Стивен Кинг

Бессонница

Табби… и Элу Куперу который знает игровое поле.

На мне вины нет.

Пролог

ЧАСЫ СМЕРТИ ЗАВЕДЕНЫ (I)

Старость — это остров, окруженный смертью.

Хуан Монтальво. О красоте

1

Никто — и уж, во всяком случае, не доктор Литчфилд — не говорил Ральфу Робертсу напрямик, что его жена скоро умрет, но настало время, когда Ральф понял это, не нуждаясь ни в чьих подсказках. С марта по июнь непрестанный шум и крики не стихали в его голове — период консультаций с врачами, бесконечной беготни с Кэролайн в больницу, поездок в другие больницы в других штатах для специальных анализов (в этих поездках Ральф провел большую часть своего времени, благодаря Бога за то, что у Кэролайн есть Полная медицинская страховка Голубого Креста), собственных исследований в Публичной библиотеке Дерри — сначала в поисках решений, которые могли упустить специалисты, а потом просто в поисках надежды и хватаниях за соломинку.

В те четыре месяца его словно тащили, пьяного, сквозь какой-то злобный карнавал, где люди на аттракционах по-настоящему орали, заблудившись в зеркальных лабиринтах — по-настоящему заблудившись, а обитатели Аллеи Капризов Природы пялились на тебя с фальшивыми улыбками на губах, в то время как в их глазах отражался ужас. Ральф начал видеть все это к середине мая, а с приходом июня стал понимать, что в запасах торговцев из медицинских рядов остались лишь шарлатанские снадобья и что веселые танцевальные мелодии уже не могут больше скрыть тот факт, что из динамиков доносится не что иное, как похоронный марш. Точно, это был карнавал: карнавал затерянных душ.

Ральф продолжал бороться с этими кошмарными образами — и с еще более жуткой мыслью, маячившей за ними, — в течение всего начала лета 1992-го, но когда июнь сменился июлем, не обращать на них внимания стало невозможно. Самый сильный летний зной с 1971 гола окутал центральную часть штата Мэн, и городок Дерри закипал в парилке туманного солнца и теплой сырости; температура днем поднималась далеко за девяносто градусов[1]. Город — и в лучшие времена отнюдь не походивший на оживленную столицу — впал в полный ступор, и именно в этой горячей тишине Ральф Робертс впервые услышал тиканье часов смерти и понял, что за период от июньской прохладной зеленой сырости до неподвижного зноя июля слабые шансы на выздоровление Кэролайн свелись к нулю. Она должна была умереть. Возможно, не летом (врачи клялись, что в их арсенале еще оставалось несколько хитрых приемов, и Ральф не сомневался, что так оно и было), но нынешней осенью или зимой. Его многолетняя спутница, единственная женщина, которую он любил в своей жизни, должна была умереть. Он пытался бороться с этой мыслью, обзывал себя старым, выжившим из ума болваном, но в задыхающейся тишине долгих жарких дней Ральф слышал это тиканье отовсюду — казалось, оно живет даже в стенах.

Однако громче всего тиканье раздавалось от самой Кэролайн, и, когда она поворачивала к нему свое спокойное белое лицо — скажем, попросить его включить радио, чтобы она могла послушать, пока чистит бобы на ужин, или спросить, не сходит ли он в «Красное яблоко» и не купит ли ей мороженое на палочке, — он видел, что она тоже слышит это тиканье. Видел это в ее темных глазах — поначалу лишь когда они были ясными, но позже даже когда они затуманивались от болеутоляющих препаратов, которые она принимала. К тому времени тиканье стало очень громким, и когда Ральф лежал в постели возле нее в те жаркие летние ночи, когда одна-единственная простыня, казалось, весила десять фунтов и ему чудилось, будто каждая собака в Дерри воет на луну, он прислушивался к этому — к тиканью часов смерти внутри Кэролайн — и думал, что сердце его разорвется от горя и ужаса. Сколько ей придется страдать, прежде чем настанет конец?

Сколько ему придется страдать? И как он сможет жить без нее?

Именно в этот странный, зыбкий период Ральф начал совершать все более долгие прогулки жаркими летними днями и тягучими, сумрачными вечерами, часто возвращаясь после них слишком утомленным, чтобы поесть. Он все время ожидал, что Кэролайн станет бранить его за эти походы, скажет: «Прекрати бродить, старый дурак! Ты убьешь себя, если будешь продолжать таскаться по такой жаре!» Но она никогда ничего не говорила, и он с благодарностью понял, что она даже не знала о его прогулках. То есть она знала, что он выходил из дома. Но не знала, сколько миль он одолевал, не знала, что, придя домой, он порой весь дрожал от изнеможения, едва не получив солнечного удара. Когда-то Ральфу казалось, она замечала все — стоило ему хотя бы, причесываясь, сдвинуть на полдюйма свой пробор. Теперь уже нет; опухоль в мозгу украла ее наблюдательность, как очень скоро украдет и ее жизнь.

Вот он и бродил, наслаждаясь жарой, несмотря на то, что зной порой кружил ему голову и вызывал звон в ушах; наслаждаясь ею в основном потому, что она вызывала звон в ушах; порой этот звон целыми часами гремел так громко и голова его гудела так яростно, что он не слышал тиканья часов смерти Кэролайн.

Он обошел большую часть Дерри в тот жаркий июль — узкоплечий старый человек с редеющими белыми волосами и большими руками, на вид все еще пригодными для тяжелой работы. Он бродил от Уитчэм-стрит до Барренса, от Канзас-стрит к Нейболт-стрит, от Мейн-стрит к мосту Поцелуев, но чаще всего ноги несли его на запад, вдоль Харрис-авеню, на которой все еще красивая и бесконечно любимая Кэролайн Робертс теперь доживала последний год своей жизни в тумане головных болей и морфина, до развилки и к аэропорту округа Дерри. Он шел от развилки — без единого деревца, ничем не защищенной от безжалостного солнца, — пока не чувствовал, что ноги сейчас не выдержат и подогнутся под ним, а потом поворачивал назад.

Он частенько останавливался, чтобы перевести дыхание, в тенистой зоне отдыха, рядом со служебным въездом в аэропорт. По вечерам это место становилось излюбленной площадкой для пьянок и гулянок подростков, наполнялось шумом и грохотом, несущимся из радиодинамиков, но днем оно было более или менее тихим пристанищем для компании, которую друг Ральфа Билл Макговерн называл старыми алкашами с Харрис-авеню. Старые алкаши собирались тут, чтобы поиграть в шахматы, побаловаться джином или просто поточить лясы. Ральф знал большинство из них многие годы (со Стэном Эберли, например, он учился еще в начальной школе), и ему было легко с ними… пока они не становились слишком назойливыми. Большинство не становилось. В основном это были янки старой закалки, от рождения считавшие, что если человек предпочитает не болтать о чем-то, то это его дело и никого больше не касается.

И вот во время одной из таких прогулок до него впервые дошло, что нечто очень неладное произошло с Эдом Дипно — его соседом, жившим на одной с ним улице, чуть выше.

2

В тот день Ральф зашел намного дальше от развилки Харрис-авеню, чем обычно, возможно, потому, что тучи наползли на солнце и начал дуть пока еще слабенький, но прохладный ветерок. Ральф впал в некий транс, не думая ни о чем, не видя ничего, кроме пыльных носков своих кроссовок, пока самолет 445-го рейса «Юнайтед эйрлайнз» не пролетел низко у него лад головой, вернув его к реальности скрежещущим завыванием своих реактивных двигателей.

Он проследил, как самолет пронесся над старыми железнодорожными вагончиками и циклоновым забором, отмечавшим границу аэропорта; проследил, как самолет спланировал на посадочную полосу и выпустил голубые клубы дыма, когда его шасси коснулось земли. Потом Ральф взглянул на свои часы, увидел, что уже поздно, и, широко раскрыв глаза, уставился на оранжевую крышу «Говард Джонсон», торчавшую прямо перед ним. Да, он точно находился в трансе; он прошел больше пяти миль, совершенно утратив чувство времени.

Времени Кэролайн, пробормотал какой-то голос глубоко у него в мозгу.

Да-да; времени Кэролайн. Она сидит дома, считая минуты, пока ей можно будет принять очередную дозу дарвон-комплекса, а он — здесь, в дальнем конце аэропорта… по сути дела, на полпути к Ньюпорту.

Ральф поднял глаза к небу и в первый раз по-настоящему увидел пурпурно-синие тучи, сгущающиеся над всей территорией аэропорта. Они не означали дождя — пока, но дождь, если он все же пойдет, наверняка застигнет его; на всем пространстве отсюда до маленькой пикниковой зоны возле шоссе 3 негде укрыться, да и там, у шоссе, нет ничего, кроме маленькой будки вроде крысиного домика, вечно попахивающей пивом.

Он еще раз глянул на оранжевую крышу, потом полез в правый карман и нащупал небольшое посеребренное портмоне, которое Кэролайн подарила ему на шестидесятипятилетие. Ничто не мешало ему прогуляться до «Го-Джо» и вызвать такси… кроме, пожалуй, мысли о том, как может взглянуть на него таксист. «Глупый старик, — могут сказать ему глаза в зеркальце заднего обзора. — Глупый старик, ты забрел гораздо дальше, чем тебе можно в такой жаркий денек. Ежели бы ты плыл, то уже давно бы пошел ко дну».

Паранойя, Ральф, произнес голос в мозгу, и теперь его кудахчущий, слегка покровительственный тон напомнил ему Билла Макговерна.

Ну, может, дождь и застигнет его, а может, и нет. Как бы там ни было, он решил, что рискнет и пойдет обратно пешком.

Что, если будет не просто дождь? Прошлым летом, как-то раз в августе, выпал такой сильный град, что побил окна по всей западной стороне.

— Ну и пускай идет град, — сказал он. — Меня он так просто не побьет.

Ральф медленно двинулся обратно к городу по обочине развилки, его старые высокие кроссовки поднимали маленькие клубы пыли при каждом шаге. До него доносились первые ворчания грома на западе, откуда надвигались тучи. Солнце, хоть и скрывшееся за ними, не желало сдаваться без борьбы; оно обрамляло тучи по краям сгустками яркого золота и просачивалось сквозь случайные прорехи в облаках как обрывок луча громадного кинопроектора. Несмотря на боль в ногах и ровную, ноющую боль в пояснице, Ральф поймал себя на том, что доволен своим решением — пройтись пешком.

По крайней мере хоть одного добьюсь, думал он. Хоть буду спать сегодня ночью. Засну и буду спать как убитый.

Край аэропорта — акры мертвой коричневой травы с ржавыми заброшенными рельсами в ней, похожими на остатки какого-то старого крушения, — теперь очутился слева от него. Далеко отсюда, за циклоновым забором, ему был виден «Боинг-747», теперь уже размером с детский игрушечный самолетик, катящийся к маленькому терминалу, принадлежащему компаниям «Юнайтед» и «Дельта».

Взгляд Ральфа задержался еще на одном экипаже, на сей раз это была легковая машина, выезжавшая из терминала «Дженерал авиэйшн», который находился по эту сторону аэропорта. Машина двигалась через взлетную полосу к маленькому служебному въезду со стороны развилки Харрис-авеню. Совсем недавно Ральф наблюдал, как автомобили снуют туда-сюда через этот въезд; отсюда до парка, где собирались старые алкаши с Харрис-авеню, было всего ярдов семьдесят. Когда машина приблизилась к воротам, Ральф узнал «датсун» Эда и Элен Дипно… и разогнался тот не на шутку.

