехода и растянулся во весь рост, в агонии пуская ртом кровавые пузыри. Немедленно возникла давка, толпа сзади напирала на тех, кто замер, наблюдая за смертью Тимони, не в силах отвести взгляд от этого таинства.

Чужая смерть завораживает, а вот реакция на нее у всех разнообразная. Поэтому кого-то стошнило, кто-то просто перешагнул через труп, не придав увиденному ни малейшего значения (Москва учит жестокости), кто-то стал вопить и биться в истерике. Именно они заболели первыми, да еще те немногие, кто из лучших побуждений пытался оказать карманнику первую помощь. Вирус быстро проник в их тела.

Спустя полчаса у этих, продолживших свой путь граждан, начался легкий кашель. Прошло примерно такое же время, и те, кто стоял с ними плечом к плечу в одном вагоне, сидел, прижавшись коленями на дерматиновом диване, наконец, просто проходил мимо, также начали подкашливать. Зараза в огромном городе расползалась стремительно, и к вечеру пятницы в Москве был зафиксирован тройной порог эпидемии неизвестного респираторного заболевания со смертельным исходом. Название ему еще не придумали, а вирус уже забрал жизни почти пятнадцати тысяч человек, более чем в десять раз превысив уровень смертности населения за прошлые сутки.

И, конечно, надо было бы своевременно оповестить о надвигающейся катастрофе население Москвы, России да и всего мира. И проделать всё, что положено делать в таких случаях, то есть объявить карантин, перекрыть границы, закрыть аэропорты и вокзалы, связаться с иностранными правительствами, но приближались выходные, и никто из тех, от кого зависело принятие мер против эпидемии, не хотел проводить их в авральном режиме, тратя драгоценное время отдыха на бесконечные селекторные совещания и проверяя переполненные больницы, где к субботе не осталось места даже в коридорах.

Всё это, разумеется, было сделано, но позже.

Только на следующей неделе, во вторник, после того как одно высокопоставленное лицо спросило у другого высокопоставленного лица: «А чего это у тебя там народ стал так часто помирать?», вот только тогда начал постепенно раскручиваться неповоротливый, ржавый механизм противодействия чрезвычайной ситуации под названием «Тотальная эпидемия». В России не две, а, как минимум, три беды: дороги, дураки и лентяи. Хотя, пожалуй, есть еще и четвертая: воры.

То самое высокопоставленное лицо, от которого напрямую зависело принятие решения, ранее имело телефонный разговор с Глинкиным, а затем увидело на своем офшорном счету пополнение в виде кругленькой суммы.

— Понимаете, — откровенно признался по телефону Глинкин-Невзор, — чем больше заболеет народу, тем больше вырастет спрос на производимую моим концерном вакцину. Это же самое касается и общемировой ситуации. Наша «Международная Ассоциация производителей лекарственных и медицинских средств» рассчитывает на получение крупнейшей прибыли.

— О! Так есть уже и вакцина?! — с облегчением спросило высокопоставленное лицо. — Ну, тогда все нормально. Договорились.

— Чудненько, — подытожил Невзор и тут же связался с «Ассоциацией», позвонил в Токио и рассказал боссу Урикэ, что в России вспыхнула эпидемия неизвестного скоротечного заболевания с онкологическим анамнезом.

— Я слышал об этом, — спокойно сказал босс Урикэ, — и жду здесь, в Японии, первые подтвержденные диагнозом смерти, чтобы начать разработку вакцины. Хотя не скрою, меня удручают данные, которые я получаю из Москвы через наш разведывательный центр при посольстве. Налицо геометрическая прогрессия смертельных случаев, и если так пойдет и дальше, то некому станет продавать вакцину, которую, к сожалению, еще только предстоит изобрести.

— У меня есть вакцина, — с посредственным английским произношением заявил Невзор боссу Урикэ, — необходимо как можно быстрее распространить ее среди преданных людей. Пользуясь вашими возможностями и связями, разыщите уцелевших последователей черной секты «Аум Сенрикё» и сообщите мне точное количество доз, которое им потребуется. По одной ампуле на человека. Вы поняли меня? Один человек — одна ампула, и не больше.

Японский магнат напрягся. В свое время он лично финансировал «Сенрикё» и после попытки покушения подарил Сёко Асахаре бронированный лимузин. С тех пор прошло немало лет, Сёко казнили, введя ему смертельную дозу токсинов, а Урикэ никогда и ни с кем не обсуждал собственное участие в делах секты, считая, что ему удалось сохранить свое имя в полнейшей тайне.

— Не понял, — пророкотал босс Урикэ, — зачем же мне сообщать вам точное количество доз, если вам достаточно переслать мне по надежному каналу связи формулу препарата? И среди кого вы намереваетесь что-то распространять? Вакцину продают, а не раздают на улицах, мы в благотворительность не играем, — усмехнулся Урикэ. — Да и зачем я стану разыскивать каких-то полоумных язычников из «Сенрикё»?

— Затем, что цели изменились, — отрезал Невзор. — Мир на грани краха. Деньги скоро перестанут играть всякую роль. У вас, Урикэ, нет выбора. Либо вы подчинитесь мне, либо очень скоро сдохнете от рака мозга. У вас ведь частые головные боли, не так ли? Новый вирус развивает злокачественные новообразования с космической скоростью. Заболевший человек живет менее суток, и это еще сильный организм. Обычно от часа до восьми — и всё, смерть. Вы прекрасно знаете, кто такие — люди Асахары и кому эти люди продолжают поклоняться после физической смерти своего предводителя…

Босс Урикэ был слишком стар, слишком опытен и играл в слишком серьезные игры, чтобы не понять, что его русский партнер по бизнесу не шутит. К тому же он всегда ценил власть куда больше, чем деньги, а возможность распоряжаться чужой жизнью всегда считалась признаком абсолютной власти. Поэтому босс Урикэ спокойно ответил:

— Я сделаю всё, что в моих силах и вскоре сообщу вам необходимое количество доз препарата.

— И не пытайтесь меня обмануть, — посоветовал Невзор. — Я вам сейчас докажу, что это бесполезное занятие. Там у вас на стене висит самурайский меч в ножнах. Посмотрите на него внимательно, только присядьте, а то еще, чего доброго, рухнете на пол от изумления.

Опустившись на стул, босс Урикэ с изумлением наблюдал, как меч — наследие его древнего рода, величайшая и славная реликвия, сам собой вылетел из ножен, описал круг под потолком, подлетел к своему часто дышавшему от волнения хозяину и замер, чуть касаясь острием клинка его взмокшего лба.

— Теперь уверовали в то, о чем я вам толкую? Или для полного доказательства мне проткнуть ваш череп насквозь? — услышал Урикэ голос Невзора.

— Кто же вы такой? — прошептал Урикэ.

— К счастью для вас, я тот, кто заинтересован в вашей помощи, — ответил Невзор, и… меч тотчас вернулся в ножны, укрепленные на стене под большой фотографией предка Урикэ — морского офицера, служившего на крейсере «Нанива» — флагмане эскадры, потопившей «Варяг».

— Я всё понял, — сдавленным голосом произнес босс Урикэ, — вы антихрист.

Невзор разразился каркающим смехом:

— Я такой же антихрист, как вы христианин. Не забивайте себе голову тем, чего не в силах понять. Просто делайте свою работу — и будете за нее вознаграждены.

— Что же это за награда? — Босс Урикэ облизнул сухие губы.

— Жизнь, — усмехнулся Невзор. — Меньшего вы не заслуживаете, как, впрочем, и большего.

2

Около тысячи человек, оставшихся верными идеям полуслепого Асахары, были рассеяны по всей территории Японии, и большинство из них отбывали тюремные сроки различной продолжительности. Те же, кому удалось избежать уголовного преследования и суда, перешли на нелегальное положение в том смысле, что нигде публично не называли себя последователями идей окаянной секты, открыто исповедовавшей культ многорукой Черной Богини Смерти Кали и совершавшей человеческие жертвоприношения в честь нее.

Воистину, Земля наша есть Вавилон многоязыкий, где, не достроив башню до небес, брат перестал понимать язык брата, называя то единое, что оба видели перед собой, разными именами. Так и Мара — Владычица, супруга Кощного Бога у смуглых ариев и у монголов, вышедших из Атлантиды и расселившихся вдоль побережья Индийского океана, ушедших на Восток, переплывших океан и населивших остров Дракона, именовалась Кали. Серпоносица Мара у славян и Кали в Черном Буддизме — суть два имени одной Богини, Великой и Грозной. Меч в руке Кали — то же, что серп в руке Мары, той, что Владычествует в Смерти.

Каждый из последователей секты «Аум Сенрикё»: и заключенные, и нелегалы, в один и тот же день (то есть спустя очень короткое время после разговора Невзора с боссом Урикэ) получили по небольшой «посылке». Коробка размером с пачку сигарет содержала ампулу вакцины, шприц и короткую записку, гласившую: «Время настало. Сёко восстанет из мертвых в том же теле, что и ушел в Смерть. Всё начинается. Вы — новые хозяева нового мира. Ампула гарантирует жизнь, когда вокруг наступит власть Смерти». Подписана записка никем не была, но адепты многорукой Кали отнеслись к посылке должным образом. Сам Сёко в своих проповедях неоднократно описывал этот день: «Когда меня не станет, вместо меня из далекой России протянет вам руку тот, кому я недостоин целовать подошвы его башмаков. Слушайте его во всем, ибо он мой, а значит, и ваш духовный отец, наставник на пути левой длани (так Сёко называл Шуйный путь) и учитель».

Гораздо быстрей, чем эпидемия, расходились по миру, такие же «посылки», изготовленные на заводах Глинкина, без ведома самого Глинкина (которого только и интересовало теперь, что справить нужду, поиграть в какую-нибудь незамысловатую игру вроде насаживания колечек на шесток, чтоб вышла пирамидка). Их получили в общей сложности 137 000 человек, и ни одним больше или меньше. Весь процесс вакцинации представителей рода человеческого, вошедших в состав Черного Дозора, занял около недели, но состояла Темная Рать отнюдь не только из обычных смертных. Были среди них и такие, что, умерев однажды, умерли не до конца, оставшись на тонкой кромке между Явью и Навью. Оставшись на горе всем живущим, на погибель живой жизни!

3

В Москве поначалу была введена жесточайшая цензура на всё, что связано с новым «массовым заболеванием». Сильные мира сего долгое время не хотели объявлять о том, что порог эпидемии превышен в двести раз (!), что больницы не принимают пациентов, «Скорые» не приезжают по вызову, а похоронные команды на кладбищах все поголовно озолотились, и входящие в них забулдыги, покуривая, вальяжно рассуждали «какую тачку купить: „Лексус“ с двигателем 6 литров или „мерин“ с таким же двигателем».

Телевизионный центр охранялся тщательнее обычного. Периметр оцепили бойцы специального подразделения, пропускной режим усилили, добавили охрану при входах в «Останкино» и стали проводить личный досмотр всех посетителей, притом работали с такой черепашьей скоростью, что перед входом в «Останкино» стали скапливаться огромные очереди, в которых люди продолжали друг друга заражать…

Никогда не спящий Невзор был вынужден давать небольшой отдых телу, в котором он проживал и которым владел почти всецело, понизив умственный коэффициент его прежнего и подлинного владельца до уровня малыша ясельного возраста. Однажды ночью (прошла неделя с момента катастрофы самолета, на котором летел Спиваков) Невзор сел на кровати и включил телевизор. Если не знать о том, что творилось в городе и судить о жизни по телевизионной картинке, то складывалось впечатление, что жизнь по-прежнему… прежняя: всё довольно пристойно, весело, с танцами на льду, с двумя несмешными геями в бабьих платках, с музыкальным каналом и платным телевидением для взрослых, которое тайком смотрят дети, когда их родители спят.

Именно такой канал и включил Невзор, хотел было пробежаться дальше, но маленький, инфантильный до смешного лепета Глинкин очнулся, заворочался где-то там, в темных глубинах подсознания, и раздался его торжествующий голосок:

— Тетьки! Тетеньки голые! Сиськи!

— Что за ерунда… — выругался Невзор. — Тебе-то куда, щенок? Не рановато тебе еще на блуд глазеть?

— Халасо! — захлебываясь слюной от счастья и вожделения, пробулькал Глинкин, и Невзор ощутил там, где принято ощущать вещи такого рода, сильнейшее напряжение. Откинув одеяло, он посмотрел на некоторые изменения, произошедшие с одним из органов тела, и презрительно улыбнувшись, процедил:

— Мелковато у тебя, Глинкин, достоинство. С таким только ежих пугать. Однако ты считаешь, что нам с тобой неплохо бы передохнуть и развеяться, занявшись угодным нашей повелительнице делом?

— Сиськи! Сиськи! — бесновался малышок Глинкин, и от его воплей у Невзора возникло такое чувство, словно он сидит в бочке, и бочку эту кто-то коварно столкнул с горы.

— Заткнись ты! Голова кругом идет от твоей похотливости. Экий разнузданный младенец с карликовым пенисом!

Глинкин заплакал, как и всякий ребенок, которому не дали то, чего он так страстно хотел: игрушку, катушку ниток, пистолет папы-милиционера, маминого дружка из латекса, которого она вечно прятала в шкаф и про себя игриво называла «Яша», но случайно позабыла на видном месте…

Внезапно Невзор смягчился:

— Ладно, так и быть. Совершим выезд в люди, пока они еще не понимают, что скоро их просто не останется. Найдем какую-нибудь Любаву для забавы. Однако уверяю тебя, что с таким мелковатым причиндалом, — он вновь посмотрел на незначительный «инструмент» Глинкина, — любавы нас с тобой засмеют.

— А-а-а, ы-ы-ы, — только и смог ответить Глинкин, который в столь юном возрасте привык выражать свои мысли предельно откровенно, но несколько туманно для понимания.

— Гой, гой, расти долгой, вверх и вширь, силу ширь, дело верши, девок теши, — нараспев произнес Невзор и остался доволен результатом.

— Вот это штука. Достойная. С такой и к любавам не стыдно… Однако и одежку ради такого дела стоит подобрать поярче. Есть у тебя, Глинкин, что надевают в таких случаях? — Невзор открыл здоровенный платяной шкаф и присвистнул: рядами, словно в магазине, висели костюмы, на полках головные уборы, внизу обувь «в цвет», перчатки…

— Да ты просто модник, — постукивая пальцами по небритому подбородку задумчиво пробормотал Невзор, выбирая, что ему надеть.

…По улицам ночной Москвы, над которой всё больше сгущался мрак, несся автомобиль Глинкина: огромный, черный, лаковый внедорожник, сделанный по специальному заказу прежнего хозяина в Германии и бронированный в Чехии. На заднем сиденье развалился бессмертный колдун, одетый во всё оранжевое. Даже носки и ремень у него были апельсинового цвета. Руки затянуты в оранжевые перчатки. На голове оранжевая шляпа. С шиком подкатив к дорогому ночному клубу, оранжевый Невзор вышел из машины и, сопровождаемый двумя охранниками с чрезвычайно смуглой кожей (а в ночи их лица и вовсе казались угольными), проследовал в клуб. Всё еще работало, открытой паники не было, но вовсю ходили слухи о загадочной волне смертей в Москве, будто бы от холеры или гриппа. Никто из клубных завсегдатаев, казалось, не относился к этим слухам всерьез. Клуб был забит до отказа, четверо барменов не успевали готовить напитки, смешивая абсент с энергетиком — этот убойный рецепт пользовался у столичных прожигателей жизни особенной популярностью.

Невзор внимательно посмотрел по сторонам, оценивая публику, поводил носом, нюхая воздух и с удовлетворением молвил:

— Вот уж, честно сказать, упырья нора. Как вас здесь много, упыречки! Небось еще не знаете, на что вы все способны? Ну, да ничего, скоро Невзор вам всё покажет. Эй, красавица! — поманил он оранжевым пальцем очень высокую, эффектную девушку, выглядевшую словно воплощенный плотский грех: длинные ноги, развитая упругая грудь, густые белые волосы… На шее у нее была черная повязка с блестящими металлическими черепами, и без того большие глаза увеличены с помощью туши и теней и занимали, казалось, половину лица, а во всю вторую его половину были ее накачанные и напомаженные губы. Рот этой девицы казался огромной, влекущей и сочной раной, что кровоточила, словно источник, припав к которому можно было наполниться животной, низменной силой. Однако Невзору она была нужна совсем для другого.

— Что нужно оранжевому джентльмену? — Улыбаясь, девушка подошла к колдуну, и ребенок Глинкин в нем возбужденно запищал, да так громко, что Невзор даже глаза прикрыл:

— Барону Апельсину нужна компания.

— Я не против, — заулыбалась еще шире та, чьей работой как раз и было составлять компанию. «Забавный старикан, — подумала девушка, — по всему видать, что он еще и очень богат. Где же я видела его лицо?»

— Угости меня шампанским, — без лишних церемоний предложила она.

— Охотно, — кивнул Невзор, не сводя с нее глаз, — охотно, — повторил он, опускаясь на диван перед столиком, зарезервированным для вип-клиентов и стоящим несколько тысяч долларов за вечер.

На полированной поверхности столика, словно само собой, возникло аляповатое до пошлости серебряное ведерко с торчащим из него горлышком бутылки дорогущего шампанского. Девушка облизнулась, она любила, когда на нее тратили деньги. Невзор кивнул ей на бутылку.

— Подходит?

— О! Вполне! Откроешь?

Невзор улыбнулся.

— Хочешь фокус, красавица? Как тебя, кстати, зовут?

— Карина.

— Ну, кто бы сомневался, что Дорогая, — криво усмехнулся Невзор. — Хочешь фокус, Карина?

— Хочу, хочу, — она, стараясь не испортить клиенту настроение, захлопала в ладоши.

— Ну, смотри…

Невзор откинулся на спинку дивана, посмотрел на горлышко закрытой бутылки и Карине показал, мол, «смотри туда же».

— Пуфф, — дунул Невзор, и сама собой развернулась и отпала фольга, раскрутилась проволочка, и пробка, словно нехотя, оставила насиженное место, упала на столик, покатилась…

— Ого! — Девушка с восторгом смотрела на колдуна. — Как ты это делаешь?!

— Пей. Потом еще что-нибудь покажу, — холодно пообещал Невзор, внимательно осматривая фланирующую мимо публику.

Поняв, что клиент у нее сегодня весьма особенный и ожидать от него традиционных ухаживаний не приходится, Карина достала плачущую бутылку из ведра и наполнила два фужера. Взяла свой, подала другой колдуну. Тот покачал головой:

— Я не пью алкоголь.

— А… Что с тобой? — Карина спохватилась. — То есть я хотела сказать, что нет проблем, я выпью одна.

— Ну зачем же? Я охотно составлю компанию. Вот только еще один фокус…

Невзор прищурился, быстро прошептал что-то, и шампанское в фужерах изменило свой цвет с золотистого на багрово-красный.

— Господи, что это?! — Карина чуть не выронила свой бокал.

— Пей, тебе понравится, — Невзор с любопытством наблюдал за ней. — Пей, я тебе говорю! — в его голосе появились повелительные нотки.

— А ты?

— Легко, — Невзор осушил свой бокал. — Ну!

Карина пригубила. Тут же скривилась.

— Это же… Кровь!

— Да что ты?! Кровь?! В самом деле?! — издеваясь над ней, кривлялся Невзор. — Пять тысяч долларов, если выпьешь до дна прямо сейчас.

— А ты точно заплатишь?

— Я не торгуюсь.

Она застыла, не в силах отказаться от таких денег. В нерешительности посмотрела на содержимое фужера, поднесла к губам, сделала первый глоток. Замерла, прикрыв глаза. Невзор впился взглядом в ее лицо. Оно менялось на глазах, из тщательно накрашенного превращаясь в противоестественное, словно отражаясь в искаженном зеркале. Черты его заострились, веки стали еще более черны, глаза ввалились, кожа побледнела. Довольный результатом, Невзор улыбнулся.

— Очнись, девочка. Такой ты мне больше нравишься. Допей до конца.

Она открыла глаза. В ее взгляде горела неистовая жажда насыщения. Она залпом допила оставшееся в бокале и хриплым голосом отчетливо произнесла:

— Я. Хочу. Еще.

Невзор сделал широкий жест, обводя зал рукой и указывая на танцпол, на сидящих за столиками людей.

— Смотри сколько их. Начинай с любого.

Карина молча встала, сделала несколько шагов. Мимо нее со скучающим видом проходила какая-то девушка, и Карина молча набросилась не нее, повалила, вцепилась зубами в локтевой изгиб. Вмиг прокусила кожу, перегрызла крупную вену и стала высасывать кровь. Она проделывала всё это, несмотря на вопли жертвы.

Но ничто, казалось, уже не могло произвести особенное впечатление на пресыщенных посетителей клуба. Кто-то подумал «лесбиянки», кто-то смотрел со скучающим видом, считая, что это, должно быть, какое-то ролевое представление под названием «Ночь вампира» или что-то в этом роде. Жертва Карины между тем осталась лежать на полу, не подавая признаков жизни, но продлилось это недолго. В то время как Карина уже вгрызалась в шею какого-то парня, незадолго до этого проглотившего кусок бумажки, пропитанной ЛСД, девушка поднялась с пола и также принялась за дело. Она лихо, так, словно была профессиональной спортсменкой, взяла высоту барной стойки, перепрыгнув через нее с большим запасом, и скрылась за ней вместе с удивленным барменом. Парень, находившийся под воздействием ЛСД, подбадривал Карину: «Соси, соси сильней! Высоси из меня всё дерьмо, сестренка». А «обслужившая» бармена девушка занялась какой-то высокой брюнеткой, оказавшейся транссексуалом…

Невзор наблюдал за всем происходящим с равнодушием, достойным глыбы мрамора, но вдруг лицо его просияло:

— Ну, конечно! Нет предела совершенству! Что же я раньше-то? — Он внезапно сделался очень мрачен и, с раздражением наблюдая за творящейся в клубе вакханалией, охваченный несвойственной ему неподдельной скорбью вздохнул. — Мара, черная моя мать, зачем забрала ты от меня к себе душу единственного моего брата? Один я, всё время один, проклятое тысячелетнее, бесконечное одиночество…

Музыка в клубе сама собой стихла, ибо диджей, стоящий за пультом, превратился в верткого упыря и перестал следить за своей техникой, из колонок слышалось громкое шипение. Задумчивый и печальный Невзор решил, что устроенная им сцена кровавой бани достойна лучшего, чем бешеный клубный балаган. Что-то щелкнуло, переключилось, и послышалась из колонок грустная песня:

Под последние печальные аккорды Невзор ушел из клуба под руку с Кариной. Под их подошвами хлюпала кровь и хрустели осколки битого оконного стекла. Ночь упырей только начиналась…

4

На ночь ворота Ваганьковского кладбища надежно закрывались. По территории кладбища носились свирепые бродячие собаки, готовые порвать любого чужака со стороны (именно чужака, потому что служащих кладбища собаки почитали за своих и не трогали). Охрана кладбища, испытывавшего в последние дни похоронный аншлаг (несмотря на отсутствие больших возможностей по новым захоронениям), несколько нетрезвых мужичков, ближе к полночи набились в бытовку и устроили примитивный карточный турнир. В покер и преферанс играют люди с высшим образованием, а кладбищенские сторожа режутся в то, что попроще, например, в буру.

— Молодка! — гаркнул расхристанный и краснорожий хранитель могил Борщенков и шваркнул своими картами об изрезанную столешницу, всю покрытую ожогами от притушенных сигарет.

— Бывает, — философски произнес умудренный и бывалый, седоусый Иваныч, которого все звали именно так, по отчеству, а не по имени и, поверх «молодки» Борщенкова, положил свои карты. — Бура, — произнес он со скромным пролетарским достоинством, но тут со стороны ворот послышался ужасный грохот, удачливый в картах Иваныч вскочил, подбежал к двери, рывком распахнул ее и заорал:

— Батюшки святы! Да это что ж такое делается-то?! Мужики, да вы только посмотрите!

За секунду до этих возмущенных словоизлияний тяжелый бронированный внедорожник Глинкина протаранил входные ворота Ваганьковского кладбища, начисто снеся их. Ворота отлетели и приземлились на могиле какого-то криминального авторитета, похороненного в свое время с небывалыми почестями. При падении ворота сильно повредили ангелочка, работы удивляющего всех своим творчеством скульптора-террориста, чьи уродливые изваяния наводнили Москву, окончательно превратив ее в Вавилон, в котором люди не только говорили на множестве языков, не понимая друг друга, но и скульптурой были вынуждены любоваться зачастую совершенно невообразимой, словно была Москва тренировочной площадкой для слаботалантливых школяров художественного училища имени товарища Вельзевула.

Итак, ворота улетели чёрт знает куда, и ничуть не поврежденный бронированный автомобиль въехал на территорию кладбища и замер посреди центральной площади. Невзор восседал на заднем диване, в ногах его копошилось существо из ночного клуба, бывшее совсем еще недавно Кариной, а ныне прихотью колдуна ставшее кровососущей упырицей, застрявшей между жизнью и смертью навечно, также, как, впрочем, и сам Невзор…

…Он никогда никому не открывал истинную тайну своего происхождения. Он существовал на Земле так долго, что сам давно уже потерял счет времени. Вместе с изначальными придя в мир людей из мира атлантов, он уже задолго до этого преодолел гложущую всякого упыря жажду чужой жизни, растворенной в крови и выделениях людских похотей. Таким же упырем, но более низменным, зависимым от людской крови, был когда-то, на заре этого мира, и брат Невзора: гордый Ратмир — Черный Воин, наводящий ужас на своих врагов, расправляясь с пленными традиционным для всякого упыря способом. По недосмотру Невзора, брата его, воплощенного в теле фараона Египетского, извели искусной магией жрецы Черной Богини Маат (так называли они Мару), и Ратмир навсегда ушел за Смородину-реку, ибо души упырей, источенные многолетней ненавистью ко всему живому, никогда не возвращаются в Явь, навечно оставаясь в Навьем мире, среди голых холодных скал, под черно-багровым небосводом…

Завидя бегущих к автомобилю охранников, Невзор потрепал Карину по шее.

— Ну что, кошечка, ты всё еще голодна? А то есть для тебя маленькая пожива: несколько стражей могил. Хотя, пожалуй, — рассуждал Невзор, глядя на затылки своих черных телохранителей, — ребята засиделись без дела. Эй, ребятишки, — скомандовал он двум бойцам, один из которых выполнял роль шофера, а другой сидел рядом, пристально рассматривая приближавшуюся группу, — займитесь-ка этими чудаками, у которых их близость к трупам начисто отшибла инстинкт самосохранения. Можете даже не спешить, продлите себе удовольствие. А у нас с тобой, кошечка… — Он вновь погладил Карину, и та потерлась об его затянутое в оранжевую брючину колено, — у нас с тобой совсем другая программа на сегодня.

Два черных джентльмена и в прежней, «мирной» жизни, бывшей у них до памятного собрания в песчаном карьере, не отличались человеколюбием: один из них был охранником в тюрьме, а другой зарабатывал на жизнь тем, что мутузил соперников в боях без правил. Им ничего не стоило перестрелять каких-то там жалких кладбищенских мужичков, но оба решили действительно «продлить» удовольствие, получаемое людьми подобного сорта от избиения и пыток других людей. Эти двое садистов из Черного Дозора, взяв в каждую руку по тяжелому стальному кастету, вальяжно вышли из автомобиля и столь же неторопливо направились к обреченным хранителям могил…

А Невзор и Карина двинулись в глубь кладбища. За их спинами послышались звонкие шлепки кастетов, хруст костей, чавканье разбитых носов, отчаянные вопли умирающих, но мало-помалу они стихли. Колдун и упыриха свернули в темную аллею, молча зашагали вдоль могил, а Невзор всё вертел головой по сторонам, словно искал что-то особенное, о чем было известно ему одному. Наконец, удовлетворенный увиденным, он остановился на перекрестке, образованном кладбищенскими дорожками.

— Стой, кошечка, мы пришли, — тихо сказал Невзор и, недолго думая, выдернул из ближайшей ограды металлический прут. — Моя волшебная палочка, — с ужасным смехом пояснил он Карине и обвел прутом круг, приговаривая: «Навья нежить погоди, Навья нежить не входи».

— Круг? — удивилась Карина. — Зачем это тебе?

— Когда имеешь дело с умрунами и стоишь на умруновой земле, то, будь ты хоть трижды колдуном и упырем, всё равно ты должен их опасаться, — невозмутимо ответил Невзор. — Мы с тобой как-никак существуем в Яви, а их место в совсем ином мире, и они не больно-то станут с тобой церемониться, когда заявятся сюда. Круг не подпустит их к нам. Ложись на живот, девочка, давай сделаем это так, как это могут сделать только колдун с упырицей.

И с этими словами Невзор без лишних прелюдий овладел ею прямо на земле, находясь в круге на перекрестке кладбищенских дорог. Огромное мужское естество вспарывало плоть Карины-упырихи, но она лишь хохотала, в безумье своем кровавом роняя слюни похоти в прах кладбищенской земли мертвых. Невзор возвышался над нею горой темного мрака, глаза его зеленые горели, словно два инфернальных светоча, их огонь нес гибель всему живому. Колдун принялся взывать к Черной Богине Маре, Владычествующей в Смерти:

— О Великая Блудница последней ночи этого мира! О, Мара, раздвинувшая ноги по обе стороны Бездны, та, чье лоно исполнено волчьих зубов и втягивает в себя миры! О, Мара, чье чело украшено рогами Чернобожьего месяца! Дикая, звериная, Мертворожденная Владычица Смерти! Твой лик всё отчетливей проступает сквозь последние судороги тела этого никчемного мира, и черные вороны, разрывающие движением крыла своего благосклонность равнодушных небес, славят твое присутствие здесь, в этой обители Смерти!

Отовсюду послышалось хлопанье крыльев. Бесчисленная стая черных воронов, с глазами, горящими красным, адовым пламенем Велесовой кузни, с железными клювами, оглушительно каркая, расселась на деревьях, надгробьях и крестах. Невзор, продолжая свое ужасное дело, возвысил голос:

— О, Мара! Ты, разрывающая тела людей на тысячи кровавых кусков, пьющая кровь из разбитых черепов, отдыхающая в полуденный зной на свежих могилах, носящая ожерелье из черепов и отрубленных рук! О, Великая Черная Мать! Освободи от плена Навьего души упырей, твоих кровавых детей! Дай им по воле твоей обрести тленные тела свои, дабы ввергли они в тлен тех, кто всё еще ходит по этой земле живыми и не нужен тебе потому, что отрицает или боится Тебя! О, царица упырей! К тебе взываю я, недостойный смотреть на тебя раб твой Невзор!

Чужим, низким голосом ответила ему Карина. То был голос самой Черной Богини, ибо Невзор воззвал к ней, и она явилась на его зов. В голосе ее не было ничего человеческого. Карина, в чье тело вошла Мара, чьи глаза почти вылезли из орбит от нечеловеческой боли, заговорила:

— Упыри, чьи души не нашли упокоения после смерти, одержимые неутолимой жаждой, пьющие силу и кровь живых, да воплотятся в малотленных телах тех, кто умер недавно от лютого мора. Ибо так заведено, что в Кощный век, когда одни люди становятся ближе всего к богам, другие становятся упырями. Вы, те, что умерли недавно, к вам взываю я. Чьи трупы еще не сожрали черви, к вам взываю я! Множество тех, кто при жизни грешил неправедно, вам повелеваю я! Повелеваю вам, чтобы стали вы еще злее, чем раньше, еще сильней терзала ненависть к истинно живым гнилые сердца ваши! Вы, которые при жизни наносили вред Матери-Природе, засыпали озера, колодцы и реки, осушали болота, не гнушались вырубать рощи и портить воду в источниках, те, кто на местах упокоения предков возводил дома и дороги, к вам обращаюсь я, Мара, Богиня Утренней Зари и Кровавого Заката. Внемлите мне! Те, кто умер раньше отпущенного богами срока: от моровой болезни умершие, убитые коварно, упавшие с высоты, упившиеся насмерть, раздавленные, разорванные, повешенные, зверьем насмерть покусанные и помятые, утопленные, заживо погребенные, огнем сожженные, жизни себя лишившие, мать и отца убившие, клятвопреступники и святотатцы, слушайте меня и повинуйтесь! Повелеваю вам восстать из смрадных могил ваших, отворить ваши склепы и гробы ваши, и с ненавистью ко всякой жизни, к любви, к счастью людскому, материнскому идти и изводить людей повсюду, где бы вы их ни встретили! Насылайте на них гладоморы, проливные дожди и моровую болезнь, пейте их кровь, вызывайте у них страшные видения, путайте мысли, душите во сне! Подбивайте на зло, сейте раздоры и распри, забирайте влечение между мужем и женой, изводите род людской, насылая бесплодие, делайте младенцев глухими и слепыми, дабы род людской прервался. Сейте повсюду разлад и смуту, не знайте ни отцов своих, ни матерей, ни братьев, ни сестер, ни сородичей своих! Ступайте туда, где царят алчность, гнев, скорбь, страх, безумие и похоть звериная. Питайтесь кровью, нечистотами, гнилой едой и трупами умрунов, что умерли от дел ваших! И да будет по воле моей так, что вода и всякое питье от рук ваших станет кровью, а всякая плоть живая иссохнет и сгниет изнутри. Восстаньте!