Ральф остановился на обочине. Его ладони невольно сжимались в кулаки, а маленькая коричневая машина неслась к закрытым воротам. Для того чтобы открыть ворота снаружи, нужна электронная карточка; изнутри это делается автоматически, с помощью электронного «глаза-луча», засекающего приближающийся объект. Но «глаз» установлен близко к воротам, очень близко, и при той скорости, с которой несется «датсун»…

В последний момент (или Ральфу это только показалось) маленькая коричневая машина резко затормозила, из-под ее шин повалили клубы голубого дыма, которые напомнили Ральфу приземление «Боинга-747», и ворота начали медленно откатываться по своему рельсу. Сжатые в кулаки ладони Ральфа расслабились.

Из окошка «датсуна» со стороны водителя высунулась рука и начала махать вверх и вниз, явно адресуясь к воротам — веля им поторапливаться. Было в этом нечто настолько абсурдное, что Ральф начал улыбаться. Однако улыбка исчезла, даже зубы не успели показаться. Ветерок, все еще дувший с запада, оттуда, где собирались тучи, донес истошные вопли водителя «датсуна»:

— Ты мерзавец! Ты ублюдок! Ну давай же! Давай поторапливайся, сейчас сожрешь мое дерьмо, ты, мать твою! Козел сраный! Крысиный выродок!

— Это не может быть Эд Дипно, — пробормотал Ральф, снова, сам того не замечая, зашагав вперед. — Не может быть.

Эд работал химиком в исследовательском отделении Лабораторий Хокингс во Фреш-Харборе, и Ральфу редко приходилось встречать таких добрых и приятных молодых людей. Они с Кэролайн обожали жену Эда Элен, равно как и их недавно родившуюся дочурку Натали. Визит Натали всегда бывал одним из немногих событий, которые в эти дни могли оторвать Кэролайн от ее собственной жизни, и, чувствуя это, Элен часто приносила ее. Эд никогда не жаловался. Ральф понимал, что не многие мужики были бы в восторге от того, что их благоверные бегают к престарелой чете, живущей на той же улице, каждый раз, когда малыш выкинет какой-нибудь новенький забавный фокус, тем более что бабуля в этом сюжете серьезно больна. Ральф полагал, что Эд вообще не способен послать человека к черту и не провести потом бессонную ночь, терзаясь угрызениями совести, но…

— Ты, долбаный козел! А ну шевели своей говенной задницей, Слышишь меня? Ах ты, педрила! Ублюдок паршивый!

Но голос был похож на голос Эда. Точно похож — даже на расстоянии двухсот или трехсот ярдов.

Водитель «датсуна» газовал вхолостую, как парнишка в спортивной тачке, ждущий зеленого сигнала светофора. Из выхлопной трубы вылетали клубы дыма. Как только ворота открыли достаточный проход для «датсуна», машина прыгнула вперед, проскочив с ревущим мотором в образовавшуюся щель, и тогда Ральф сумел как следует разглядеть водителя. Эд — никаких сомнений.

«Датсун» рванулся по короткой незаасфальтированной дорожке между воротами и развилкой Харрис-авеню. Вдруг раздался гудок, и Ральф увидел, как голубой «форд-рейнджер», движущийся на запад по развилке, вильнул, чтобы избежать столкновения с приближавшимся «датсуном». Водитель пикапа слишком поздно заметил опасность, а Эд, судя по всему, вообще ее не замечал; лишь позже Ральфу пришло в голову, что Эд мог намеренно идти на таран. Раздался резкий визг шин, а затем глухой треск от удара решетки радиатора «датсуна» в бок «форда». Пикап наполовину выбросило за желтую разграничительную полосу. Капот «датсуна» смялся, соскочил с запора и слегка приподнялся; передняя фара звякнула о мостовую. Мгновение спустя оба автомобиля замерли посреди дороги, сплетясь в какую-то несуразную скульптурную композицию.

Ральф застыл там, где стоял, наблюдая, как под передней частью «датсуна» растекается лужа масла. За свои почти семьдесят лет он видел несколько дорожных аварий, в основном незначительных, одну-две серьезные, и его всегда поражало то, как быстро они происходят и как мало в них драматизма. Совсем не как в кино, где камера может замедлить происходящее, или на видеопленке, где при желании можно наблюдать, как машина снова и снова слетает с обрыва; в реальности же обычно мелькала серия быстро сменяющих друг друга смазанных картинок, сопровождаемых торопливыми и невыразительными звукосочетаниями: визг шин, глухой удар железа по железу, звон стекла. Потом voila — tout fini[2].

Существует даже нечто вроде руководства для подобных случаев: как-себя-вести-попав-в-легкую-аварию. Ну разумеется, подумал Ральф. Каждый день в Дерри, по всей вероятности, случается около дюжины столкновений, и, быть может, раза в два больше — в зимнее время, когда выпадает снег и дороги становятся скользкими. Вы вылезаете из машины, встречаете представителя противоположной стороны в том месте, где столкнулись оба автомобиля (и где, как нередко бывает, они все еще стоят, сцепившись друг с другом), осматриваетесь, качаете головой. Порой — по правде говоря, довольно часто — эта стадия знакомства сопровождается сердитыми тирадами: в ход идут обвинения (нередко необдуманные), уничтожающие оценки водительского мастерства оппонента, угрозы насчет судебного преследования. Ральф полагал, что на самом деле все водители пытаются, не высказывая этого прямо и откровенно, выразить одно: «Послушай, придурок, ты же напугал меня до смерти!»

Последний тур в этом невеселом маленьком вальсе — Обмен-Священными-Страховочными-Манускриптами, и именно на этой стадии автомобилисты обычно начинают обретать контроль над своими бурными эмоциями… разумеется, если никто не пострадал — как, например, в данном случае. Порой инцидент заканчивается даже рукопожатием.

Ральф приготовился наблюдать за всем этим со своей удобной позиции меньше чем в ста пятидесяти ярдах от места столкновения, но, как только отворилась дверца «датсуна», он понял, что здесь дело пойдет иначе — что инцидент, быть может, не закончен, а еще только начинается. Было явно непохоже, что рукопожатие будет итогом данной церемонии.

Дверца не просто открылась; она едва не отлетела. Эд Дипно выпрыгнул наружу и застыл возле своей машины, расправив свои костлявые плечи на фоне сгущающихся туч. На нем были вылинявшие джинсы и майка, и до Ральфа дошло, что до сегодняшнего дня он никогда не видел Эда не то что в майке, а даже в рубашке, которая не была бы застегнута на все пуговицы. И что-то болталось у него на шее: что-то длинное и белое. Шарф? Похоже на шарф, но зачем бы ему надевать шарф в такую теплынь?

Эд секунду стоял возле своей изуродованной машины, глядя, казалось, во всех направлениях, кроме нужного. Редкие и резкие подергивания его маленькой головки напомнили Ральфу петуха, осматривающего свой дворик возле курятника в поисках нарушителей границ и захватчиков. От этого сходства Ральфу стало как-то не по себе. Он никогда не видел Эда таким и полагал, что все дело было именно в этом, но… не только в этом. Истина была очень проста: он никогда не видел человека, который выглядел бы так.

На западе, теперь уже громче, пророкотал гром. И ближе.

Из мужика, вылезающего из «рейнджера», можно было сделать двух Эдов Дипно, если не трех. Его колоссальный живот свисал над ремнем зеленых рабочих штанов; под мышками на белой рубахе с открытым воротом расплывались пятна пота размером с большие тарелки. Он задрал козырек своей кепки с надписью Садовод Вест-Сайда, чтобы получше разглядеть человека, протаранившего его «форд». Его лицо с тяжелым подбородком было мертвенно-бледным, за исключением ярких, как от румян, пятен высоко на скулах, и Ральф подумал: «Этот человек на грани инфаркта. Будь я поближе, я бы увидел складки в мочках его ушей».

— Эй! — крикнул толстый мужик Эду. Голос, вырывавшийся из этой широкой груди и объемистого живота, был на удивление тонким, почти писклявым. — Где это ты права получал? В каком-нибудь гребаном «Сиэрсе и Робаке»?[3]

Покачивающаяся и подрагивающая голова Эда немедленно повернулась в сторону здоровенного мужика, как радарная установка, следящая за пролетающим самолетом, и Ральф в первый раз как следует рассмотрел глаза Эда. Он почувствовал, что в груди у него загорелся тревожный сигнал, и неожиданно побежал к месту аварии. Эд тем временем двинулся к мужчине в вымокшей от пота белой рубашке и кепке. Он важно вышагивал на прямых, негнущихся ногах, высоко подняв плечи; его обычная легкая походка совершенно переменилась.

— Эд! — крикнул Ральф, но свежий ветерок — теперь уже холодный, предвещающий дождь, — казалось, отшвыривал звуки еще до того, как они слетали с его губ. Эд и не подумал обернуться. Ральф прибавил ходу, забыв про нытье в ногах и дергающую боль в пояснице. В широко раскрытых, неморгающих глазах Эда Дипно он увидел не что иное, как убийство. У него не было абсолютно никакого опыта, на котором могло основываться такое утверждение, но он не верил, что мог ошибиться и спутать с чем-то этот красноречивый блеск; такой взгляд бывает у бойцовых петухов, когда они бросаются друг на друга и вовсю лупят шпорами.

— Эд! Эй, Эд, постой! Это я, Ральф!

Эд не оглянулся, хотя Ральф был теперь уже так близко, что его невозможно было не услышать — даже при таком ветре. Толстяк, во всяком случае, оглянулся, и Ральф прочитал в его взгляде неуверенность и страх. Потом толстяк снова повернулся к Эду и примиряющим жестом поднял руки.

— Послушай, — сказал он. — Мы можем договориться…

Больше он ничего не успел сказать. Эд сделал еще один торопливый шаг по направлению к нему, выбросил вперед костлявую руку — она выглядела очень белой на фоне быстро темнеющего неба — и шлепнул толстяка по его отнюдь не безвольному подбородку. Раздался звук, похожий на треск детского духового ружья.

— Скольких уже убил? — спросил Эд.

Вытаращив глаза и открыв рот, толстяк прижался спиной к кузову своего пикапа. Деревянная походка Эда показалась Ральфу до странности уверенной. Он подошел к толстяку и встал вплотную к нему, живот к животу, как будто не замечая того факта, что водитель пикапа на четыре дюйма выше и на сто с лишним фунтов тяжелее. Эд размахнулся и ударил его снова.

— Давай! Признавайся, храбрец… скольких ты уже убил? — Его голос сорвался на крик, который потонул в первом серьезном громовом раскате.

Толстяк отпихнул его — жестом, в котором чувствовалась вовсе не агрессивность, а лишь обыкновенный страх, — и Эд отлетел назад, стукнувшись спиной о смятый капот «датсуна». Он тут же выпрямился, сжав кулаки и готовясь прыгнуть на толстяка, который склонился над кузовом своего пикапа; его кепка сползла набок, а рубашка выбилась из-под пояса сзади и на боках. Внезапное воспоминание прорезало мозг Ральфа — небольшая пантомима о трех художниках, которую он видел много лет назад, и он ощутил неожиданную волну сочувствия к толстяку, в тот момент крайне нелепому и до смерти напуганному.

Эд Дипно не выглядел нелепым. Он поджал губы и смотрел на противника не моргая. Больше, чем когда-либо, Эд был похож на бойцового петуха.

— Я знаю, чем ты все время занимался, — прошептал он толстяку. — Ты думал, мы тут комедию ломаем? Думал, ты и твои дружки-мясники сможете скрывать это веч…

В этот момент, пыхтя и задыхаясь, как старая заезженная кляча, подбежал Ральф и схватил Эда за плечи. Жар под тонкой майкой поразил его; он словно обхватил руками горячую духовку, и, когда Эд обернулся и посмотрел на него, у Ральфа возникло мгновенное (но незабываемое) впечатление, что именно в раскаленную духовку он и заглянул. Никогда в жизни он не видел столь откровенной беспричинной ярости в глазах человека; он вообще никогда не подозревал, что подобная ярость может существовать.