С последними звуками ее голоса, звучащего погребальным набатом, земля содрогнулась, и воронье с оглушительным карканьем поднялось в воздух. Огромная стая летучих мышей с жутчайшим визгом закрыла, казалось, всё небо, и в довершение всей этой адской какофонии из-под земли раздался нестройный хор мучительных воплей. Так обычно кричат несчастные и обреченные, пытаемые огнем и крюком поддеваемые за ребро. Так вопят на дыбе, когда загоняют иглы под ногти, когда заживо сдирают кожу. То, вопреки устройству мира, возвращались в Явь души упырей, мучимые в Нави демонами и бесами, в тела свои возвращались они, лежащие под землей, во мраке сырых могил. И первой их реакцией после соединения души и тела было осознание того, что они похоронены заживо, и в гневе своем вопили упыри, возжаждав отведать живой крови, но сырая земля преграждала им путь!

И вот, по слову и воле Мары, разверзлась земля, и рассыпались ветхие доски гробов, и увидали лежащие на дне могил упыри над собой звездный водоем, и свет полной Луны воззвал их к войне против еще здоровых людей, которых упыри, умершие смертью неправедной, ненавидели, и ненависть эта жгла адовым пламенем их гниющие сердца.

Карина испустила дух. Ее плоть, вскрытая невероятных размеров членом Невзора, словно консервным ножом, досталась упырям. Невзор встал в кругу, легко поднял тело Карины и бросил его в сторону лезших из могил упырей:

— Жрите, твари, — прошептал Невзор. — Смешно думать, что я мог бы стать одним из вас, — он помрачнел. — Да я и был одним из вас… Эти ужасные воспоминания… Покинут ли они меня когда-нибудь? Мара-Мать, забери у меня мою память! Мара-Мать, верни мне моего брата! Мара-Мать, позволь мне служить тебе вечно и трахать тебя в теле лучших шлюх, с тем чтобы однажды возлечь на ложе с тобой самой, о Владычица в Смерти!

Невзор, великолепный в своих оранжевых одеждах, взмыл над землей, завис ненадолго, глядя на кладбище, запруженное толпами полуразложившихся упырей: кто-то из них бесцельно слонялся по дорожкам, кто-то уже затеял драку с себе подобными, кто-то еще только вылезал из земли:

— Хорошая работа, умом прискорбный, — прошептал Невзор, обращаясь к Глинкину, но малыш молчал, он еще не отошел от пережитого вожделения.

— Эй, вы! — крикнул Невзор упырям, и те задрали головы, став похожими на голодных волков, собравшихся всласть повыть на Луну. — Дети ночи! Рабы Лунного Солнца! Вас ждет Москва, вас ждет горячая людская плоть! Не убивайте тех, кто уже болен! Пейте кровь живых и здоровых! Отомстите им за свою смерть! Вперед, кровососы! Вперед, погибель рода людского!

С ревом и воплями сотни мертворожденных упырей, круша на своем пути надгробья, опрокидывая тяжелые гранитные памятники и ломая кресты, устремились, подобно мощному потоку нечистот, к проему кладбищенских ворот. Невзор наблюдал за этой картиной, стоя в воздухе, омываемый потоками лунного света, а вокруг него вились стаи воронов и огромных летучих мышей. Так пришел конец Москве.

Глава 9

Падение и смерть — Белые волки — Отряд из мира, которого нет — Новое имя и новая жизнь — Живая вода — Снег всё скроет

1

«Боинг» — хороший самолет. Надежная, крепкая машина. Но с дырой диаметром в метр в фюзеляже летать «Боинг» не может. Он начинает постепенно разваливаться, а в такой ситуации «постепенно» означает «мгновенно», потому как продолжается падение самолета в лучшем случае считаные минуты. После взрыва у «Боинга» выбило добрую половину электроники и перекрыло подачу топлива. Самолет сразу начал падать.

Командир экипажа «Боинга» Денис Романович Семенов был отважным человеком старой закалки. Учился еще в Советской летной академии, не раз попадал в критические ситуации, и всегда мужество и хладнокровие — эти два лучших союзника всякого летчика — спасали командира от неминуемой гибели. «Когда за тобой человек двести пассажиров, то поневоле начинаешь чувствовать себя ответственным не только за свою шкуру — она не в счет, — говаривал Семенов, бывало, во время застолий, когда летуны делились своими историями. — И у этих двухсот душ всего и надежды, что на тебя одного, а это, конечно, обязывает».

Семенов быстро переучился с «Ту» на «Боинг»: одно слово — мастер. И с самообладанием у пилота высшего класса всё было в порядке. Любое психологическое тестирование Семенов выдерживал без проблем, даже глазом не моргнув. Собственно, только так и должен вести себя настоящий пилот, готовый в любой момент к непредвиденной ситуации. Даже к такой, совершенно безнадежной. И экипаж он подбирал под стать себе.

— Получается? — вытягивая на себя рули и не глядя на приборную панель, сквозь зубы спросил Семенов у второго пилота.

— Нет, первичный крен был слишком сильным, не вытягиваем. До земли три триста.

— Что там в салоне?

— Паника, Денис Романович!

— Ясно. Радист, что со связью?

— Навигационку всю отрубило, пытаюсь через спутник выйти на ближайший аэродром и на Москву!

— Что есть поблизости?

— Военный, в Субургане!

— Сколько до него?

— Почти полторы тысячи, командир. Насосы не работают, нет горючки.

— Не дотянем, и думать нечего. Что с креном?

— Шестьдесят процентов. Не выходим, Денис!

— Тянем, тянем, ребята. Выравнивается, вы чувствуете? Какая высота?

— Тысяча двести!

— Крен?

— Сорок два!

— Высота?

— Девятьсот!

— Крен?

— Около двадцати!

— Высота?

— Шестьсот… Идем без крена, командир!

— Шасси?

— Есть контакт! Шасси вышло!

— Сейчас мы тебя посадим, — Семенов, прищурившись, напряженно смотрел сквозь лобовое стекло, ожидая, что вот-вот они выйдут из облаков, и тогда он сможет найти что-нибудь подходящее: дорогу, поле, прямой участок земли, куда он сможет посадить этот чертов дырявый «Боинг»! Впрочем, почему «чёртов»? Хороший самолет, летит ведь птичка, хоть и раненая.

Самолет вышел из низкой облачности на высоте 400 метров. Времени на маневрирование, на принятие решения почти не было. И всё же Семенов успел заметить, как в сплошной черноте тайги мелькнула спасительная поляна. Выглядела она так, словно решил наконец побриться отпетый бородач, взял с полочки давно позабытый там «Жиллет», провел один раз по щеке, поглядел на результат да и убрал станок обратно до лучших времен.

— Будем садиться, — резко бросил командир. — Пассажирам пристегнуть ремни, головы пригнуть, посадка будет жесткой.

Внезапно самолет налетел на нечто, напоминавшее черную тучу, но плотностью явно ее превосходящую. По фюзеляжу словно замолотила тысяча кулаков!

— Птицы! Это птицы! — вскричал второй пилот. — Невероятно, откуда их столько? Они же просто нападают на самолет, вы только посмотрите на это!

По стеклам кабины пошли звезды трещин. Они всё больше расползались, и Семенов с ужасом видел, что птицы на огромной скорости врезаются в стекла, точно снаряды, но что это были за птицы! Никогда ранее никто из экипажа не видел и не мог видеть таких воронов: размером с гигантского орла, красноглазые, и клювы, словно сделаны из металла, если судить по тому звуку, что издают они при соприкосновении с самолетом.

— Что за чертовщина?! — только и успел выкрикнуть Семенов, прежде чем стекол не стало и черная масса воронья нескончаемым потоком хлынула в кабину!

Люди пытались как-то защититься, прикрыть глаза, отмахивались, всё тщетно. Птицы безжалостно клевали и рвали плоть рук, добирались до глаз…

Семенов почувствовал нестерпимую боль, понял, что ничего не видит. Из пустых глазниц его сочилась кровь. Самолет, словно живой, задрожал, испугавшись удара о землю. «Вот и жизнь наша прошла, птичка, — подумал Денис Романович, — вот и всё. Как бы пожар не наделать, тайга кругом».

— Командир, мы падаем! — раздался где-то очень далеко крик второго пилота.

— Прощайте, ребята, — сквозь предсмертные слезы прошептал Семенов. — Всем спасибо за службу. На том свете увидимся.

— Прощай, командир…

Над тайгой шел снег с дождем, внезапно сменившийся сильнейшим ливнем. Опасениям Семенова не суждено было воплотиться: лес промок насквозь и не загорелся бы, сколько его ни поджигай. Почти вышедший из крена самолет промчался над высоченными деревьями, начал сбивать верхушки, затем ломать, как спички, толстенные стволы. Фюзеляж стал разваливаться. Затем последовал сильнейший удар правым крылом, самолет развернуло, и он раскололся сразу на три части: начисто оторвало хвост, затем раздался взрыв, потом еще один и еще. Кабину оторвало больше чем наполовину, дернуло вправо, и мертвый экипаж вывалился, упал куда-то в кромешную темень. Большая часть фюзеляжа окончательно рухнула на землю и загорелась. От этого удара погибли все пассажиры, еще оставшиеся в бессознательном состоянии. Все, за исключением Алексея и Виктора. Незримая сила выбросила их из салона еще до удара фюзеляжа о землю. Виктор находился без сознания и висел на мощной ветке сосны вниз головой, словно гигантский ленивец. Каким образом он удерживался на этой ветке, совершенно непонятно, но, присмотревшись внимательно, можно было заметить, что его нога в мощном, с высоким голенищем берце, застряла между основной веткой и одним из сучков: довольно крепким, если принять во внимание вес Лёшиного товарища теперь уже не в путешествии, а в беде.

Что до Лёши, то он лежал, разметавшись, словно во сне, метрах в ста от места падения самолета. Спиваков получил травмы, увы, несовместимые с жизнью. Сильнейший удар головой и перелом позвоночника… На его спокойном, мертвом лице плясали отблески горящих останков «Боинга».

Картина была поистине ужасной и скорбной: повсюду огонь (впрочем, ливень не давал ему войти в полную силу, проявить свое буйство, перекинувшись на деревья), серебристые обломки, куски тлеющей обшивки и трупы, обугленные трупы: мужчин, женщин, детей, стариков…

В числе последних, зарегистрировавшихся при посадке, пассажир с васильковыми глазами не значился и вообще никак не упоминался. То, как он попал на борт, оставалось загадкой, которую уже некому было разгадывать. Спустя некоторое время с момента катастрофы рейса номер 827, почти весь состав Министерства гражданской авиации оказался непригодным для проверок такого рода. Часть сотрудников умерла в первые дни после начала эпидемии, часть была умучена кровососами насмерть, а еще некоторое количество персонала из тех, которым еще при жизни по нраву были упырьи повадки, пополнили их армию после своей смерти.

То была жутчайшая картина смертельной катастрофы, ни одного из свидетелей которой, казалось, не осталось в живых. Самолет рухнул более чем в тысяче километров от самого маленького людского поселения, пустовавшего восемь месяцев в году, а в остальное время занятого якутскими охотниками-промысловиками. Дождь оплакивал гибель двухсот человек, лил плотной стеной, тяжелыми каплями врезаясь в осколки хрупкой человеческой цивилизации, уже обреченной на тотальное уничтожение. Благодаря потокам воды с неба, площадь пожара стремительно сокращалась, и вскоре от пламени не осталось и следа. Дождь начал ослабевать, словно выполнив свою основную задачу: спас тайгу от пожара. Разбитый самолет, изломанные деревья, воронка, оставленная взрывом, и разбросанные то тут то там трупы остались дожидаться рассвета, а между тем хищники: стая полярных волков, забредшая в эти места в поисках пищи и напуганная падением самолета, всё туже, всё смелее стягивала теперь кольцо вокруг поживы, жадно принюхиваясь к запахам свежей еще людской плоти. Волки были уже совсем близко. Один из них подошел к Лёше, обнюхал его лицо и тут же, словно кто-то шикнул на него, заскулил, словно напуганная собака, и отбежал в сторону.

За деревьями показались огоньки, они приближались, и вскоре сомнения у волков пропали: то была совсем другая, человечья стая, и в руках люди несли зажженные факелы. Не решаясь напасть на людей, волки почли за благо ретироваться и выждать время, как это подсказывало их безошибочное чутье, повелевшее волкам ждать, поджав животы и отлеживаясь в кустах, положив остроухие морды на вытянутые сильные лапы. Волк терпелив, чего нельзя сказать о человеке, которому терпеть не пристало, и вообще зверю четвероногому опрометчивость не свойственна, чего нельзя сказать о звере двуногом.

2

Люди с факелами шли цепью, и вел их… тот самый старик с васильковыми глазами и лицом добряка, что давеча в самолете пояснил Алексею и Виктору маршрут их полета.

— Давайте-ка, ребятушки мои, ратного дела старатели, ищите! Да смотрите внимательней, не пропустите: один — в годах, приметный телом, крепкий мужичок и чем-то похож на нашего Богумила. Другой — моложе, высокий такой, лицо умное и рубаха у него странная, сама синяя, а ворот белый. Или наоборот: сама белая, а ворот… Запамятовал по-стариковски. Как найдете, тащите их сразу ко мне. Да по двое-трое берите, несите с прилежанием. Сдается мне, что им обоим сильно досталось.

Всё, что осталось от самолета, было разбросано на территории размером с два футбольных поля. Искатели, или, как называл их старик, «ратники» (было их человек десять, не больше), решили действовать старым проверенным способом, а именно: разбив территорию поисков на условные квадраты, обследовать их один за одним. Судя по тому, как ратники обращались друг к другу, имена искателей были такие:

Богумил: действительно, очень крепкий человек среднего роста, чрезвычайно широкий в плечах, заросший седой бородой по самые глаза, глубоко посаженные и чрезвычайно умные. На голове у Богумила была косматая шапка из лисьего меха. На правой руке у него осталось всего два пальца: указательный и средний, и прочие спутники обращались к нему не иначе, как Вилка. Однако искалеченная рука Богумилу совсем не мешала. Он ловко орудовал ею наравне с левой, здоровой, поднимая различные предметы и переворачивая трупы, лежащие лицами вниз. Одет он был в сшитую из беличьих мягких шкурок двухстороннюю (то есть мехом как внутрь, так и наружу) длинную и теплую рубаху, перепоясанную ремнем с тусклой пряжкой, на котором спереди висел в ножнах широкий и длинный охотничий нож-пластун, а позади за ремень были заткнуты два топора на длинных рукоятях, предназначенные явно не только для рубки хвороста. Такие топоры можно было метать и метать весьма неплохо. Были они чем-то сродни индейским томагавкам с небольшим, но существенным отличием: лезвие каждого топорика было обоюдоострым и длинней с одной стороны, нежели с другой, чтобы создавать при метании условия для точного попадания более длинного, а значит, и более тяжелого лезвия.

Следующий ратник звался Добродем и был высоченным детиной, прямо-таки баскетбольного роста. Хоть и не такой широкий в плечах, как Богумил, он обладал чрезвычайно мощными руками, способными, казалось, разорвать и медведя. За спиной Добродея виднелась рукоять меча, и меч этот, в простых черных ножнах, висел на перевязи, надетой поверх стеганого суконного плаща. Под плащом виднелась вышитая по линии ворота белая домотканая рубаха, на ногах Добродея были легкие, мехом внутрь, пимы. Ноги в таких не уставали и не промокали. Шапки он не признавал, довольствуясь собственной косматой шевелюрой. Бороду брил, зато усы имел длинные, на запорожский манер, и концы их свисали ниже подбородка, временами заползая хозяину в рот. То сами по себе, то по его воле, ибо Добродей в различных жизненных ситуациях, требующих сосредоточенности, любил пожевать ус-другой. Лицо его было чрезвычайно вытянутым, и в профиль Добродей напоминал месяц, столь выдающимися были у него подбородок и надбровные дуги. Нос же его, наоборот, был словно размазан по лицу, и сразу становилось понятно, что случилось это в результате травмы, полученной совсем не в мирных условиях. Возможно, удар дубины, палицы или чего-то в этом роде, превратил нос Добродея в плоское образование с двумя неровными и несимметричными ноздрями, и нос этот основательно портил впечатление о Добродее, делая его устрашающе уродливым. Это впечатление, впрочем, пропадало, стоило Добродею улыбнуться. Вот уж у кого-кого, а у этого гиганта улыбка была самой добродушной на свете, а смех — задорней и не представить.

Третьего ратника отряда звали Боригневом. Он был совсем юн, очень строен и тонок, одет так же, по-зимнему, в очень тесный кафтанчик, облегавший всю его до жалости худую фигурку. Но, судя по тому, что вооружен Боригнев был луком и колчаном, под завязку набитым стрелами, недооценивать этого почти подростка было бы опрометчиво. Стрелой он со ста шагов попадал в глаз сове и умел лазить по деревьям, обвиваясь вокруг ствола, будто змея. Голубоглазый и черноволосый Боригнев имел бледную, почти прозрачную кожу, и под правым глазом у него непрестанно дергалась жилка, что свидетельствовало о некоторой нервности молодого лучника. Пальцы рук его были чрезвычайно длинными. Ими он осторожно освобождал от земли и хвои, холодные, искаженные предсмертным ужасом или, наоборот, спокойные и печальные лица погибших, разговаривая с каждым умруном на каком-то особом, непонятном постороннему человеку языке. То были слова молитвы забвения для мертвых, произнесенные на древнем, давно ушедшем наречии. То был местами искаженный язык самих богов, дошедший к людям и слегка ими переиначенный, как и всё, что не записано, а передано из уст в уста в собственной манере сказителя. Вот сколь не прост был щуплый с виду Боригнев.

Был с ними также и некий Живосил, на первый взгляд не носящий никакого оружия, но это лишь на первый взгляд, ибо был Живосил ох как непрост. Вместо ножа или меча на поясе у него висела наполненная чем-то фляга, а в руках держал Живосил крепкий посох с вырезанным на нем солнцем и плывущей под парусом ладьей. Лицом он был не стар и не молод, бороду имел не длинную и не короткую, глаза у него были не то карие, не то серые. Обладал Живосил внешностью, запомнить которую с первого раза было совершенно невозможно. Он шел, словно не касаясь земли ногами, он будто плыл, держа свой факел, горевший и под дождем, пламенем вниз и водя им по сторонам в поисках нужных людей. К некоторым погибшим он наклонялся, пристально вглядывался в лица, словно хотел разглядеть малейшие признаки жизни, но всякий раз лишь сокрушенно качал головой и продолжал свой легкий путь. Путь ученика волхва, почти сравнявшегося в некоторых умениях с учителем.

Все остальные ратники были людьми обычного роста, вооруженные кто мечом, кто топором, кто кинжалом, а один из них, по имени Громобой, имел на себе всё это оружие сразу, да еще в придачу и лук со стрелами. Всем этим он владел в превосходной степени, совершенно оправдывая свое имя. Четверо остальных носили имена: Темнозор, Водосвят, Светлолик и Благолеп. Темнозор получил свое прозвище за черные, глубоко посаженные глаза и недружелюбный вид. Образ человека, с которым лучше не связываться, дополнял шрам, идущий наискось от лба, через всё лицо, через переносицу спускаясь, минуя скулу, до ключицы. Водосвят предпочитал кистень и при этом отличался удивительной пластикой во всех движениях, а равно и отменной реакцией, и быстротой. Он и впрямь, словно вода, обтекал препятствия, в бою уворачиваясь от стрел, подлет которых не столько видел, сколько предчувствовал. Светлолик имел при себе сияющую даже во тьме секиру из того же лунного серебра, что и Марин серп. Свое оружие он добыл в качестве трофея во время древней битвы с Навью, рассказ о которой впереди. Благолеп же был росту низкого, телом хил, но при этом удивительно подвижен и прыгуч. При себе он имел несколько метательных ножей и пару кривых кинжалов, сильно смахивавших на арабские пенчаки — ножи для козьего и бараньего убийства. Немало двуногих баранов и козлов сразил верткий Благолеп своими кривыми ножами.

Итого вышедший из леса отряд насчитывал девять человек. Десятым же был волхв Вышата, чей взор васильковых глаз являлся единственным источником животворящего тепла на поле ужасной гибели многих людей. Он не принимал участия в поисках, устало опершись на свой посох, просто стоял, поливаемый дождем небесным, на который не обращал ни малейшего внимания. Вышата опустил голову, губы его шевелились, беззвучно творя молитву Светлым Богам Прави, и казалось, что дождевые струи проходили его тело насквозь.

Боригнев, отличавшийся быстротой и острым чутьем, первым заметил висящего на дереве человека. Ни слова не говоря, он снял с себя свое оружие, прислонил лук к могучей корабельной сосне и, подойдя к ней вплотную, поднял руки, прижался к стволу-исполину ладонями, щекой, затем и весь, целиком, так, словно хотел слиться с деревом. Тело его обвилось вокруг сосны, и Боригнев стал по спирали (и притом очень быстро) подниматься. Голова его была приподнята, неестественная сила двигала его вперед по мокрому стволу. Тело его вытянулось, две ноги словно слились в единый хвост.

Со стороны подъем Боригнева напоминал точь-в-точь змеиное скольжение, и досужим зевакам, случись они в том месте, оставалось бы только гадать, каким образом этот человек может так двигаться по отвесному стволу и при этом не упасть. Какова была сила, удерживающая Боригнева на сосне? Никто не ответил бы зевакам, ибо мало кто был в состоянии ответить на этот вопрос верно, а тот, кто знал правильный ответ, обычно с зеваками не разговаривает и без особой нужды им не показывается.

Добравшись до ветки, на которой висел Виктор, лучник-змей ловко переполз на неё, прополз до места, где застряла нога Лёшиного шофера, и свесился вниз, приблизив лицо к лицу Виктора, внимательно вгляделся в него, обнюхал (!) и только после этого утвердительно кивнул и зычно прокричал:

— Эй, парни, я нашел! Спешите сюда, становитесь под сосной, сейчас я вам одного опущу!

На его призыв поспешили трое, в том числе и Живосил. Боригнев, проявив недюжинную силу, освободил Виктора и теперь удерживал тело шофера, ухватившись одной рукой чуть повыше щиколотки его прежде застрявшей ноги. До земли было несколько метров. Боригнев, обняв ветку ногами, свесился вниз и, казалось, вытянулся во всю длину своего немалого роста и даже как будто стал еще длинней. Поджидавшие внизу, с осторожностью придерживая голову и плечи Виктора, приняли его из рук лучника и уложили на плащ Добродея. Боригнев подтянулся, быстро переполз с ветки на ствол и, молниеносно соскользнув вниз, присоединился к остальным.

— Живой ли? — коротко спросил он у Живосила.

— Жив, что с ним сделается. У него на роду долгая жизнь написана. Нога вот только сломана и ребра кой-какие. Да и не в сознании он. Снится ему, что молод и гуляет сейчас со своей единственной любимой где-то вдоль реки, целует ее и просит стать его женой. Хороший человек, ничего не скажешь, — кивнул Живосил. — Однако пусть Вышата решает, жить ли ему или нет, то дело изначального.

— Поддержу тебя, брат Живосил…

Опираясь на свой посох, Вышата, который выглядел настолько скверно, что походил на покойника, медленно подошел к ним и склонился над лежащим без сознания Виктором.

— Второго не нашли? — глядя в одному ему ведомую точку на земле, спросил он и, не дожидаясь ответа, поднял голову к плачущему небу. — Ищите, найдите мне второго, это сейчас самое важное. Я чувствую присутствие живых, но не могу почуять умруна, это не в моей власти. Значит, тот, второй, мертв, и мертв недавно, душа его только на пути в Навье Царство, а с этого пути редко, но возвращаются. Это, если хорошо позвать, — подмигнул Вышата всем и никому. Тут за шиворот ему попало сразу несколько холодных капель, и Вышата с недовольным видом поежился. — Я не вправе вмешиваться в природные дела, но этот ливень снова разошелся не на шутку, и нам явно не в помощь, — проворчал он. — Пора с ним разобраться, иначе второго, да еще и умруна, мы в такой темноте никогда не сыщем. Вторь мне, Живосилушка! Совместно быстрей до кого надо допросимся.

Волхвы скрестили свои посохи и, слив голоса, заговорили, обращаясь к небу:

— Трисветлый Единый Даждьбоже, ниспошли нам милость твою и по воле своей запрети дождю лить с небес темных. Просим о том не ради хвальбы пустой, не ради гордыни, а ради дела, тебе угодного, благородного. Гой! — Волхвы стукнули своими посохами один о другой. Заискрило, словно при серьезном замыкании, над поляной сверкнула молния, гром — ответ Божий, раздался в небесах, упали с неба последние капли, и ливень прекратился. Облака разметал верхний ветер, показалась Луна, и сразу заметно похолодало.

— Морозеет, время уходит безвозвратно вместе с душой второго. Эй, не мешкайте там, ищите его, ищите! — вскричал Вышата, перевел дух и опустился на колени возле Виктора, положил ему на лоб свою старческую руку, всю в морщинах, с дряблой бледной кожей. Казалось, что Вышата вот-вот умрет, такое мучение и усталость были написаны на лице его, но рука волхва при этом была горяча, и тепло ее насыщало тело находящегося без сознания шофера. Лицо Виктора порозовело, он улыбнулся, как улыбается во сне ребенок.

— Вернись из садов Ирийских в Явь, человече, — прошептал Вышата. — Не гоже тебе раньше срока там оказаться. Праведностью своей помоги живущим спастись от черной воли. Сила моя, данная мне богами, сила Яри Светлой, Живы Мудрой и Яви, заклинает — тепло Солнца и ток Руды в жилах да вернутся в тело твое. Душа твоя да сойдет в тело, прошу о том у Предвечного Логоса силой слова моего.

Виктор «вернулся» очень быстро и ознаменовал свое возвращение из сумерек сознания оглушительным воплем, прокатившимся по лесу, взмывшим над деревьями и растворившимся в небесах. Вышата ласково потрепал его по щеке.

— Приветствую на грешной земле. Дважды рожденный ты. Хотя что же такое я несу? Прости. Я позабыл, что человек ты воинский, много в каких передрягах побывал, и рождений у тебя было вдосталь. Тем лучше. Умом, значит, не тронешься, как бывает с некоторыми. Насмотрятся «там» кой-чего, что им на вершок-то и покажут, а может, и менее вершка, а потом цоп! — хвать за перо и давай книжки писать бредовые… Писатели, за ногу их папашу, — ругнулся в сердцах волхв. — Но ты, — Вышата улыбнулся, — книжки, я вижу, писать не умеешь. Не по этой ты части.

— Вы тоже спаслись? — с вымученной улыбкой (шок отпустил, и все тело заболело разом) спросил Виктор, слух которого еще не вполне привык к земной тональности, поэтому смысл приветствия Вышаты до шофера попросту не дошел. Зато он сразу узнал пассажира с переднего места и тут же вспомнил про Алексея, сделал попытку подняться, но тело не слушалось, и из попытки встать ничего, кроме ослепительной вспышки боли, не вышло:

— Где Алексей? Мой шеф! Парень, с которым я летел?! Где он?!

— Пока не знаю. Но вскоре узнаю. Ищут его.

— Ах вот что! Ну, слава богу! — Виктор растратил в этой вспышке беспокойства остаток сил и уронил голову на плащ Добродея. — Значит, ищут. Значит, сел самолет все-таки. Хоть как-то, но сел. — Он, с трудом ворочая шеей, повернул голову, но угол обзора у него был совсем крошечным, и причиной тому оказался толстенный ствол сосны. Из-за него Виктор ничего толком не рассмотрел. Тогда он спросил у Вышаты, много ли погибших.

— Как тебе сказать? — Вышата сел рядом, на плащ (вот чудеса — земля холодная, уже пристылая от первых морозов, как всегда, ранних в этих широтах, а плащ и сухой, и лежать на нем — весь согреваешься, словно нежишься в теплой ванне у себя дома). — Как тебе сказать, чтобы ты не сильно расстроился? Вот ты мне прежде ответь, какая тебе разница, много ли погибло народу, коли сам ты жив и понимаешь, что спасут тебя, отогреют, исцелят? Разве не это для тебя самое главное, друг мой Виктор?

— Да я-то тут при чем? Я кто? Простой шофер. Сгину я, так невелика и потеря. Дети у меня пристроены, сами на жизнь зарабатывают. Жена моя, конечно… Она сильно переживать станет. Знает ведь, что никого, кроме нее, я никогда не любил, да и она тоже… Всю жизнь вместе, за руки держась, идем, будто иголочка с ниточкой, — улыбнулся Виктор. — Вот что для меня самое главное, простите, не знаю, как вас величать.

— Похвально, — с уважением склонил голову Вышата, — честное сердце, твердая рука, острый ум, преданная душа — вот ты каков. Редко встретишь среди нынешних людей, чтобы вот так, всё нужное и хорошее в одном человеке собралось воедино. Большинство всё под себя норовят сгрести, не разумея, что, чем больше отдадут другим, тем больше и себе получат. Эх люди, люди, все в воробья верят, что в рукаве у них, а синицу в небе и ловить не пытаются. Нет, ты не таков, — пристально посмотрев в глаза Виктору, с удовольствием констатировал старик. — А называй ты меня Вышатой. Во всяком случае, меня все так зовут, и это не вызывает во мне никаких противоречий.

Услышав это странное, прежде никогда им не слышанное имя, Виктор внимательно посмотрел на старика, не болен ли тот, не сбрендил ли, сверзившись с такой высоты и выжив, но увидел, что старик серьезен и в его необыкновенных глазах никогда не было места безумию. Тогда Виктора пронзила насквозь ужасная догадка, он сильно побледнел и тем немало обеспокоил Вышату:

— Эй, да ты что? Ты мне брось! Эдак ты бледнеть повадишься, так всю силу из меня выпьешь, я и до дому не дойду, придется ратникам меня вместе с тобой на руках тащить, а путь к Лечуньям, вишь ты, неблизкий. Дня в три, коли уложимся, считай, повезло нам, — словоохотливо и загадочно выразился Вышата, но Виктор смотрел мимо него, и взгляд его был полон печали.

— Вот, значит, куда после смерти попадаешь… Теперь понятно, что к чему. Умер я, — отрешенно произнес Виктор. — Ну что ж… Жаль, конечно. Выходит, что вы ангел? Поэтому и спрашивали меня о том, как я к смерти отношусь. Ангел… Весь белый… Я и не думал, что ангелы бывают старые, я думал, они, то есть вы, такие, как рисуют вас на иконах: не то баба, не то мужик, глазастые и с крыльями. Серьезные такие…

— Ангел, говоришь? — рассмеялся Вышата. — Эка ты куда махнул! Ну уж нет, ангелов ты просто так не увидишь. Для этого и впрямь совсем помереть нужно. Вот придет твой срок, помрешь, тогда ты много чего увидишь всякого…

— Так разве я… — голос Виктора дрогнул, — разве я живой?

— Живее не бывает, — Вышата взял его за руку. — Чуешь? Ангелы за руки, будь уверен, не хватают. А чтобы не ломал ты голову над тем, кто я, — представлюсь тебе более официально. Ведь ты человек служивый и к чинам уважение имеешь, не так ли? Величают меня Жрецом Света Самосиянного, Главным Стражем Белого города, Волхвователем и Ведуном Изначальным. Еще можно меня называть на кельтский манер — друидом, это у вас модно, и потому я дозволяю, к тому же среди друидов у меня в свое время было много хороших друзей и не меньше славных врагов. Запомнил хоть половину, аль повторить? — хитро улыбнулся Вышата, и от улыбки этой вокруг его васильковых глаз собрались добрые морщинки.

— Мистика какая-то, — пробормотал Виктор. — Вы же с нами в самолете летели?

— Летел, — утвердительно кивнул Вышата. — Я вообще летающий, раньше любил это дело, а теперь стар я уже на такие дела. Да и сил полет требует немалых. Поэтому у меня, как видишь, эта катастрофа тоже много сил забрала. А вон и друга твоего нашли, сюда несут.

— Живой он? — забеспокоился Виктор.