Ральфу мгновенно захотелось отскочить, но он подавил первый импульс и остался на месте. Ему пришло в голову, что, отступи он на шаг, Эд набросится на него, кусаясь и царапаясь, как бешеный пес. Полный абсурд, конечно. Эд — ученый-химик, Эд — член клуба «Книга месяца» (из тех, что покупают в книжных магазинах двадцатифунтовые фолианты типа «Истории Крымской войны» и не обращают внимания на книги из основной секции), Эд Дипно — муж Элен и отец Натали. Черт, да ведь Эд — его друг…

Только перед ним стоял совсем не тот Эд, и Ральф знал это.

Вместо того чтобы отступить, Ральф подался вперед, ухватил Эда за плечи (очень горячие под майкой… невероятно, обжигающе горячие) и заслонил толстяка от злобного неподвижного взгляда Эда.

— Эд, прекрати! — сказал Ральф громко и твердо. Он полагал, что именно так следует разговаривать с людьми в случае истерического припадка. — Все в порядке! Прекрати, слышишь!

Секунду глаза Эда оставались неподвижными, а потом он посмотрел на Ральфа. Прогресс небольшой, но Ральф все равно ощутил некоторое облегчение.

— Что это с ним? — спросил из-за спины Ральфа толстяк. — Он что, псих?

— Нормальный он, я уверен, — ответил Ральф, хотя ни в чем уже не был уверен. Говорил он, едва разжимая губы и не спуская глаз с Эда. Он не смел отвести взгляд от Эда — похоже, зрительный контакт был единственной уздечкой, сдерживающей парня, и в лучшем случае довольно тонкой уздечкой. — Просто потрясен аварией. Еще несколько секунд, и он успо…

— Спроси его, что у него там — под накидкой! — вдруг завопил Эд и ткнул пальцем над плечом Ральфа. Сверкнула молния, и зажившие шрамы от юношеских прыщей на лице Эда на мгновение резко выступили. Лицо его показалось Ральфу какой-то странной ожившей картой зарытых сокровищ. Прогремел гром. — Эй, эй, Сюзан Дэй! — пропел Эд высоким детским голоском, от которого руки Ральфа покрылись гусиной кожей. — Сколько убила сегодня детей?

— Ничем он не потрясен, — возразил толстяк. — Просто сбрендил. И когда сюда приедут легавые, я постараюсь, чтобы его засадили.

Ральф обернулся и увидел, что прицеп пикапа накрыт голубым брезентом. Брезент был обвязан яркими желтыми мотками веревки, и под ним выпирали какие-то круглые предметы.

— Ральф? — окликнул его робкий голосок.

Он взглянул налево и увидел, что за пикапом толстяка стоит Дорранс Марстеллар — девяностолетний старик, пожалуй, старейший из всех старых алкашей с Харрис-авеню. В его восковых, покрытых старческими пятнами руках была книжка в бумажной обложке, и Дорранс нервно сгибал и разгибал ее, портя корешок. Ральф решил, что это сборник стихов — он никогда не видел, чтобы Дорранс читал что-либо другое. А может, он и вовсе ничего не читал, может, ему просто нравилось держать в руках книжки и разглядывать красиво расположенные слова.

— Ральф, что случилось? Что происходит?

Еще одна молния сверкнула в небе пурпурно-белым электрическим оскалом. Дорранс поднял голову и взглянул на нее так, словно не совсем понимал, где находится, кто он такой и что видит. Ральф мысленно застонал.

— Дорранс… — начал было он, но тут Эд рванулся словно дикий зверь, который притих лишь на время, чтобы приготовиться к прыжку. Ральф пошатнулся, но потом отпихнул Эда от себя и прижал его к помятому капоту «датсуна». Он не знал, что делать дальше и как себя вести, но чувствовал, что его охватывает паника. Слишком много всего происходило одновременно. Он чувствовал, как бицепсы Эда яростно напряглись под его ладонями, словно парень каким-то образом проглотил полыхнувший в небе разряд.

— Ральф! — сказал Дорранс все тем же ровным, но тревожным голосом. — Я бы на твоем месте не стал больше до него дотрагиваться. Мне не видно твоих рук.

Ну вот, приехали. Не хватало только еще одного полоумного. С этим теперь возись…

Ральф кинул взгляд на свои руки, а потом посмотрел на старика:

— Что ты там плетешь, Дорранс?

— Твои руки, — терпеливо сказал Дорранс. — Мне не видно твоих…

— Слушай, Дор, тебе здесь нечего делать. Шел бы ты отсюда, пока цел.

При этих словах старик чуть-чуть просветлел.

— Вот именно! — воскликнул он тоном человека, обнаружившего некую великую истину. — Именно это мне и надо сделать! — Он попятился, а при новом раскате грома согнулся и прикрыл макушку своей книжкой. Ральф сумел прочитать ярко-красные буквы названия: Выбор ковбоя. — И ты, Ральф, уходил бы и ты. Не стоит тебе ввязываться в долгосрочные дела. Они до добра не доводят.

— О чем ты там…

Но прежде чем Ральф успел закончить, Дорранс повернулся к нему спиной и неуклюже зашагал в сторону площадки для пикников, и бахрома его белых волос — тоненьких, как пушок на головке новорожденного, — развевалась на ветру. Гроза приближалась.

Одной проблемой меньше, решил Ральф, но чувство облегчения недолго владело им. Эд на время отвлекся было на Дорранса, но теперь он снова вперился своим кинжальным взглядом в толстяка.

— Лизун! — выплюнул он. — Трахал и лизал свою мамашу!

Громадные брови толстяка сдвинулись.

— Что?

Глаза Эда переметнулись на Ральфа, которого он теперь, кажется, узнал.

— Спроси его, что под этой накидкой! — закричал он. — А лучше пускай этот убийца, этот выродок сам покажет тебе!

Ральф взглянул на толстого мужика.

— Что у вас там, под накидкой? — спросил он.

— А вам-то что до этого? — спросил толстяк, по-видимому, пытаясь изобразить свирепость в голосе. Потом он уловил особое выражение в глазах Эда Дипно и сделал еще два робких шага назад.

— Мне безразлично, а вот ему — нет, — сказал Ральф, двинув подбородком в сторону Эда. — Просто помогите ему остыть, идет?

— Вы его знаете?

— Убийца! — рявкнул Эд и на этот раз дернулся в руках Ральфа с такой силой, что заставил его отступить на шаг. Однако что-то в нем менялось, уже менялось. Ральфу показалось, что то страшное, пустое выражение начало исчезать из взгляда Эда. Похоже, там теперь уже немножко больше Эда, чем раньше… Или, быть может, он лишь принимает желаемое за действительное. — Убийца! Убийца младенцев!

— Господи Иисусе, что за бред, — сказал толстяк, но обошел багажник сзади, развязал одну веревку и откинул угол брезента. Под ним оказалось четыре бочонка из прессованного дерева; каждый — с надписью: ДОЛОЙ СОРНЯКИ. — Органическое удобрение, — буркнул толстяк, переводя взгляд с Эда на Ральфа и обратно на Эда. Он дотронулся до козырька своей кепки Садовод Вест-Сайда.

— Я целый день обрабатывал новые клумбы возле корпуса психбольницы Дерри… Кстати, тебе, дружище, не мешало бы там отдохнуть.

— Удобрение? — переспросил Эд, казалось, обращаясь к самому себе. Его левая рука медленно поднялась к виску и начала потирать его. — Удобрение? — Это прозвучало так, словно он пытался решить какой-то простой, но вместе с тем коварный научный вопрос.

— Удобрение, — подтвердил толстяк, вновь повернулся к Ральфу и сказал: — У этого парня явно с головой не в порядке. Вам это известно?

— Он что-то перепутал, вот и все, — смущенно ответил Ральф, склонился над фургоном и постучал по крышке бочонка. Потом он повернулся к Эду. — Бочонки с удобрением, — сказал он. — Все нормально.

Эд на мгновение закрыл глаза и снова открыл их. Тогда Ральф заметил в них блеск и принял его за слезы. Язык Эда высунулся наружу и осторожно облизал сначала один уголок рта, а потом другой. Он взял кончик своего шелкового шарфа, вытер лоб, и, пока он это делал, Ральф заметил, что на его шарфе вышиты какие-то красные китайские иероглифы — прямо над каймой.

— Я думаю, может быть… — начал было он, а потом запнулся. Его глаза снова широко распахнулись, и в них мелькнуло выражение, которое очень не понравилось Ральфу. — Младенцы! — рявкнул он. — Ты слышишь меня? Младенцы!

Ральф отпихнул его обратно к машине в третий или в четвертый раз — он уже сбился со счета.

— О чем ты говоришь, Эд? — Неожиданно ему пришло в голову объяснение: — Это из-за Натали? Ты тревожишься о Натали?

Легкая хитрая улыбка тронула губы Эда. Он глядел мимо Ральфа. На толстяка.

— Удобрение, м-м-м?… Ну, если только это, тебе ведь не составит труда открыть один, верно?

Толстяк с беспокойством взглянул на Ральфа.

— Парню надо сходить к врачу, — пробормотал он.

— Может быть. Но мне кажется, он успокаивается… Вы можете открыть один бочонок? Возможно, ему тогда станет лучше.

— Ага, конечно, чего мне терять. Где пенни, там и фунт.

Снова вспыхнула молния, опять ударил раскат грома — такой, что на этот раз он, казалось, прокатился по всему небу, — и холодная струйка дождя ударила сзади в шею Ральфа. Он кинул взгляд налево и увидел Дорранса Марстеллара, стоявшего у края площадки для пикников с книжкой в руках и беспокойно следившего за развитием событий.

— Похоже, сейчас здорово ливанет, — сказал толстяк. — Нельзя, чтобы эта хреновина намокла. Начнется химическая реакция. Так что глядите побыстрее.

Он пошарил рукой между одним из бочонков и стенкой багажника и вытащил отвертку.

— Я, наверное, спятил, как и он, если делаю это, — сказал он, обращаясь к Ральфу. — Я хочу сказать, я просто возвращался домой и никого не трогал. Это он врезался в меня.

— Давайте, — кивнул Ральф. — Это займет всего одну секунду.

— Ага, — с горечью кивнул толстяк, поворачиваясь и просовывая плоский конец отвертки под крышку ближайшего бочонка, — но воспоминаний хватит на всю жизнь.

Снова ударил гром. И толстяк не расслышал то, что в этот момент сказал Эд Дипно. Однако Ральф расслышал, и в животе у него похолодело.

— Эти бочонки набиты мертвыми младенцами, — сказал Эд. — Вот увидишь.

В его голосе звучала такая убежденность, что, когда толстяк сдернул крышку с бочонка, Ральф был почти готов увидеть под ней груды ручек, ножек и маленьких безволосых головок. Вместо этого его взору открылась смесь из красивых голубых кристаллов и какого-то коричневого порошка. Из бочонка поднимался густой торфяной запах со слабой примесью химикалий.

— Видел? Доволен? — спросил толстяк, снова обращаясь непосредственно к Эду. — В конце концов я оказался не Рэем Джубертом и не Джеком Потрошителем. Ну, что дальше?

На лице Эда снова появилось растерянное выражение, и, когда вновь грянул гром, он слегка съежился. Он склонился над прицепом, протянул руку к бочонку и вопросительно глянул на толстяка.

Здоровенный мужик кивнул ему, как показалось Ральфу, почти сочувственно:

— Конечно, потрогай, я не против. Но если пойдет дождь, пока ты будешь сжимать пригоршню в кулаке, ты запляшешь, как Джон Траволта. Оно жжется.

Эд сунул руку в бочонок, взял горсть смеси и просеял между пальцев. Потом он кинул озадаченный взгляд на Ральфа (Ральфу показалось, что еще там присутствовала толика смущения) и засунул руку в бочонок по самый локоть.

— Эй, — предостерегающе крикнул толстяк. — Это тебе не коробка с крекерами!

На мгновение хитрая улыбка вновь заиграла на губах Эда — выражение, говорящее: я знаю фокус и похлеще, — а потом она снова сменилась недоумением, когда он не обнаружил внизу ничего, кроме удобрения. Он вытащил руку из бочонка; она была вся в пыли и пахла смесью. Еще одна вспышка молнии прорезала небо над аэропортом. За ней последовал оглушительный удар грома.

— Я тебя предупреждаю: счисть это с кожи, пока не пошел дождь, — сказал толстяк.

Он сунул руку в открытое окошко «рейнджера» со стороны пассажирского сиденья и вытащил пакет от «Макдоналдса». Порывшись в нем, он достал пару салфеток и протянул их Эду, который начал счищать пыль удобрения со своей руки, двигаясь словно во сне. Пока он занимался этим, толстяк закрыл крышку бочонка, водворив ее на место одним ударом большого веснушчатого кулака, и кинул быстрый взгляд вверх, на сгущающиеся в небе тучи. Когда Эд коснулся плеча его белой рубашки, мужик напрягся и отшатнулся назад, настороженно глядя на Эда.

— Я думаю, мне следует извиниться перед вами, — сказал Эд, и в первый раз за все это время его интонации показались Ральфу совершенно ясными и разумными.

— Черт, да ты просто сбрендил, — сказал толстяк, однако в голосе его слышалось облегчение.

Он водворил отделанный пластиком брезент на место и закрепил его быстрыми привычными движениями. Наблюдая за ним, Ральф поразился: до чего же хитрый ворюга — время. Когда-то и он мог бы укрепить такое покрывало так же легко и ловко. Сегодня он все еще сумел бы справиться с ним, но на это потребовалось бы как минимум две минуты и три его любимых ругательства.

Толстяк похлопал по брезенту и повернулся к Ральфу и Эду, скрестив руки на своей могучей груди.

— Вы видели аварию? — спросил он Ральфа.

— Нет, — тут же ответил Ральф. Он понятия не имел, почему солгал; решение возникло спонтанно и неосознанно. — Я смотрел на садящийся самолет «Юнайтед эйрлайнз». К его великому изумлению, яркие пятна на скулах толстяка стали расширяться. Ты тоже смотрел на него, вдруг подумал Ральф. И смотрел не только пока он садился, иначе ты не краснел бы так… Ты следил, как самолет подруливает к терминалу!

За этой мыслью последовало полное понимание случившегося: толстяк думал, что авария произошла по его вине или, во всяком случае, что тот легавый, который прибудет к месту происшествия, может решить именно так. Он засмотрелся на самолет и не видел бешеного спурта Эда через ворота и на развилку.

— Послушайте, мне действительно очень жаль, — серьезно произнес Эд, но, судя по его внешнему виду, ему было не просто жаль; судя по его внешнему виду, он был в отчаянии. Ральф неожиданно поймал себя на том, что прикидывает, насколько он доверяет выражению лица Эда и имеет ли хоть малейшее понятие о

(Эй, эй, Сюзан Дэй)

том, что здесь сейчас произошло, и… Кто вообще, черт возьми, такая Сюзан Дэй?

— Я ударился головой о руль, — говорил между тем Эд, — и, наверное, он… Ну, знаешь, здорово шлепнул мне по черепушке.

— Ага, пожалуй, что так, — согласился толстяк. Он почесал голову, глянул на темное, затянутое тучами небо, а потом снова на Эда: — У меня есть к тебе предложение, приятель.

— Да? Что за предложение?

— Давай просто обменяемся именами и телефонами вместо всей этой говенной возни со страховками. А потом ты поедешь своей дорогой, а я своей.

Эд неуверенно взглянул на Ральфа, который пожал плечами, а потом снова на мужчину в кепке Садовод Вест-Сайда.

— Если мы станем разбираться с полицией, — продолжал толстяк, — я только дерьма наглотаюсь. Прежде всего они раскопают, что прошлой зимой у меня отобрали права и я езжу по временным. И у меня наверняка будут проблемы, хоть я и ехал по главному шоссе и у меня было право преимущества. Понимаешь, к чему я клоню?

— Да, — сказал Эд, — да, наверное, так, но авария произошла исключительно по моей вине. Я ехал слишком быстро…

— Не такая уж большая проблема эта авария, — сказал толстяк, обернулся и подозрительно глянул на приближающийся фургон, свернувший на обочину. Потом он снова посмотрел на Эда и продолжал с еще большей настойчивостью: — У тебя вытекло немного масла, но теперь уже не утечет. Ручаюсь, ты сможешь доехать до дома… Если живешь здесь, в городе. Ты здесь живешь?

— Да, — сказал Эд.

— А я подкину тебе на ремонт — скажем, полтинник или около того.

На Ральфа нашло еще одно озарение; это было единственное, чем он мог объяснить внезапную перемену в этом человеке — от свирепости к чему-то вроде виляния хвостом. Его лишили прав прошлой зимой? Да, вероятно. Но Ральф никогда не слышал про «временные» права и полагал, что это почти наверняка чушь. Мистер Садовод Вест-Сайда ездил без прав. И ситуацию осложняло следующее: Эд говорил правду — столкновение действительно произошло целиком по его вине.

— Если мы просто договоримся и разъедемся по-хорошему, — продолжал толстяк, — мне не придется объясняться насчет моих прав, а тебе не придется объяснять, почему ты выскочил из своей тачки и начал бить меня и орать про то, что у меня полный багажник мертвецов.

— Я правда говорил такое? — спросил Эд с изумлением в голосе.

— Ты сам знаешь, что говорил, — мрачно сообщил ему толстяк.

Тут раздался голос с временами прорезывающимся франко-канадским акцентом:

— Тут все пудем, ребята? Никого не задело?… Э-эй, Ральф! Эт-вы?

У подъехавшего фургона на боку красовалась надпись «ХИМЧИСТКА ДЕРРИ», и Ральф узнал в шофере одного из братьев Вэчон из Олд-Кейп. Кажется, Триггер, самый младший.

— Это я, — сказал Ральф и, сам не зная и даже не спрашивая себя почему — к этому моменту он действовал уже чисто инстинктивно, — подошел к Триггеру, обнял его за плечи и повел обратно, к прачечному фургону.

— Де парни в порядке?

— В порядке, в порядке, — сказал Ральф, оглянулся и увидел, что Эд и толстяк стоят возле багажника пикапа, склонив головы друг к другу. Упала еще одна холодная струйка дождя, пробарабанив по голубому брезенту, словно нетерпеливыми пальцами. — Слегка бампер в бампер, только и всего. Сейчас они договариваются.

— Чудно, чудно, — благодушно отреагировал Триггер Вэчон. — Как дам ваша маленькая славная женушка, Ральф?

Ральф вздрогнул, неожиданно почувствовав себя как человек, который вспомнил за ленчем, что забыл выключить плиту перед уходом на работу.

— Господи Иисусе! — пробормотал он и взглянул на свои часы, надеясь на четверть шестого или в крайнем случае на половину. Вместо этого он увидел, что было без десяти шесть. Уже двадцать минут минуло с того времени, когда он должен был принести Кэролайн тарелку супа и половинку сандвича. Она волнуется. Она может здорово испугаться этих молний и грома — как-никак одна в пустой квартире. И если все-таки пойдет дождь, она не сумеет закрыть окна: в руках у нее почти не осталось сил.

— Ральф? — позвал его Триггер. — Что случилось?

— Ничего, — ответил он. — Просто я пошел гулять и совсем забыл о времени. Потом произошла эта авария, и… Ты не мог бы подвезти меня до дома, Триг? Я заплачу тебе.

— Не нуждо ничего пладить, — сказал Триггер, — это мне по пути. Влезайте, Ральф. По-вашему, у дех парней все будет в порядке? Они де станут гоняться друг за другом или что-нибудь в эдом роде?

— Нет, — покачал головой Ральф. — Не думаю. Подожди секунду.

— Конечно.

Ральф подошел к Эду:

— У вас все в порядке? Вы договорились?

— Да, — ответил Эд. — Мы уладим это между собой. Почему бы и нет? Всего дел-то — немного битого стекла.

Теперь его голос звучал совершенно как у прежнего Эда, а здоровенный мужик в белой рубашке смотрел на него почти что с уважением. Ральф все еще чувствовал себя сбитым с толку. То, что здесь произошло, беспокоило его, но он решил, что оставит все как есть. Ему очень нравился Эд Дипно, но в этом месяце голова его была занята совсем не Эдом; Кэролайн — вот его дело. Кэролайн и та штука, которая начала тикать в стенах их спальни — и внутри его жены — по ночам.

— Отлично, — сказал он Эду. — Я поехал домой. Последние дни я сам готовлю ужин для Кэролайн и теперь уже опаздываю.

Он начал поворачиваться. Толстяк остановил его, протянув ему руку.

— Джон Тэнди, — сказал он.

— Ральф Робертс. — Он пожал толстяку руку. — Рад был познакомиться.

— При таких-то обстоятельствах, я что-то сомневаюсь… Но я и вправду рад, что вы объявились, когда… объявились. На пару секунд мне и впрямь показалось, будто мы с ним спляшем крутое танго — он и я.

Мне тоже, подумал Ральф, но не сказал этого вслух. Он взглянул на Эда, его тревожный взгляд вобрал в себя непривычную майку, облепившую худощавый торс Эда, и белый шелковый шарф с вышитыми китайскими иероглифами. Ему не совсем понравилось выражение глаз Эда, когда их взгляды встретились; быть может, Эд все-таки не совсем пришел в себя.

— Ты точно в порядке? — спросил он. Ему хотелось уехать, хотелось вернуться к Кэролайн, и все-таки что-то удерживало его. Такое чувство, будто ситуация все еще оставалась очень далекой от нормы.

— Да, все отлично, — торопливо сказал Эд и подарил ему широкую улыбку, которая так и не тронула его темно-зеленых глаз, — они тщательно изучали Ральфа, словно вопрошая, сколько он увидел… И сколько из увиденного

(Эй, эй, Сюзан Дэй)

застрянет в его памяти.

3

В фургоне Триггера Вэчона пахло чистой, свежевыглаженной одеждой — аромат, который почему-то всегда напоминал Ральфу свежий хлеб. Пассажирского сиденья в фургоне не было, поэтому он стоял, одной рукой держась за ручку дверцы, а другой — ухватившись за край прачечной корзины «Дэндакс».

— Слушайте, а похоже, что-до странное вышло дам, у развилки, — сказал Триггер, кинув взгляд в наружное зеркало заднего обзора.

— Вы не знаете и половины того, что случилось, — ответил Ральф.

— Я знаю парня, кодорый за рулем этой мукомолки, — его звать Дипно. У него славная маленькая женушка — иногда присылает нам кое-чдо в чистку. Вроде неплохой паренек, так — на вид.

— Сегодня он явно не в себе, — сказал Ральф.

— Пчела под хвост попала, да?

— Похоже, целый чертов пчелиный рой.

Триггер громко расхохотался, колотя ладонью по стертому пластику большого рулевого колеса:

— Целый чердов пчелиный рой! Чудно! Чудно! Приберегу эду шудочку для себя! — Триггер вытер слезящиеся глаза платком размером почти со скатерть. — Мне сдается, мистер Дипно вроде как выруливал из дех служебных ворот, дак?