— Боюсь, мой друг, что с ним не как с тобой. С ним всё непросто… — Вышата с трудом поднялся с теплого плаща, кряхтя и опираясь на посох с одним зеленым листочком наверху, освобождая место для Алексея. — Кладите его прямо здесь, под ноги подложите ему что-нибудь да под голову, чтоб в середине туловища прогиб был. А то кабы удар его не хватил, когда душа в него по новой входить станет. Вот смотри, Живосилушко, — он поманил своего ученика, и тот поспешил подойти, с почтением склонил голову.

— Вот здесь, — Вышата слегка тронул бездыханное тело чуть ниже пупка, — центр жизни земной, иль еще говорят — центр Яри, или, как брат мой Конфуций придумал, «кунда-линь». Здесь, а не в башке, как многие думают. Здесь и душа у живого гнездится. Разумеешь?

— Разумею, учитель, — вновь поклонился Живосил, и очи его на мгновение сверкнули каким-то странным огнем. Никто этого не увидел, лишь Вышата едва заметно вздрогнул. Он опустился на колени перед бездыханным телом Спивакова и, склонившись над ним, поднес свое ухо к его губам, а потом и к сердцу. Покачал головой.

— Слаб я нынче и здесь один не справлюсь. Вижу, что стоит он на Калиновом мосту, над Смородиной-рекой. Ровно половину моста одолел. Еще один шаг — и не вернуть его будет. Живосил, приготовь свою флягу! А ты, — повелительно обратился он к Виктору, — дай-ка мне свою руку. Вот так. Закрой глаза, сосредоточься и просто очень возжелай, когда откроешь глаза, увидеть его живым и здоровым. Это ж надо, как мудро, что он тебя с собою взял. Для возвращения с Калинова моста нужна чистая воля человека, который не лишь о себе печется, а и о других заботится. Чтобы силы Навьи, навки да мороки, меня с толку сбить не пытались, кругом нас встаньте! — скомандовал он ратникам, и те сомкнулись вокруг плаща, возложив руки друг другу на плечи.

Стоя на коленях, Вышата поднял голову к небу, и в глазах его отразились разом и Луна, и все звезды. Он стал их частью, проникая в Логос Божественный. Волхв развел руки так широко, словно хотел обнять ими весь мир, и начал свою молитву:

— Славлю тебя, Вечный Бог! Тело твое — Живая Природа, речь твоя — поучения мудрецов и заветы предков, разум твой — Свет Самосиянный, который выше и ярче всякого света! Славлю тебя, Вещий Наставник, Пастырь душ, облеченный в бесчисленные формы в бесчисленных мирах, чей черед сменяться установлен тобой и да будет тебе моя хвала во веки веков, Гой! Взываю к вам, волхвы Беловодья, Золотой Страны Неназваной, Гор Снежных Стражи, все вы, братья мои в вере исконной, хранители Учения Вещего и Предвечного Бога на благо рода Небесного и рода Земного! Родович наш, наследник рода Вышнего, именем Алексий, нареченный так по своему рождению, а по Божьей милости — Родимир, коего ждали мы тысячу лет, да не ступит общей волей нашей в Темную Навь, да вернется с пути погребального, за Краду Невозвратную ведущего. Призываю силу Вашу в помощь! Встанем за родовича нашего всем родом нашим, бессмертной силой душ наших призовем душу Родимира в плоть вернуться, дабы исполнил то, что предначертано ему в скрижалях Боговых и по воле Света, коему служим мы от начала мира. Да будет так!

Закончив молитву, Вышата опустил голову, а руки свои возложил на лоб и грудь Алексея:

— Сомкнитесь плотней. Навьи силы борются за него, велико противостояние, знают о нем в Нави то же, что знают в Белом Граде, и не торопятся выпускать…

Вышата обратил к Виктору свое напряженное, со взбухшими на лбу веревками вен лицо, очень спокойно спросил:

— Ты из пушки палил?

— Случалось.

— Так закрой уши и рот открой пошире, а то к хворям твоим еще и глухота прибавится.

Вышата приблизил лицо свое к бледному, неподвижному лицу Алексея и голосом, который был столь громок, что сосну, рядом стоящую, вырвало с корнем, крикнул:

— Вернись!

Круг ратников слился в единое, монолитное кольцо, и кольцо это воссияло ярчайшим, нестерпимым белым светом. Так рождается звезда, так светило Солнце в день основания Земли! Из середины кольца вверх ударил столб света, столь яркого и белого, что было невозможно даже вообразить себе существование подобного где-либо на Земле, ибо умение создать такой свет людям неподвластно. Суть его непостижима так же, как непостижима сущность Божественная. И называют такой свет Самосиянным. Он светит тем, чьим душам чужды прелести мрака, он — свет Надежды и бескорыстной любви одного ко всем. И покуда останется в мире хоть один чистый сердцем и душой, готовый положить жизнь свою во благо ближних, не иссякнет на Земле Самосиянный Свет.

Нарастая, проникая в сердца, наполняя их ледяным ужасом, из черных неизведанных глубин, от самого ядра земного, раздалось страшное рычание, словно зверь невообразимого размера и неописуемо великой силы в ярости бросился на стены своей темницы в тщетной попытке разрушить то, что было ему не под силу. Над головами образовавших кольцо ратников послышался шум множества крыльев, чьи-то злобные бесчеловечные голоса, карканье воронов и шипение гадов, но в звуках этих, пусть и яростных, слышалась лишь бессильная злоба. Опустел Калинов мост, не дождалась Навь Темная желанного ею гостя. Всколыхнулись воды Смородины-реки, и до Черных небес вылетел столб огненной крови. А Белый Свет Самосиян сжался в единственную искру — дар Предвечного, и искра эта опустилась Алексею на живот, вошла через пуповину в мертвое тело и наполнила каждую его клеточку живительной силой Прави Небесной и Яри Земной. Расходясь от центра жизни, свет Божьей искры наполнял покинутое душой тело, вновь пропитывая его силой, радостью, любовью. Остановившееся сердце Спивакова дрогнуло, несмело сделало первый удар и забилось, разгоняя по жилам кровь, согревая плоть и наливая каждый мускул желанием движения. Виктор, всё это время державший Лёшу за руку, увидев, что тот ожил, не выдержал, и в уголках его глаз показались редкие мужские слезы.

Лишь когда Алексей сделал первый вздох, лишь тогда Вышата отпрянул и рухнул бы рядом, совершенно обессиленный, опустошенный своей работой, если бы не подхватили его под руки Живосил и Благолеп. Они осторожно подняли волхва. Живосил с поклоном поднес Вышате свою флягу.

— Испей, отец наш и мой учитель, живой воды.

Вышата сделал глоток, закашлялся, Благолеп постучал его по спине.

— Благодарю. Не держите меня, я могу стоять. Живосил, подай мне мой посох.

Опершись на выбеленный временем и ветром посох, Вышата посмотрел на ровно дышащего, но всё еще находящегося без сознания Алексея и улыбнулся:

— Спит Родимир. Вот же задача! Разбудить его сейчас или спящим отнести к ведуньям-лечуньям? Проснется у них, так решит, что в Ирий Небесный прямиком угодил: дюже лечуньи наши собою лепы. Ты, Виктор, как думаешь? — обратился он к растроганному спутнику Алексея.

— Сейчас! — воскликнул тот. — Пожалуйста! Так хочется вновь с ним поговорить! Не откажите в милости, товарищ генерал!

— Товарищ генерал? — рассмеялся Вышата, и смех его подхватили все ратники. — Так меня еще никто никогда не звал-величал, ха-ха! Нет уж, любезный Виктор, здесь у нас всё иначе, нет у нас генералов. А вот «товарищ» — хорошее слово, оно и у нас в ходу. Мы хоть от вашего мира обиняком держимся, а всё же кое-что оттуда перенимаем, речь в основном. А то как же иначе? Наши ратники всю последнюю войну прошли, много оттуда новых слов принесли. Вон Боригнев в разведке служил, сорок шесть раз за линию фронта ходил, сорок шесть языков добыл, дважды Герой, Живосил артиллеристом всю войну прошел, и дыр в нем заштопанных от германских осколков да пуль, что на решете — не счесть.

— Интересно вы рассказываете, а Лёша не слышит, — смутившись, но продолжая гнуть свою линию, заявил Виктор и умоляюще посмотрел на волхва. Тот кивнул.

— Будь по-твоему, пусть очнется, — Вышата наклонил посох с одним-единственным живым, зеленым листочком и коснулся этим листочком губ Алексея.

Лёша открыл глаза. Первым, кого он увидел, был Живосил, прилаживающий обратно на пояс свою флягу. Облик его поразил Лёшу, он открыл было рот, чтобы что-то спросить, но заметил Вышату и остальных ратников, и глаза его совершенно округлились от удивления:

— Ребята, вы из исторического клуба? — Голос Алексея был вначале слабым, но постепенно креп и возвращался в свою прежнюю тональность. — А как я среди вас оказался?

— Алексей Викторович, ты пока много вопросов не задавай, и вообще тебе надо бы поменьше разговаривать.

Лёша повернул голову, увидел Виктора, с облегчением перевел дух.

— Привет. Ты живой?

— Как видишь, Лёша. Да и ты тоже живой. Скажи вот товарищам спасибо.

— Живой-то живой, да живого места на нем нету, — подал голос Живосил, — лечить его надо.

Вышата вновь вздрогнул, нахмурился, провел рукой по лбу, отгоняя худые мысли, улыбнулся чему-то, о чем ведал только он сам.

— Постойте-ка, вы всё же кто такие? — Лёша попробовал подняться, но позвоночник его был сломан, и из этой попытки ничего не вышло.

— У меня, похоже, парализовало ноги, — удрученно пробормотал он. — Тело совершенно как чужое, совсем его не чувствую.

— Это потому, парень, что душа у тебя, почитай, новая, а тело старое, — пояснил Вышата. — Однако мы заговорились, а путь у нас не то чтобы очень короткий. Поднимайте их, — отдал он распоряжение ратникам, — и пойдем поскорее отсюда. Место здесь гиблое. Кругом сплошь умруны, непреданные земле, а похоронить их теперь нет никакой возможности. В таких местах Навьи силы копятся, нам тут делать больше нечего. — Он уже с откровенной тревогой осмотрелся и пуще прежнего заторопил ратников: — Быстрей, ребятушки, быстрей. Недоброе предвижу, мрак повсюду густеет…

3

Кто-то из ратников дал свой плащ для Алексея, и его осторожно переложили на это чудесное, мягкое, словно добротный матрац, ложе. Разделившись по четверо, каждый из вооруженных людей взял в руку уголок плаща, закрутил его в жгут, обмотал вокруг кисти так, чтобы было прочно и не выскользнуло. По молчаливому кивку Вышаты раненых подняли над землей и понесли. Отряд выступил в следующем порядке: впереди шел Вышата, затем несли Виктора и Лёшу, а последним шел Живосил. Оказалось, что помимо фляги, наполненной живой водой, он также вооружен. В руке ученика Вышаты появился немецкий пистолет «люгер».

…То был трофей, который Живосил прихватил с собой в мае сорок пятого, когда во время возвращения своей части из Германии на одном из крупных перегонов ему пришлось спрыгнуть с поезда, «потеряться» и затем, долгое время скрываясь от комендантских патрулей, добираться в родной дом. Исполнив свой воинский долг, пройдя всю войну, начиная с контрнаступления под Москвой, когда прямо с парада в честь 7 ноября сибиряков бросили в бой, Живосил не раз отгонял смерть от своего артиллерийского расчета, в котором служил наводчиком орудия. Никто из расчета не погиб, даже ранен не был, и к концу войны все были многократно награждены, а про Живосила, служившего под именем рядового Жигалова Степана Ивановича даже написали в газете «Красная Звезда». Вот, мол, какой наводчик орудия замечательный, ни одного снаряда впустую не потратил: один снаряд — один точный выстрел — один вражеский танк, блиндаж, пулеметное гнездо. Вообще, каждый из этого отряда прошел столько войн, что рассказ об этих подвигах занял бы не один вечер у камина, под неторопливую речь сказителя и тихое потрескивание поленьев…

Отряд покидал место катастрофы: лесную поляну, заваленную стволами деревьев, обломками самолета и трупами. То тут, то там валялись сплющенные, растерзанные чемоданы и вперемешку с ними части человеческих тел. Вышата споткнулся о чью-то довольно крупную ногу, оторванную, судя по ее ужасному виду, у самого бедра. Труп ее обладателя лежал в полусотне метров в стороне, лицом вверх. То был какой-то толстяк, при жизни, судя по его костюму, часам и запонкам, занимавший высокое положение в обществе. В его остекленевших глазах отражалась Луна, рот был оскален. В таком виде покойник походил на хозяина ярмарочного балаганчика ужасов, набитого кривыми заркалами, пластмассовыми скелетами и вампирами из папье-маше.

— Быстрей, быстрей, — бормотал себе под нос Вышата, то и дело оборачиваясь и глядя на остальных: не отстали ли?

Лёша не смотрел по сторонам. Перебитый при падении позвоночник не давал возможности поворачивать голову, и Спиваков, который не знал и не мог знать ничего о том, что происходило сейчас в Москве, смотрел в небо, думал о маме, о том, что она сейчас чувствует, уверенная в гибели единственного сына. Воображение рисовало картины одна печальней другой: вот мать лежит ничком на кровати, а рядом, на столике, множество пузырьков с лекарствами, вот она медленным шагом идет в ближайший магазин и, увидев на полке готовый завтрак из тех, что любил Лёша, машинально кладет его в тележку, но потом вспоминает о том, что произошло, и плачет. Вот мама идет, понурив голову, по коридорам родной академии, и студенты, завидев ее, отводят глаза…

— Ребята, — позвал Алексей, — а есть у кого-нибудь телефон? Мне надо в Москву позвонить, маме, сказать, что я живой.

Никто ему не ответил. Лишь частое дыхание быстро идущих людей, их глухие шаги и плач ребенка. Плач ребенка?! Алексей, словно очнулся, затаив дыхание, прислушался: так и есть, плакал ребенок и, кажется, совсем-совсем маленький. Собрав все силы Лёша что было мочи крикнул:

— Стойте! Остановитесь! Вы что, не слышите?! Ребенок плачет! Живой ребенок! Значит, он спасся! Не бросайте его!

Вышата тоже услышал плач. Нахмурил брови. Очень странно всё это, но на то и жизнь, чтобы были в ней и такие вот чудеса. Уцелевший после страшной катастрофы ребенок — это ли не чудо!

— Положите раненых возле дерева, где посуше, — скомандовал Вышата. — Все слышат, откуда плач?

— Там, — Боригнев вытянул руку в том направлении, где остался лежать оскалившийся толстяк.

— А мне кажется, вон там, — Вышата ткнул посохом в сторону, совершенно противоположную той, куда указывал Боригнев.

— Да нет, вроде бы впереди, — отозвался Живосил. — Вперед надо идти!

— Ах, как же я не хотел будить его раньше времени, — посетовал Вышата, с укоризной глядя на Алексея, — и ведь как в воду глядел! Теперь уж ничего не поделаешь, придется найти малыша и взять его с собой.

— Как поступим, учитель? Пойдем каждый в ту сторону, откуда плач мерещится? — спросил Живосил.

— Нет, — покачал головой Вышата, — разделяться неразумно. — Двое, ты, Живосил, и ты, Боригнев, пусть останутся здесь, остальные за мной.

Уверенный в том, что ведет поиски в нужном направлении, Вышата повел остальных ратников за собой. Они отошли от места, гда оставили Лёшу и Виктора, на несколько сот метров, однако сколько бы они ни шли, сколько бы ни искали невидимого ребенка, плач всё время то удалялся, то оказывалось так, что он словно переносился в сторону и с новой силой звучал оттуда. Можно было подумать, что ребенок, если это ребенок, играет с ними, прячется, шустро перебегая с места на место. Вышата, всё больше мрачнея, наконец приказал поиски прекратить.

— Мы в ловушке, — спокойно объявил он. — А я старый дурак, что сразу не понял, чья это затея. Никакой это не ребенок. Так навки да лярвы морочат ночным путникам головы. Раз они здесь, то плохо наше дело. Сама по себе эта жалкая мелочь неопасна, но она состоит в свите той, чье имя я даже произносить сейчас не решаюсь. Значит, не успели мы тихо уйти. Приготовьтесь! — скомандовал он. — Оружие к бою и двигаемся к раненым!

Послышался лязг стали и булата. В руках ратников появились мечи и топоры. Вышата перехватил свой посох пониже и держал его на манер дубины. Тихо, крадучись, двинулись они в обратный путь. Ратники почти дошли, когда внезапно раздался звук выстрела, а следом за ним крик Живосила: «На помощь! Все сюда! Они нападают!» И тут же, в единый миг, взорвалась лесная недолгая тишина.

Изо рта мертвого толстяка показалась блестящая головка крупного насекомого. Оказалось, что это громадная отвратительная мокрица размером с ладонь взрослого человека. Она шлепнулась на землю и, всё больше раздуваясь, быстро побежала в сторону людей. За ней последовала сороконожка длиною в метр, не меньше. А уж потом словно прорвало! Из трупа, один за другим, лезли и лезли наружу отвратительные насекомые, и все невероятных размеров! Пауки, сороконожки, жуки, скорпионы, слепые черви длиной с удава-анаконду: вся эта несусветная мерзость уже кишмя кишела возле трупа толстяка и словно ожидала чего-то. При звуке выстрела, прикончившего мокрицу-разведчицу, всякое движение на секунду прервалось, словно насекомых разом парализовало, но прошло мгновение — и всё это месиво из мохнатых и хитиновых туловищ, уродливых лапок, отвратительных жвал и челюстей потоком хлынуло туда, где Живосил застрелил тварь, увеличившуюся со времени своего появления изо рта толстяка до размеров крупной собаки.

Отряд во главе с Вышатой подоспел как раз вовремя, иначе несдобровать было бы раненым. Увидев армию гигантских насекомых, Вышата поднял свой посох над головой, и тот с ослепительной скоростью стал вращаться, образуя своего рода круглый белый щит. От краев щита во все стороны бил горячий, животворящий свет, и поток его лучей, изогнувшись к земле, образовал защитную сферу над людьми. Армада чудовищ, достигшая краев этой сферы, не могла пройти дальше. От соприкосновения со светом насекомые цепенели, начинали гореть и плавиться, но им на смену лезли все новые и новые! Грохоча хитиновыми панцирями, суча мохнатыми лапами, гремя острыми зубами и жалами твари нагромождались одна на другую, всё выше поднимаясь по стенам сферы и в скором времени накрыв собой всю ее.

— Это Навьи твари! — закричал Вышата. — Мне их долго не сдержать! Прорубайте проход, выносите раненых, бегите к лесу! Я следом за вами!

Двое ратников подняли Алексея, который смотрел на всё происходящее совершенно осознанно, не думая, что это: сон или явь. Помимо парализованного тела Спиваков почувствовал, что мозг отказывается воспринимать окружающую реальность, тем самым защищая своего обладателя от умопомрачения. Лёше даже не было страшно, точно он не в первый раз столкнулся с подобной чертовщиной, достойной гоголевского «Вия». Лёша внушил себе, что у него галлюцинации: ужасные, но неопасные. Что до Виктора, то он закрыл глаза и шептал какую-то молитву. Четверо человек: Светлолик, Темнозор, Богумил и Добродей, которым свет не причинял ни малейшего вреда и они свободно прошли сквозь него вооруженные мечами, прорубали проход сквозь толщу насекомых. Это оказалось небыстрым делом, поскольку на сферу налип слой тварей высотой метра в три! Нижние были мертвы и оплавлены непереносимым для них жаром, те, что были над ними, еще копошились, но свет также вредил им, поэтому насекомые были не столь активны и еле двигались. С самой яростной мерзостью ратникам пришлось столкнуться, прорубившись к последнему слою. Здесь на них посыпались ядовитые каракурты, гигантские скорпионы вздыбили свои жала, и было видно, как сочится по ним мутно-желтая, смертельная отрава. Мечи заработали, словно ножи в мясорубке!

Четверо воинов с упрямством, достойным того, чтобы назваться подвигом, рубили направо и налево, прикрывая друг друга от ядовитых жал и смертоносных челюстей. Вышата шел позади всех, обливаясь потом, изнемогая под тяжестью многометрового слоя чудовищ. Он совсем не был похож на могучего Атланта, держащего небо на своих плечах.

— Живосил! — закричал Вышата. — Лей воду на землю! Заговори воду! Иначе нам всем конец!

Тот сорвал с пояса свою солдатскую флягу, бросил ее на землю, из фляги хлынула, именно не полилась, а хлынула вода. Сначала это была лужица, потом лужа, потом лужища, а потом воды стало столько, что это больше походило на небольшое озеро. Отряд сражался по колено в воде, а твари от соприкосновения с ней немедленно скрючивались до своих обычных, крошечных размеров, иссыхали, гибли… Наконец все прекратилось: Вышата перестал вращать свой посох, и они, вместе с Живосилом, осторожно выбрались из сферы, державшейся на нижнем слое из дохлых, расплавленных тварей, образовавших монолитный купол. Невообразимое сооружение простояло недолго и с шумом рухнуло в воду, обратилось в ничто. Вышата перевел дух, оглядел, все ли целы. У Темнозора через всю спину шла глубокая царапина, Живосил зачерпнул прямо с земли живой воды, сбрызнул рану, и она мгновенно затянулась, остался лишь багровый рубец. Все остальные видимых повреждений и ранений не имели.

— Сколько живу, — фыркая и с отвращением осматривая клинок, покрытый вязкой бурой слизью, прорычал Громобой, — а такого не видывал, чтобы паук был размером с лошадь! Что это за нечисть, ума не приложу?!

— Мы еще удачно отделались, — проворчал Вышата. — И как мне сразу не пришло в голову залить тут всё живой водой?!

— Думаю, если бы не вода, нам всем несдобровать, — отозвался Боригнев, выливая воду из сапога.

— И я никогда раньше не видел ничего подобного, — признался Богумил, убирая свои топоры. — Мне в какой-то момент стало страшно, хоть я и понимаю, что эти твари питаются нашим ужасом и оттого становятся крепче и больше. Откуда они взялись в таком количестве?

— Это порождения Навьего мрака, — пояснил Вышата, осматривая свой посох, от которого шел дым, настолько сильно его раскалило трение о воздух. — И нашего мира, для того чтобы раздуться до таких размеров, им мало. Они питались неиспаренным страхом и кошмарами жертв, души которых всё еще остаются возле своих тел, оплакивая самих себя. Лучше не думать о том, кто на самом деле явился перед нами в образе пауков и червей. Подлинный облик этих тварей намного страшнее, но они еще не могут принимать его в нашем мире. А проникли они сюда сквозь Навьего слугу.

— Ты того жирного умруна имеешь в виду, учитель? — Живосил указывал на почти полностью обглоданный насекомыми труп без ноги.

— Его, сердешного, — без тени улыбки согласился Вышата. — При жизни был большим негодяем, многих людей сгубил ради наживы да нечестности своей, вот и стал по смерти Навьим колодцем, а душу его теперь мучают так, что словами этого и не опишешь.

Отряд покинул место катастрофы. Луна скрылась за ночной, невидимой тучей. Над водой, залившей место массовой гибели несчастных, появилось слабое, зеленоватое свечение. Подул холодный северный ветер, вода застыла, и пошел снег. Он становился всё гуще, сглаживая страшные подробности трагедии и укрывая непогребенные тела погибших холодным белым одеялом. До срока…

Глава 10

Река — Люди и зона — Рисунки спящего мальчика — Не обижайте женщин! Особенно некоторых… — Откровение старой шаманки

1

Киренга — река непростая, как и любая, наверное, река в Сибири. Суровый край — то зной, то лютая стужа — и реки ему под стать: пороги, неожиданные повороты, петли, возвращающие путешественников почти в то же самое место, что и днем ранее, коварные отмели.

Чуть отклонился от зыбкого фарватера, и даже буксир, с его небольшой осадкой, сядет на мель так, что ничто уже его не стронет. Такие суденышки: брошенные, затянутые песком, нечасто, но попадались им навстречу, напоминая, что с водной дорогой, как и с любой, проложенной по земле, шутить не стоит: цена беспечности может измеряться в жизнях. Берега пленяли своей красотой: поросшие соснами и кедрами кручи, бескрайние равнины, тянувшиеся за горизонт, где зыбкой тенью миража вставали горные хребты, каменистые пустоши словно бы инопланетного происхождения и, наконец, целые поля болотной трясины: гиблые, с редкими облысевшими стволами мертвых деревьев — жуткая, но всё же пленяющая своим масштабом и величием картина. Столько, по сути, бесполезной, непригодной для жизни земли, где не может гнездиться человек. Вечная мерзлота — огромная территория, земная пашня, которая отдыхает до срока, ожидая сдвижения земной оси и смены полюсов. Всё меняется на планете, ведь и Сахара когда-то была зеленым, цветущим раем, а ныне это лишь знойное, обезвоженное пространство. Велеслав любил стоять рядом с Мариной, любуясь береговой панорамой. Он и сказал однажды, приобняв Марину за плечи:

— Знаешь, здесь всё не навсегда. Этот безлюдный край — Сибирь — настоящий резерв человечества. Когда-нибудь он станет центром мира и будет густо населен, а современные великие города покроет вода и пепел. Немного жутко сознавать, что мы те, кто начнет решать эту задачу, осуществляя Божественную волю.

— Всё течет, всё изменяется, — в тон ему задумчиво ответила Марина. — Когда я перестаю быть сама собой и Мара входит в мое сознание, делая меня Неживой, я вижу, как здесь пышно цветут альпийские луга и пахнет медом и клевером. Быть может, ты прав, и мы сейчас проплываем мимо будущего оплота цивилизации, которая станет гораздо более совершенной, чем наша. Река и безмолвие удивительно прочищают мозги, делая мысль чистой настолько, что видишь сквозь нее грядущий век…

По Киренге плыли долго. Марина хотела было считать дни, вести свой собственный календарь, но вскоре сбилась со счета. Какая, в сущности, разница, сколько продлится твое путешествие, если цель его неизвестна и удалена во времени и пространстве? Оно может закончиться в любую минуту или может стать бесконечным. Прервать его в силах любое обстоятельство, и каждый день может оказаться последним днем не только речной дороги, но и твоего существования в этом мире, в этом теле, среди скал, болот и бесконечных равнин.

Водный путь, избранный Велеславом, согласно отчасти древним, разрозненным записям, отчасти его интуиции, мерцающей, словно негасимое пламя Вечного Огня на ветру, был, несомненно, более быстрым, нежели пеший путь вдоль берега, да и опасностей таил не в пример меньше, хотя, конечно, назвать легкой эту дорогу не повернулся бы ничей язык.

Груженные теплыми вещами и туристским снаряжением, предназначенным для зимних переходов в условиях Крайнего Севера, они вышли на «Отважном» в канун начала осени, когда до эпидемии оставался целый год и Москва устало замерла, не в силах отдышаться после ненормально жаркого августа: асфальт и фасады столичных домов были еще насыщены теплом, заряжены им, словно аккумуляторные батареи, и долго еще разогревали воздух этим накопленным за лето зноем. В Москве всё еще ждали грибного дождя, а в этих местах осень уже царствовала вовсю, проведя шлейфом своего ладно скроенного платья вдоль бесчисленных лесных урочищ. Северный ветер гнал по небу низкие, снеговые тучи. Вся природа замерла в преддверии скорого своего умирания под аккомпанемент колючих ветров и жестоких метелей.

Отряд вплыл в полосу сплошной тайги, и берега реки изменились, стали менее разнообразными, точно Природа решила немного отдохнуть от собственных затей. Берега Киренги были теперь по большей части очень лесистыми: тайга подступала вплотную к воде, порой не оставляя и малой песчаной или каменистой полосы — границы между двумя стихиями — водой и лесом. Деревья уже испытали на себе багряно-желтое дыхание осени и теперь стремительно теряли листву, готовясь встретить первый мороз голыми, сохраняя искру жизни глубоко под землей, среди корней.

Звездные ночи, когда можно было идти вверх по течению без остановки, не опасаясь, что «Отважный» сядет на мель или случится с ним еще какой-нибудь неприятный сюрприз, стали редки. В окутанные туманами вечера и в утренние стылые часы над рекой стоял густейший влажный морок, видимость не превышала вытянутой руки. Так недалеко было до несчастья: мель, случайный топляк, что мог бы пробить дно буксира, встречное судно. Поэтому ближе к заходу солнца отряду приходилось искать место для ночлега, приставая к берегу.

Марина особенно полюбила эти холодные рассветы, когда с ночи причаленный к берегу буксир тихо покачивался на легкой волне, готовый вот-вот ожить, застучать мотором, выходя на линию фарватера. Этот скромный, приземистый кораблик был тем единственным настоящим, что осталось в окружившем Марину призрачном и невероятном мире. Впрочем, голосом из прошлого еще врывались в этот мир сокровенных тайн и зловещих открытий случаи во время береговых стоянок, эпизоды реальной жизни, когда соприкасалось тяжелое, грубое и осязаемое с не имевшим названия чем-то легким, воздушным, но в то же время и страшным в своей бестелесной Черной Силе.

На ночлег устраивались обычно на берегу, порою в одиноких селениях, состоявших из нескольких жалких дворов. Велеслав не жаловал крупных поселков с тех пор, когда однажды ночлег в одном из таких мест обернулся неприятными мгновениями для Дозорных и крупной бедой для жителей самого поселка.

Среди живущих в этих местах встречались люди разные. Добрых два века здешняя земля прирастала каторжными острогами, многие из которых вполне успешно функционировали и поныне, передавая населявшим округу жителям тюремный уклад жизни и блатные законы-понятия. Многие «откинувшиеся» селились поблизости, не в силах представить себе свою жизнь без зоны.

Зона кормит,

Зона мать,

Зона правит,

Учит рвать.

В ней побывший

Остается,

К прежней жизни

Не вернется…

В ходу здесь была «феня» — жаргон уголовного мира, во множестве водились двуногие волки: фиксатые, а то и вовсе беззубые рецидивисты, прочифиренные насквозь, лишенные подчас всего человеческого. Такие были способны на всё. Выпустить кишки паре-тройке каких-то жалких «волосатиков», с шиком плывущих чёрт знает куда, ради чёрт знает чего (такие тонкости блатарей не волновали), было для этих опустившихся полулюдей плевым делом. Также был у представителей «спецконтингента», привыкшего общаться к такими же, как сами они, шмарами и марухами, несомненный интерес к девушкам, плывущим с «волосатиками»: «интеллигенточкам» и «марцифалям».

Обычно далеко дело не заходило: несколько скабрезных словечек, глумливые недвусмысленные намеки, да и только. «Отважный» накачивался соляркой, в местных лавочках закупалась немудреная провизия: крупа, консервы, хлеб, картошка, иногда, если везло, яблоки и огурцы, и продолжал свое плавание, медленно, но верно стремясь войти в русло Лены. Но однажды, когда стоянка случилась уже в сумерках и подходящего, спокойного места для ночлега вдали от цивилизации было не найти, решили было заночевать в поселке городского типа, последнем крупном населенном пункте на Киренге. Половина живущих в этом забытом Богом месте людей обслуживала близлежащий лагерь с заключенными, отбывавшими свои сроки за тяжкие преступления, а вторая половина в недалеком своем прошлом также являлась «клиентами» зоны, и ближайшее их будущее не оставляло никаких сомнений в том, что путь в зону для них — единственный путь. Этот поселок так и назывался: «Последний» и был последним во всех смыслах этого слова.

Как это обычно бывает, на фоне примерно однородного контингента приблатненных жителей, некоторые, являлись особенно опасными. То была банда отпетых уголовников, наводившая ужас на всех в округе. Верховодил ею некто Борис, или «Борян» Мозгалев, по кличке «Мозг» — страшный человек. Первый срок получил условно, в двенадцать лет: попробовал свои силы в мелком воровстве. Понравилось, вошел во вкус. Тогда же, спустя всего полгода после суда — новый срок, уже серьезный и по полной, за разбой. Отбывал его Мозг в тюрьме для малолетних. Оттуда «перевелся» во взрослую зону и с тех пор, с короткими перерывами, пребывал там практически регулярно. Статьи на нем висели «серьезные», и за сорок пять лет своей никчемной жизни, на свободе Мозг провел меньше половины.