— Верно, оттуда.

— Чтобы проехать дам, нужен пропуск, — сказал Триггер. — Где эдо, по-вашему, мистер Ди раздобыл пропуск, а?

Ральф обдумал вопрос, нахмурился и покачал головой:

— Не знаю. Мне это просто в голову не пришло. Придется спросить у него, когда увидимся в следующий раз.

— Вы спросиде, — сказал Триггер. — И спросиде, как дам поживают его пчелки.

Это вызвало новый взрыв смеха, который, в свою очередь, повлек за собой новые взмахи опереточного носового платка.

Когда они свернули с развилки на Харрис-авеню, наконец разразилась гроза. Града не было, но дождь хлынул обильным летним потоком, таким сильным, что Триггеру поначалу пришлось буквально ползти.

— Ух ты! — уважительно сказал он. — Эдо похоже на большой шторм тогда, в восемьдесят пятом, когда половина центра города провалилась в чердов Канал[4]! Припоминаеде, Ральф?

— Да, — сказал Ральф. — Будем надеяться, что это больше не повторится.

— Не-а, — ухмыльнувшись, покачал головой Триггер, вглядываясь в дорогу сквозь свои бешено трепыхающиеся щетки ветрового стекла. — Они деперь как следует починили сточную систему, да. Чудно!

От сочетания холодного дождя с теплом в кабине нижняя часть ветрового стекла запотела. Не думая, Ральф вытянул палец и нарисовал на запотевшем кусочке что-то вроде иероглифа:

— Что эдо дакое? — спросил Триггер.

— Сам не знаю. Похоже на китайские значки, правда? Это было на шарфе у Эда Дипно[5].

— Вроде бы что-до знакомое, — сказал Триггер, еще раз глянув на рисунок. Потом он чихнул и утер нос ладонью. — Знаете что? Я по-китайски могу сказать долько «сунь-бэн-в-чай»!

Ральф улыбнулся, но ему было не до смеха. Кэролайн! Теперь он уже не мог не думать о ней; не мог перестать воображать себе распахнутые окна и занавески, машущие как руки призрака, пока дождь заливает комнату.

— Вы все еще живете в эдой двухэдажке напродив «Красного яблока»?

— Да.

Триггер притормозил у тротуара, колеса грузовика подняли фонтаны воды. Дождь все еще лил как из ведра. Небо прорезала вспышка молнии; прогремел раскат грома.

— Вы лучше посидите немножко дут со мной, — предложил Триггер. — Через пару минут он уляжется.

— Со мной все будет в порядке. — Ральф не думал, что даже наручники могли бы удержать его в грузовике хоть на секунду дольше. — Спасибо, Триг.

— Обождите секунду! Я сейчас дам вам кусок клеенки — накроете им голову как дождевиком!

— Спасибо, не стоит, все нормально, никаких проблем, я просто…

Казалось, он никак не может закончить, что бы он там ни пытался сказать, теперь уже испытывая нечто похожее на панику. Он толкнул дверцу грузовика и выпрыгнул из машины, очутившись по щиколотки в холодной воде, бегущей по сточной канаве. Не оглядываясь, он махнул рукой Триггеру на прощание и ринулся вверх по дорожке к дому, который принадлежал им с Кэролайн и Биллу Макговерну, на ходу шаря в кармане в поисках ключа. Добравшись до ступенек крыльца, он увидел, что ключ ему не понадобится — дверь была распахнута. Билл, живущий внизу, часто забывал запереть ее, и Ральф предпочел подумать, что это Билл не закрыл ее, а не Кэролайн вышла на улицу, ища его, и ее застигла гроза. Такую возможность Ральф не хотел допускать даже в мыслях.

Он торопливо прошел через темную прихожую, вздрогнув от оглушительного раската грома над головой, и устремился к подножию лестницы. Там он на мгновение застыл, ухватившись за балясину перил и прислушиваясь к стекающим на деревянный пол с его вымокших штанов и рубахи струйкам воды. Потом он двинулся наверх, пытаясь бежать, но уже не в силах врубить передачу повыше, чем быстрый шаг. Сердце тяжело и быстро колотилось в груди, вымокшие кроссовки висели на ногах гирями, и почему-то он все еще видел, как дергалась голова Эда Дипно, когда тот вылезал из своего «датсуна», — быстрые резкие толчки, делавшие его похожим на бойцового петуха перед схваткой.

Третья ступенька, как обычно, громко заскрипела, и вслед за этим звуком раздались быстрые шаги наверху. Облегчения они не принесли, поскольку принадлежали не Кэролайн — он понял это тут же, — и, когда Билл Макговерн перегнулся через перила, Ральф не удивился, что лицо его под неизменной шляпой-панамой было взволнованным и бледным. На всем обратном пути от развилки Ральф чувствовал, что что-то не так, верно? Да. Но в данных обстоятельствах вряд ли можно было считать это предчувствием. Он все явственнее понимал, что, когда положение вещей достигает определенной стадии разлада и хаоса, его уже нельзя выправить или повернуть вспять; оно просто становится все хуже и хуже. Он полагал, что на том или ином уровне сознания он всегда знал это. Чего он никогда и представить себе не мог, это какой длинной может оказаться дорога в хаос.

— Ральф! — окликнул его сверху Билл. — Слава Богу! У Кэролайн… Ну, мне кажется, у нее что-то вроде приступа. Я только что звонил в службу 911, вызвал «скорую».

В результате Ральф обнаружил, что способен одолеть бегом оставшиеся ступеньки.

4

Она лежала на пороге кухни, рассыпавшиеся волосы закрывали ее лицо. В этом Ральфу почудилось что-то особенно жуткое, что-то неряшливое, а если и было на свете какое-то состояние, совершенно неприемлемое для Кэролайн, так это неряшливость. Он опустился на колени рядом с ней и убрал волосы с ее глаз и лба. Кожа ее была такой же холодной, как его собственные ноги в вымокших кроссовках.

— Я хотел положить ее на диван, но она слишком тяжела для меня, — с беспокойством проговорил Билл. Он уже снял свою панаму и теперь нервно теребил в руках ленточку от нее. — Моя спина, ты ведь знаешь…

— Я знаю, Билл, все в порядке, — сказал Ральф. Он просунул руки под Кэролайн и поднял ее. Для него она была совсем не тяжелой, а, наоборот, легкой — почти такой же легкой, как стручок молочая, готовый лопнуть и отдать свои семена порыву ветра. — Слава Богу, что ты был здесь.

— Меня уже почти не было, — ответил Билл, идя вслед за Ральфом в комнату и все еще теребя свою шляпу. Он напомнил Ральфу старого Дорранса Марстеллара с его книжкой стихов. «Я бы на твоем месте не стал больше до него дотрагиваться, — сказал старик Дорранс. — Мне Не видно твоих рук».

— Я как раз выходил и вдруг услышал жуткий грохот… Наверное, это она упала. — Билл оглядел темную из-за грозы комнату; лицо было в ту минуту почему-то безумным и одновременно алчным, его глаза, казалось, искали что-то, чего здесь недоставало. Потом взгляд прояснился.

— Дверь! — воскликнул он. — Ручаюсь, она все еще открыта! Дождь зальет дом! Я сейчас вернусь, Ральф.

Он выскочил из комнаты. Ральф едва заметил это; день приобрел сюрреалистические очертания ночного кошмара. Хуже всего было тиканье. Он слышал его внутри стен — теперь уже такое громкое, что даже гром не мог заглушить его. Он положил Кэролайн на диван и опустился возле нее на колени. Дыхание ее было быстрым и неглубоким, а запах изо рта — ужасным. Однако Ральф не отвернулся.

— Держись, родная, — сказал он, приподнял одну ее ладонь — она была почти такая же влажная, как ее брови, — и нежно поцеловал. — Ты только держись. Все в порядке, и… все будет нормально.

Только все было ненормально, тикающий звук означал, что ничто не было нормально. И кстати, звук раздавался не из стен — его никогда и не было в стенах, он шел только от его жены. В самом дорогом для него человеке тикало… Она ускользала от него, и что же ему делать без нее?

— Ты только держись, — повторил он. — Держись, слышишь меня? — Он снова поцеловал ее ладонь, прижал к своей щеке и, услышав вой сирены подъезжающей «скорой», начал плакать.

5

Она пришла в себя только в машине, когда та мчалась по Дерри (солнце уже снова вышло, и от мокрого асфальта шел пар), и поначалу болтала такую чепуху, что Ральф решил, что с ней случился удар. Потом, как раз когда голова у нее начала проясняться и речь стала связной, на нее опять накатили судороги, и Ральфу с одним из врачей «скорой» еле удалось удержать ее.

Этим вечером в комнате ожидания на третьем этаже с Ральфом встретился не доктор Литчфилд, а доктор Джемал — невропатолог. Джемал говорил с ним тихим, успокаивающим голосом; он сказал, что состояние Кэролайн стабилизировалось, что они оставят ее здесь на ночь, просто для надежности, но утром она сможет вернуться домой. Ей выпишут кое-какие новые препараты, наркотики — довольно дорогие, да, но при этом еще и потрясающе эффективные.

— Мы не должны терять надежду, мистер Робертс, — сказал доктор Джемал.

— Да, — ответил Ральф. — Конечно, не должны. Будут еще подобные приступы, доктор Джемал?

Доктор Джемал улыбнулся. Он заговорил тихим голосом, который каким-то образом становился еще более успокаивающим благодаря легкому индийскому акценту.

И хотя доктор Джемал и не сказал ему прямо, что Кэролайн умирает, он подобрался к этому так же близко, как и все остальные медики в этом бесконечно долгом году, в течение которого она боролась за жизнь. Новые препараты, сказал доктор Джемал, вероятно, предотвратят дальнейшие приступы, но положение достигло той стадии, когда необходимо принимать все возможные меры, причем «со всей возможной тщательностью». К сожалению, несмотря на все, что они делали и делают, опухоль растет.

— Вскоре могут возникнуть проблемы с координацией движений, — сообщил доктор Джемал своим успокаивающим голосом. — И, боюсь, я вижу кое-какие ухудшения в зрачках.

— Могу я провести ночь вместе с ней? — тихо спросил Ральф. — Она будет лучше спать. — Он помолчал, а потом добавил: — И я тоже.

— Конечно! — обрадованно воскликнул доктор Джемал. — Это прекрасная мысль!

— Да, — глухо проговорил Ральф. — Я тоже так думаю.

6

И вот он сидел возле своей спящей жены и слушал тиканье, доносившееся отнюдь не из стен, и думал: Скоро настанет день — может быть, этой осенью, а может, зимой, — и я снова окажусь в этой палате рядом с ней. Эта мысль представлялась ему не предположением, а пророчеством, и он наклонился и положил голову на белую простыню, закрывавшую грудь его жены. Он не хотел больше плакать, но все-таки немножко поплакал.

Это тиканье. Громкое и ровное.

Как бы мне хотелось схватить то, что издает этот звук, подумал он. Я бы колотил эту штуку до тех пор, пока она не разлетелась бы на мелкие кусочки по всему полу. Бог свидетель, я бы сделал именно так.

Он заснул в кресле чуть позже полуночи, а когда проснулся на следующее утро, воздух был прохладнее, чем в предыдущие недели; Кэролайн уже проснулась и лежала с широко открытыми глазами и смотрела совершенно ясным и осмысленным взглядом. С трудом верилось, что она больна. Ральф забрал ее домой и совершенно сознательно и обдуманно принялся за главную свою работу теперь — сделать ее последние месяцы как можно более приятными. Прошло много времени, прежде чем он снова вспомнил про Эда Дипно; даже когда он стал замечать ссадины на лице Элен Дипно, он вовсе не сразу снова задумался об Эде.