Его «дружки-корешки» были ему под стать: настоящие отпетые подонки, заправилы звериной своры. Никто, в том числе даже те, кто был с зоной на «ты», с ними не связывался. Тучный и пьющий представитель власти, в лице участкового, считал своим долгом ничего не слышать, не видеть и не знать ни о какой банде, а при встрече с бандитами здоровался с ними столь учтиво, что только фуражку не ломал. Унижался перед ними участковый, показывая, что вот, дескать, «я вас не трогаю, и вы меня не трогайте». У него, у участкового, были причины опасаться. Один на тысячу квадратных верст, две дочери-погодки: пятнадцать и четырнадцать, соответственно. Начни он проявлять к банде интерес, что тогда станет с его детьми? Говорили, что насиловали бандиты местных женщин, некоторые исчезали бесследно. Но боялись их, сильно боялись, и всё до поры сходило ублюдкам с рук. Репутация законченных мерзавцев и убийц была для бандитов лучшим оберегом. Грабили в окрестных поселках, убивали, насиловали, и всё им было, как с гуся вода. Сделают свое черное дело — и в тайгу, на месяцы: ищи их там. Потом возвращаются и как ни в чем не бывало, мол, «охотились», «не при делах», «знать ничего не знаем». И писал участковый рапорты в краевое управление о «залетной банде», в который уже раз нашкодившей в его владениях и скрывшейся в неизвестном направлении. «А все мои себя ведут прилично», — неизменно подписывал в конце участковый, и бесчинства Мозга и его мерзавцев продолжались с новой силой.

Марина и Всеведа остались на «Отважном», три небольшие каюты которого были их стараниями всегда отменно убраны и приобрели тот восхитительный оттенок уюта, который всегда сопровождает всё, к чему прикасаются заботливые руки настоящих женщин.

Обе девушки крепко сдружились и делили на двоих меньшую из кают. Две другие, по площади несколько большие, были рассчитаны только на шестерых человек, но двое мужчин постоянно стояли в карауле, и места для ночлега отряду Черного Дозора со скрипом, но хватало. В тот вечер Навислав, Велеслав и еще четверо родноверов решили заночевать на берегу, в здании когда-то бывшей средней школы. В свое время в этом доме жил настоящий сибирский купец, испуганный революцией и укативший в Ниццу. После его спешного отъезда в здании разместилась школа-восьмилетка, но затем, когда власть вновь поменялась, школу упразднили, перевели в районный центр, что в пятнадцати километрах от Последнего поселка, и здание опустело, так никому и не понадобившись. Было оно всё еще вполне пригодным. Во всяком случае, для того, чтобы постелить на полу спальные мешки и как следует выспаться.

В школе остался сторож — гарант сохранения жалкого имущества, лишь по этой причине не растащенного местной публикой. Он долго возился с замком, затем, весьма довольный, пересчитал словно с неба упавший на него гонорар и милостиво разрешил «прогреть маслы, тока шоб без шухера, марафета, водочки и разного беспредела».

— У меня тут порядок, как на строгаче! — горделиво заявил он. — Сортир не работает, удобства во дворе, выходить по одному, больше двух не собираться, ничего запрещенного не держать!

— Иди, любезный, поправься, — миролюбиво посоветовал ему дозорный Горюн, и сторож, махнув рукой и что-то бубня себе под нос, удалился, направив стопы свои к избе местной самогонщицы по кличке Клюка: старой карги, проживавшей вместе с внуком неподалеку от бывшей школы.

Мужчины спустились в котельную, поворошили уголек, оживили старый котел, и по трубам пошло тепло, в бывших классах стало уютно. Решено было послать за дамами, порадовав их возможностью провести ночь почти в домашних условиях, а на «Отважном» оставить одного Маруна наблюдать за обстановкой. В том, что такая беспечность может быть роковой, они убедились очень скоро, а именно — после того как тщедушный Яромир, посланный с приятной вестью на корабль, по прошествии часа назад не вернулся.

— Что-то не так, — озабоченно нахмурился Велеслав. — Куда он запропастился? Не похоже на него… Пойдем искать!

Дозорные вышли из школы, прошли около километра по кое-как укрепленной щебнем полуразбитой дороге, спустились к берегу. Картина, открывшаяся им, удручала своей очевидной и грубой конкретикой. Яромир и Марун, остававшийся с девушками, оба в полубессознательном состоянии, окровавленные, со следами многочисленных побоев, лежали на берегу в скрюченных позах, еле слышно стонали, не в силах подняться. На «Отважном» всё было перевернуто вверх дном. Пропали продукты, инструмент — словом, всё, что могло представлять хоть какую-то ценность… Обрядовые предметы были расшвыряны, а в маленьком закутке, где стараниями Навислава был устроен «малый жертвенник» (небольшой черный алтарь «камень Алатырь» и два подсвечника-черепа по его краям), какой-то безымянный негодяй оставил свою весьма дурно пахнущую его недавно переваренной трапезой «визитную карточку». Что до Марины-Неживы и Всеведы, то девушек нигде не было видно, а состояние их каюты красноречиво свидетельствовало об отчаянной борьбе женщин за свою честь.

— Что с ними сделали эти… — Навислав принюхался, — эти примитивные изверги? Я ничего не понимаю! Здесь словно замес двух сил, двух…

— Ярей, — Велеслав в сердцах пнул ногой опустошенную захватчиками бутылку водки. В отряде царил сухой закон, и водку держали в качестве «белой валюты»: платежного средства для местных жителей, некоторые из которых доставали столь необходимое «Отважному» топливо только за водку, сливая солярку из своих грузовиков.

— Да, так и есть, — кивнул Навислав. — Здесь перехлестнулись две силы: примитивное зло, тупая ненависть и чистая, отточенная, словно острейший кинжал, Навья Ярость. Ярь…

От увиденного у общинников-дозорных кровь закипела в жилах. Кляня на чем свет стоит свою преступную небрежность, они, даже не помышляя хоть чем-то вооружиться, как были, с голыми руками, ринулись спасать своих спутниц от того страшного и худого, что могло случиться с ними. Дозорные изо всех сил пытались сдерживать эмоции, стараясь не дать овладеть собой мысли о том, что всё самое страшное с их женщинами уже содеяно какими-то татями и пытаться исправить что-либо слишком поздно.

Все были взволнованы, кроме Велеслава. Тот лишь улыбался чему-то, о чем знал только он сам, и понемногу его уверенность передалась общинникам, их ропот и ярость заметно уменьшились. Тем не менее эти люди были готовы на всё, даже на убийство, лишь бы ничего не случилось с женщинами их Рода: певуньей Всеведой и Неживой — сосудом Мариной сущности на этой Земле.

— Кинжал или серп. Не стоит забывать, на кого эти уроды подняли руку. Всеведа — это соперник, мягко говоря, очень серьезный, а вот, что до Неживы… Я этим насильникам и ворам-крадунам почему-то совсем не завидую, — усмехнулся Велеслав, — сдается мне, что им придется несладко в компании наших женщин. Вон ребятам нашим, так тем действительно пришлось несладко. Наверняка сотрясение мозга, переломы и тому подобное. Давайте-ка заносите их в каюту, а сами отправимся на поиски. Бьюсь об заклад, что нас ожидает большой сюрприз.

В поселке около тысячи дворов, и о том, чтобы обойти все и как следует их обследовать, не могло быть и речи: на это совершенно не было времени. Поэтому решили было пойти старым проверенным способом — найти свидетеля. Таковой воплотился в виде нетипично серьезного подростка лет тринадцати-четырнадцати. Этот парнишка сидел неподалеку, у реки, на деревянных мостках и с натуры рисовал карандашами в своем простеньком альбоме.

— Здрав буде, вьюнош. Покажешь рисунки? — уважительно обратился к нему Велеслав. — Не знал, что у вас здесь можно встретить художника. Тебя как звать-то?

— Да смотри, кореш, не жалко, — подростковым ломким голосом миролюбиво ответило юное дарование на привычном диалекте этой местности, — а звать меня Ваською.

— Слушай-ка, да ты же не Васька, ты же этот… Василий Батькович ты! То, что я вижу, достойно уважения, а значит, ты как автор этих работ совершенно точно заслуживаешь того, чтобы обращаться к тебе по имени и отчеству или уж, по крайней мере, употребляя твое полное имя. Уважая себя, мы прежде всего уважаем окружающих, дорогой Василий. Не так ли?

— Ну, типа того, — шмыгнул носом художник.

Пораженный Велеслав рассматривал рисунки и был настолько впечатлен мастерством этого мальчика, что вся серьезность случившегося на короткое время отошла на задний план. Перед ним были рисунки, достойные обрамления в дорогой резной багет и выставления в Третьяковской галерее — не меньше! В пейзажах был удивительно точно передан (это в карандаше-то!) колорит окружающей среды, в портретах необыкновенно глубоко прорисованы лица людей, с соблюдением правил наложения светотени. Безупречной также была анатомия поз. И сами портреты вызвали у Велеслава подлинное восхищение: то были богатыри седой древности, Северные боги: Сварог в образе могучего Старца, убеленного благородными сединами и в сияющих одеждах: гордое и мудрое лицо его покрывали глубокие, словно ущелья белоснежных гор, морщины. Взгляд божества был передан безупречно, и Сварог-Белобог смотрел с портрета так, словно он теперь стоял перед зрителем и ласково расспрашивал, проникал в самую душу, обволакивал сердце теплом родительской любви Создателя.

Был в альбоме также портрет Перуна — Бога-Воина на громовой колеснице, в которую впряжен был целый табун горячих коней, и Перун-Бог правил ими, держа бесчисленные вожжи в левой руке, а правой сжимая древко молниеносного копья. Щита у Перуна не было: богу не нужен щит, ибо бог неуязвим. В латах Перуна отражались Солнце и Луна, черная борода развевалась, передавая скорость атаки, прищуренные глаза наметили цель: бойся враг Перуновой силы, божьего копья. И в пучине морской настигнет тебя возмездие, пронзит копьем небесным, пройдя сквозь землю, время и пространство. Для божьего гнева нет преград.

В этих изображениях была, с точки зрения Велеслава, который как никто понимал толк в подобных вещах, каноническая точность. В своих видениях, в памяти бесчисленных перевоплощений души, он представлял себе богов именно так и вот наконец увидел их полностью такими, какими и являлись они ему во время радений, когда дух Велеслава отделялся от тела и вселялся в тотем Велеслава, в шипящего Змия, вытатуированного у воина Черного Дозора на голове.

Особенно потряс Велеслава портрет самого Велеса-Чернобога: в рогатом шлеме, с наброшенной вместо плаща поверх доспехов косматой шкурой медведя. Чернобог восседал на готическом троне, подножием которому было заключенное в безупречной формы окружность Коло — знак непрерывного перерождения и обновления души, знак Солнца, встречавшийся в орнаменте, вышитом на одежде и самого Велеслава, и его товарищей по Дозору.

Но здесь, в портрете Велеса, Василий придал знаку Коловращения большую художественность, изобразив загнутые линии в виде острых кос, подрубающих жизнь под корень для того лишь, чтобы вновь и вновь эта жизнь поднимала прежде отсеченную голову, проживала отведенное ей время до взмаха следующей косы. Взмах косы — вдох бога, время жизни человеческой, а как пошла коса обратно, то выдох божий, и несет он нам старость, немощь умственную и телесную смерть.

Мастерство живописца поражало во всех его работах без исключения: в каждой складке одежды, в повороте головы, в выражении лиц чувствовалась настоящая жизнь, ощущалось движение, великолепно была передана сущность персонажей, выбранных для воплощения юным гением. Велеслав боготворил живопись и знал в ней толк, прекрасно разбирался в древнем наследии мудрости человеческой — языке символизма, называемого еще «Божьим языком», а сидевший перед ним насупленный юнец использовал в своих работах тончайшее кружево символов, которое под силу было лишь признанным мастерам уровня школы Возрождения, а что до современных живописцев, то дар этот был присущ очень немногим из них.

Вот, например, художник Глазунов — мастер признанный, но символизм в его картинах на уровне детской песочницы, а здесь…

Открыв последний лист, Велеслав на короткое время утратил не только дар речи, но и связь с реальностью происходящего. С альбомного листа на него смотрела… Мара! И притом Мара «каноническая»: печальное бледное лицо покойницы, закрытые глаза, рот застывший в скорбной гримасе, белые волосы, разложенные на прямой пробор, утянутые в две тугие косы: такой рисовали Мару в седой древности. Дополняли образ Владычицы серп в ее левой руке и отрубленная человеческая голова — в правой. И хоть была Мара нарисованной, но она дышала, была словно живой, оставаясь в то же самое время Неживой — Царицей Страны Мертвых и Владычицей Посмертия всего Навьего Мира, хозяйкой закрадных Велесовых лугов. Велеслав с благоговением взглянул на паренька-художника.

— А можно я покажу своим друзьям? Пожалуйста? — вежливо попросил он у Василия. Парнишка кивнул, встал со своего не больно-то удобного места, и Велеслав увидел, какой он весь угловатый, смешной и трогательный. Василий не знал, куда девать руки, от него за коломенскую версту разило интеллигентным происхождением, и блатная феня из его уст слышалась так же неправдоподобно, как оперная ария из уст эстрадного фигляра.

— Ты настоящий художник, — с большим уважением и совершенно не кривя душой признался Велеслав, — из тебя может выйти толк. Что ты тут делаешь с твоим талантом?

— Живу я здесь, — огрызнулся парнишка. — Разве непонятно? А талантов у нас, может, и много в поселке проживает, только они все одинаково кончают: бутылка или шприц. Один вон был знатным резчиком по дереву, да третьего дня опился и, прости господи, блевотиной своей захлебнулся. Такие дела. Тоска тут у нас, вот и уходят люди, кто поумней, ногами вперед.

— Намекает на то, что нет в этом городе ни одного праведника, — подмигнул Велеслав Навиславу.

— Кроме, разумеется, его самого, — многозначительно ответил тот, внимательно рассматривая рисунки. Тем временем Василий, словно вдохновленный возможностью выговориться, продолжал:

— Я и говорю, что здесь больше делать нечего, кроме как пить запоем и колоться! Уехать в город и поступить в художественный какой-нибудь институт — для меня лично не вариант, тем более что я и школу-то бросил, как нашу закрыли. В райцентр пятнадцать километров топать каждый день не больно охота. Да и чему меня там научат, в той школе? Потом в институт, так опять же: у бабки денег таких нету. На ее пенсию, даже вместе с самогонкой, нормально пожрать не удается, а ты спрашиваешь, что я тут делаю с талантом… Работаю, между прочим, вот что! — с вызовом закончил подросток.

— Кем работаешь?

— Кем придется, — Василий на мгновение смутился, выпятил подбородок и почти выкрикнул: — Самогонкой торгую, что бабка гонит! Вот! — Он поджал губы, опустил голову. Было видно, что парень крайне стыдится своего признания и оно далось ему очень нелегко. Он сплюнул, словно ставя точку в этом неудобном откровении, и тихо добавил: — А как работы нет — я рисую.

— Слушай… А откуда у тебя все эти портреты? В смысле, я хотел спросить, откуда всё это в твоей голове. Я не просто так спрашиваю, для меня это очень важно, поверь, — тепло и благожелательно спросил Велеслав.

Подросток вновь, казалось, занервничал, но на сей раз несколько иначе, скорее от нахлынувших собственных внутренних переживаний. Судорожно повел плечами.

— Так… Снится мне это всё. Просыпаюсь и рисую, как запомнилось.

— Но ты знаешь чьи именно портреты ты нарисовал? — пытливо расспрашивал, не сдавался Велеслав.

— Да уж знаю, не дурак какой, — совсем по-взрослому усмехнулся парнишка. — боги языческие, славянские. А по-моему, они-то как раз и есть самые правильные, настоящие Боги.

Велеслав разволновался:

— Послушай… А вот портрет женщины с серпом и отрубленной головой… Ты понимаешь, кто это?

— Бабка у меня — ведьма. Самая настоящая. Она мне однажды рассказала о том, что есть Черная Волшебница. Кажется, так ее называют люди. Да, точно, Волшебница, — утвердительно кивнул Василий.

— И ты что… Ты видел ее?

— Видел. Во сне.

Велеслав молча посмотрел на Навислава, тот открыл альбом в том месте, где был рисунок Мары, и присвистнул от восхищения. Остальные сгрудились вокруг Навислава, одобрительно зашумели.

Велеславу в голову пришла замечательная мысль:

— Слушай, Василий, у меня к тебе предложение есть деловое. Вон стоит буксир, на котором мы сюда приплыли. Ты мне рассказываешь, что тут недавно произошло, а я покупаю у тебя твой альбом за сто тысяч рублей и плачу наличными прямо сейчас, не сходя с этого места.

— За… колько? — Глаза подростка округлились, и он внезапно сделался очень похож на сову из советского мультфильма про Винни-Пуха.

— Сто тысяч рублей, ты не ослышался. Скажи мне, ты видел, что здесь было недавно? — Велеслав вытащил пачку пятитысячных банкнот и отсчитывал двадцать купюр, думая о том, что в Москве его знакомый галерист отвалит ему за этот альбом в несколько раз больше и при правильной подаче выставка «Рисунки спящего мальчика» (Велеслав с ходу и название придумал) станет крупным событием в жизни Москвы Живописной.

Маленький художник смотрел на деньги недоверчиво, переводя взгляд с Велеслава на альбом, пошедший по руками Дозорных, восхищенных не менее своего предводителя с вытатуированной змеей на голове. Наконец Василий объявил свое решение:

— Я вижу, что тебе охота узнать, кто здесь был, кто излупил ваших парней и забрал ваших девок? Да я и так скажу, а вот только рисунки я как-то не готов продавать, поэтому вы своими деньжищами у меня перед носом не размахивайте. Я для себя рисую, а не на продажу.

— Перестань, — Велеслав улыбнулся, подумав, что парень оказался еще и ушлым и, видя неподдельный интерес к своим работам, решил набить цену. — Всё продается и всё покупается. Назови свою цену.

— Эти рисунки — из моей души, понимаешь, кореш? — словно опомнившись, что он чересчур открылся и показал себя настоящего, вновь огрубил свою речь художник. Для него вся эта блатная словесная грязь являлась защитной броней. Ведь в таком месте по-другому просто не выжить…

— А душу я хрен продам, хоть за сто тысяч, хоть за сколько, — сказал, как отрезал.

— Ладно, ладно, я понял, — Велеслав примирительно поднял руки. — Просто покажи, где наши женщины, идёт? У кого они?

Василий вздохнул.

— Пошли, только альбом отдай…

Они двинулись вдоль берега реки, туда, где невдалеке громоздились одна на другую убогие избушки с крошечными палисадниками, с огородами, заваленными всяким мусором: ржавыми мотоциклетными рамами, дырявыми ведрами, разнокалиберными автомобильными покрышками. То тут, то там виднелись штабеля полугнилых досок, заготовленных однажды кем-то, еще, по всей видимости, в прежние, советские времена (когда население не было столь поражено алкоголизмом и всеми существующими на Земле пороками людскими), да так с тех пор и брошенных чернеть под дождем и снегом, как немое свидетельство лени и наплевательского отношения их бывших владельцев к собственной жизни. Не осталось хозяина на этой земле, а царили здесь упадок, нищета и отупелое пьяное безразличие, порой переходящее в звериную жестокость.

— Вот так и живем, — совсем по-взрослому вздохнул Василий. — У меня вся жизнь — река. Как навигация — я малость зарабатываю: бабка самогонки нагонит, а я наберу банок, бутылей, в бидон здоровенный самогонки налью, на тачку всё это дело — и бегом на реку. Кто мимо плывет, на баржах в основном, так «подплывайте, люди добрые», как говорится. Они на берег, а я тут как тут со жбаном своим да с половником: пойло бабкино по банкам да по бутылкам разливаю. А как посуда кончается, так меняю пластинку: «Подходите, мол, со своей тарой». Самогон у бабки получается такой крепкий, что кого хочешь с ног валит. Вот с этого мы с ней и живем. А которые урки расконвоированные, на поселении, полосатики, мать их, так те вообще ничего платить не хотят, себя «в законе» считают. Меня столько раз били да грабили, что я уже и со счета сбился. У нас здесь много таких, откинувшихся. Эти, которые баб ваших увели, они под Мозгом ходят…

— В каком смысле? — удивился Велеслав.

— Ну, у их старшого такая кличка, — нетерпеливо пояснил Василий. — Непонятно, что ли? Их так и называют «Безмозглые». Ваш один, который помоложе, так тот с ними биться пробовал. Храбрый мужик. А второй, который на кощенита похож, мелкий, так тот, наоборот, просил, чтобы его не трогали, мол, «забирайте девок, берите всё, а меня только не бейте». Но они его всё равно вдарили.

— Яромир, — Велеслав скрипнул зубами. — Жалкая мокрица, а не Дозорный.

— Безмозглые — они вообще скоты отпетые, — продолжал Василий. — Тьфу! Даже рассказывать тошно! — только и махнул рукой парнишка. — В прошлый год выборы были куда-то там, так к нам сюда, на белом теплоходе, целый агитационный круиз из района заплыл. И вот эти, медведь их задери, Безмозглые, к которым я вас веду, их ночью ограбили подчистую! Ограбили, и в тайгу на месяц — ширк! Мильтоны на вертолете прилетали: искали, искали, никого не нашли, у меня всю самогонку вылакали, арестовали двух наших малолеток, которые на учете да на условных сроках сидели, всё на них повесили и улетели. Вот так и живем, — голосом, полным лютой безнадёги, вновь повторил художник.

— Так это банда страшная, что ли? Самая что ни на есть кошмарная? — вкрадчиво спросил Велеслав, улыбаясь чему-то одному ему ведомому.

— Ну, конечно! Банда и есть, — кивнул парнишка. — Шакалы! Вон там они кучкуются, у Боряна в хате. Борян — это тот самый, который Мозг. Он у них вроде тебя, пахан и есть, значит, — пояснил Василий. — Я дальше не пойду. Узнают, что я вас навел-привел, так нас с бабкой заживо, прямо в избе и спалят.

— Да ладно тебе, — успокоил его Велеслав и ласково потрепал по макушке, от чего парнишка, к такому обращению не привыкший, недовольно дернулся, но Велеслав этого как будто не заметил. — Ты не бойся, а иди с нами. Я так полагаю, что тебе бояться больше некого будет.

— Вы чего, крутые, что ли? — растерянно спросил Василий. — По вам вроде не заметно. Да тех ваших вон как отделали Безмозглые. Как не убили только?.. Не, вы не крутые, — насмешливо поглядев на небольшой отряд Дозорных, повторил он, — а вот, что дурачье вы, так это видно. Я ж тебе говорю, Безмозглые — это урки реальные, убивцы. У каждого по нескольку отсидок. Да они вас на ремешки для часов порежут!

— Не порежут, — вмешался в беседу Навислав. — Давай спорить?

— Да ну вас к… — ругнулся парнишка. — Я здесь постою, мне охота посмотреть, что это будет. Я хоть бабке расскажу потом, а как перебьют вас, то мне всё выгода, — он принялся загибать пальцы: — Во-первых, мильтоны снова на «вертушке» прилетят, так? Так! Прилетят и перепьются моей самогонкой. А во-вторых, вас поминать станут, а за упокой души рабов Божиих, как не выпить? Не, братва, давайте уж вы без меня. Вы мне ничего не должны, и я вам ничем не обязан. Идет так?

— Трус ты. А мы думали, ты не такой, — подзадорил парнишку кто-то из отряда и попал, что называется, не в бровь, а в глаз. Василий сразу весь собрался, ожесточился, зыркнул недобро.

— На слабо меня решили взять? А мне не слабо. Пошли!

До ничем не отличавшейся от прочих, почерневшей, крытой ржавым железом избы — настоящей бандитской малины, где Мозг со своими отмороженными подельниками вытворяли, бывало, чёрт знает что, оставалось около сотни метров, когда глазастый Навислав заметил, что забор-штакетник, окружавший избу (мало того, что возле него собрались собаки со всей округи), выглядит как-то… странно. Он получше всмотрелся и от изумления присвистнул:

— Ничего себе. Вы это видите?

— А что там? — отозвался Велеслав.

— Да забор-то!

— Ну, забор как забор. Самый что ни на есть обыкновенный. Горшки какие-то на штакетинах висят, так это обычное дело. Правда, собаки почему-то прыгают и лают, как бешеные, а так вроде ничего особенного.

— Это не горшки, брат мой, — со смехом прокомментировал Навислав. — Это совсем даже не горшки. Ну что, Вася, художник ты наш, самородок самогонный, говорили мы, что бояться тебе больше некого? А ты не верил. Вот, полюбуйся. Это не горшки, это бошки. Головы! Восемь штук. Пойдем-ка, подойдем поближе. Не те ли это самые Безмозглые? Узнаешь кого-нибудь?

Штакетник был утыкан мастерски отрубленными (судя по ровной линии среза шеи) человеческими головами. Вблизи стало понятно, что головы эти принадлежат восьми мужчинам, при жизни, судя по их отвратительным рожам, не отличавшимся добротой нрава. Василия от страха словно парализовало, он молча смотрел на созданную невесть кем ужасную инсталляцию, достойную лучшего из фильмов ужасов.

— Борян… Мозг, — прошептал художник, показав пальцем на самую отталкивающую, истинно звериную, оскаленную и злобную морду. — Это его башка. Ничего себе, ну и дела. Это кто ж их так отделал-то, а?

Велеслав ударом ноги распахнул калитку, осмотрел двор и от увиденной картины расхохотался. В палисаднике, что перед избенкой, стояли козлы. Те самые, на которых обычно пилят дрова. У козел, вооружившись двуручной пилой, дружно работали певунья Всеведа и Марина-Нежива. Вот только пилили они не бревна, а человеческие тела. Перепиливали ноги в коленях, затем у бедра, потом торсы пополам. Как только та или иная часть тела падала на землю, женщины поочередно поднимали ее и бросали за забор, псам на съедение. Те, совершенно озверев от теплой крови и свежей человечины, надсадно выли и вырывали добычу друг у друга. Над собачьей сворой висел красный туман.

— Кощей вам в помощь, матушки, — произнеся ужасное приветствие, с вежливым поклоном приветствовал женщин Велеслав. — Мы вот, извольте заметить, спасать вас пришли, а вы как будто делом занимаетесь? Вы тут, кхм-кхм… пилите!

— Да вас пока дождешься, раньше в гроб уляжешься, — сердито ответила Всеведа, сдувая прядь волос со лба и примеряясь на очередной ноге, где сподручней будет начать распил.

— Мы женщины добрые и сердобольные, между прочим. Вот собачек решили покормить свежатинкой, — подхватила Нежива, — заодно с пилой размяться, на свежем воздухе, а то кровь в жилах застаивается от холода. И ведь говорили мы этим придуркам…

— Причем вежливо говорили, уж как только ни уговаривали! — добавила Всеведа. — Мы девушки приличные, образованные как-никак…

— Вот-вот, — согласилась Нежива, — говорили мы им: «Оставьте вы нас в покое, мы не по этой части, вам с нами не понравится, у вас это… так сказать…»

— Возбудиться у вас, мужички, не получится, — рассмеялась Всеведа. — А они всё про свое. Ребят наших отлупили, нас лапали, да так больно! Притащили сюда…

— А что ж вы их сразу-то не порешили? — озадаченно почесывая затылок, спросил Навислав. — Зачем надо было позволять тащить себя в этот притон разбойников? — Он критически осмотрел убогую обстановку вокруг.

— Как говорят американцы, опыт дороже всего, — с серьезным видом заявила Марина. — Черная Госпожа, живущая во мне, поначалу никак себя не проявляла. Я, если честно, до того испугалась, что я совсем одна, что она меня оставила, даже говорить не могла. А потом ведь напали-то всего четверо, а еще четверо их здесь поджидали. Так что мы уж всех сразу. Только они нас сюда притащили, только калитку за собой прикрыли, Госпожа явилась во всей своей силе. Знаете, это невероятное ощущение — носить в себе частицу ее сущности. В этот раз было вовсе не так, как тогда, у больницы, когда она остановила сердце того жалкого червяка. В этот раз я выросла…

— Прости, родная, что перебиваю, — не вытерпела Всеведа. — Жаль, что вы этого не видели! Она стала выше ростом раза в три или в четыре, настоящая великанша! И эти змеи на голове вместо волос и руки… Сколько у тебя было рук, Марина?

— Я точно уже и не вспомню, — улыбнулась та. — Кажется, три пары. Пара моих, обычных, и две пары таких жилистых, костлявых. Они вышли прямо из спины, вот отсюда, — она обняла себя, прикоснулась к своей правой лопатке, — и вот отсюда, — дотронулась до левой. — И пальцы на них были такие длинные и острые, словно копья. Господа насильники от такого зрелища, мягко говоря, остолбенели. Тут-то мы с Всеведушкой сразу прекратили изображать беспомощные жертвы. Вы бы видели, что тут было! Черти ведь, а не люди, натуральные черти, а всяк перед смертью Бога помянул, перекрестился… Чудеса прямо! А Всеведа топором орудует, словно индеец Чингачгук! Она его кидает из любого положения и всякий раз попадает, что называется, в десятку.

— А уж Мариночка наша до того разошлась, когда стала мужичков зубами грызть, что я и то напугалась, — призналась Всеведа. — Да и дерется она, как покойный Брюс Ли. Она одному грудину кулаком проломила, я не вру! А у второго сердце выдернула прямо через ребра!

— Примерно это я и ожидал увидеть, — опускаясь на завалинку у избы, словно заправский дедушка, только вот даром, что без самокрутки, набитой свирепой махрой, прокряхтел Велеслав. — Однако я совсем забыл представить вам некоего молодого человека! Мы же не одни пришли, а с компанией. Вот, извольте: местное дарование, Василий-художник! Рисует просто умопомрачительно, настоящий мастер, и притом изображает невероятные вещи! Что-то я его нигде не вижу… Напугался небось и сбежал?

— Да никуда я не сбежал, — раздался голос откуда-то сверху. — Все задрали головы и с изумлением увидели, что «юное дарование» сидит, как ни в чем не бывало, на крыше и занимается любимым делом, то есть… рисует!

— Я зарисовываю, — словно оправдываясь, пояснил со своей высокой позиции паренек, — а то потом вспоминать, так еще забудешь что-нибудь.

— Удивительное хладнокровие, — поразилась Всеведа. — Достойно уважения, молодой человек.

— Интересный мальчик, — задумчиво протянула Нежива. — Я понимаю, что это выглядит очень странно, но кажется, мы неспроста его встретили.

— Люди вообще просто так не встречаются. Так что же? Возьмем его с собой? — предложил Велеслав, и все дружно поддержали это предложение, выразив свое одобрение радостными восклицаниями. Парень всем пришелся по душе и своим талантом, и искренностью, и невозмутимым поведением хладнокровного профессионала, для которого важна лишь фактура, а остальное несущественно.

— Эй, Василий-художник, поплывешь с нами? Мы путешественники, ищем что-то вроде Святого Грааля, если слышал про такой. Мы в самом начале пути, — пояснил Велеслав, — и идти нам долго. Ты бы смог увидеть много нового, тебе как художнику это было бы весьма полезно. Что думаешь?

— Я думал, вы и не предложите, — спускаясь с крыши, пробубнил Василий. — Мне только собраться и бабку предупредить, что она меня больше никогда не увидит. Мы ведь сюда не вернемся, правда? — с надеждой глядя на всех этих, более чем необычных людей, спросил он.

— Это верно, — согласился Велеслав. — Нам тут делать нечего. Видал, какие у нас девушки боевые? А заборов, пустых да неукрашенных, здесь у вас еще немало осталось, так что лучше уведем красавиц отсюда подобру-поздорову, покуда они всех тут не распилили к чертовой матери. А бабку-то тебе обязательно предупреждать? Знаешь, есть одно правило, которого всегда нужно придерживаться. Уходя — уходи. Не тяни за собой ничего из старой жизни. Можно подумать, что ты свою бабку любишь. Ты ее любишь? — Велеслав пристально посмотрел в глаза Василию, и тот, выдержав тяжелый взгляд предводителя отряда, отрицательно покачал головой.

— Ну вот ты сам себе и ответил. Поплыли…

Черный Дозор покинул двор, залитый кровью. При появлении людей из калитки псы, чья шерсть на холках была вздыблена, глаза налиты кровью, а с клыков сбегала кровавая слюна, разом изменили свое поведение: они ложились на брюхо, скулили, поджимая хвосты. Отряд проследовал по главной поселковой улице, где редкие прохожие при встрече вели себя по-разному: кто-то с маской испуга, достойной патентованного дебила, жался к забору, кто-то скалил зубы в дегенеративной, пьяной улыбке. У родноверов создавалось впечатление, что они попали в какой-то аттракцион под названием «Комната уродов», настолько неприятными как внешне, так и внутренне были жители Последнего поселка.

Все взошли на борт «Отважного», и Велеслав скомандовал отплытие. Женщины хлопотали в каюте, возле раненых. Стоя на палубе и глядя на постепенно удалявшийся силуэт поселка, чьи очертания становились всё более размытыми, Велеслав обратился к Навиславу:

— Так скажи мне, брат Навислав, всё ли еще уверен ты, что нет ни одного праведника в этом забытом всеми богами месте, где люди давно уподобились животным и погрязли в злобе, а через нее в собственном ничтожестве?

— Уверен, брат, — в тон своему предводителю ответил Навислав, — ведь единственного праведника и пророка мы увели за собой.

— Так не предать ли огню этот притон убийц, бандитов и алчных до крови псов? — задумчиво и в то же время явно наслаждаясь своим невероятным могуществом и магическим даром, спросил Велеслав.

— Полагаю, что это было бы наилучшим решением, — с учтивым поклоном ответил его собеседник, достал из кармана зажигалку, какой-то бумажный листок, на поверку оказавшийся обычным кассовым чеком из продуктового магазина. Дозорный по имени Горюн поставил на палубу обыкновенную чугунную сковороду, на дно которой Навислав бросил бумагу, предварительно скомкав ее.

Велеслав замер, закрыл глаза, и Змий на его черепе вздулся, набух, ожил и сполз по ноге своего владельца.

С шипением обернулся кольцом вокруг сковороды. Навислав чиркнул зажигалкой, поднес к бумаге и, вопреки ожиданиям Василия, завороженно наблюдавшего за всем этим процессом, та вспыхнула не сразу, а очень медленно занялась огнем, который из маленького язычка, постепенно разгораясь, превратился в столб пламени высотой с человека. Одновременно с этим юный художник увидел, как над бывшим его селением встало ослепительно-красное зарево, словно прошел над Последним поселком бензиновый ливень и какой-то безрассудный курильщик, не подумав о последствиях, бросил окурок на землю.

2

В белых волнах Лены отражалось небо, в черных волнах Лены сияли звезды. Временами стынь была такая, что «Отважный» уже не единожды выполнял роль настоящего ледокола, ломая хрупкую еще глазурь льда, появившегося за ночь. Запасы топлива иссякали, пополнить их было негде: люди давно ушли с ленских берегов. Вместо когда-то наполненных жизнью селений на путников глядели заброшенные дома с провалившимися крышами, с черными дырами окон. Там, где прежде гуляли-женихались деревенские парни и девки, где спешил в сельсовет агроном в парусиновом картузе, улицы заросли непроходимым бурьяном. В редких, кое-как населенных поселках, соляркой никто не торговал, диковатые жители смотрели исподлобья, что, впрочем, не мешало Василию рисовать портреты некоторых, особенно колоритных с его точки зрения, персон.

Рубили лес, заготавливали дрова на берегу, переносили их на корабль. На палубу, чтобы не прогорела, в несколько слоев настелили листы кровельного железа, снятого с крыш заброшенных домов, и постоянно жгли костер, возле которого грелись все вместе, сидя тесным кругом. Это еще больше сплачивало людей. В каютах не топили, берегли горючее и пускали машины «Отважного» лишь в случае необходимости, когда нужно было вывести судно с предмелья. Большую же часть времени буксир свободно дрейфовал по течению реки.

Яромир однажды мрачно пошутил, что их отряд всё заметнее напоминает первобытное племя, где постоянное поддержание огня в пещере означало жизнь. Всем стало невесело после его шутки. Каждый уже понимал, что недалек тот день, когда всем им предстоит покинуть этот дом на воде: лёд с каждым днем становился всё толще, корпус буксира мог вот-вот не выдержать и превратить «Отважный» в некое подобие «Титаника». Они отошли километров на триста — триста пятьдесят от того места, где Киренга впадала в Лену. Здесь им несказанно повезло: у пожилого якута-оленевода они смогли купить немного солярки и три оленьих туши. Низенький, коренастый якут по имени Эрчим на радостях, что ему не нужно теперь тащиться за много верст в заготовительную контору, чтобы выручить там деньги за свой нелегкий пастушеский труд, пригласил всех на самый настоящий застольный пир в свой большой чум, где жил он сам, его жена Кунэй, как две капли воды похожая на своего супруга, и очень старая мамаша оленевода, занимавшая в чуме отдельное, огороженное расшитыми бисером шкурами пространство. Эта самая мамаша была совсем не простой мамашей. Она немножко шаманила и умела гадать на оленьей лопатке, о чем ее сын, захмелев, и поспешил сообщить своим гостям.

— Однако, куда же вы дальше поплывете? Дальше река совсем злая будет, — сообщил хозяин чума. — Зима уже совсем скоро.

— В этом году совсем рано олень белый стал, — поддержала своего супруга Кунэй, — значит, зима такая будет, что на лету плевок замерзнет, так будет холодно. Еще дней десять, и начнется первый мороз, а вы, если выше пойдете, то еще раньше с ним встретитесь.

— Знаешь, мне это напоминает сцену из сказки Андерсена, когда Герда приходит не то к лапландке, не то к финке, — прошептала Всеведа Навиславу, с которым у нее в последнее время наметилось что-то вроде романтических отношений. Они часто уединялись вдвоем, но не так, чтобы совсем, а просто отходили от остальных на почтительное расстояние, оставаясь, тем не менее, на виду. Порою они брались за руки, охваченные чувственным порывом, но всякий раз тут же смущенно разрывали рукопожатие, подчиняясь негласному правилу: «Никаких отношений во время Дозора». Это правило не было кем-то придумано или введено, но его очевидность ощущалась всеми, да к тому же и женщин было всего две (из которых одна — Марина, была уже не вполне человеческим существом), и конкурировать за них было бы делом ненужным и пустым. Что касается отношений однополых, то такого рода увлечения были в отряде не приняты и считались непотребными, ибо в Родовой Вере гомосексуальная связь позорна, ибо она не Божественного, но животного происхождения, а никто из родноверов к животным себя никогда не относил.

— Да, да, точно, ты права, — с играющей на тонких губах улыбкой, тихо отвечал ей Навислав. — Как там? «Шубку не забудь, рукавички…»

— Хотелось бы всё же знать, куда мы идем. Какова наша конечная цель? Я понимаю, что раньше Велеслав имел полное право держать это в секрете, но теперь, когда впереди нас ожидает испытание холодом, от которого лично я уже довольно скоро превращусь в ледяную глыбу, думаю, настала пора нам узнать, что именно мы ищем, к чему нам готовиться. Когда меньшинству известен секрет, а большинство прозябает в неведении, ничего хорошего это не сулит, — с явным раздражением в голосе молвила Всеведа, и ее слова, хоть и произнесенные очень тихо, всё же коснулись слуха Велеслава, сидящего довольно далеко от них и беседовавшего с Эрчимом. Что до Василия, так тот расположился со своим альбомом в углу и увлеченно рисовал это необыкновенное застолье в чуме оленевода. Он так глубоко ушел в свою работу, что не заметил, как сквозь щель между шкурами за его художеством внимательно наблюдал чей-то цепкий взгляд.

Велеслав, услышав сетования Всеведы, вздрогнул, оборвал свой разговор с якутом и жестом показал всем, что настал его черед говорить. За столом воцарилось молчание, и только Эрчим тихонько напевал себе под нос какую-то монотонную, состоящую всего из нескольких слов песенку.

— Братья и сестры мои, — начал Велеслав, встав и вытянувшись во весь рост, — я постараюсь обойтись без излишней торжественности, тем более, что для нее совершенно нет повода. Я также не хочу драматизировать наше положение, но, признаюсь честно, оно мне кажется довольно серьезным, если не сказать больше. Я хочу честно признаться, что не знаю, что именно мы ищем. Я знаю лишь, что это некое место, знаю его название, и не более того. Да-да, — он поднял руки, сделал успокаивающий жест, так как среди сидящих начался ропот, грозивший перерасти в открытое возмущение, — поверьте мне, на этот счет мои знания почти равны вашим. Мне известно, что некая совокупность обстоятельств, именуемая не чем иным, как волей нашего Бога, должна привести нас к искомой цели. До сих пор всё шло, как нельзя лучше, но теперь я не знаю, куда нам идти. Я знаю лишь название этого места, но я не знаю дороги туда. Если верить древним преданиям, то мы должны получить какой-то особый знак, ориентир, по которому мы поймем, что перед нами вход в… — Велеслав запнулся, поглядел на Неживу, неподвижно смотревшую перед собой и, казалось, не обращавшую внимания на всё происходившее вокруг нее. Но подумать, что девушка витает где-то в облаках, — было бы ошибочным выводом, ибо, почувствовав на себе взгляд Велеслава, ощутив скрытый в этом взгляде вопрос, к ней обращенный, она отрицательно покачала головой и коротко ответила:

— Не сейчас. Еще не время.

— Вот видите, — Велеслав обвел взглядом всех сидящих. — Это не моя тайна, не мой секрет. Сама Мара, устами нашей Великой Сестры, запрещает мне говорить вам название этого места. Что я могу? — развел руками Велеслав. — Остается ждать и надеяться, что Богиня смилостивится над нами и укажет, куда нам идти.

Тут вдруг Велеслав заметил, что Эрчим и Кунэй переглядываются, словно говоря без помощи слов, что часто бывает возможно между долго живущими вместе родными людьми. Тогда взгляд, поза, всякое движение оказываются достаточными для беззвучного понимания друг друга.

— Простите, хозяева дорогие, мы вас, наверное, уже изрядно побеспокоили, — вежливо обратился Велеслав к чете оленеводов. — Да и засиделись, и ни к чему вам знать о наших проблемах. Нам пора собираться? Если так, то скажите, мы не обидимся.

— Зачем собираться? — с усмешкой спросил Эрчим. — Куда вы пойдете? Оставайтесь здесь, заночуете. В чуме места много.

Велеслав, в знак искренней благодарности, прижал к груди правую ладонь и поклонился Эрчиму. Того, казалось, смутило такое проявление вежливости, и он замахал руками, затараторил что-то на своем языке, потом, опомнившись, перешел на русский:

— Меня не за что благодарить. Мать моя еще три дня тому назад точно сказала, когда вы придете. Она вас давно ждет, — пояснил якут.

— Очень давно, — поддакнула Кунэй. — Раньше нечасто вспоминала, а в последний месяц только и говорит, что о белых людях, которые придут на корабле. Так и сказала: «Приплывут вдесятером, среди них одна женщина, один ребенок и одна Великая Черная Шаманка». Вот, как сказала она. Позвать вам ее? Хотите?

Вдруг полог за спиной Василия отошел в сторону, тот вздрогнул, испуганно отпрянул. В образовавшемся проеме все увидели кошмарного вида старуху, выглядевшую столь ужасно, что, казалось, человеческое существо страшнее нее в природе невозможно найти. Лик ее был черен, седые космы торчали во все стороны, местами обнажая кожу черепа, всю в мелких, крестообразных шрамах, которыми принято покрывать тело у шаманов тех мест. Тело ее, едва прикрытое лохмотьями, было измождено до почти полнейшей дистрофии. Поверх лохмотьев старая карга украсила себя многочисленными бусами из каких-то блестящих, совершенно черных мелких камешков, нанизанных на суровую нитку и, должно быть, довольно тяжелых для нее, так как шея старухи едва держалась под их весом. Казалось, что еще чуть-чуть — и эти бусы перережут тонкую шею, а голова старухи отвалится. Взгляд ее раскосых глаз был безумным и зловещим, ступни босых ног оканчивались кривыми пальцами с длиннейшими желтыми ногтями, что делало их больше похожими на куриные лапы. Руки — кости, обтянутые морщинистой черной кожей, кисти их казались огромными: каждая шириной с лопату, а ногти на пальцах были настолько ужасающе длинными, что загибались внутрь, словно у китайского мандарина, не хватало лишь нарядить их в серебряные или золотые футляры. Все, кроме почтеннейшей четы оленеводов, замерли в ужасе. Тем временем старуха, сделав несколько шагов, подошла к Марине-Неживе и с невероятным стуком и грохотом костей рухнула перед ней на колени. Нежива, словно только и ожидавшая появления старой ведьмы, очнулась, сбросила свое оцепенение, выражение ее лица прояснилось, она благожелательно посмотрела на распростертую перед ней старуху и на решительно никому из отряда не известном языке произнесла несколько слов. Эрчим прикрыл глаза, по выражению его лица было ясно, что он всё прекрасно понял. Кунэй вежливо пояснила для остальных:

— Великая Черная Шаманка обращается к матери Эрчима. Только мать Эрчима знает, куда вам нужно идти дальше.

— Мара — Жива — Люба — Нежива, — прошептал Велеслав, — не оставляешь ты нас, верных слуг твоих, своей милостью. Гой-Ма! Что же она еще говорит ей?

— Просит ее указать вам дорогу.

Нежива протянула руки над старухой, словно благословляя ту на благое дело. Шаманка немного отползла, встала на четвереньки и, рыча, словно медведица, стала двигаться в сторону Василия. Тот сидел и трясся, будто осиновый лист на ветру, он умоляюще посмотрел на Велеслава в поисках защиты, и тот спокойно кивнул: «Не пугайся». Юный художник еще больше поджал колени, наклонил голову и часто-часто дышал, ему было очень страшно, так страшно, как никогда еще не бывало в его недолгой жизни. Он чуть не умер от страха, когда старая ведьма поднялась перед ним и встала во весь рост. Теперь ее рычание сменили нечленораздельные вопли, затем всё стихло: старуха лишь тихо бормотала что-то, словно читала молитву. Она протянула вперед левую руку и положила ее на голову мальчика. Странно, но Василий вдруг почувствовал невероятный покой и умиротворение, словно благодать сошла на него. Незнакомое прежде ощущение совершенно вытеснило всякий страх. Старуха что-то сказала.

— Просит, чтобы ты встал, — перевела Кунэй.

Василий послушно встал. Старуха вновь заговорила.

— Возьми свои листы, возьми то, где ты рисуешь, возьми свои кисти, — почти синхронно переводила Кунэй речь своей отвратительной свекрови, — закрой глаза, нарисуй то, что увидишь в голове.

— Пусть она уберет руку, — попросил Василий, — я так не могу сосредоточиться. Мне кажется, что я постоянно ем что-то очень вкусное, я и сам не знаю, что, это похоже на мороженое, только гораздо вкусней. В таком состоянии я вообще ничего не смогу нарисовать, кроме чего-нибудь очень легкомысленного.

— Делай так, как говорит тебе она, сынок, — с легким нажимом посоветовала Нежива. — Она не уберет руку. Так надо, поверь мне.

Василий покорно вздохнул, принял из рук Всеведы свой альбом и обыкновенный, простой карандаш, опустился на корточки, закрыл глаза и начал быстро рисовать что-то. Все, не сговариваясь, окружили паренька и с нетерпением заглядывали в альбом, надеясь поскорей увидеть разгадку цели своего пути.

Вначале было непонятно, что за каракули выходят из-под руки юного художника, уроженца Последнего поселка, но постепенно начали проявляться очертания некоей местности, и стало понятно, что Василий рисует… карту! Самую настоящую, в среднем масштабе, но вот только понять, картой какой именно местности является его рисунок, совершенно не представлялось возможности.

На альбомном листе, расположив его не в ширину, а в высоту, как печатный, Василий изобразил слияние двух рек и левую заштриховал, а правую — оставил как есть, без изменения, то есть белой. Подписал вдоль левой реки ее название: «Кострома-река», а вдоль правой «Ирий-река». Река, образовавшаяся после слияния Костромы и Ирия, с легкой руки Василия получила название «Ладь-река». Значительно ниже этого слияния он схематично нарисовал деревья в виде вертикальных палочек-стволов и диагональных палочек-ветвей и написал «Темнолесье». Получилось некое подобие треугольника с неровным основанием. Ниже деревьев паренек изобразил вроде бы пятно, но спустя секунду наблюдавшим за его работой Дозорным стало понятно, что никакое это не пятно, а «Крадь-море», как подписал его Василий. Здесь рука его пошла вверх, и в верхнем углу треугольника он нарисовал что-то напоминающее башню или маяк, обнес его зубчатой стеной (то, что это была именно стена, поняли все) и подписал «Белый Град». Затем всю территорию слияния рек обвел небрежной окружностью, обозначив границы области, которую назвал «Беловодье». Здесь Велеслав чуть было не вскрикнул и тем бы, наверное, испортил все дело, поскольку Василий медитировал под воздействием энергии старой шаманки. Любой посторонний звук мог бы отвлечь художника, вывести его из состояния внутреннего созерцания, столь ценимого всеми, кто практикует подобное, как под воздействием опьяняющих и расширяющих сознание веществ, употребление которых дает обычным наркоманам несанкционированный доступ в иные миры (за что им приходится платить чрезвычайно высокую цену), так и немногим истинно творческим натурам, попадающим в мир иной реальности усилием лишь собственной воли и черпающим в нем свое вдохновение. Поэтому Велеслав заткнул себе рот собственным кулаком.

А художник всё продолжал рисовать. Обширную область слева от Беловодья он назвал «Серые равнины», и, судя по площади, ими занятой, равнины эти были поистине бескрайними. Территорию справа от границы Беловодья Василий разделил на две части и верхнюю назвал «Огненная степь», а нижнюю, размером примерно в полтора раза больше, чем Беловодье, — «Гнилоярь». Еще правее начиналась широкая горная полоса, что следовало из изображенных художником миниатюрных заснеженных вершин. Он назвал всё это «Мглистый хребет». От Мглистого хребта уходили отроги: в верхний и в нижний углы листа, а на небольшом оставшемся кусочке бумаги он изобразил «Бесово болото», ниже которого шло «Лихопустье». Дальше места почти не оставалось, и карандаш Василия вышел за границы листа, рука принялась писать что-то на застеленном циновками полу чума, но вышло как-то неразборчиво, и никто так и не смог понять, что же находится ниже Лихопустья. Художник словно запнулся, занес руку, вооруженную карандашом, над своим рисунком, помедлил немного и в самом верху крупными, красивыми буквами сделал надпись: «Безвременье», поставив ударение над «е» в третьем слоге. Тут же старая карга сняла с его головы свою отвратительную руку, достойную канонического изображения костлявой Смерти, и вновь опустилась на четвереньки. Люди поспешно расступились, и шаманка, рыча, пятясь задом и мотая головой, направилась было в свою половину чума, но вдруг изменила маршрут, приблизилась к железной печке, нисколько не заботясь о том, что рука ее может обгореть, отворила заслонку и достала из печки горящую головню. Этой головней она ударила в пол, в белую медвежью шкуру, и та зарделась, обуглилась, головня прожгла в ней дыру.

— Кьямма хаа, роте кьямма хаа! — проскрипела старая карга. — Нави-ма, Прави-ха, Яви-ха…

После этой необъяснимой выходки она заткнулась, молча уползла на свою половину, и полог за ней сам собою задернулся, точно занавес на сцене. Старая карга точно выполнила свою функцию, ради которой и прожила всю такую долгую жизнь.

— Бабушка сказала про какую-то воронку, про ворота… — растерянно перевела Кунэй. Сказала «Ищи черную воронку, где Навь, Правь, Явь сойдутся вместе». Ничего не понятно, — пожала плечами якутка.

Василий очнулся и сидел, держа в руках сделанный им только что рисунок, с недоумением глядя то на него, то на сгрудившихся вокруг Дозорных.

— Что это? — спросил художник и бросил рисунок на пол. — Откуда это? Что со мной происходило? Я словно умер, и мне было так холодно…

— Это? Ты спрашиваешь, что это такое, мой замечательный мальчик? — Нежива наклонилась, взяла с полу рисунок и подняла его высоко над головой так, чтобы увидели все.

— Вот, смотрите. Это то место, куда мы направляемся. Осталось только найти туда дорогу.

— Но как же нам туда попасть? Ведь это какая-то сказка, никакого Безвременья не существует в природе! — воскликнула Всеведа, но подруга ее, делившая с ней одну каюту, пилившая людские тела и подпевавшая ее песням, так на нее посмотрела, что лицо певуньи вмиг приняло тот растерянный и виноватый вид, какой бывает у случайно набедокуривших маленьких послушных девочек.

— Тот, кто не верит в Безвременье, кто не войдет в него, тот вскоре умрет, — глухо вымолвила Нежива. — Недолго осталось. Мор убьет всех, кто недостоин жить в новом мире. Ты поведешь нас, старый пастух оленей, и не вздумай ослушаться, — тоном, не терпящим возражений, приказала она Эрчиму. — Я теперь знаю дорогу. Старуха сказала о вратах перехода, о черной воронке, ведущей в страну Безвременья. Наш путь на Полуночь… Попрощайся со своей женой и матерью. Ты никогда их больше не увидишь.

— Но… — попытался было возразить старый якут, но осекся и сник, покорившись своей судьбе. Никто не увидел, что он иронично ухмыльнулся, опустив голову и глядя в пол.

— Идущий на Полуночь никогда не вернется обратно, — Нежива положила руки на плечи Эрчима (тот испуганно вздернулся) и посморела ему прямо в глаза. — Тебе повезло, олений пастух. Я тебя выбрала. Смотри не разочаруй меня, не то голова твоя будет торчать на колу, а в пустых глазницах поселится ветер. Я вижу твой страх, человечек, и страх твой нам порукой. Прости, женщина, что забираю у тебя мужа, — бросила она Кунэй, — но у тебя впереди обычная судьба, вмешиваться в которую я не стану. Доживай свой век здесь. Тебе и таким, как ты, недолго осталось. Кому на роду что написано, так тому и быть. — Нежива в изнеможении провела рукой вдоль лба, глаза ее закатились, и она рухнула на руки подоспевшего Велеслава.

— Что с ней? Что с ней? — заволновались люди, но Велеслав успокоил всех жестом руки. Он выставил вперед ладонь и сказал:

— Она, сама Мара, только что говорила с нами. Неужели вы не понимаете этого? Наш путь — путь Шуйный, и уже близко его завершение. Наш путь на Полуночь. Запрягай своих оленей, пастух, дальше мы не поплывем, поедем на твоих белых питомцах. Тебя нам сам Велес, бог скотий, послал. Вот уж воистину говорится, что никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. И всё же гораздо приятней находить, чем терять безвозвратно. В путь, Черный Дозор! В путь, где встретим мы самих себя, в путь на Полуночь!

Глава 11

Спуск в Преисподнюю — Новый мир — Горы и облака — У Лечуний

1

Алексей проснулся оттого, что в его долгом сне наступила счастливая и вполне логичная развязка. Ему снилось, что он летел по небу, раскинув руки, обгоняя ветер, затем снизился, прорвав слой облаков, и на бреющем полете прошел над океаном. Опустился на воду, начал было тонуть, ушел в пучину морскую, но выплыл, приметил обломок мачты неизвестного корабля и вцепился в него. Далее в своем плавании он прожил жизнь почти Робинзона Крузо, с той лишь разницей, что Пятницу не встретил, а роль необитаемого острова во сне была отведена плоту, который Лёша построил из подручных средств, найденных им в океане. Плот долго носило по волнам, во сне Лёша прожил целую морскую жизнь, и сон его был столь четким и реальным, что солонило на губах от воды, и качка была настоящей, и шум волн. И невдомек было спящему, что соль на губах — это вкус собственной крови, зыбкий плот под ногами — колебания плаща, что держали в крепких руках ратники, а шумит своими могучими кронами лес в несравненной вышине, где деревья закрывают Солнце, не позволяя рассвету прийти в означенное время к их гигантским, выпирающим из-под земли корням, похожим на огромные руки. Среди корней, по ковру из листьев, через задумчивые ручьи, вдоль болот и минуя бурелом, скатываясь в частые лесные овраги, вилась тропа, и по тропе всю ночь не шел, а бежал отряд с седым волхвом впереди. Вышата ничуть не проявлял признаков прежней усталости, наоборот, он словно с каждым шагом крепчал, наливался силой. Дыхание старика было ровным, глубоким, он закинул свой посох на плечи, на манер коромысла, и, едва придерживая его руками, бежал без сбоев, словно заправский марафонец.

Открыв глаза, Лёша подумал, что он всё еще спит, что не может так быстро, так мгновенно произойти смена одной обстановки на другую, но уже в следующий миг вспомнил всё, что с ним случилось и, словно желая отделаться от страшной своей, безжалостной памяти, Алексей застонал. Услышав, что раненый проснулся, Вышата сделал знак всем остановиться, и ратники, тяжело дыша, опустили Виктора и Лёшу на землю, а сами, согнувшись, уперев руки в колени, шумно дышали, откашливались.

Вышата подошел к Виктору, подмигнул ему, как старому знакомому, тот улыбнулся в ответ. Бывший вояка за всё время быстрого марша едва сомкнул веки и, тем не менее, чувствовал себя не так уж плохо, а в сравнении с тем, что было с ним после падения самолета, так и вовсе прекрасно. Лес менялся у Виктора на глазах: из обычного и сравнительно невысокого в этих широтах он превратился в поистине сказочный, дремучий — с высоченными соснами и елями, с могучими, неохватными кедрами, с пролесками, где поднималась от земли молодая поросль, с непролазными чащобами, даже при свете дня казавшимися не больно-то безопасными. А вот дышать в лесу стало гораздо легче: воздух был напоен ароматами коры, лиственной горечи, которая словно дезинфицировала всё вокруг, ветер проникал сверху, разбавляя лесную атмосферу, не давая воздуху застаиваться. Лишь над болотами, которые несколько раз попадались на пути отряда и которые тропа старательно огибала, постоянно вился туман, доносился запах прели.

— Ну как, солдат? Потерпишь еще немного? — заботливо спросил Виктора Вышата и, не дожидаясь ответа, поманил Живосила.

— Дай ему хлебнуть.

Виктор отхлебнул из фляги и немедленно ощутил сильнейшее чувство голода. Есть захотелось так, что даже в глазах потемнело. Он обратился к Вышате:

— Нет ли у вас куска хлеба для меня? Что-то после этой воды страшно есть захотелось, прямо мутит.

— Это мне нравится, — улыбнулся Вышата. — Эй, ребятушки, накормите-ка его. Да в меру, не переусердствуйте, а то Лечуньи заругают. Им вечно кажется, что я всё делаю неправильно и не умею обращаться с больными. То, что у тебя хороший аппетит, говорит о скором выздоровлении, — успокоительно обратился он к Виктору. А как там наш молодой человек с переломанной спиной? — Вышата подошел к Алексею, склонился над ним, внимательно посмотрел ему в глаза.

— С добрым утром, Родимир, — тихо сказал Вышата. — Сердечно рад вновь увидеть тебя. Скажи, снилась ли тебе вода?

— Еще как снилась! — слабо улыбнулся Лёша, на которого вдруг отчетливо накатила дурнота, и на бледном лице не осталось ни кровинки, — я был птицей, потом тонул, но каким-то чудом спасся, причалил к берегу на самодельном плотике. Думаете, это что-то значит для меня?

— Весьма многое. И, что самое важное, ничего плохого это точно не означает. В снах с нами говорят боги. Им в полной мере дано не только знать будущее, ведь они-то его и творят, но и дарить человеку надежду на это самое будущее. Раз ты увидел себя спасенным из воды, раз ты спасся сам, это может означать лишь одно — твой организм борется с недугом, и борется успешно, не позволяя силам жизни покинуть тебя. У нас впереди еще два дня пути. Ты выдержишь, Родимир?

— Это имя… Я всё никак не привыкну к нему, да и времени привыкать у меня не было. Но оно мне нравится, как нравится и ваша вера в мое выздоровление. Я тоже немножечко доктор, понимаю, что со мной случилось. Меня бы в Москву, в клинику нейрохирургии, и чем скорей, тем лучше. А то придется мне всю оставшуюся жизнь валяться пластом. Вы можете отнести меня, доставить куда-нибудь, где есть, ну скажем, вертолет? Больница, антибиотики, отделение неотложной помощи — вот что мне нужно сейчас. И мне и Виктору…

— То, что тебе нужно сейчас больше всего — так это успокоиться. И не принуждай мне давать тебе кощные средства, что превращают волю в жалкую тряпку, — сурово ответил Вышата. — Ты сильный человек, Родимир, и понимаешь, что никакой Москвы не будет. Там тебе сейчас уже никто не поможет, даже если представить себе невозможное, и ты вдруг окажешься в самой лучшей больнице. Больницы твоего города завалены трупами. В Москве мор, эпидемия. И эпидемия эта сейчас стремительно распространяется по всему миру. Ты даже представить себе не можешь, как тебе повезло, ведь если выбирать между гниением заживо в больничном коридоре и твоим нынешним состоянием, то любой на твоем месте предпочел бы сломать не только спину, но и все кости разом, лишь бы только жить. Сломанный хребет — это, конечно, серьезно, но не настолько, как ты себе представляешь. Гораздо серьезней — твоя задача: не дать отчаянью одолеть себя. Живи надеждой, ты не маленький избалованный мальчик, которого надо уговаривать не капризничать. Поверь, что мы несем тебя в место ничуть не худшее, чем самый лучший госпиталь, набитый всеми этими вашими аппаратами и лекарствами, которые одно лечат, а другое калечат. У нас здесь свои методы, свои средства, дорогой Родимир.

— Что еще за эпидемия? — Алексей вложил всю накопленную энергию в этот вопрос. Его охватило лихорадочное волнение. Не похоже, ох не похоже, чтобы этот старик шутил. Невозможно и вообразить такое. Тогда всё это правда? В Лёшиной голове закрутились, сталкиваясь одна с другой, скородумные мысли-молнии: «В Москве эпидемия, а я здесь, там институтские ребята, генерал в госпитале, ожидающий моего возвращения, там моя мама!»

— Мама, — простонал Лёша, — Мамочка! Что вы такое говорите?! Да расскажите же мне наконец!

Вышата только молча покачал головой, мол, «не требуй невозможного», но Алексей продолжал настаивать.

— Всему свое время, — уклончиво произнес Вышата. — Скажи, зачем тебе знать подробности? Чем это поможет тебе в твоем положении? Лишние волнения, переживания только ухудшат твое здоровье. Знаешь, я тебе честно признаюсь, я не могу лгать, и мне действительно известны кое-какие подробности всего, что случилось. Известно даже, по чьей вине, пусть и косвенной, это произошло, но не проси меня ничего рассказывать. Я не стану этого делать ни в коем случае.

— Это жестоко, — простонал Лёша. — Скажите, по-крайней мере, что с моей матерью? Она жива или…

— А вот этого я действительно не знаю, — честно признался Вышата, — поверь мне. Но ты сможешь узнать о ее участи, когда мы доберемся до Белого Города, правда, это будет еще очень нескоро. Вытерпишь?

— Придется, — невесело произнес Лёша, — что еще остается делать овощу, вроде меня?

— Ну, будет тебе, будет, — успокоительно пробормотал Вышата и, порывшись в складках одежды, что-то вытащил. — Вот возьми-ка, подержи во рту, — он протянул Алексею нечто наподобие кусочка смолы. — Пожуй, не бойся. Это вроде мятной жевательной резинки, только моя успокаивает и укрепляет нервную систему.

— Это что? Древесная смола? — подозрительно косясь на вытянутую руку Вышаты, спросил Лёша.

— Вот еще! Стал бы я тебя смолой потчевать. Это, родной ты мой, луговой мед. Наш мед. Он особенный, не такой, как ваш.

— А что вы всё время говорите «наш», «ваш»? Вы не в России, что ли, живете? — не вытерпел Алексей.

— Нет, не в России, — улыбнулся Вышата. — Я на Руси живу, сколько себя помню. Русью эта земля зовется, а еще раньше звалась по-другому.

— Тогда понятно, — Лёша принялся жевать мед и воскликнул: — Ну и вкуснотища! Никогда ничего подобного не ел прежде!

— Пчелки наши только в Беловодье и остались, — пояснил Вышата. — Они совсем такие же, как тысячу лет назад. Никаких мутаций, никакого вырождения. Чистая порода. Ну что, полегчало на душе?

Лёша с удивлением заметил, что все его тревоги вдруг исчезли, словно кто-то защитил его от всех волнений непроницаемой преградой. В голове прояснилось, мозг заработал, как прежде: четко и остро, настроение стало просто замечательным, и в душу проник солнечный луч, отогрел ее, растопив ледяной панцирь, намерзший за время пребывания неподалеку от Навьего мира. Лёша вздрогнул, вспомнив, как там холодно, но в следующий момент уже позабыл обо всем этом. Он весело поглядывал на небо, на зеленые, стрельчатые своды леса. И как же ему захотелось хотя бы немного приподняться, посмотреть по сторонам! Вышата, внимательно за ним наблюдавший, всё понял без слов, успокоил:

— Мы теперь далеко от разных ужасов, так что появилось немного времени, и я сказал ребятам, чтобы соорудили вам наклонные носилки. И им нести удобней, на плечах, чтобы руки не оттягивало, и вам интересно: по сторонам можно смотреть. Места впереди дивные, — он прикрыл глаза от удовольствия. — Что ни вид, то картина Шишкина, али еще какого живописца маститого.