Пока на смену этому лету приходила осень и пока осень сгущалась в последнюю для Кэролайн зиму, мысли Ральфа все больше и больше поглощались часами смерти, которые, казалось, тикали все громче и громче, даже когда замедляли свой ход.

Но у него не было проблем со сном.

Это пришло позднее.

Часть I

МАЛЕНЬКИЕ ЛЫСЫЕ ВРАЧИ

Пропасть лежит между теми, кто может спать

и теми кто не может. Это один из громадных

водоразделов человеческой расы.

Айрис Мердок. Монахини и солдаты.

Глава 1

1

Где-то через месяц после смерти жены Ральф Робертс впервые в жизни начал страдать бессонницей. Поначалу проблема была не слишком серьезной, но чем дальше, тем тяжелее она становилась. Через шесть месяцев после первых нарушений прежде ничем не примечательного цикла сна Ральф достиг такого отчаяния, с которым уже просто не было сил бороться, не говоря о том, чтобы одолеть его. К концу лета 1993 года он даже начал подумывать о том, каково будет провести оставшиеся годы не смыкая глаз, в мутной дреме бодрствования. Конечно, до этого не дойдет, говорил он себе, так просто не бывает.

Но так ли это на самом деле? Этого он не знал — вот в чем вся чертовщина, и книжки на эту тему, которыми снабдил его Майк Хэнлон[6] из Публичной библиотеки Дерри, мало помогли. Там было несколько книг о нарушениях сна, но все они, казалось, противоречили друг другу. Одни определяли бессонницу как симптом, другие называли ее болезнью, а в одной книге она вообще рассматривалась как миф. Однако проблема уходила глубже; насколько Ральф мог судить по этим книгам, кажется, никто точно не знал, что вообще такое — сон, какова его природа и что он делает с человеком.

Ральф понимал, что ему нужно прекратить разыгрывать из себя исследователя-любителя и пойти к врачу, но, к своему удивлению, обнаружил, что ему чертовски трудно сделать это. Он полагал, что у него до сих пор остался зуб на доктора Литчфилда. В конце концов именно Литчфилд первым поставил диагноз Кэролайн, приняв мозговую опухоль за сильную мигрень (правда, Ральфу приходило в голову, что Литчфилд, всю свою жизнь остававшийся холостяком, мог на самом деле считать, что Кэролайн страдала обыкновенной мнительностью), и именно Литчфилд показал себя совершенно беспомощным, как только Кэролайн был поставлен диагноз. Ральф не сомневался, что, если бы он спросил Литчфилда об этом напрямую, тот заявил бы, что передал этот случай Джемалу — специалисту данного профиля… Все совершенно правильно и справедливо. Да. Только пару раз, когда Ральф встречался с ним между первыми конвульсиями Кэролайн в июле прошлого и ее смертью в марте нынешнего года, он не преминул как следует заглянуть в глаза Литчфилду и пришел к выводу, что видел там не что иное, как смесь неловкости и вины. Это был взгляд человека, изо всех сил старающегося забыть, что дал маху. Ральф полагал, что единственная причина, по которой он еще был способен смотреть на Литчфилда без желания врезать ему как следует, кроется в том, что говорил ему доктор Джемал: более ранний диагноз скорее всего ничего бы не изменил; к тому времени как у Кэролайн начались головные боли, опухоль уже укоренилась и, вне всякого сомнения, рассылала маленькие сгустки пораженных клеток в остальные участки мозга словно вредоносных гонцов.

В конце апреля доктор Джемал уехал, чтобы открыть практику в южном Коннектикуте, и Ральфу его сильно недоставало. Он думал, что мог бы поговорить с доктором Джемалом о своей бессоннице, и полагал, что Джемал выслушал бы его так, как Литчфилд не захотел бы… или не смог.

К концу лета Ральф прочитал о бессоннице достаточно, чтобы узнать, что тот ее вид, который мучил его, был хотя и не редкостным, но намного менее распространенным, чем обыкновенная бессонница, связанная с медленным засыпанием. Люди, не страдающие бессонницей, обычно проводят на стадии засыпания от семи до двадцати минут после того, как улеглись в постель. Что же касается медленно засыпающих, то порой им требуется около трех часов, чтобы скользнуть под поверхность бодрствования, и если люди с нормальным сном погружаются в третью стадию сна (которая, как выяснил Ральф, в некоторых старых книжках называется тета-сном) минут через сорок пять после засыпания, то медленно засыпающим требуется лишний час или два, чтобы очутиться там… И нередко выдаются ночи, когда они так и не могут одолеть весь путь до конца. Они просыпаются измученными, порой со смутными воспоминаниями о неприятных, беспорядочных сновидениях, чаще всего с ложным ощущением, будто они всю ночь не смыкали глаз.

После смерти Кэролайн Ральф начал рано просыпаться. Едва ли не каждую ночь он по-прежнему ложился в постель после одиннадцатичасовых новостей и почти сразу погружался в сон, но вместо того, чтобы просыпаться примерно без пяти семь, за пять минут до сигнала радиобудильника, он начал просыпаться в шесть. Поначалу он считал это всего лишь следствием немного увеличенной простаты и семидесятилетних почек, но никогда раньше ему так жутко не хотелось помочиться при пробуждении, и ему ни за что не удавалось заснуть после того, как он освобождался от накопленной жидкости. Он просто лежал в постели, которую столько лет делил с Кэролайн, ожидая, пока наступит без пяти семь (по крайней мере без четверти), чтобы можно было встать. В конце концов он оставил все попытки снова задремать; просто лежал, сложив свои длиннопалые, слегка опухшие ладони на груди и уставясь в покрытый тенями потолок; собственные глаза представлялись ему огромными, как круглые дверные ручки. Порой он думал о докторе Джемале, возводящем свой маленький участок здания американской мечты в Уэстпорте, где звучал теперь его голос с легким успокаивающим индийским акцентом. Иногда Ральф вспоминал места, куда они ездили с Кэролайн в прежние деньки, и часто возвращался к жаркому полудню на Сэнди-Бич в Бар-Харбор, где они сидели за столиком летнего кафе в купальных костюмах, под большим ярким зонтом, ели сладких поджаренных моллюсков и пили пиво из длинных бутылок, глядя на лодки, снующие по темно-синей глади океана. Когда это было? В 1964-м? Или 1967-м? А имеет ли это значение? Едва ли.

Изменения в его графике сна тоже не имели бы значения, если бы ими все ограничилось; Ральф привык бы к этим переменам не только с легкостью, но и с благодарностью. Все книжки, которые, он проштудировал этим летом, казалось, сводились к одной-единственной народной мудрости, что он слышал всю свою жизнь: с возрастом люди начинают спать меньше. Если бы потеря примерно часа сна за ночь была единственной платой за сомнительное удовольствие «молодого человека лет семидесяти», он заплатил бы с радостью и считал бы, что легко отделался.

Но перемены на этом не закончились. К первой неделе мая Ральф просыпался вместе с пением птиц — в 5.15. Несколько ночей он пытался спать с затычками в ушах, хотя с самого начала не верил, что это поможет. Его будили не птицы и не грохочущие время от времени выхлопы грузовиков на Харрис-авеню. Он всегда был из тех ребят, которые могут спать под звуки походного духового оркестра, и не думал, что тут что-то изменилось. Изменилось что-то в его голове. Был там один рычажок, который какая-то сила поворачивала с каждым днем чуть раньше, и Ральф понятия не имел, как ему одолеть эту силу.

К июню он выпрыгивал из сна, как чертик из табакерки, в 4.30, самое позднее — в 4.45. А к середине июля — не такого жаркого, как июль 92-го, но достаточно поганого, благодарим покорно — он уже просыпался около четырех. Именно в эти долгие жаркие ночи, занимая столь малое пространство кровати, где они с Кэролайн в жаркие ночи (и в холодные тоже) столько раз занимались любовью, он начал понимать, в какой ад превратится его жизнь, если он вообще лишится сна. При свете дня он еще не утратил способности подтрунивать над этим предположением, но вместе с тем уже начинал понимать кое-какие мрачные истины относительно темной души Ф. Скотта Фицджеральда[7], и в соревновании всех этих истин главный приз получила следующая: в 4.15 утра все кажется возможным. Все, что угодно.

Днем он мог продолжать твердить себе, что это просто перенастройка цикла сна, что его организм совершенно нормальным образом реагирует на несколько больших перемен в его жизни — прежде всего на два самых значительных события: уход на пенсию и потерю жены. Порой он прибегал к слову «одиночество», когда думал о своей новой жизни, но убегал от отвратительного слова-на-букву-«д», запихивая его в самую глубокую кладовку своего подсознания всякий раз, когда оно начинало поблескивать в его мыслях. Одиночество — нормальное явление. Депрессия — почти наверняка нет.

Может, тебе нужно побольше физических упражнений, думал он. Совершай прогулки, как прошлым летом. В конце-концов, ты ведешь довольно-таки нездоровый образ жизни — встаешь, ешь тосты, читаешь книгу, смотришь телевизор, вместо обеда съедаешь сандвич в «Красном яблоке», напротив своего дома, немножко возишься в саду, иногда ходишь в библиотеку или болтаешь с Элен и малышкой, когда они выходят из дома, ужинаешь, иногда посидишь на крыльце и поговоришь немного с Макговерном или Лоис Чэсс. Что потом? Почитать, посмотреть телик и ложиться. Сидячая жизнь. Скука. Ничего удивительного в том, что ты рано просыпаешься.

Только все это чушь. Его жизнь выглядела сидячей — да, вне всяких сомнений, — но на самом деле вовсе не была таковой. Хорошее доказательство — работа в саду. То, чем он там занимался, никогда не принесло бы ему никаких наград, но это было чертовски далеко от «возни». Почти каждый день он выпалывал сорняки, пока пот темными пятнами, похожими на силуэты ветвистого дерева, не проступал на спине его рубахи и влажными кругами — под мышками, и часто он весь дрожал от усталости к тому времени, когда разрешал себе вернуться в дом. «Наказание», вероятно, было бы ближе к истине, чем «возня», но наказание за что? За пробуждение до рассвета?

Ральф не знал, и ему было все равно. Работа в саду занимала большую часть дня, она отвлекала его мысли от того, о чем ему на самом деле не хотелось думать, и этого одного хватало, чтобы не думать о ноющих мышцах и мелькающих иногда перед глазами черных пятнах. Он стал значительно больше копаться в саду вскоре после Четвертого июля[8] и копался там весь август, еще долго после того, как был убран первый урожай, а последующие безнадежно засохли без дождей.

— Ты должен прекратить это, — сказал ему Билл Макговерн однажды вечером, когда они сидели на крыльце и пили лимонад. Это случилось в середине августа, когда Ральф просыпался по утрам в половине четвертого. — Это совсем не полезно для твоего здоровья. Мягко говоря… Ты уже похож на помешанного.

— Может, я и в самом деле помешанный, — коротко ответил Ральф, и тон его голоса или выражение лица, должно быть, произвели на Билла впечатление, поскольку он сменил тему.

2

Ральф снова начал совершать пешие прогулки — ничуть не похожие на марафоны 1992-го, но при хорошей погоде ему удавалось пройти две мили в день. Обычно он спускался с холма с неподходящим для спусков названием Ап-Майл-Хилл[9] к Публичной библиотеке Дерри, а потом к «Последним страничкам» — букинистическому магазинчику и газетному киоску на углу Уитчэм-стрит и Мейн-стрит.

Магазин «Последние странички» располагался рядом с дешевой барахолкой под названием «Кому цветок, кому пальто», и однажды в августе, в разгар своих недосыпаний, проходя мимо этой сутолоки, Ральф увидел новый плакатик среди просроченных объявлений об ужинах из бобовых блюд и о давно минувших церковных собраниях, наклеенный таким образом, что он наполовину скрывал желтоватый рекламный плакат: ПАТА БЬЮКЕНЕНА — В ПРЕЗИДЕНТЫ[10].

Хорошенькая блондинка на двух фотографиях в верхней части плаката выглядела лет на сорок или сорок с небольшим, но стиль фотографий — лицо без улыбки анфас — слева, профиль без улыбки — справа, оба снимка на чисто белом фоне — был достаточно странным, и Ральф на мгновение застыл как вкопанный. Женщина на фотографиях выглядела так, словно ей было самое место на стене в почтовом отделении или в криминальном телерепортаже, и… Надпись на плакате подтверждала, что такое впечатление не случайность.

Заставили его остановиться фотоснимки, но удержало на месте имя женщины: РАЗЫСКИВАЕТСЯ ЗА УБИЙСТВО СЮЗАН ЭДВИНА ДЭЙ.

Вот что было отпечатано сверху большими черными буквами. А под этим, имитируя брызги грязи, большими красными: ДЕРЖИСЬ ПОДАЛЬШЕ ОТ НАШЕГО ГОРОДА! В самом низу плаката была одна строчка, напечатанная маленькими буквами. Близорукость Ральфа существенно усилилась после смерти Кэролайн — точнее сказать, превратила его существование в ад, — и ему пришлось придвинуться к плакату так, что его брови почти прижались к грязному стеклу витрины «Кому цветок, кому пальто», чтобы разобрать надпись: Оплачено Комитетом спасения жизни штата Мэн.

Какой-то голосок шепнул в самой глубине его мозга: Эй, эй, Сюзан Дэй! Сколько сегодня убила детей?

Сюзан Дэй, как теперь вспомнил Ральф, была политической активисткой из Нью-Йорка или из Вашингтона — одна из тех сыплющих словами женщин, которые обычно доводят таксистов, парикмахеров и шляпников до белого каления. Однако почему именно этот обрывок бессмысленного стишка пришел ему в голову, он не мог сказать; строчки эти были привязаны к какому-то воспоминанию, которое никак не желало всплывать. Может, его усталый старый мозг просто смешал обрывок протеста шестидесятых годов против вьетнамской авантюры: «Эй, эй, Эл-би-джей[11]! Сколько убил сегодня детей?»

Нет-нет, подумал он. Близко, но мимо. Это была…

Не успела его память выплюнуть имя и лицо Эда Дипно, почти рядом раздался чей-то голос:

— Мир Ральфу, мир Ральфу, заходи, Ральфи-малыш!

Выдернутый из мутной пучины своих мыслей, Ральф обернулся на голос. Он испытывал одновременно и шок, и радость от сознания, что почти уснул, стоя на ногах. Господи, подумал он, никогда не знаешь, как важен сон, пока не начнешь чуть-чуть недосыпать. Тогда пол под тобой начинает крениться, а углы всех предметов — сглаживаться.

Это был Гамильтон Дэвенпорт, владелец «Последних страничек». Он раскладывал на библиотекарской тележке, которая постоянно стояла перед его магазинчиком, книжки в ярких бумажных обложках. Его старая курительная трубка из стержня кукурузного початка — Ральфу она всегда казалась похожей на дымовую трубу игрушечного пароходика — торчала в углу рта, выпуская маленькие клубы голубого дыма в чистый жаркий воздух. Уинстон Смит, его старый серый кот, сидел на пороге открытой двери магазинчика, обвив хвостом передние лапы. Он смотрел на Ральфа своими равнодушными желтыми глазами, казалось, говорившими: Ты думаешь, ты знаешь, что такое старость, мой друг? А я вот, сидя тут, готов ручаться, что ты ни черта не смыслишь в этом вопросе.

— Слышь, Ральф, — сказал Дэвенпорт, — я звал тебя по меньшей мере трижды.

— Наверное, замечтался, — ответил Ральф, шагнул мимо библиотекарской тележки, перегнулся через порог (Уинстон Смит сохранял свою царственно-равнодушную позу) и взял две газеты, которые покупал каждый день: бостонскую «Глоб» и «Ю-эс-эй тудей». «Дерри ньюс» доставлял ему на дом Пит — мальчишка-рассыльный. Ральф иногда говорил, что одна из трех газет — явно юмористическое приложение и очень помогает расслабиться, только он никак не может определить, какая именно. — Я не очень…

Он осекся, как только в его памяти всплыло лицо Эда Дипно. Это от Эда он слышал тот мерзкий стишок прошлым летом, возле аэропорта, и нет ничего удивительного в том, что ему потребовалось какое-то время, чтобы вспомнить. Эд Дипно был последним человеком на свете, от которого можно было ожидать подобного.

— Ральфи? — окликнул его Дэвенпорт. — Ты опять вырубился.

Ральф поморгал глазами:

— Ох, прости. Я не очень хорошо сплю в последнее время — вот что я хотел сказать.

— Это погано… Но бывают проблемы и похуже. Ты просто выпей стакан теплого молока и полчасика послушай какую-нибудь спокойную музыку перед тем, как лечь в постель.

Этим летом Ральф уже начал понимать, что у каждого жителя Америки обязательно имеется свое излюбленное средство от бессонницы — что-то вроде магического секрета засыпания, который передается из поколения в поколение, как семейная Библия.

— Хорошо помогает Бах, еще — Бетховен… Да, и Уильям Аккерман неплох. Но главная штука, — Дэвенпорт многозначительно поднял указательный палец, чтобы подчеркнуть важность того, что сейчас скажет, — ни в коем случае не вставать с кресла эти полчаса. Ни под каким видом. Не подходи к телефону, не играй с собакой, не возись с будильником, не вздумай чистить зубы… Не делай ничего! И потом, когда ляжешь в постель… Бам! Вырубишься, как лампочка!

— А что, если я вдруг почувствую зов естественных потребностей, пока буду сидеть в любимом кресле? — спросил Ральф. — Такие казусы порой случаются очень неожиданно в мои годы.

— Тогда делам прямо в портки, — охотно подсказал Дэвенпорт и расхохотался. Ральф улыбнулся, но улыбка получилась вымученная. Его бессонница быстро теряла какие бы то ни было побочные юмористические оттенки, которые он когда-то мог подмечать. — Прямо в портки! — фыркнул Гам, шлепнул ладонью по тележке и мотнул головой.

Ральф случайно взглянул на кота. Уинстон Смит ответил ему вежливым взглядом, и Ральфу показалось, его спокойные желтые глаза говорят: Да, верно, он дурак, но он — мой дурак.

— Недурно, а? У Гамильтона Дэвенпорта язычок что надо! Делай прямо… — Он еще раз фыркнул, покачал головой и взял две долларовые бумажки, которые протягивал ему Ральф, сунул их в карман короткого красного фартука и вытащил какую-то мелочь для сдачи. — Все верно?

— Конечно. Спасибо, Гам.

— Угу. И кроме шуток, попробуй музыку. Это в самом деле помогает. Убаюкивает мозговые волны или что-то в этом роде.

— Попробую. — Вся чертовщина заключалась в том, что он, вероятно, в самом деле попробует. Как уже пробовал горячую воду с лимоном по рецепту миссис Рапопорт и пользовался советом Шоны Макклур, как прочистить мозги, замедляя дыхание и сосредоточившись на слове «холод» (только Шона произносила его как кхуоооолоооод). Когда пытаешься справиться с медленной, но неумолимой эрозией своего хорошего сна, любое народное средство кажется заслуживающим внимания.

Ральф начал поворачиваться, чтобы уйти, а потом снова обернулся к Дэвенпорту:

— Что это там за плакат на соседней витрине?

Гам Дэвенпорт сморщил нос:

— У Дэна Дальтона? Я стараюсь туда даже и не смотреть. Портит мне аппетит. А что, у него какая-то новая гадость в витрине?

— Мне показалось, что новый — он не такой желтый, как все остальные, и явно не так засижен мухами. Похож на объявление о розыске, только на фотографиях там Сюзан Дэй.

— Сюзан Дэй и розыск… Ну, сукин сын! — Он кинул мрачный и отнюдь не шутливый взгляд на соседний магазинчик.

— Кто она, собственно, такая? Президент Национальной женской лиги или кто-то еще?

— Экс-президент и одна из основательниц «Сестер по оружию». Автор книг «Тень моей матери» и «Лилии долины». Вторая — это исследование об обиженных женщинах и о том, почему многие из них отказываются подавать в суд на мужчин, которые их обидели. За нее она получила Пулитцеровскую премию[12]. Сюзи Дэй на сегодняшний день — одна из трех или четырех самых влиятельных женщин-политиков Америки, и она умеет писать не хуже, чем думать. Этот паяц знает, что одна из ее петиций торчит у меня прямо возле кассы.

— Каких петиций?

— Мы пытаемся завлечь ее сюда, чтобы она выступила у нас, — объяснил Дэвенпорт. — Ты ведь знаешь, что молодчики из «Права на жизнь» пытались взорвать «Женское попечение» на прошлое Рождество, верно?

Ральф осторожно направил свои мысли назад, в черную яму, в которой он жил в конце 1992-го, и сказал:

— Ну, я помню, полицейские поймали какого-то парня на долгосрочной автостоянке с банкой бензина, но я не знал…

— Это был Чарли Пикеринг. Он член одной из группировок «Права на жизнь» под названием «Хлеб насущный», которая устраивает там пикеты и марши протеста, — сказал Дэвенпорт. — И это они его науськали — можешь мне поверить. В этот год они, правда, не возятся с бензином; они пытаются заставить, городской совет изменить местные правила и просто-напросто запретить деятельность «Женского попечения». И они могут этого добиться. Ты же знаешь, Ральф: Дерри — не ахти какое место для либерализма.

— Не ахти, — с вымученной улыбкой кивнул Ральф. — И так было спокон веков. А «Женское попечение» — это клиника абортов, да?

Дэвенпорт кинул на него неодобрительный взгляд.

— Так вопят засранцы вроде него, — сказал он и мотнул головой в сторону «Кому цветок, кому пальто». — Только вместо слова «клиника» они любят говорить «мясорубка». Им плевать на все остальное, чем занимается «Женское попечение».

Ральфу показалось, что Дэвенпорт начал говорить как телевизионный диктор, рекламирующий дешевые кальсоны во время воскресного дневного фильма.

— Они организуют семейные консультации, занимаются случаями насилия над детьми или супругами и содержат убежище для обиженных женщин возле городской черты Ньюпорта. У них есть центр, помогающий жертвам насилия в кризисных ситуациях, в городском здании возле больницы и круглосуточная «горячая линия» для женщин, которых изнасиловали или избили. Короче говоря, они стоят за все то, от чего приверженцы «Мальборо» вроде Дальтона ссут кипятком.

— Но они все-таки делают аборты, — сказал Ральф. — Оттого там и бывают пикеты, верно?

Ральф припомнил, что ему случалось видеть одиноких демонстрантов с плакатами перед невысоким, ничем не примечательным кирпичным зданием, где многие годы размещалось «Женское попечение». Эти люди всегда казались ему слишком бледными, слишком напряженными, чересчур тощими или, наоборот, жирными, слишком уверенными, что Бог непременно должен быть, на их стороне. На плакатах, которые они таскали, были написаны изречения вроде: У НЕРОЖДЕННЫХ ТОЖЕ ЕСТЬ ПРАВА, ЖИЗНЬ — КАКОЙ ПРЕКРАСНЫЙ ВЫБОР и АБОРТ — УБИЙСТВО? Несколько раз женщины, которые пользовались клиникой, располагавшейся рядом с Домашним центром Дерри, но на самом деле, по мнению Ральфа, не имевшей к нему отношения, бывали оплеваны и обруганы ими.