— Откуда здесь такой высокий лес? Да и солнце… Оно как будто даже припекает? — удивленно спросил Лёша. — Здесь же Якутия, а значит, вечная мерзлота. Разве мыслимо, чтобы на мерзлоте росли деревья такой высоты? Прямо какая-то Земля Санникова получается, — пошутил он.

— То ли еще будет, брат Родимир. Что этот лес? Так… Он лишь предтеча страны, в которую мы направляемся.

— Страны? Мы переходим государственную границу? — встрепенулся Алексей. — Этого еще не хватало! Нарушитель со сломанным позвоночником, нарушитель поневоле!

— Да нет же, — досадливо поморщился Вышата. — Ты сам всё увидишь, скоро начнем спуск к Вратам Перехода, вот тогда я тебе всё и объясню, чтобы наглядно вышло. А сейчас полежи немного. Слышишь, стучат топоры? То ратники мастерят для тебя королевский трон. Запасись терпением. Обещаю тебе самое сильное впечатление за всю твою жизнь.

…Вскоре для Виктора и Лёши были готовы наклонные носилки. Раненых осторожно переложили на них. Вышата взмахнул рукой, словно дирижер перед оркестром, и вновь зазмеилась под ногами тропа, замелькали на траве солнечные зайчики, запела вода в ручьях. Всё в этом лесу дышало жизнью, словно и не Якутия это была, с ее лютыми холодами и минусовыми рекордами температуры, а среднерусская полоса в весеннее время, когда пробуждается от зимнего сна природа и каждый росток тянется к солнцу. Алексей ничем не мог объяснить это самое что ни на есть настоящее чудо и вынужден был согласиться с Вышатой — впечатление и впрямь складывалось небывалое. А уж когда тропа внезапно оборвалась и Лёша увидел впереди край большой воронки, уходящей в глубь земли на многие сотни метров, то он и вовсе утратил дар речи.

— Врата, — коротко прокомментировал Боригнев, державший на своем плече одну из ручек Лёшиного «паланкина», — теперь станем спускаться. Можешь поспать, это довольно долго и не очень интересно.

— Да какое там спать! У меня сейчас начнется раздвоение личности на прагматика и ребенка, который когда-то верил в сказки, — вырвалось у Лёши.

— Ну, как знаешь, — усмехнулся ратник, — по мне так и смотреть здесь не на что: чисто Преисподняя с крысиным ходом.

— Что за крысиный ход?! — живо заинтересовался Лёша.

— Увидишь, — отдуваясь под тяжестью носилок, пропыхтел Боригнев.

По оплавленным, черным краям воронки, нисходящей спиралью, вилась метровой ширины лестница с бесчисленными ступенями. Лёша попытался считать их, соотнося каждую ступеньку с колебаниями своего ложа, но очень скоро бросил это занятие. Лестница была вырублена прямо в породе: по всей видимости, очень прочной, похоже, что вулканического происхождения. Вообще складывалось впечатление, что сама воронка не что иное, как жерло вулкана, чего, разумеется, не могло быть ввиду ее формы: воронка представляла собой правильную окружность метров сто в диаметре, и края ее имели уклон примерно в сорок градусов, что позволяло судить о человеческом вмешательстве при ее создании, ибо Природа не признает подобных геометрически верных форм. Заканчивалась она тем самым «крысиным ходом», о котором говорил Боригнев, хотя сложно было назвать «крысиным» тоннель, по которому спокойно прошел бы слон. Тоннель вел вбок, имея небольшой, но постоянный уклон. Отряд шел в абсолютной темноте, и Лёша даже не смог повернуться, чтобы взглянуть на пятно света, оставшееся за спиной. Поначалу воздух был густым, насыщенным запахом сырой, тяжелой земли, но температура постепенно повышалась, и Лёша почувствовал, как по лбу его заструился пот. Стены тоннеля были, по всей видимости, из той же породы, и ему вновь пришла мысль о вулкане, когда после несчетного количества шагов вдруг начало жарить совершенно непереносимо, своды тоннеля сотрясались под гулкими ударами, исходящими откуда-то из глубин земли, словно могучий великан бил огромным молотом по невероятных размеров наковальне. Гром ударов становился всё сильнее, и Лёша, задыхаясь, выкрикнул: «Виктор, мы попали в Преисподнюю!», но голоса своего не услышал. Спивакова охватил настоящий ужас, он понял, что чувствуют моряки-подводники внутри потерпевшей аварию субмарины, лежащей на морском дне: над головой километры воды, внутри стальной трубы, набитой приборами и ядерными ракетами, становится нестерпимо жарко, кислород подходит к концу, и нет уже сил, нет надежды на помощь и призраками мечты и бредом кажутся спешащие на помощь корабли.

Но понемногу паника начала сходить на нет. Спуск, дойдя до своей самой отчаянной, самой страшной точки, прекратился, тоннель повел вверх, и Лёша готов был заорать от счастья. Дышать становилось всё легче, и вот наконец он увидел, как впереди забрезжил дневной свет.

«Свет в конце тоннеля. Никогда бы не подумал, что увижу его при жизни», — Лёша чуть не заплакал. Главное, что впереди свет, чистый воздух, жизнь! О том, что ждет отряд после выхода из тоннеля, Лёша не думал, а тоннель вновь привел их в воронку, точную копию первой. Пользуясь тем, что с Боригневом у него как будто бы установились дружественные отношения, Лёша спросил:

— Неужели мы вернулись назад? Странно, у меня было ощущение, что мы всё время шли прямо. Разве был где-то поворот, или тоннель так долго и медленно изгибался, что я даже не заметил этого?

— Ты не заметил ещё кое-что, брат Родимир, — отдуваясь, отвечал Боригнев Алексею. Мы вошли в одну воронку с северной стороны, а подошли к другой — с южной.

Лёшу этот ответ, что называется, «вогнал в ступор». Он помолчал немного, а затем, слегка обиженным тоном спросил:

— Как, по-твоему, я могу определить стороны света у круглой воронки?

Боригнев почесал в затылке.

— Да, действительно, я как-то не подумал, извини. Но этому недолго научиться. Вот поправишься и станешь чувствовать где юг, а где север, не хуже корабельного компаса.

Вновь начался подъем. Те же бессчетные ступени вверх, тот же черный, оплавленный камень. Лёша был настолько готов увидеть ту же самую картину, что и перед спуском в первую воронку, что не сильно удивился, узрев перед собой всё тот же лес и угадываемую тропу, петлявшую между высокими деревьями. На опушке паслись несколько белоснежных оседланных лошадей, приветствовавших путников громким ржанием. То были кони ратников, поджидавшие своих всадников. Высокие, статные, гордые животные, в которых чувствовалась их исключительная, чистая порода. Лёша видел, как легко взлетел в седло Вышата, как заиграл конь под Живосилом, встав несколько раз на дыбы. Лёше достался конь Боригнева, который повел его в поводу за собой.

В остальном же, если не считать лошадей, всё было схожим, но в то же самое время схожесть эта была обманчивой: деревья оказались просто исполинскими, лес выглядел сказочным, колдовски-прекрасным: никаких болот и завалов бурелома и в помине не было. Деревья пропускали больше воздуха, вместо болот теперь встречались светлые, широкие поляны, заросшие ромашкой и иван-чаем, а над цветами кружились… бабочки и пчелы!

— Лето, Алексей! Мы попали в лето! — раздался знакомый голос Виктора.

— Как же это может быть? — прошептал пораженный и удивленный до глубины души Алексей. — Ведь это невероятно!

— На свете много, друг Горацио, что неизвестно вашим мудрецам. — Вышата, поравнявшись с лошадью, несшей Алексея, наклонился в седле и со смехом положил руку на бесчувственное Лёшино колено. — Ты ведь слышал о черных дырах космоса?

— Еще бы, — даже фыркнул слегка Алексей. «Слышал ли он о черных дырах?» Еще как слышал! В школе астрономия была одним из любимейших предметов, а происхождением и исследованием черных дыр бредил, как говорится, взахлеб, считая единственно верной теорию американца Торна о колодцах, поглощающих пространство и время, связывающих миры и Галактики кратчайшим из всех возможных путей.

— Вот и замечательно, что ты понимаешь, о чем я. А теперь представь себе, что сквозь одну из этих дыр ты только что прошел, вернее, тебя пронесли на своих плечах те, чья жизнь продолжается не первую сотню лет. Боригнев выглядит, как твой ровесник, но ему было шестнадцать, когда я спас его племя от киевского клятвопреступника и отцеубийцы князя Владимира.

Лёша вдруг почувствовал себя маленькой песчинкой в великой пустыне Времени. Песчинкой, которую ветер по своей (да полно, по своей ли?) прихоти (а может, и не по прихоти, а по воле некоего Высшего Существа) забросил в места столь неизведанные и в то же самое время определенно когда-то существовавшие. Пустыня времени, где целые пласты эпох сдвигаются, на первый взгляд, без какой-либо системы, но затем оказывается, что в движении временных песков есть четкая, круговая закономерность, и эхо прошлого, вот оно, пожалуйста и доказательство! — эхо прошлого спокойно может обернуться голосом эпохи, его породившей, а сама эпоха стать невероятно близкой, втянуть в себя. И если платой за это сломанный позвоночник, то и чёрт с ним, с позвоночником. Он ученый, а любой ученый принесет в жертву всё, только бы убедиться в правоте своей теории, пусть даже она и была когда-то лишь увлечением его детства. Воистину, нельзя ничего недооценивать. Любая деталь жизни, пусть, на первый взгляд, и самая мелкая, самая незначительная, в любой момент может оказаться важнейшей, всплыть, напомнить о себе с неожиданной стороны, словом, пригодиться. Вот и черные дыры… Мыслимо ли, что одна из них существует здесь, на Земле?!

— Но как же тогда г-гравитация? Ведь черная д-дыра засасывает в себя всё, вплоть до частиц с-света?! — вскричал Алексей, который от волнения даже стал заикаться, чего с ним не случалось со школьных лет.

— В условиях космоса — да, но не в условиях земного тяготения. А теперь представь себе точку в пространстве, в которой определенным образом пересекаются все три существующих мира. — Вышата сейчас походил не на друида и кудесника, а на профессора астрофизики. — Представил?

— Приблизительно… Это как три треугольника, соприкасающиеся в одной точке? Что-то вроде, гм… знака радиации?

— Не совсем так. Вернее, совсем не так. Как три окружности, каждая из которых соприкасается с другой, а в центре тогда получается нечто вроде вогнутого треугольника.

— Так, понятно. А что за три мира?

— Выражаясь понятным тебе языком: Ад, Рай и мир, в котором живешь ты. Мы издревле называем Ад — Навью, которая, кстати, чуть не поглотила тебя, Ирием называем Рай, а явный мир, тот, из которого мы только что вернулись, называется у нас Явью. Посмотри вокруг, вспомни всё, что с тобой произошло, и ответь мне, ты сомневаешься, что всё обстоит именно так?

— Нет, — ответил Лёша, — с моей стороны было бы глупо сомневаться в очевидном. Вы хотите сказать, что этот вогнутый треугольник — не просто схематическая фигура? Что он где-то присутствует, так сказать, физически?

— Как думаешь, где ты сейчас находишься?

— Я уже и сам не понимаю, — честно признался Лёша. — Хотите сказать, что где-то внутри этого треугольника?

— Именно так, — утвердительно кивнул Вышата.

— Странно…

— Что странного?

— Треугольник этот… Я думал, что он где-нибудь в районе Бермудских островов…

— О нет! — воскликнул кудесник. — Воронка была там слишком давно. Там теперь совсем иное. Там нынче одни из Навьих врат, оставшиеся еще со времен Атлантиды, — злобное и коварное место, где всё, что имеет плотность, даже неживая материя, меняет свои свойства, а души людей развоплощаются безвозвратно. В Бермудском треугольнике хозяйничают низшие духи Нави, элементалы, и притом духи очень злобные, вызванные в свое время в этот мир магией атлантов. Всё это происходило на моих глазах, — тяжело вздохнул Вышата. — Не время и не место сейчас говорить об этом. А треугольник действительно здесь, и мы сейчас в нем, он довольно обширный, его площадь около миллиона квадратных километров. Его существование и есть доказательство существования так называемого четвертого измерения, ведь согласись, что теперь, когда каждый квадратный сантиметр Земли можно сфотографировать из космоса, укрыть территорию размером в две Франции было бы немыслимо.

— Средиземье, описанное Толкиеном и множеством других фантастов? — рассмеялся Лёша, с которым от всего услышанного сделалось что-то вроде истерики. — Так вот где живет сейчас Элвис Пресли, да? Ха-ха-ха!

Вышата терпеливо выждал, покуда его собеседник успокоится, и ответил. При этом васильковые глаза его полыхнули, словно две вспышки магниевого порошка. Лёша даже зажмурился от такой яркости.

— Фантасты — это люди, которые инстинктивно чувствуют то, что другим почувствовать не дано, мой милый Родимир. Если угодно, Средиземье и впрямь существует, и ты сейчас находишься на самой его границе, у врат перехода. Только название у нашей страны несколько иное, не такое, как в книге Толкиена.

— Как же она называется? — отдышавшись, спросил Лёша, которому было очень стыдно за проявленную несдержанность.

— Безвременье, — ответил Вышата. — Здесь не бывает лютой зимы, Родимир. Здесь всё иначе, всё гармонично, без резких переходов. Смотри во все глаза, ты никогда и нигде такого не увидишь. Идти нам еще сутки, так пусть это будут самые красивые сутки в твоей жизни. Смотри на мир Безвременья, и пусть душа твоя просыпается. Здесь для нее самое время сделать это.

— Но раз всё это серьезно, раз Средиземье — это Безвременье, то вы тогда… Гэндальф, что ли? И был Саурон, Исильдур, и было Кольцо, и хоббиты, и Роковая Гора и что, всё это… было?

— Да нет, конечно, — улыбнулся кудесник Вышата. — Если бы всё несчастье человечества заключалось в одном-единственном кольце, то, согласись, его и впрямь стоило бы отковать одному плохому парню, затем потерять его, чтобы потом хорошие парни расплавили его в потоках горящей лавы. Я беседовал с Толкиеном неединожды. Он был очень умен, этот британский профессор, но он был прежде всего гениальным писателем, а каждый писатель придумывает для своих героев свой собственный мир и населяет его всем, что взбредет в голову, хотя в случае с британцем я честно признаюсь: выдумал он не так уж много. Ему, как никому больше, было открыто подлинное знание. Ведь мы были друзьями, и я многое ему рассказал, кое-что он добавил от себя, вот и получилась эта замечательная книга.

— Вы про Гэндальфа мне не ответили. Вы были его прототипом? — Лёшины глаза жадно горели в преддверии ответа Вышаты, но тот лишь скромно пожал плечами и ничего не сказал…

2

Лес как-то сам собой закончился, остался позади, началась равнина. Аномальные чудеса всё продолжались, и касалось это, прежде всего, погоды и температуры воздуха. В это время в Якутии уже начинаются морозы, и притом нешуточные. «А ведь и тогда, — размышлял Лёша, полулежа в новом своем, удобном „паланкине“, — в месте падения самолета вместо хорошего мороза градусов под двадцать, да с метелью, да с ветром, шёл, кажется, не то дождь, не то дождь со снегом. Следовательно, было сколько? Ноль? Плюс один? Глобальное потепление добралось и сюда? Быть такого не может. Но стоп, секундочку, что же тогда получается? Выходит, что влияние этого мира, мира Безвременья, простирается и в наш мир? То есть возле границ черной дыры там, в некоем радиусе от нее, в моем мире, аномально тепло? Занятно, занятно…» Удовлетворив самого себя подобным объяснением, он с восхищением осматривал невероятную, прекрасную картину, открывшуюся ему. Здесь, над равниной, ярко светило солнце, висевшее высоко над линией горизонта, будто приклеенное к одному месту, настолько неторопливо оно поднималось. Так светит оно за Полярным кругом, где день длится полгода, но в этих широтах и представить себе такое невозможно! И всё же Лёша верил своим глазам: равнина была щедро покрыта словно сталактитами причудливой формы, но, присмотревшись, он увидел, что это подернутые инеем… цветы! Да, да! Хрупкие, ломкие, они рассыпались под ногами ратников с хрустальным, нежным звоном. Восхитительно пахло морозным утром, и вскоре этот запах сменился на более густой, насыщенный запах луговой флоры. Изменилась и картина вокруг. Повсюду, куда только хватало дотянуться взгляду, простиралась зеленая, сочная трава, и отряд брел по колено в ней. Ветер доносил запахи смолы и меда. Впереди далекими, призрачными волнами синели горы.

— Пахнет летом, — заметил Алексей Боригневу, — и заметно теплеет.

— А скоро от воронки отойдем, так и вообще погода станет замечательная. Здесь всегда 25–27 градусов. Просто через воронку сюда проникает холод вечной якутской мерзлоты и наоборот, — объяснил Боригнев, и Лёша поздравил себя с правильной догадкой насчет температуры в момент крушения самолета. «Мозги — они или есть, или их нет», — подумал он и прыснул со смеху: вышло банально, заносчиво и глупо.

…Постепенно однообразие равнины начали сменять признаки близящегося царства камня, сосен и навечно причаливших к горным вершинам облаков. Отряд достиг подножия горного хребта. От Боригнева Лёша узнал, что горы эти называют здесь Мглистыми. И не мудрено: склоны были окутаны туманами, облака укрывали горы плотным слоем рождественской ваты, которой всегда так много в ящиках с хрупкими елочными игрушками. Вышата никому не дал передышки. Без отдыха, без привала, отряд принялся штурмовать горы.

Поднимались до облаков, выше не лезли, опасаясь коварных невидимых ущелий, где поджидала молчаливая острая смерть. В поисках перевалов отряд карабкался по кручам, выбирал карнизы пошире, где сподручней было нести раненых. С перевалов снова соскальзывали в степь северней, и не раз Лёша видел стада каких-то юрких небольших копытных, не похожих ни на один из животных видов, известных ему. Боригнев, давно взявший на себя роль гида, назвал этих зверей «ришами». Так и сказал, просто и буднично, с пренебрежительной интонацией аборигена: «А, да это же риши, их тут полным-полно».

И вновь через перевалы, вверх, вверх! — и вдруг (дух захватывало у Лёши) резко вниз, в ущелья, переходя вброд стремительные и сильные горные ручьи, ревущие, пенистые реки, и опять на юг, вверх, по едва проходимым горным тропам, невесть кем и когда проложенным. Как же восхитительно играло солнце в каплях росы, прорываясь сквозь медлительные облака! Они, словно добрые слоны, милостиво разрешали ему выглянуть на час-полтора, и этого было достаточно: всё преображалось, менялся на глазах пейзаж, камни оживали, становились теплее. Тогда от сухости воздуха, от игры солнечных хвостатых ящерок была поразительно резка разница между светом и тенью: на свету такие всполохи, такое щедрое изобилие блеска, что иногда и вовсе невозможно было смотреть на каменные склоны ущелья, на горный журчащий поток. А в тени собакой на сене колыхался и густел мрак, скрадывающий подробности для ослепшего глаза. При таких контрастах всякая краска, любой, даже самый крохотный, штрих жил отдельной, иллюзорной жизнью, и менялась с белой на серую в яблоках масть лошадей, входивших в тенистую нежность горных рощ.

От мерного гула воды, троекратно увеличенного эхом, голова шла кругом, в ущелье становилось суетно, оживленно, словно на проезжей городской улице: тот же однообразный сонм звуков. То ли от необычности обстановки, то ли климат здешний стал так благотворно действовать на него, но Лёша ощутил в прежде бесчувственных пальцах рук и ног какое-то волнительное, предшествующее движению покалывание. Так колет жизнь своими целительными китайскими иглами трижды больного, подавая надежду на выздоровление, на новую, наполненную шумом горного потока жизнь.

Воды высокогорья сливались в одну, чудовищную по силе жилу, и в ней уже мчалась река с диким напором, не оставляя шансов любой преграде, перелетая над наивностью упавших когда-то в поток огромных камней, сточенных ею до удобного ей размера. Местами эта кипучая жила крупнейшей в Мглистых горах реки была спокойна, серебрилась обманчивой гладью, но вдруг, чудовищно надуваясь, словно на бугрящейся мышце атлета, и добежав-долетев к очередному порогу, нагромождая торопливые, не терпящие покоя радужные волны, с ошеломительной силы ревом падала вниз, образуя водную гору водопада высоты чрезвычайной, распыляясь в долгом падении, клонируя каждую каплю свою и давая мимолетную, мотыльковую жизнь тысячам других.

— Рогнеда! — крикнул Боригнев, чей голос еле слышался в шуме потока. — Рогнеда-река! Главный приток Ирия! Дочь горных белых снегов!

Лёша кивнул, он услышал. Со спины лошади он любовался силой реки, та бежала дальше, пропущенная сквозь жерло водопада, взбудораженная и возбужденная, наслаждавшаяся своим всемогуществом, вся кипящая, вся снежная от пены и обезумевшей от испуга лошадью так билась то в одну, то в другую сторону тесного для нее каменного бассейна, переполняя его кружевной накипью, что казалось, вот-вот и падут древние горы, рассыплются в прах, устилая дно Рогнеды острыми до поры осколками. Но и их сточит вода, и их превратит она в безобидные речные голыши, что так славно ластятся под ногами, когда переходишь реку вброд, благодаря ее за милость не быть ею навеки поглощенным. Но стояли, уходили в небо седые горы, снисходительно позволяя реке щекотать свои подножья, словно короли, что любят, когда на ночь им чешет пятки прислуга. Река была шаловливой игруньей, и от росы ее, от кипучей, нерастраченной страсти, оживала гудящая крепь горы: по скатам ее берегов цвели нежные эдельвейсы, а ниже, когда, отбесновавшись, река становилась паинькой, на берега ее, к водопою, приходило семейство медведей, и мать одним глазом наблюдала за резвящимися на отмелях мохнатыми своими детьми, подмечая другим быструю форель, мелькавшую в чистых водах Рогнеды — дочери горных снегов.

Солнце медленно садилось, окрашивая склоны гор малиновым закатом, обещая ветреное завтра, натягивая тень на могучие каменные лбы. Перед последней, особенно крутой петлей Рогнеды, отложив на утро трудную переправу через двойной скат бурлящей воды, отряд расположился на ночлег. Ратники принесли охапки хвороста, разложили костер, живо приготовили ужин: дюжую уху. Ловлей рыбы занимался лично Живосил. Лёша и Виктор наблюдали, как он просто подошел к реке, прошептал что-то, и серебристые рыбины сами выскакивали на берег, покорно раздувая жабры, а Живосил поднимал их и бросал в перевернутый щит. Уху варили в походном котле, запах от варева шел умопомрачительный: мозг готов был взорваться от него, вожделея вкус первой, заветной ложки этого горячего, свежего чуда. Вышата кормил Лёшу с ложки.

— Невероятно, — попробовав, признался Лёша, — я себя чувствую гастрономическим туристом в Эдеме, где рыба сама прыгает в кипяток.

— Приятного аппетита.

— Неужели здесь всё так безупречно, так легко, и еда сама лезет в рот?

— Отнюдь, — лицо Вышаты омрачилось. — Нигде не бывает, чтобы было всё именно так, как тебе хочется. Пройдя вдоль Мглистого хребта на восток, столкнешься с совершенно другой картиной, нежели здесь. На востоке живет подлинный ужас, там Навья сторона, ибо близка граница Черного мира. Ведь место, где мы находимся — это в любом случае отражение всех трех миров одновременно, но у границ каждого из них влияние того или иного мира ощущается сильней. На востоке Навьи земли: Огненная степь, Гнилоярь, Лихопустье…

— Они необитаемы? — с надеждой в голосе спросил Лёша.

— Если бы… — с горькой иронией ответил Вышата. — Они еще как обитаемы. Не думаешь ли ты, что отряд прекрасно вооруженных людей сопровождает тебя и твоего товарища просто так, почетного эскорта ради?

— Они не похожи на потешное войско, — согласился Лёша. — Это люди, часто бывавшие в боях.

— Они продолжают делать это время от времени, когда из Гнилояри выползают новые порождения мрака, мы называем их яссами. Они внешне совсем как люди, только вот… — Вышата беззаботно махнул рукой. — Не забивай себе этим голову. Лучше ответь мне, сыт ли ты?

— Еще бы, спасибо вам огромное. Я плохо помню себя в детстве, но вот руки мамины, меня кормящие, они так похожи на ваши, или ваши на них, или… — Лёша почувствовал, что у него зачесались глаза, и Вышата поспешил отвлечь его:

— Сейчас будут песни у костра. Наши воины это любят, и всяк поет на свой лад, но у них нет плохих песен. Думаю, тебе понравится.

На скалах еще держались закатные краски, воздушные ярусы неба отцветали последними всполохами безвозвратно уходящего дня. Безвременье готовилось ко сну. Лошади были расседланы и тихо стояли, сгрудившись, положив свои большие, умные головы друг другу на спины. Виктор считался знатным лошадником и всю дорогу не уставал комментировать достоинства местной породы, на этой почве крепко сдружившись с Добродеем, любимой темой для которого всегда были лошади. О них он мог говорить бесконечно, в этом молчаливом, добродушном гиганте просыпался неожиданный дар красноречия. Обо всем остальном Добродей беседовал крайне неохотно, всегда давая очень сжатые, почти односложные комментарии. Именно Добродей был в отряде главным конюхом: он проверил подковы, некоторых лошадей перековал заново, убедился, что с его подопечными всё в порядке, и только тогда вернулся в круг у костра.

Кинули жребий, кому петь первому. Выпало петь Боригневу. Он поджал под себя ноги, скрестил руки на груди, чуть наклонил вперед голову и сделался серьезен и печален. Все разговоры стихли, и под аккомпанемент горной воды Боригнев запел:

Ты снова молча смотришь и пьешь

Мутный заоблачный свет.

Ты мне слова утешенья несешь,

А я жду, все жду твой ответ…

Ты мог бы стать моей удачей,

Но ты уходишь, тихо плача

И тайну неприглядную храня.

Ты — ложных снов моих создатель:

Ты был хранитель, стал — предатель:

Ведь ты тогда отрекся от меня.

Мой ангел,

Скажи, о чем же думал ты в этот день?

Мой ангел,

О чем ты думал в эти доли секунд?

Я понял —

Это была твоя месть

За то, что тебя я забывал

Слишком часто.

В твоих глазах — отблески слез

И острые иглы вины;

Сегодня ты мне в подарок принес

Легкий призрак весны…

Ты мне плеснул в лицо весельем,

И я глотнул надежды зелье,

Себе осмелясь что-то обещать.

Ты ветерком звенел весенним,

А я молился о спасении

Всех тех, кого не думал я прощать.

Мой ангел,

Скажи, о чем же думал ты в этот день?

Мой ангел,

О чем ты думал в эти доли секунд?

Я понял —

Это была твоя месть

За то, что тебя я любил

Слишком мало.

Хранитель мой, я прощаю тебя,

Лети — к свободе распахнута дверь!

Я столько лет ненавидел, любя —

Прими же прощенье теперь!

Мне умирать совсем не больно:

Я прожил жизнь — с меня довольно! —

Мне стала смерть угрозою пустой…

Мне умирать совсем не страшно,

И мне плевать с высокой башни

На то, что завтра сделают со мной.

Мой ангел,

Скажи, о чем же думал ты в этот день?

Мой ангел,

О чем ты думал в эти доли секунд?

Я понял —

Это была твоя месть

За то, что я вспомнил тебя

Слишком поздно.

«Как чудесно. И грустно. Так может петь человек, который пережил страшное разочарование, много страдал и всё из-за того, что любовь его была отвергнута или с ней случилось что-то. Трагедия одинокого сердца? Быть может… — печально рассуждал Лёша. — Но как близки мне эти слова. Я все время виню себя в смерти Марины, и конечно же, это я, только я виноват во всем. Как же, однако, причудливо всё сложилось: работа над препаратом, цепочка событий, которая привела меня сюда, в этот вроде бы сказочный, но настолько реальный мир, что я уже сам себе начинаю казаться небылицей: жалкий калека, которому всего-то и осталось, что смотреть и слушать…»

— Смотреть и слушать, Родимир — это уже немало, поверь мне, — сказал, не поворачивая головы, Вышата, который сидел рядом. — Да и ненадолго это. Завтра, к этому времени или раньше, лишний раз убедишься в том, насколько всё бывает изменчиво.

— Вы умеете читать мысли? — почти без удивления спросил Лёша. — Вы всемогущий…

— Умею ли я читать мысли? Нет. Скажем так, пожалуй, нет. Без нужды никогда этим не занимался. Не нужно обладать способностью видеть в чужих головах, когда мне и так ясен твой настрой. Тебе больно, душе твоей бесконечно тяжело, а Боригнев спел совсем не ту песню, которая была бы сейчас нужна тебе. Но ведь ничего не бывает просто так, ты и сам это знаешь. Спи, Родимир. Вечер кончается, солнце село, и никто из смертных не может знать, каким оно придет к нам завтра. Спи. Впереди у тебя самая темная ночь, а она, как известно, бывает только перед рассветом.

3

Утро выдалось сказочно прекрасным, прозрачным и чистым. Даже бурная Рогнеда была еще в полудреме, едва начав расправлять свои могучие мускулы, чтобы вскоре вновь загреметь в полную силу, наполняя ущелье шумом городского проспекта.

Лёша открыл глаза, улыбнулся солнцу, проглянувшему сквозь облака, которых с утра было еще совсем мало, словно на ночь они попрятались и теперь неторопливо возвращались на свои излюбленные места. В этой утренней солнечности горы выглядели совсем иначе, встав перед путниками во весь свой могучий, поднебесный рост. От русла вверх карабкались по камням корни причудливо закрученных сосен, вились длинные, серпантинные нити лиан, за ночь выбросивших белые, похожие на колокольчики цветы с желтыми серединками. Добродей занимался с лошадьми, расчесывал их роскошные белые гривы, напевая под нос незамысловатый мотивчик, в котором угадывались вариации на тему роллинговского «Satisfaction». В свое время Добродей послужил в американской армии, воевал во Вьетнаме, где и пристрастился к первоклассному року, а поскольку больше никто в отряде его музыкальных пристрастий не разделял, то пел Добродей в основном своим лошадям, которые были его самыми благодарными слушателями.

Стали умываться ледяной водой, собираться в путь. Виктор, недолго думая, выпросил у Богумила его нож-пластун, попросил подогреть на вчерашних угольях воды, бросил туда кусочек мыла, взбил пену и гладко выскоблил щеки.

— Еще бы одеколону сюда, — пошутил неунывающий и привычный к походам бывший офицер. — Вот тогда был бы полнейший, как говорят в Париже, манифиг.

Все рассмеялись. Этот прикованный к своему ложу человек был одной с воинами крови и уже успел заслужить их безоговорочное уважение. Всех, кроме, казалось, Живосила. Тот вообще держался несколько обиняком от ратников, точно подчеркивая, что он не с ними, что его в свои ученики выбрал сам Вышата и не стоит причислять его к кругу простых воинов. Поэтому Живосил сделал вид, что ничего не услышал, и Вышата, стоглазый Вышата, который замечал и видел всё на свете, закусил нижнюю губу и сжал кулаки так, что побелели пальцы. Он мог бы разрушить всё одним движением мизинца, но, помимо Толкиена, в друзьях кудесника ходило в свое время множество других известных людей, и в том числе один упрямец из Назарета, знавший, что его ждет страшная смерть на кресте, и тем не менее он предпочел ее взамен трусливого бегства от проблем этого мира. Вышата помнил молитву этого парня в Гефсиманском саду. Он тогда был рядом, слышал каждое слово, и всё его естество желало вмешаться, помочь, не допустить предательства, плена, пыток, но… Чему суждено сбыться, то нельзя поправить, будь ты хоть трижды мудрец. Поэтому Вышата лишь вздохнул, стиснул зубы и… в который раз промолчал.

Переправу одолели быстро, с налета, с шутками, беззлобными подначками, как говорится, «на ура». Спустились вниз, в долину, с трех сторон окруженную горами, перевалив через хребет на южной строне. Внизу сразу стало жарко, ратники разделись по пояс, лошади фыркали, словно заправские банщики в парной, били себя по бокам хвостами, точно вениками, отгоняя назойливых оводов. Вскоре над лошадьми образовалось целое облако всякой насекомой, кровососущей живности, и это сильно замедлило продвижение вперед. Вышата, недолго думая, ткнул посохом в небо, и паразитов закрутило в темный, роистый смерч. Он поднялся ввысь и там распался. «Так-то лучше, — пробурчал кудесник, — еще не хватало страдать от разной Мариной мелюзги, будь она неладна».

К полудню вышли из долины, окончательно войдя в равнинное, зеленое море. Лошади на ходу рвали сочную траву, довольно ржали, показывая крупные, белые, как сахар-рафинад, зубы. Трава поднималась до того высокая, что кони раздвигали ее грудью, будто корабли, режущие волну. Сходство с морем добавлял ветерок, гуляющий низко над землей, колышащий травы, разносящий чарующие запахи полевых цветов. Равнину пересекли без привалов, решили не останавливаться и ускорили шаг, так как Лёше вдруг, во второй уже раз, резко стало хуже. Отряд одолел многие десятки верст единым переходом и в самый послеобеденный зной вошел под сень леса еще более необычного, чем тот, где началось их путешествие в Безвременье.

Деревья здесь были, словно живые: стояли плотной стеной, ствол к стволу, а узкие промежутки между ними заполняла молодая поросль и кустарники, по большей части совсем не безобидные, ощетинившиеся острейшими шипами. Пройти сквозь такую преграду оказалось невозможным. Ратники, не сговариваясь, достали оружие, решили прорубать тропу, но кудесник остановил их легким мановением руки.

— Недружелюбно встречаете вы нас, духи Темнолесья, — обратился к лесу Вышата, — разве не признали вы своих друзей? Что это за колючки навстречу чистым сердцам воинов Беловодья? Разве эти два полуживых гостя из нижнего мира Яви побеспокоили вас, о духи леса? Но я ручаюсь вам за них своим словом — они достойны того, чтобы пройти под вашими кронами, не осквернив ни вашей земли, ни вашей травы, ни ростка, ни единой ветви. Я должен спасти их, поэтому мы принесли их сюда, к Лечуньям, живущим в вашем лесу. Прошу вас дать нам дорогу, духи Темнолесья. Явите свое благоволение, не становитесь на пути искренних сердец и доброй воли! — Вышата в пояс поклонился лесу, и тот недовольно зашумел, словно заспорили друг с другом деревья, заговорили на разные голоса. Наконец два мощных ствола наклонились в противоположные стороны, кустарник расступился, и появилась узкая, едва в метр шириной, тропа. Вышата с облегчением вздохнул:

— Хвала богам, ведь время Родимира почти на исходе. Со сломанной спиной долго не проживешь и не было ранее случая, чтобы кого-то возвращали в умершее тело во второй раз, такое никому не под силу. Бросайте здесь всё лишнее и несите парня на руках, лошади по этой тропе не пройдут, раздерут себе все бока в кровь. Боригнев, ты у нас лучший бегун, мчись за Лечуньями, тащи их сюда, хоть силой, а станут ворчать, да упираться, скажи, что я им потом, всё, что хотят, чего ни попросят! Да беги же!

Лёша и впрямь сильно сдал, и произошло это буквально у всех на глазах: лицо его из белого сделалось серым, губы посинели, непослушное тело колотила дрожь, ток крови в организме сильно замедлился, и сердце стучало едва-едва.

— Я как плохой бегун на длинную дистанцию, — едва ворочая языком, вымолвил Лёша склонившемуся над ним Вышате, — упал перед самым финишем, не дотянул до ленточки, не оправдал надежд… Положите меня куда-нибудь под дерево и отвернитесь, я уйду тихо, по-английски. Я хочу к Марине. После той песни у костра про ангела я хочу к ней еще больше… Мы там встретимся, будем снова здоровыми, счастливыми… Отпустите меня, не держите, прошу вас.

Не успел Вышата ничего ответить, как Виктор его опередил, прикрикнул на своего бывшего пассажира, а ныне на того, кто стал ему больше, чем другом:

— Лёша, сынок, куда ты собрался?! Кого ты хочешь там встретить? Там нет ничего и никого, поверь мне, я это знаю. Я столько раз закрывал глаза молодым солдатикам, я сам был там и каждый раз возвращался оттуда. Там скучно. Темно, сыро. Там холодно, Лёша. Посмотри, здесь все новое, здесь новая жизнь начинается. Тебя для чего-то выбрали. Для чего-то важного… Чем чёрт не шутит, может, еще станешь президентом, будешь обхаживать гимнасток, то да сё, а! Ну? Парняга?! А ну отставить! Оставить, я сказал!

Алексей шел в ярких лучах теплого света, незримой лестницей поднимаясь в яркую, призывную высоту. Но вот это «отставить» бесцеремонно прервало его предсмертный, сладкой кровью запекшийся на губах сон и заставило прийти в себя, вернуться на узкую лесную тропу, где он оказался перед многими озабоченными лицами. Среди них особенно выделялось одно невероятное существо, внешний вид которого заставил Лёшу, даже несмотря на его плачевное состояние, буквально вытаращить глаза. У существа, ростом под три метра, было тело крепкой деревенской женщины лет сорока, рук было шесть, и три головы на длинных шеях поднимались над крепкими покатыми плечами. Что до лиц, то между собой они были совершенно ни в чем не схожи. Первая голова (ежели вести отсчет слева направо) была китайцем и звалась Зиу, средняя, тут и думать нечего — индусом, имя ее было Манг, на ней была надета бирюзовая чалма, украшенная крупным изумрудом, а третья вообще была морской свинкой и забавно шевелила носом, постоянно нюхая воздух. Звали свинку Просперо.

— Ну кто ж так раненых-то переносит, — укоризненным голосом молвила морская свинка, — и после этого вы еще хотите, чтобы он у вас не помер. И помер бы, как миленький, между прочим, если бы вы вовремя не успели.

— Мы же все-таки успели, — примирительно произнес Вышата. — Вы бы лучше, Лечуньи милые мои, чем нас костерить, занялись бы парнем.

— Да уж, успели. Это в какой-то степени вас прощает, — с явным сарказмом заявил индус-Манг и обратился к Лёше: — Давай-ка, сынок, проглоти вот это.

В одной из шести рук (они так и мельтешили перед глазами, поэтому невозможно было даже с уверенностью сказать, в правой или в левой) появилась некрашеная деревянная ложка, в другой глиняная бутылочка. Лечуньи потрясли этой бутылочкой над ложкой, и медленно вытекло оттуда нечто, очень ленивое и тягучее, неопределенного цвета. Когда ложка наполнилась, то рука с ложкой приблизилась к губам Лёши, а еще одна, свободная рука, ловко открыла ему рот. Лёша ощутил на языке вкус клубничного варенья, своего любимого с детства лакомства, вспомнил, как отец, поедая на кухне свежие пенки, бывало, говаривал маме, стоящей у плиты: «За ваше варенье, сударыня, Родина продается на щелчок» и звонко щелкал пальцами на испанский манер.

— Глотай, глотай, ам-ам, — торопливо затараторил китаец Зиу, — быстро-быстро. Ну? Что чувствуешь?

Говорил он с тем смешным и милым кантонийским прононсом, что и положен каждому выходу из Поднебесной. Вообще, из всей этой трехглавой компании Зиу был, похоже, самым подвижным и темпераментным.

Лёша проглотил снадобье, и в первый момент всё внутри у него оцепенело. Длилось это состояние чуть больше секунды: дыхание прервалось, сердце замерло, словно решаясь на что-то, но тут же и зачастило, расправились легкие, зашумела, забурлила в жилах кровь, Лёша почувствовал, как ноги и руки его потеплели, от озноба не осталось и следа. Он всё еще не мог повелевать своим телом, но чувствовал его, ощущал ток жизни, ее восхитительный, восторженный жар.

— О, как же мне хорошо! — не просто сказал, а ликующе воскликнул Алексей. — Что это? Какой-то растительный наркотик?

На лицах Лечуний появилось недоумение, сменившееся обидой.

— Какой еще наркотик? Нет, это возмутительно! Обвинять честных Лечуний в том, что мы используем кощные чернобожьи яды! Ты кого к нам притащил, Вышата? Этот парень — он вообще кто, хиппи? — разом затараторили все три головы. Вообще Лечуньи были существом нервным, вспыльчивым и интеллигентным, как и подобает всякому настоящему доктору, пришедшему в медицину не ради «стрижки» пациентов, а ради самой медицины.

— Простите, я не хотел вас обидеть, — с раскаянием в голосе попросил Лёша, — просто я сам имею к медицине некоторое, так сказать, отношение, и мне показалось по ощущениям, что это…

— Ни слова больше, Родимир! — со смехом воскликнул Вышата. — Иначе они обидятся и дадут тебе нечто горькое и чрезвычайно слабительное. Наши милейшие Лечуньи не любят, когда им задают вопросы о происхождении и свойствах приготовленных ими снадобий. И, клянусь Перуном, лучше никогда не пытаться разузнать рецепт того или иного отвара или порошка. Гнев их будет ужасен, ведь они лишь на первый взгляд такие, гм… безобидные.

— Не слушай этого мистера древнего старца, он всегда преувеличивает. Причем это у него не приобретенное, а врожденное, — с беззлобной усмешкой молвила голова индуса-Манга. — Помнится еще в относительно молодом возрасте, когда в его бороде днем с огнем не сыскать было седого волоса, уже тогда этот сэр ходил по нашему славному острову и всех пугал концом света. Который, справедливости ради надо сказать, конечно, наступил, но всё же не в таких масштабах, как предсказывал синьор Вышата.

— По острову? — простонал Лёша. — По какому еще острову?

— Лечуньи называют так нашу утонувшую старушку Атлантиду, — вежливо пояснил Вышата. — Помнишь, я рассказывал тебе про Навьи дела в Бермудском треугольнике? Вот что бывает, когда зона перехода, такая же, как нынче здесь, уходит под воду. Та воронка, гм… испортилась. Вода всё портит, тем более соленая, — вздохнул Вышата, — ничего не поделаешь.

— А почему они… он… почему этот господин в чалме называет вас то мистером, то сэром, то синьором? Он что, был знаком с Джойсом и подсказал ему некоторые места в «Улиссе»?

Вышата одобрительно покачал головой.

— Если ты задаешь такие вопросы, то средство тебе явно помогло и мозг твой не просто работает, но работает хорошо. Нет, он не был знаком с Джойсом, так как ввиду своего облика Лечуньи не больно-то могли разгуливать по улицам городов, путешествовать дилижансом и плавать на пакетботах к ирландским берегам. Но они, тем не менее, по доброте душевной, пытались вылечить от алкоголизма Эдгара По, после чего тот окончательно съехал с катушек и написал две свои самые ужасные вещи.

— Про французскую гориллу и принца Просперо, который хотел потягаться с самой Марой в облике Красной Смерти, — поддакнул тезка вышеупомянутого принца.

— Именно, именно, — подтвердил Вышата, — и ни один неокрепший организм после прочтения этих ужасов не донес малую нужду до положенного для нее места.

Все дружно рассмеялись над этой грубоватой, истинно походной шуткой. Лечуньи осторожно взяли Лёшу на руки. Все шесть их конечностей столь аккуратно поддерживали сломанную спину, что это было сродни специальному матрасу в лучшей лечебнице.

— Второго принесете сами, и всё, вы нам больше не нужны, мы вас не задерживаем, — грубовато бросил Просперо ратникам. — Можете идти, куда вам заблагорассудится, и возвращаться самое раннее к обеду. Вернее, нет! После обеда. А то еще, чего доброго, вы нас объедите.

Высказавшись столь недружелюбно, Лечуньи повернулись к ошеломленному их поведением отряду и с невероятной скоростью удалились, делая плавные, огромные шаги. При этом Алексея они несли настолько бережно, что он в процессе движения вообще ни разу не шелохнулся, словно лежал на одном месте.

В глубине леса, на вырубленной посреди непролазной чащи поляне, красовался возведенный из здоровенных деревьев домище, высотой под стать своим владельцам. Дом окружал широкий ров, ничем не наполненный, но зато дно его было утыкано острейшими стальными прутьями, и на прутьях этих Лёша с содроганием приметил иссохшие, скрюченные тела в истлевшей одежде. После рва дом был обнесен очень высоким, плотным частоколом, а сверху, для пущей надежности, в заостренные бревна были вбиты те же заточенные стальные прутья — не перелезть. На воротах прибит щит, на щите бронзовый пиратский барельеф «Веселый Роджер»: череп со скрещенными костями и бронзовыми буквами выложенная по-английски надпись «Beautiful Property. No Trespassing. Danger to kill».

— Ничего себе! — изумился Алексей. — Да вы, я вижу, не больно-то гостеприимны, дорогие Лечуньи.

— А ты не больно-то молчалив, — заметил Зиу. — А потом, знаешь, что я тебе скажу: поживешь с наше — начнешь ценить возможность жить в крепости, особенно когда в эти места забредают проклятые яссы. У нас хоть и шесть рук и в бою мы стоим целой тучи этих тварей, но всё же крепкие стены — это далеко не лишнее, поверь. Живем мы одиноко, помощи не докличешься, так что всё приходится делать самим. Это ведь по лесу только тогда шляются толпы Дозорных из Белого Города, когда у них кого-нибудь подранят ясской, в Гнилояри заговоренной стрелой с черным кощным ядом из Бесова болота, а их недоучки-знахари не в силах врачевать такие раны. Вот уж они и бегут сюда сломя голову: «Ах, помогите, очередной герой всех мыслимых сражений вот-вот окочурится!» А вот, чтобы, скажем, предложить выставить здесь караул, дружины в две-три и содержать его не за наш, разумеется, счет, об этом и речи никогда не было. Эх, да что там говорить, с таким отношением поневоле станешь записным брюзгой.

— А надпись у вас почему по-английски? — не унимался Лёша.

— Потому, — коротко ответил Манг. Они перешли ров по легким, шатким мосткам, и Лечуньи слегка толкнули ворота своей здоровенной ногой, отчего те бесшумно распахнулись, пропуская хозяев и ратников, несущих Виктора, во двор, и столь же быстро и бесшумно за ними затворились.

Во дворе были английские газоны, белые мелкие цветы, высаженные в форме буквы «W», украшали их, и после нахального ответа Манга Лёша не решился проявлять любопытства на предмет того, что у Лечуний связано с этой буквой.

Дом, стены которого были столь высоки, что сравнились бы, пожалуй, даже с собором Парижской Девы, где сох от неразделенной любви отъявленный гоблин Квазимодо, имел один вход: низенькую дверь, в которую и обыкновенный человек смог бы проникнуть только ползком. Как туда попадали сами Лечуньи, явилось недолгой загадкой: они и вовсе этим входом не пользовались, а служил он, скорее, для отвода глаз и вообще никуда не вел. Вместо того, чтобы пытаться протиснуться в очевидно невозможное, Лечуньи что есть мочи шандарахнули по стене ножищей, отчего дом содрогнулся, и тут же из окна второго этажа опустилась складная лестница, по которой поднялись сперва Лечуньи с Лёшей на руках, а спустя непродолжительное время по их команде двое ратников подняли по этой лестнице Виктора и передали его Лечуньям буквально с рук на руки.

— Перекусить бы? — с надеждой в голосе намекнул Боригнев.

— Здесь не трапезные палаты, мой славянский друг, — с издевкой ответил Просперо и захлопнул окно. Боригнев только рукой махнул. Подошедшие ратники собрались на поляне перед рвом, развели костер, достали припасы для общего стола. Вышаты и Живосила среди них не было: ученик и учитель отстали от остальных, пообещав вскоре к ним присоединиться. Предмет их разговора наедине для всех остался в тайне, но когда, спустя некоторое время, они действительно появились на поляне, то Вышата был чернее тучи, а Живосил очень бледен и взволнован. Волхвам не задают вопросов, поэтому все предпочли сделать вид, что никто ничего не заметил.

4

Лёша и Виктор оказались в очень просторной, с выскобленным добела дощатым полом (на который их и положили Зиу, Манг и Просперо), с такими же струганными до состояния белизны стенами и потолком комнате, больше схожей с пыточной камерой, как принято было ее изображать на старинных гравюрах в духе Гюстава Доре. Стоял в комнате этакий верстак с тисками по краям и подобием раздвижных рельсов между ними. Было там и кресло, больше напоминавшее техасский электрический стул: кожаные сиденье и спинка, подлокотники, снабженные ремнями для фиксации рук по локоть, передние ножки также с ремнями, служащими для фиксации ног от ступней до колена. Прочие предметы, как то: дощатые кушетки с гвоздями, дыба, крюки, на которые, должно быть, славно, время от времени, подвешивались мясные туши (а может, и не только), полностью завершали образ этой комнаты, не оставляя никаких сомнений в том, что это не что иное, как самая натуральная пыточная камера для садистских развлечений. Покуда наши злосчастные странники опасливо изумлялись увиденному, Лечуньи добыли откуда-то пару чистых простыней, застелили одну из кушеток и верстак с тисками. Затем, безо всяких предисловий, раздев Виктора донага, они схватили его и с силой опустили на кушетку. От боли старый вояка заскрежетал зубами, а белая простыня немедленно окрасилась его кровью.

— Что вы делаете, мерзавцы! — прохрипел Виктор. — Ах, чтоб вас!

— Всегда одна и та же обидная неблагодарность за добросовестное лечение, — пробормотал Зиу, яростно массируя тело шофера и делая из него отбивную с кровью. — Хоть бы раз кто-нибудь обошелся без оскорблений. Нет, нет и нет. — Виктор был молниеносно перевернут на живот и подвергнут той же безжалостной процедуре. Лёша с ужасом видел, как из многочисленных ранок на спине, на ногах, на затылке его старшего товарища сочится кровь. После кушетки с гвоздями Виктор стал напоминать решето! Под его яростные, неумолкающие проклятия Лечуньи закончили свое дело, завернули всеми шестью руками тело недавнего шофера в ту же самую, окровавленную простыню, и Лёше со стороны показалось, что всё это странное, трехглавое существо напоминает гигантского паука, закатывающего очередную жертву в пелену своей паутины. Сделав из Виктора некое подобие кокона, Лечуньи очень аккуратно положили его на пол.

— Ну-с, молодой человек, — совсем по-чеховски обратился к Алексею Просперо, — а теперь вы. Пожалуйте-ка на верстак. Да-с.

— Я должен вам доверять, не так ли? — Лёша выдавил из себя кислую улыбочку. — Я-то думал, что всё это выглядит как-то иначе. Пещера знахаря, сушеные крысы и змеи, подвешенные к потолку, большой котел над очагом…

— В этом доме множество очагов и котлов, юноша. Но они вам ни к чему. И я вас очень прошу, когда вам будет больно, а больно будет, раз больно, значит, это очень хороший результат, вы, пожалуйста, не ругайтесь, как этот ваш старший приятель, — попросил Манг.

— Что же прикажете мне делать? А если матерное словечко вырвется само по себе?

— Что делать? А вы пойте.

— Что петь?

— На ваше усмотрение. — Три пары рук уложили Лёшу на верстак и закрепили его голову и ноги в тисках.

— Степь да степь круго-о-ом, — заорал Лёша от боли в висках, — в той степи глухо-ой… Ай!

Лечуньи, опустив пару рук под верстак, принялись что-то подкручивать, и Лёшины кости противно захрустели, растягиваясь.

— Говорите! Пойте! Главное — не отключаться! — тараторил Зиу, продолжая растягивать Алексея, словно тот был куском резинового жгута. И Алексей всё горлопанил песенку про путь, который далек лежит, а куда он лежит и откуда, про то никому не ведомо и в общем-то не важно и никакого интереса не вызывает.

Изрядно растянув Алексея, Лечуньи привели в действие какое-то приспособление и, не переворачивая верстак целиком, перевернули пациента кверху спиной. Здесь все их шестеро рук принялись за дело и стали мять, щипать, массировать, выстукивать его спину вдоль всего позвоночника. Через некоторое время, проведя по позвонкам так же, как делает это пианист, выдавая лихое глиссандо, Лечуньи принялись за обратное действие, и теперь бедного молодого человека стали, наоборот, сжимать. Затем его вновь растянули и вновь устроили пляску рук на спине. Эта процедура всё продолжалась и продолжалась до тех пор, покуда Лёша, совершенно ополоумевший от боли, вдруг понял, что в его тело, совершенно незаметно пришла прежняя, полноценная чувствительность. Он попробовал пошевелить рукой, и это у него получилось! С ногой дело обстояло сложней, так как обе ноги всё еще оставались зажатыми в тиски, но Лёша чувствовал, что он может двигать ими!

— У меня-а жена-а-а ох ревнивая-а-а! — На этой высокой ноте Алексей завершил свое выступление в пыточной палате (как он мысленно назвал это помещение) и крикнул: — Я всё могу, я всё ощущаю!

— Ничего ты не можешь, пока мы тебе этого не позволим, — заявил Манг, — полежи-ка ты лучше вот здесь. — Завернутый в простыню, Лёша оказался на полу неподалеку от Виктора.

Открыв окно и просунув в него все три свои головы, Лечуньи в три глотки крикнули:

— Эй вы, доблестные будущие пациенты, старатели щита и меча! Радетели топора и булавы! Философы копья и лука! Всё прошло удачно! Один дурно воспитан, за что был исцелен в собственном соку, а второй, который моложе, несмотря на свое несносное любопытство, оказался крепким парнем. Оба в полном порядке! Забирайте ваши экземпляры и катитесь отсюда подальше, век бы вас всех не видеть, честное благородное слово!

Вскочив с насиженных было мест, ратники, позабыв про обед, организованно ринулись к воротам, вбежали во двор, двое самых крепких, Богумил и, разумеется, Добродей, залезли на складную лестницу, остальные выстроились в живую цепь. Лечуньи, словно тончайший хрустальный сосуд, передали Богумилу большой окровавленный сверток — Виктора. Богумил столь же осторожно принял его, опустил Добродею, а тот, в свою очередь, передал Виктора Темнозору и так далее, пока последним стоящий в цепи Боригнев подхватил первого исцеленного и отнес его к месту привала отряда, положил у костра. Но страшную, заскорузлую простыню Боригнев трогать не стал, вернулся, чтобы спустя мгновение принести на то же место завернутого в простыню Алексея.

Вышата внимательно наблюдал за этим процессом, Живосила нигде не было видно, он незаметно исчез во время всеобщей возбужденной суеты, пропал неизвестно куда. Когда всё закончилось, Вышата последним выходил со двора. Уже стоя в воротах, он крикнул:

— Лечуньи, спасибо вам! Я опять перед вами в неоплатном долгу!

— Долг-то он платежом красен, — беззлобно отвечала ему голова Просперо, — да уж ладно, чего там… Как говорится, свои люди и когда-нибудь сочтемся, сейчас уже не до этого. Подойди-ка поближе, чтобы нас никто не слышал. Сам знаешь, какие времена грядут, — перешел на шепот Просперо, в то время как Ман и Зиу вертели головами по сторонам в опасении, что их беседу кто-то может подслушать. — Скоро сюда очередь выстроится, придется работать не за троих, а за десятерых, и всё равно всем помочь не успеем. Дурные у меня предчувствия, друг наш Вышата. Очень дурные.

— Настоящая очередь выстроится туда, — Вышата красноречиво посмотрел в небо, — и туда, — он вперил взгляд в землю. — И знаете, что я вам скажу, лучше бы очередь к вам была шириной с Млечный Путь, чем туда, куда я указываю, тёк хотя бы тонкий ручеек. Велесовы луга пустуют, но скоро там будет достаточно голосов. Битва в Яви уже началась, и Невзор торжествует, он в абсолютном выигрыше и знает, что делает. Черная Богиня приняла человеческий облик, и сила ее нарастает с каждым днем. Стоит ей проникнуть сюда, и тогда очередей, о которых мы с тобой толкуем, не избежать, и они покажутся еще меньшим из зол. Если дойдет дело до открытого противостояния между Марой и всеми нами, то… Мне даже думать об этом не хочется. Это вам не одна маленькая Атлантида, которую пришлось принести в жертву, и она ушла под воду вместе со всем, что в ней было, а земли материков после этого разошлись по Великому Морю. Здесь вода поглотит каждый клочок суши, затопит всё, и всё живое погибнет. Навь, как всегда, хочет всё начать с нуля, думая, что у нее получится построить мир без Прави. Навь считает себя самодостаточной, и убедить ее владык в обратном невозможно. Кто мы в сравнении с ними, с богами? Лишь осколки призрачного мира, о котором никто ничего толком не знает. Я пытался сделать это, пытался убедить, когда бессчетное количество лет тому назад говорил с Марой, но она лишь посмеялась надо мной. Скажу вам по правде: эта эпоха мира Яви действительно, как никогда, близка к полному разрушению, и шансы спасти ее, удержать гармонию трех миров в равновесии, как никогда, малы.

— Один к миллиону? — осведомился Манг. — Знаешь, я же некоторым образом смуглый арий, предок всех индусов, а индусы — гениальные математики. Так какова у нас вероятность?

— Нет. Даже не один к миллиону. Просто один. Один-единственный шанс. Это тот паренек, которому вы только что срастили хребет.

— И всё? — разом вскричали все три головы.

— И всё, — кивнул Вышата, — так что один к нулю, то есть почти ничего.

Лечуньи очень трогательно свесили свои головы на длинных шеях. Возникла некоторая пауза, во время которой Вышата наблюдал, как там, на поляне, у костра, зашевелился окровавленный кокон, внутри которого шесть умелых рук поместили Виктора.

— Один пришел в себя, — с улыбкой произнес Вышата. — Сейчас будет орать от счастья и говорить, что он даже в далекой молодости, когда у него ничего не болело, не чувствовал себя более здоровым.

— Значит, мы обречены? — не обращая ни малейшего внимания на последнее, что сказал Вышата, спросил Просперо, и кудесник пожал плечами.

— Надежда всегда есть… О, вот и второй зашевелился! Родимир, — с теплотой произнес Вышата. — Ну что ж, милые вы мои трехголовые умницы, мне пора. Я привязался к этому пареньку. Он умен, честен, ему не нужно объяснять разницу между добром и злом, и он напоминает мне меня самого в дни моей невозвратной юности.

— Если представить себе, как давно это было, можно сойти с ума всеми тремя головами разом, — вздохнули Лечуньи. — Неужели этому смертному предстоит встать впереди Белого Дозора?

— Надеюсь, что до этого не дойдет. Если такое случится, то мы и впрямь обречены, — сурово произнес Вышата и заторопился. — Прощайте же.

— Прощай и ты. Ждем новостей, — невесело ответили Лечуньи и уже вдогонку седому кудеснику крикнули: — Поклон от нас Беловодью и Белому Городу!

— Непременно, — не оборачиваясь, пробормотал Вышата, — непременно…

Идя быстрым шагом, опираясь одной рукой на посох, а другой придерживая свою длинную бороду, Вышата смотрел, как приходят в себя Алексей и Виктор. Ратники натаскали в щитах воды из соседнего ручья и окатывали их ледяной влагой. Виктор уже стоял на ногах, притворно вскрикивал, дурашливо приседал и кукарекал, хлопая себя по бокам, изображая ярящегося петуха, готового ринуться в бой. Лёша сидел на земле и счастливо улыбался. Он лишь вздрагивал, когда очередная порция холодной воды смывала с его тела накопившуся во время пути пыль, а вместе с ней и остатки тяжелого недуга. Он с наслаждением вытянул руки перед собой, сжимал и разжимал пальцы, колотил оземь босыми пятками и всё приговаривал: «Могу! Могу ведь!»

— Конечно, можешь, — Вышата подал Лёше руку. — Вставай, Родимир, тебя ждет Беловодье! Ты увидишь стены Белого Города, прекрасней которого нет ничего в твоем мире, ты встретишь новых друзей и подруг. Добро пожаловать в новую жизнь, сынок.

— Спасибо вам. Спасибо за всё, — Алексей поднялся. — А где моя одежда?

— О! Ее сожгли на костре. Одежду больного нужно сжигать, — убедительно молвил Вышата. — Боригнев, дай ему чистую рубаху, штаны, сапоги, словом, всё, что полагается. Негоже самому Родимиру — дорогому гостю, входить в ворота Белого Города в старых обносках. А ты, Богумил, пожертвуй что-нибудь для нашего друга Виктора.

Боригнев достал из заплечного мешка одежду, подал ее Лёше.

— Это мое парадное. У нас есть обычай возвращаться из похода в новом одеянии.

— А как же ты? — Лёша хотел отказаться из вежливости, но Боригнев хитро подмигнул ему:

— Не нужно смущаться. У меня есть запасное платье.

Алексей оделся в белую домотканую славянскую рубаху с вышивкой по вороту, суконные портки, которые заправил в мягкие и легкие сапоги из прочной воловьей кожи. Он остался не подпоясан, и рубаха висела на нем бесформенной хламидой. Все незаметно поглядывали на него, ожидая чего-то, и даже Вышата в нетерпении постукивал подушечками пальцев о свой посох.

— Послушай, Боригнев, дружище, не мог бы ты дать мне меч… — чуть дрожащим от волнения голосом попросил Лёша, внутри опасаясь, что его поднимут на смех эти опытные, закаленные в боях воины.

— Дать тебе, что? — громко спросил Боригнев, так, чтобы все слышали ответ.

— Меч. Оружие. Я мужчина и должен ходить с оружием, — так же громко, в тон Боригневу, и уже без малейших признаков смущения заявил Алексей.

Боригнев молниеносно переглянулся с Вышатой, и тот едва заметно кивнул. Тогда Боригнев подошел к Громобою и негромко что-то ему сказал. Громобой снял с себя перевязь с ножнами, в которых покоился тяжелый двуручный меч. Рукоять его венчала серебряная голова вепря. Он передал оружие Вышате.

— Подойди ко мне, Родимир, — приказал Вышата.

Лёша, понимая, что наступает в его жизни очень важный момент, чуть не сбившись с шага от волнения, подошел и встал перед волхвом. Тот опустил на его плечо перевязь, перепоясал, вытащил меч из ножен, а ножны пристегнул к поясу.

— Возьми этот меч, Родимир. Владей им, и пусть злоба никогда не проникнет в твое сердце, не наполнит руки, держащие меч, неправедной силой. Обнажай свое оружие лишь против подлинного врага. По воинскому обычаю поцелуй клинок, он теперь твой, — Вышата протянул меч Алексею, и тот с поклоном принял оружие из рук волхва. Меч был увесистым и обладал какой-то своей, внутренней силой. Это был древний и славный клинок, выкованный лучшим оружейником Беловодья и не раз отведавший плоти и крови врага. Громобой порубил им столько яссов, что их головами, наверное, можно было бы утыкать все частоколы в Последнем поселке. Лёша поцеловал холодную сталь, и сила клинка передалась человеку, душа его взыграла. Алексей почувствовал, что в силах рубить направо и налево, без устали, но сдержался и под пристальным взглядом Вышаты вбросил меч в ножны.

— Знаете, мне нравится имя, которое вы мне дали, — улыбаясь, признался Лёша. — Теперь уже нравится, — повторил он, твердо сжимая рукоять меча. — Родимир — это звучит гордо. Разрази меня гром, — добавил он, чем заслужил одобрительные возгласы ратников. Виктор подошел к Лёше, пожал ему руку.

— Вот ведь как бывает в жизни. Теперь и ты, выходит, вояка.

— По-другому здесь не выжить, — сурово ответил Лёша, — в таком месте мужик без оружия неполноценен. После того как меня едва не разорвало на части то трехголовое создание, я это хорошо понял. Возьми и себе что-нибудь. Меч, топор…

— Мне Живосил подарил вот это, сказал, что у него еще есть, — Виктор задрал рубаху: из-за пояса штанов торчала рукоять «люгера», — мне с этим как-то сподручней.

…Ратники залили костер, быстро собрались. Отряд пересек поляну и углубился в лес. До Белого Города оставалась ровно неделя пути.

Глава 12

Загнанных лошадей пристреливают — Тотемные звери — Тяжелая правда — На пороге новой жизни

1

Наняв в качестве проводника якута Эрчима и посулив ему хорошее вознаграждение, отряд Черного Дозора вышел на поиски Врат Перехода в начале октября, в канун первых, серьезных в этих краях, морозов. Ехали на трех упряжках: сытые олени хорошо тянули сани на смазанных жиром полозьях. Снега почти нигде не было видно, лишь местами белели присыпанные кочки. Спустя несколько дней, когда они поднялись вверх по руслу Лены и отошли от стойбища более чем на двести верст, ночью ударил такой мороз, что всем пришлось несладко.

Жили в палатках, которые Эрчим не признавал, возя с собой несколько жердей и целую кипу звериных шкур. Это было его персональное жилище — яранга. Каждый привал он, мурлыча себе под нос какой-то эстрадный мотивчик, явно советского происхождения (кажется, «Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним»), разбивал ее быстрей, нежели это делали его более «цивилизованные», но менее приспособленные к экстремальным условиям вечной мерзлоты люди с Большой земли. В своей походной яранге Эрчим проживал один, устраиваясь всякий раз с неизменным, вызывающим зависть путников комфортом. Внутри он налаживал керосиновый обогреватель и мощно храпел, заставляя оленей чутко прядать ушами во время его особенно звучного храпового крещендо. Глядя на удаль и сноровку проводника, все хоть как-то еще держались, подбадривая друг друга, что, дескать, путь долгим не будет, тем более, что с ними Нежива, а уж она-то лучше всякого компаса знает верный путь.

В ночь, когда столбик термометра рухнул сразу до -35 градусов, проводник Эрчим отколол коварный номер: в предрассветный час, когда стужа была особенно лютой, он, по приметам поняв, что вскоре начнется метель, потихоньку собрал свою ярангу, запряг всех оленей цугом в свои сани, посмотрел на заиндевевшие палатки Дозорных, покрутил пальцем у виска, выкрикнул: «Йох-йох!» и умчался со скоростью не меньшей, чем у андерсеновской Снежной королевы, упряжку которой несли сказочные олени. Инстинкт самосохранения у оленевода возобладал над алчностью и, не получив обещанного вознаграждения, проводник бросил доверившихся ему простаков, оставив им две пары ненужных саней и немного керосину для обогрева. Собственно, осуждать его было бы делом напрасным, ибо в услужение он добровольно не нанимался, оказался в отряде не по своей воле и банально хотел жить, а не замерзнуть, превратившись в корм для медведей.

Стоило ему уехать, как мороз немного утихомирился, и действительно началась метель, да какая! За час-два намело такое количество снега, что зимние палатки, хоть и оборудованные обогревателями, но всё же ненадежные в такой мороз, с набившимися в них полузамерзшими людьми, замело почти по самую маковку. Снег перекрыл сквозняки, палатки превратились в своего рода снежные дома, внутри сделалось намного теплее, и Дозорные, непривычные к подобным условиям, согревшись от тепла обогревателей и дыхания друг друга, уснули еще крепче и проспали до неприличия долго.

Первым продрал глаза Василий-художник, устроил концерт, после того как не смог выйти наружу, всех разбудил и переполошил. Пришлось выкапываться из сугробов, и после того, как этот небыстрый труд был завершен, Дозорные обнаружили, что они брошены проводником, следы которого полностью замело, а также, что до ближайшего людского обиталища тьма верст до небес и все лесом, то есть не дойти, да и путь к заветной цели туманен и неясен, ибо Нежива-Мара в Марине молчала, с момента шаманского камлания с горящей головней и прочими эффектными моментами себя никак не проявляя. И Марина оказалась в этом кошмарном положении вместе со всеми.

Эти, словно в насмешку созданные богами, места на Земле в недолгие летние месяцы по-своему прекрасны и способны пленить своими красотами. Летом здесь вполне можно путешествовать сухопутным путем, имея обширный и дорогостоящий набор туриста, примерно такой, какой хотел прихватить с собой на Камчатку Лёша. Однако для того, чтобы выжить в этих условиях в октябре, когда морозы сменяются короткими оттепелями, после которых снег превращается в ледовый панцирь и всё буквально вмерзает в него, — здесь для выживания, помимо первоклассного снаряжения, созданного с использованием последних технических изобретений, необходимы специальные навыки. Таких навыков ни у кого из отряда Велеслава не было и в помине. И поход превратился в череду страданий и смертей.

Первым ушел за краду в Навь, пройдя по Калинову мосту над Огненной рекой, самый младший, Василий. После первой холодной ночи, когда стало понятно, что либо вперед, либо назад — в любом случае Смерть, и Велеслав принял решение идти вверх, на север, держась русла стремительно замерзающей Лены, маленький художник мужественно, без слез и жалоб, последовал за всеми. Шли очень медленно, в день проходя не более десяти верст, отогреваясь у походных костров чаем, воду для которого перетапливали из снега. На третий или четвертый день пути (точнее сейчас сказать не получится) паренек почувствовал первые признаки простуды, о которых никому решил не рассказывать. Подумал, верно, что всем и так тяжко, а тут еще он со своим кашлем и насморком. Да и несущественно это всё, пройдет само по себе. Не прошло…

К вечеру у него уже был сильнейший жар, и самый поверхностный осмотр дал уверенность в том, что это пневмония в очень осложненной форме. Всеведа и Марина всю ночь не сомкнули глаз, просидев с ним, стараясь хоть чем-то из примитивной походной аптечки сбить температуру, но аспирин с анальгином не помогали даже в лошадиных дозах, а больше ничего из лекарств для такого случая в отряде не было. Тогда Марина попросила Велеслава применить ту же самую магию, что и в случае с ней:

— Спасите парня, что вам с Навиславом стоит это сделать? — молила она предводителя, но он отрицательно покачал головой и ответил:

— Зачем? У него своя судьба, и он нам больше не нужен. Он лишний теперь, в дальнейшем не пригодится.

— Да ты что, Велеслав? Ты в своем уме, или тебе его заморозило? Несчастный мальчишка, которого мы сорвали с насиженного места, из родного дома, можно сказать, полуобманом увели, на твоих глазах вот-вот умрет, а ты спокойно будешь на это смотреть?!

Велеслав презрительно усмехнулся.

— Я бы проронил скупую мужскую слезу, да боюсь, она замерзнет и сосулькой повиснет у меня на бороде, а это очень некрасиво.

— Ах ты сволочь! — Марина отступила на шаг от Велеслава и вдруг ринулась на него, замолотила кулаками в его гулкую, большую грудь, выкрикивая оскорбления: — Сволочь! Мерзавец! Мерзавец!

Велеслав, на лице которого ни один мускул не дрогнул, молча схватил ее запястья, сдавил их так, что у Марины от боли потемнело в глазах, притянул к себе, приблизил свое лицо к ее лицу и тихо, совсем по-змеиному прошипел:

— Мы на Мариной земле, в ее владениях, но она молчит, она более в тебе не проявляется, она ждет от нас преклонения и жертвы. Жертвы! — Велеслав оскалился, и Марина увидела, что во рту у него стали расти клыки, а язык сделался черен и раздвоен, словно у гадюки. — И жертва ей скоро будет. Когда он сдохнет, я отрежу ему голову, нацеплю ее на высокий шест и буду просить Мару, чтобы она сжалилась над нами и позволила хоть части из нас дойти до этих чертовых врат.

— Ну и отродье же ты! — с ненавистью процедила смелая девушка. — Поганое отродье без чести и без совести. Неужели ты рассчитываешь победить с такой вот черной моралью в сердце? Откуда ты знаешь, чего именно хочет Мара? Может быть, она не желает принять его в жертву? Может быть, она решила испытать нас, проверить, насколько мы окажемся сильны, на что пойдем ради нее, не станем ли трусливо роптать, несмотря на невзгоды и стужу?!

— Нет, — сурово прервал ее Велеслав, — во всем, что касается чина почитания Черной Владычицы, никаких «может быть» не может быть и в помине. Я ее жрец, только я здесь знаю, что нужно делать, чтобы ее умилостивить. И ты знай свое место, не забывайся. Ты существуешь под небом Яви лишь волей Мары, своим вторым рождением ты обязана мне. Я хочу, чтобы ты об этом помнила. Я хочу, чтобы ты помнила, кто вытащил тебя из твоей болезни. Поэтому попроси у меня прощения за твои оскорбления в мой адрес, и я постараюсь не вспоминать о твоих грязных словах, сказанных в глупом порыве.

— Извини… Прости меня, — Марина стиснула зубы, поклонилась, приложив левую руку к груди.

— Прощаю. Постарайся заснуть, завтра еще один тяжелый день и тяжелая дорога в неизвестность, — Велеслав сурово сдвинул брови. — Так не может продолжаться долго. Ночи в палатках, где температура «ноль» — в лучшем случае, керосин у нас скоро закончится, и тогда обогреватели перестанут спасать. Растительность вдоль берегов Лены иссякает, скоро не из чего будет складывать костры, а таскать с собой заготовленные дрова — дело неосуществимое: силы у всех на исходе. Ну да ничего, — ободряюще улыбнулся он, — это Черная Владычица Посмертия проверяет, насколько крепка в нас вера. Не отступимся, тогда она поможет, а станем себя жалеть — все передохнем.

…Всю ночь, не сомкнув глаз, Марина с Всеведой просидели рядом с метавшимся в бреду парнишкой. Он, весь в тяжелой испарине, то затихал, то начинал быстро-быстро говорить что-то, какой-то бессмысленный набор слов, никак между собой не связанных. Под утро он успокоился и задремал. Девушки, измотанные бессонной ночью, одновременно провалились в тяжелый, стылый сон без сновидений. Марина проснулась от того, что ей послышалось, как кто-то зовет ее по имени: «Марина, Мариночка». Так и есть: маленький художник не спал, он смотрел перед собой невидящим взором и постоянно повторял ее имя.

— Да, Васенька? Что такое? — Спросонок Марина говорила хриплым полушепотом. — Тебе что-то нужно? Хочешь пить?

— Она пришла за мной, — прошептал парнишка. — Женщина с серпом. Я вижу Мару. Она бредет ко мне по снежному полю, сквозь буран и пургу. Я ухожу к ней…

— Вася, Васенька, — всполошилась Марина. — Да как же это?! Не надо!

— Идите… в… горы… — только и сумел произнести Василий, и взгляд его вмиг остекленел, а Марина почувствовала, как с печальным вздохом, едва коснувшись ее щеки, полетела навстречу богине с серпом душа художника. Марина заплакала. Она вот уже несколько дней чувствовала себя совсем прежней, земной и такой… «человеческой», что ли. Она не ощущала в себе присутствия Мары: ее вторая сущность была вне ее тела, одновременно с этим находясь где-то рядом. Даже богине неподвластно умение быть во многих местах одновременно, а у Мары были иные заботы, помимо постоянного сопровождения Дозора. Именно в это время она наводила морок на Алексея, подбирала подходящий футляр для Невзора, словом, была занята всем тем, о чем уже было ранее сказано. Перед тем как забрать к себе душу маленького художника, Черная Владычица передала через него свою милость и умчалась прочь.

Прав был Велеслав, когда говорил, что Мара испытывает свой Дозор на прочность. Прочность веры, духа, верности… Марина передала последние слова мальчика. Решено было в точности следовать им, как воле самой Черной Владычицы.

— Я говорил тебе, что именно так и следует поступить? — с легким укором спросил Марину Велеслав, обнял и поцеловал в лоб. — Каждый приходит в этот мир для исполнения той или иной воли богов. Этот парень сослужил неоценимую службу не только для всех нас, но и для всего нового мира. Не будь его, мы блуждали бы впотьмах, не видя нашего пути. Его нужно похоронить так, как того требует Родовой чин, со всеми почестями.

Ввиду того что долбить могильную яму в вечной мерзлоте было делом невыполнимым, похороны тела Василия были проведены по Родовому обряду сожжения: наломав сосновых и кедровых веток, сложили громадный костер, положили на него тело парнишки. Долго пытались разжечь мерзлое дерево, но все попытки не давали результата. Тогда Велеслав вылил на сучья остатки керосина, которого обогревателям должно было хватить еще на две-три ночи.

— Зачем?! — вскипел до того покорно тянувший со всеми лямку невзгод Яромир. — Зачем ты истратил весь керосин?! На кой черт вообще весь этот маскарад! Бросили бы его просто так, всё равно мы все скоро сдохнем так же, как он, недолго уже осталось!

— Меньше, чем ты думаешь, — жестко ответил Велеслав, расстегнул один из бесчисленных карманов своей канадской куртки и достал прежде никому им не предъявленный небольшой автоматический «смит-вессон». Даром, что крошечным и пятизарядным был пистолетик, но калибр между тем имел серьезный, истинно американский. В морозном воздухе сухо щелкнул выстрел, из короткого ствола рванулось пламя, и Яромир упал на снег, получив в грудь пулю из сорок пятого.

— Вот тебя-то, падаль, мы, пожалуй, и бросим «просто так», и пусть тебя сожрет зверье, большего ты не достоин. — Велеслав, не убирая дымящийся пистолет, грозно обвел взглядом оставшихся Дозорных. — Может, еще кто хочет меня о чем-то спросить? Валяйте, у меня остались патроны.

— А я так скажу, Велеслав, давно пора было разобраться с этим слабаком, — спокойно молвил Навислав. — Он испытывал твое терпение чересчур долго.

— Не скажи, брат. Лишь подлинные тяготы жизни дают понять, кто есть кто на самом деле. Этот Яромир долгое время вызывал во мне, мягко говоря, неприязнь, но я сдерживался, думая, что всему виной его скверный характер. А в походе он проявил себя как полная тряпка и паникер. От таких мы будем избавляться. Дай мне огня, — Велеслав чиркнул зажигалкой, и оранжевое пламя ритуального костра взметнулось в небо.

— Прими, мать Мара, жертву тебе от рук наших. Пусть этот огонь донесет до тебя слова из наших сердец во хвалу и славу имени твоего, Гой, Черная Мати!

И, перекрывая треск сучьев, раздалось общее:

— Гой-Ма!

— Не берите ничего с собой! — приказал Велеслав. — Оставьте всё, что тяготит в дороге. Вместе с ненужными вещами оставьте здесь тягостные мысли. Поход наш близок к завершению!

Побросав как попало вещи, отряд налегке двинулся в сторону видневшейся вдали скалистой гряды. Огонь тем временем добрался до мертвой плоти, и в небо столбом повалил черный дым. С высоты птичьего полета бредущие по бескрайнему снегу люди казались вереницей насекомых. Теперь их оставалось восемь человек: Велеслав, Марина-Нежива, Всеведа, Навислав, Горюн, Богобор, Тяжезем и Марун, тот самый молодой парень, который вместе с Навиславом охранял покой Марины в поезде и столь отважно пытался спасти ее во время нападения банды Мозга.

К подножию невысоких заснеженных гор добрались к поздней ночи, потеряв по дороге двоих человек. Горюн отморозил ступни и отстал: никто не пришел ему на помощь. После того как отошли от брошенного шагов на пятьсот, Велеслав, шедший впереди отряда, сказал, чтобы продолжали движение без него и не оборачивались, сам же быстрым шагом вернулся к злосчастному Дозорному. Прозвучал выстрел.

— Загнанных лошадей пристреливают, — равнодушно заметил Навислав, не сбавляя темпа ходьбы.

— Или они подыхают сами, — закашлявшись так, что его буквально сломало пополам, прохрипел Тяжезем и упал на колени. — Не могу идти дальше, пристрелите и меня.

— Прости меня, брат мой. Прости всех нас. — Велеслав, подоспевший сзади, пустил Тяжезему пулю в затылок, и голова несчастного лопнула, как перезрелый арбуз.

— Итак, шестеро, — Велеслав убрал пистолет в карман. — Выживают сильнейшие, таков закон природы.

Над черными силуэтами спящих каменных исполинов поднялась полная Луна, осветив окрестности, и свет ее, отраженный хрустящим, искристым снегом, наполнил морозный воздух призрачной густотой. Останавливаться не стали и при свете Луны полезли в горы. Велеслав по-прежнему вел отряд. Он великолепно ориентировался в темноте, по-кошачьи отменно видел и быстро находил подходящий путь: по узким карнизам отвесных, казавшихся в ночи бездонными ущелий, всё выше, к самым вершинам, холодно блестевшим в свете Луны.

— Идите за мной, сохраняйте дистанцию в пять шагов, ступайте след в след и не говорите громко, не тревожьте духа лавины, иначе он поздоровается с нами ее смертельным поцелуем, — тихо произнес Велеслав в самом начале восхождения. Его наказ соблюдать тишину в точности исполнили все, включая Маруна и Богобора, которые, сорвавшись в пропасть, не проронили при этом ни звука.

Четверо переживших восхождение очутились на площадке перед низким входом в небольшую пещеру. Здесь Велеслав опустился на колени, обратил лицо свое к Луне и взмолился:

— Кощная Мать, явись нам, укажи путь. Мы доведены до отчаянья, нас осталось совсем немного, мы замерзаем и погибаем один за другим с твоим именем на устах. Мы не ведаем, что нам делать дальше. Я привел остатки твоего Дозора сюда и прошу твоей милости к нам, твоим верным слугам.

Марину тряхнуло, голова закружилась, сердце бешено заколотило, словно хотело выскочить наружу, пробив грудную клетку. Все эти признаки свидетельствовали о скором явлении Мары. И вот уже глаза Неживы засияли холодным светом Полярной звезды, тело обрело нечеловеческую силу и гибкость, и гулким, страшным голосом, эхо от которого вмиг наполнило горные ущелья, и снег сошел с вершин сметающими все на своем пути лавинами, Нежива повелела:

— Раздевайтесь все. И тебя, жрец, это тоже касается. Раздевайтесь донага.

Всеведа, Навислав, Велеслав и сама Нежива скинули с себя одежды. Вмиг тела их объяла стужа, сковала движения, сдавила сердца ледяными пальцами.

— Дай мне нож, Велеслав, дай мне нож! — воскликнула Нежива. Тот с поклоном подал ей обоюдоострый охотничий кинжал.

Схватив его, Нежива острием кинжала нарисовала на своем бедре большую, кровоточащую жабу.

— Навислав, повернись спиной, — скомандовала Нежива. — Да побыстрей, время уходит, каждый из нас может умереть раньше, чем придет спасение! Твой знак — Стрелец, не так ли?

— Да, Стрелец!

Навислав послушно повернулся и дернулся оттого, что она принялась рисовать острием кинжала саламандру у него на лопатках. Закончив с ним, Нежива принялась за Всеведу, украсив живот певуньи изображением хамелеона.

— А теперь хватайте свою одежду и живо лезьте за мной в пещеру, если не хотите умереть от переохлаждения!

Нежива, согнувшись в три погибели, проникла в пещеру. Остальные последовали ее примеру. Велеслав на сей раз оказался последним, и в узкий проход никак не протискивались его мощные плечи. Всеведа и Навислав с трудом втащили его внутрь, схватив за руки. В пещере было темно и, казалось, еще холодней, чем снаружи.

— Что мы должны делать, Великая Сестра наша? — прошептал Велеслав. — Почему ты ничего не вырезала у меня на теле?

— Потому, что у тебя на голове есть твой Змий, — ответила ему Нежива. — Мы должны пережить здесь долгие зимние месяцы и тронуться в путь, когда станет достаточно тепло. В своих телах мы не сможем сделать это и умрем. Переселив души в хладнокровные тотемные существа, мы сумеем выжить при любом морозе, просто погрузившись в спячку. Тела наши скоро превратятся в глыбы льда, а весной мы вновь обретем их нетленными. Иного пути у нас нет. Мы еще далеко от черной воронки перехода в Безвременье, и пусть эта пещера надежно укроет нас до срока. Ложитесь все на пол, ногами в центр, чтобы получился крест. Руки сложите на груди, словно у покойника. Приготовьтесь к радению Солнца Мертвых. Выдохните с силой трижды, после же дышите на один счет — вдох, на четыре счета задержите дыхание ваше, выдохните затем, сосчитав до двух. После того как сердце ваше успокоится, считайте удары по нему и по этому счету дышите: двенадцать ударов — вдох, сорок восемь — задержка, двадцать четыре удара — выдох. Достигнув этого, переходите к соотношению тринадцать — пятьдесят два — двадцать шесть и тогда тела ваши стареть перестанут и весны нетленными дождутся. После же глаза свои закатите как можно сильнее вверх и засыпайте. Пусть приснится вам, будто в сердце вашем разгорается Красное Солнце. Поднимите его к горлу, пусть станет оно черным, потом пусть взойдет багряным на челе вашем, и зверь, что кровью исходит на плоти вашей, в то Солнце войдет, ибо Солнце это есть Солнце Мертвых, и душа ваша, в лучах его пребывая, не расплавится и надежно укрыта будет в теле зверином, чья кровь холодна. Каждый зверь да возляжет подле тела человеческого, с коего сошел, плоть обретя, и также заснет.

Спустя короткое время в пещере смолкли голоса, раздалось шипение змеи, кваканье жабы, стрекот хамелеона, шуршание саламандры, а после всё стихло, и больше никто уже не тревожил покой отряда Черного Дозора многие, наполненные белым морозным безмолвием месяцы.

2

Отряд вот уже третий день брел по степи, пустынной и безводной. И, казалось, нет ей ни конца, ни края. Горизонт был чист, и Алексей, напоминая корабельного юнгу, стосковавшегося прежде более зрелых членов команды по твердой земле, тщетно напрягал зрение в надежде увидеть хоть что-нибудь: малейший намек на изломанную линию гор, синеву леса, шпили Белого Города, который, судя по рассказам Боригнева, был прекрасней, чем все города земные разом. Солнце пекло немилосердно, особенно нестерпимым становился его жар к полудню, когда, казалось, даже лошади готовы были на всё, лишь бы отыскать блаженную тень, воду и свежую траву. Вместо этого бедные животные довольствовались выжженной, рыжей порослью, пучками растущей повсюду, точно лишай. От всего этого скучного однообразия у Лёши рябило в глазах.

Но сколь тяжелы были дни степных переходов, столь же прекрасны были ночи, проведенные прямо на голой, нагретой за день и не успевающей остыть к утру земле, на подстилке из конской попоны. Виктор сказал, что чувствует себя подлинным рыцарем-тамплиером во время Крестового похода. Лёша не стал ничего ему говорить, просто еще лишний раз поразившись тому, как мало он, в сущности, знает об этом человеке. Алексей и сам с детства бредил рыцарскими историями, и Крестовые походы были для него миром, куда он, бывало, уходил в школьные годы, что называется, с головой. Тамплиеры, альбигойцы, сарацины, ассасины: все эти названия никогда не были для Алексея пустым звуком, бередили воображение, и вот теперь он здесь, в мире, который имел бы право на существование лишь в воображении, когда бы не был настолько реальным. Он лежит на земле, подложив локоть под голову, и глядит, как над ним, в какой-то невероятной и прекрасной близости вызвездило, да так, что всякая звезда выделяется, дрожит в необъятном океане космоса, словно выпуклый глаз некоего живого существа, и этим ясно обнаруживает свою сферическую сущность, а рядом, возвращая мысль к реальности, время от времени фыркает лошадь, его лошадь, на которой он, подпоясанный мечом, проскакал целый день по бесплодной равнине, так сильно напоминающей Палестинскую пустыню времен походов за Гробом Господним.

Он мало спал. Здесь, в этом мире Безвременья, ему хватало и двух-трех часов, чтобы силы полностью восстановились. Всё остальное время он учился у Боригнева искусству обращения с оружием. Их тренировки проходили дважды в день: ранним утром и на закате, иногда к ним присоединялся еще кто-нибудь из ратников, и тогда тренировка больше начинала походить на реальный бой. Лёша быстро учился, сказывалась отличная спортивная подготовка, позвоночник, восстановленный Лечуньями, не беспокоил совершенно.

Ночами он глядел на звезды, размышлял, вспоминая о прежней жизни, стараясь не думать о том, что сейчас происходит в Москве. С Виктором они условились, что темы этой касаться в разговорах не станут, чтобы попусту не бередить душу. По ночам Вышата исчезал, появляясь, как правило, лишь под утро. Иногда он нагонял отряд уже днем, незаметно возникая откуда-то сбоку, и невозможно было предугадать, когда именно в следующий раз появится кудесник. Что до Живосила, то он так и не появился со времени того самого нервного разговора с учителем неподалеку от дома трехглавых Лечуний.

В одну из ночей Вышата никуда отлучаться не стал: чуть в стороне от отряда он разложил крохотный костерок и сидел возле него, молча глядел на огонь, размышляя о чем-то. Ратники спали, выставив караул, в котором дежурили, сменяя друг друга. Для Лёши угроза нападения каких-то там непостижимых яссов казалась совершенно невероятной: такое спокойствие, такая умиротворенность опускалась на степь ночью, такая изнуряющая жара одолевала ее днем: где уж тут воевать?

Увидев, что кудесник бодрствует, Алексей набрался смелости и решился подойти к нему. Тихо встал, сделал несколько шагов, обошел костерок, проявляя вежливость, не зайдя со спины, а встав перед Вышатой в полный рост и почтительно поклонившись.

— Что, Родимир, не спится? Вижу, ты хочешь забросать меня вопросами? — как всегда, очень дружелюбно улыбаясь, спросил его Вышата. — Присаживайся напротив, только прежде принеси пару охапок этой ужасной растительности.

— Лошадки ее не больно-то жалуют, — Лёша положил возле костра целую копну жесткой, напоминающей проволоку травы.

— Всё ее достоинство в том, что она долго и бездымно горит. — Вышата подбросил в угасающий костерок немного травы, и огонь весело вспыхнул с новой силой. — Так что ты хотел бы узнать?

— У меня есть ответ насколько краткий, настолько же и глупый. Всё. Вот что я хотел бы узнать у вас. Всё и обо всём. Но прежде всего, мне очень хочется знать, что с моей матерью?

— Этого я не знаю, я ведь уже говорил тебе и сейчас повторяю вновь, — пожал плечами Вышата. — В мире Яви сейчас царит страшная паника и полнейшая неразбериха. Всё гораздо хуже, чем во время последней и самой страшной войны. Тогда была хоть какая-то организация и не было того, что есть сейчас: страшного мора, эпидемии, от которой нет спасения.

— Но что же это? Откуда в наше время мог взяться подобный вирус? Он не мог мутировать самостоятельно, значит, кто-то его создал и выпустил на свободу, — со знанием дела прокомментировал Лёша. — По вашим словам получается, что там, — он ткнул большим пальцем руки назад, через плечо, туда, где, по его мнению, осталась воронка перехода, — творится сейчас настоящий кошмар. Что? Неужели всё настолько ужасно?

— Даже ужасней, чем ты можешь предположить, — очень серьезно ответил кудесник. — А что касается личности автора смертельного вируса, то я думаю, мой ответ очень сильно тебя расстроит.

— Что вы хотите этим сказать? — похолодел Лёша.

— Автор ты, — лаконично ответил Вышата и подбросил в костер еще немного травы.

— Простите, но вы отдаете себе отчет в своих словах? — Алексея начала бить нервная дрожь. — Как я могу быть, по вашему выражению, «автором», если мой препарат — это стабильное вещество, которое никак не может вызывать смертельный исход, а предназначено совершенно для противоположной цели?

— Его тайком испортили, — последовал еще один лаконичный ответ.

— Вот как? И кто же это сделал?

— Твой заместитель с лягушачьей фамилией, по наущению моего заклятого недруга Невзора. Препарат нагрели, он изменил свои свойства, ты думал, что вылечишь с его помощью близкого человека, а он мало того, что умер, так еще и стал тем источником, от которого зараза распространилась повсеместно. И поверь мне, всё это именно так и никак иначе.

Лёша закрыл лицо руками и словно обмер: сидел не шелохнувшись, пытаясь осмыслить только что услышанное им от Вышаты. Наконец, бессильно опустив руки, он тихо сказал:

— Лучше бы я умер, чем знать всё это и с этим жить. Зачем вы меня выходили?

— Никогда и никому не желай смерти, — Вышата в назидание поднял указательный палец. — Никому и никогда. И тем более — самому себе. Дело это распоследнее и никуда, поверь мне, негодное. Человек стремится жить — это его основное свойство, а в Навьем Посмертии ты уже был, и стремиться туда сознательно — значит, расписаться в том, что ты больше не человек, а так… Некое существо без свойств.

— Но почему именно я? Почему я?! — вскричал Алексей, и Вышата приложил указательный палец к губам: знак тишины.

— Ты Родимир и ты избран.

— Когда, кем, для чего?

— Видишь ли, мой дорогой, есть вопросы, ответы на которые ясны и понятны. Надо лишь немного поразмыслить. Но мы порой не смыслим ни аза в том простейшем, что касается нас самих. Я тебе отвечу, изволь. Ты не такой, как все, вернее, как многие. Ты не эгоист до мозга костей, ты принадлежишь к почти вымершему племени идеалистов и неисправимых романтиков. И, создавая препарат, ты думал прежде всего не о славе, не о деньгах, а о благоденствии всего человечества. А это желание уже не вполне человеческое. Боги управляют миром, делая его таким, каков он есть: несовершенный, на первый взгляд, но гармоничный. Ты же своим желанием продлить жизнь человеческую и превратить ее в более чем вековую по длительности залез, вульгарно выражаясь, не в свои сани. Не все боги добры к людям, как ты догадываешься. Поэтому ты был избран орудием в руках Навьих сил. Поэтому после падения самолета именно Навь пыталась забрать тебя, ведь ты оказался ее слугой, пусть и против собственной воли, пусть и по незнанию. Я понимаю, что звучит это ужасно, но так оно и есть.

— Вы хотите сказать, что эпидемия и так бы началась?

— Возможно, что и не эпидемия, а, скажем, война. Возможно, что в другое время. Но всё равно, что-нибудь да началось бы, и для запуска всего этого был бы избран если не ты, то кто-то другой.

— Как Гитлер? Его тоже избрали?

— Разумется! Но тот был совсем беспросветно черным и навьим. И поэтому у него не вышло. Навий выбор оказался не из лучших, и Гитлер не смог разрушить паритет двух сил: Нави и Прави, Света и Тьмы. Не смог разрушить мировую гармонию чистым злом своих деяний. Его ошибка в его однобокости, в приверженности исключительно Черному и Кощному. С тобой же всё иначе. Ты романтик, идеалист и добряк. Навь посредством колдуна Невзора и с помощью этого негодяя — твоего заместителя, выражаясь примитивным языком, подставила тебя, сделав ответственным за гибель всего человечества. Я же служу Прави, Свету, поэтому я спас тебя.

— И всё же мне не вполне понятно, зачем вы это сделали?

— Для того, чтобы ты сумел всё исправить. Согласись, что лучшей кандидатуры я не смог бы найти, — невозмутимо отвечал Вышата, протягивая руки над огнем, и пламя так и ластилось к нему, словно кошка или собака ластятся к хозяину, их кормящему. Язычки огня плясали между пальцами кудесника, не обжигая, а лишь согревая его.

— Исправить, но как? Там, куда мы идем, есть лаборатория? Есть штат сотрудников, который ее обслуживает?

— Ну уж, нет, — Вышата дернул своей седой головой, и словно горсть серебряных колокольчиков рассыпалась, зазвучала в тишине хрустальным перезвоном, — нет там никакой лаборатории и в помине. Знаешь, ведь дело не в пробирках и ретортах, дело куда серьезнее, чем ты можешь себе представить. Ты должен будешь доказать, достоин ли ты…

Вышата замолчал. Алексей терпеливо ждал, что кудесник вот-вот всё ему объяснит, но тот продолжал молчать.

— Так чего же я должен быть достоин, по-вашему? — не вытерпел Лёша. — Скажите же мне наконец, прошу вас! Я и так на грани полнейшего срыва после всего, что вы мне сейчас рассказали!

— Достоин встать во главе Белого Дозора, Родимир, — очень серьезно ответил Вышата и впервые с начала разговора посмотрел Лёше прямо в глаза. И Алексей словно окунулся в теплое, ласковое море василькового цвета. Такое море, наверное, есть где-нибудь на райских курортах Южного полушария.

— Первое испытание ты прошел, — продолжил кудесник. — Ты сам попросил дать тебе оружие. Это даже лучше, чем можно было ожидать. Боригнев сказал, что наука обращения с мечом дается тебе на диво легко.

— Ему видней, — смутившись, ответил Лёша, который не далее как сегодня выбил меч из рук своего учителя, чем смутил Боригнева, и тот, придя в себя от удивления и неожиданности, показал ученику сразу два поднятых больших пальца, мол, молодчина, выйдет из тебя толк.

— Ну, он лукавить не станет. У нас таких нет, особенно среди ратников. Они народ честный и бесхитростный. Есть еще одно испытание, Родимир. И оно, пожалуй, самое сложное. Оно сложно не только для человека, но и для существа более высшего, чем человек, то есть для Бога. В том, как проводить это испытание, кроется причина наших разногласий с Живосилом, и поэтому я услал его, дабы не спорить с ним до хрипоты при ратных людях. Это пагубно отражается на авторитете, — усмехнулся Вышата. — Но до этого испытания тебе еще далеко. Сперва поживешь какое-то время в Белом Городе, познакомишься с новым для тебя миром, станешь его частью, и вот тогда, когда тебе будет казаться, что ты готов для всего и всё, что нужно знать, тебе известно, вот тогда мы и испытаем тебя, Родимир. Не обессудь, но такова природа вещей.

— Загадки, тайны… А есть ли время для всего этого? — вскипел Алексей, но Вышата с укоризной на него посмотрел и ответил:

— Ты же в Безвременье, дорогой мой. Вот видишь, совсем ты еще и не готов. Не торопись, сынок, всему свое время.

Примечания

1

Здесь и далее, кроме одного, тексты Майи Котовской.

2

Текст Ирины Богушевской.

Content

Алекс фон Готт
БЕЛЫЙ ДОЗОР

Часть I

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть II

Пролог

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть III

Пролог

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Примечания