— Ага, аборты там делают, — кивнул Гам. — У тебя с этим какие-то проблемы?

Ральфу подумал обо всех тех годах, когда они с Кэролайн так хотели детей, годах, не принесших ничего, кроме нескольких ложных тревог и единственной пятимесячной беременности, закончившейся мучительным выкидышем, и пожал плечами. День показался ему вдруг чересчур жарким, а ноги — слишком уставшими. Мысль о возвращении обратно — особенно о подъеме на холм Ап-Майл — повисла где-то в глубине мозга, словно наживка, болтающаяся на рыболовном крючке.

— Господи, да ничего я не знаю, — сказал он. — Просто мне бы хотелось, чтобы людям не нужно было опускаться до таких… таких визгов.

Дэвенпорт что-то проворчал, подошел к витрине своего соседа и уставился на фальшивый розыскной плакат. Пока он рассматривал его, высокий бледный человек с козлиной бородкой — на взгляд Ральфа, совершеннейший антипод любителю «Мальборо» — материализовался в глубине «Кому цветок, кому пальто», словно водевильное привидение, слегка заплесневевшее по краям. Он увидел, на что пялится Дэвенпорт, и слабая презрительная улыбка сморщила уголки его рта. Ральф подумал, что улыбка подобного сорта могла бы стоить мужику пары зубов или сломанного носа. Особенно в такую жару, как сегодня.

Дэвенпорт ткнул в плакат пальцем и яростно затряс головой.

Улыбка Дальтона стала шире. Он махнул ручками на Дэвенпорта — жест, говорящий: Кого волнует, что там думает какой-то говнюк вроде тебя? — и снова исчез в глубине своего магазинчика.

Дэвенпорт повернулся к Ральфу; на щеках у него выступили яркие пятна.

— Фото этого мужика должно стоять в словаре сразу за словом «член», — сказал он.

«Могу себе представить, как он сейчас думает именно это о тебе», — подумал Ральф, но, разумеется, вслух не сказал.

Дэвенпорт встал перед своей тележкой, набитой книжками в бумажных обложках, засунув руки в карманы под красным фартуком и уставясь на плакат с

(Эй, эй…)

Сюзан Дэй.

— Ну, — сказал Ральф, — я, пожалуй…

Дэвенпорт оторвался от своих мрачных исследований.

— Подожди, не уходи, — сказал он. — Подпишешь сначала мою петицию, ладно? Это вернет немножко света в мое утро.

Ральф неловко выпрямил ноги:

— Обычно я не вмешиваюсь ни в какие раздоры вроде…

— Да ладно тебе, Ральф, — сказал Дэвенпорт тоном «давайте-будем-благоразумны». — Мы же сейчас не говорим ни о каких раздорах; мы говорим про то, чтобы разные фрукты и психи вроде тех, кто правит «Хлебом насущным» и политическими неандертальцами типа Дальтона, не закрыли действительно полезный женский оздоровительный центр. Я же не прошу тебя ратовать за испытания химического оружия на дельфинах.

— Да, — сказал Ральф. — Пожалуй, так.

— Мы надеемся к первому сентября отослать Сюзан Дэй пять тысяч подписей. Наверняка это ничего не даст — Дерри, если честно, всего-навсего небольшая развилка на шоссе, и скорее всего у нее жизнь расписана по часам до следующего столетия, — но ни от кого не убудет, если мы попытаемся.

Ральф хотел было сказать Гаму, что единственная петиция, которую он охотно бы подписал, это та, где богов сна просили бы вернуть ему часа три хорошего отдыха по ночам, которые у него украли, но, еще раз взглянув в глаза мужику, решил не делать этого.

Кэролайн подписала бы эту чертову петицию, подумал он. Она не была поклонницей абортов, но не жаловала и мужиков, возвращающихся домой после закрытия бара и принимающих своих жен и детишек за футбольные мячи.

Это была правда, но не это стало бы главной причиной, по которой она поставила бы свою подпись; она сделала бы это ради малейшего шанса лично и вблизи послушать такой знаменитый «пожарный оркестрик», как Сюзан Дэй. Она сделала бы это из врожденного любопытства, возможно, бывшего одной из доминирующих черт ее характера. Любопытство в ней было настолько сильно, что даже опухоль мозга не смогла его убить. За два дня до своей смерти она вытащила билетик в кино, которым Ральф пользовался как закладкой, из романа в бумажной обложке, лежавшего на ночном столике, потому что хотела узнать, какой фильм он смотрел. Кстати, это оказался фильм «Команда славных мужчин».

Ральф с удивлением и отчаянием понял, как больно ему вспоминать об этом. Даже сейчас — дьявольски больно.

— Конечно, — сказал он Гаму. — Я с удовольствием подпишу.

— Вот молодец! — воскликнул Гам и хлопнул его по плечу. Его мрачный задумчивый взгляд сменился усмешкой, но Ральф не счел это переменой в лучшую сторону. Улыбка была жесткой и отнюдь не добродушной. — Заходи в мой вертеп!

Ральф последовал за ним в пропахший табаком магазинчик, который не очень походил на вертеп в половине десятого утра. Уинстон Смит проскользнул перед ними, задержавшись лишь один раз, чтобы обернуться и взглянуть на них своими древними желтыми глазами. Он дурак, а ты — еще один, возможно, говорил этот прощальный взгляд. В сложившихся обстоятельствах Ральф не испытывал желания оспорить это заключение. Он сунул свои газеты под мышку, склонился над свернутым листом бумаги на прилавке рядом с кассовым аппаратом и подписал петицию с просьбой к Сюзан Дэй приехать в Дерри и выступить в защиту «Женского попечения».

3

Он одолел подъем на холм Ап-Майл легче, чем-ожидал, и пересек Х-образный перекресток Уитчэм-стрит и Джексон-стрит, думая: «Ну вот, не так уж и плохо, так ве…»

Неожиданно он услышал звон в ушах, и ноги его задрожали. Он остановился на тротуаре Уитчэм-стрит и, приложив ладонь к рубахе, почувствовал, как его сердце бьется прямо под рукой, дергаясь с пугающей яростью. Он услышал шелест бумаги и увидел, что рекламное приложение выскользнуло из бостонской «Глоб» и полетело в канаву, Он нагнулся было за ним, но потом замер.

Не очень удачная мысль, Ральф: если ты нагнешься, то скорее всего упадешь. Мое предложение: оставь этот лист дворнику.

— Ага, ладно, неплохая идея, — пробормотал он и выпрямился. Черные точки замелькали у него в глазах, как сюрреалистическая стая ворон, и на одно мгновение Ральф стал уверен, что сейчас брякнется на валяющееся в канаве рекламное приложение независимо от того, захочет он его поднимать или нет.

— Ральф? С тобой все в порядке?

Он осторожно поднял глаза и увидел Лоис Чэсс, живущую на противоположной стороне, Харрис-авеню и на полквартала ниже дома, в котором они жили с Биллом Макговерном. Лоис сидела на одной из скамеек, прямо у входа в Страуфорд-парк, вероятно, ожидая автобуса, идущего по Канал-стрит к центру.

— Конечно, все нормально, — ответил он и заставил свои ноги двинуться вперед. Он чувствовал себя так, словно шел сквозь сироп, но надеялся, что доберется до скамейки, не подав виду, как паршиво себя чувствует.

У Лоис Чэсс были огромные темные глаза — того типа, который называли испанским, когда Ральф был маленьким, — и он не сомневался, что они сверкали в воображении очень многих мальчишек в те годы, когда Лоис ходила в школу. Глаза по-прежнему оставались самой красивой чертой ее лица, но тревога, которую Ральф видел в них сейчас, не произвела на него большого впечатления. Она была… какая? Слишком уж она похожа на добрую соседку, чтобы радовать, — первая мысль, пришедшая ему в голову, но он не был уверен, что это правильная мысль.

— Все нормально? — эхом отозвалась Лоис.

— Еще бы. — Он вытащил носовой платок из заднего кармана, убедился, что тот чистый, и вытер им лоб.

— Надеюсь, ты не будешь возражать, если я скажу тебе, Ральф, что ты не выглядишь нормально.

Ральф хотел возразить, но не знал как.

— Ты бледный, ты вспотел и ты мусоришь на улице.

Ральф удивленно уставился на нее.

— Что-то выпало из твоей газеты. По-моему, рекламный листок.

— Правда?

— Ты прекрасно знаешь, что правда. Подожди секунду.

Она встала, перешла на другую сторону тротуара, нагнулась (Ральф отметил, что, хотя бедра у нее широковаты, ноги по-прежнему были изумительны для женщины, которой стукнуло шестьдесят восемь) и подняла листок. Потом она вернулась с ним к скамейке и снова села.

— Вот, — сказала она. — Теперь ты не нарушитель правопорядка.

Он не сдержал улыбки:

— Спасибо.

— Не стоит. Можешь подарить мне купон «Максвелл-Хаус» или угостить обезжиренным гамбургером или диетической кока-колой. Я так растолстела с тех пор, как умер мистер Чэсс!.

— Ты совсем не толстая, Лоис.

— Спасибо, Ральф, ты настоящий джентльмен, но давай не уходить от темы. Тебе стало не по себе, правда? По правде говоря, ты чуть не вырубился.

— Я просто перевел дыхание, — твердо сказал он и повернулся, чтобы взглянуть на группу ребятишек, игравших в детский бейсбол в парке. Они здорово увлеклись и с хохотом носились друг за дружкой. Ральф позавидовал работе их дыхательных органов.

— Перевел дыхание, да?

— Да.

— Просто перевел дыхание?

— Лоис, ты начинаешь заедать, как сломанная пластинка.

— Ну что ж, сломанная пластинка сейчас тебе кое-что скажет, идет? Ты просто сдурел, взбираясь на Ап-Майл в такую жару. Если хочешь пройтись, почему бы не отправиться на развилку, как раньше? Там дорога ровная.

— Потому что это заставляет меня думать о Кэролайн, — ответил он, и, хотя ему самому не нравился его сухой, почти грубый тон, которым были произнесены эти слова, он ничего не мог с собой поделать.

— Ох черт… — Она легонько дотронулась до его руки. — Прости.

— Все нормально.

— Нет, неправда. Мне следовало получше подумать. Но ненормально и то, как ты сейчас выглядишь. Тебе уже не двадцать лет, Ральф. И даже не сорок. Я не хочу сказать, что ты в плохой форме — всем ясно, что для твоего возраста ты в прекрасной форме, — но ты должен лучше следить за собой. Кэролайн тоже хотела бы этого.

— Я знаю, — ответил он, — но со мной действительно все…

«…в порядке», — хотел он сказать, а потом оторвал взгляд от своих ладоней, вновь посмотрел в ее темные глаза, и то, что он там увидел, сделало на мгновение невозможным произнести эти слова. В ее глазах светилась усталая печаль… Или это было одиночество? Может, и то, и другое. В любом случае он увидел в них не только это. Еще он увидел там себя.

Ты ведешь себя глупо, говорили эти глаза. Может, мы оба ведем себя глупо. Тебе семьдесят, и ты вдовец, Ральф. Мне шестьдесят восемь, и я вдова. Сколько еще я буду сидеть на твоей веранде с Биллом Макговерном, словно я самая старая дуэнья на всем белом свете? Надеюсь, не очень долго, потому что мы оба уже не самые новые экспонаты в выставочном зале.

— Ральф? — окликнула его Лоис с неожиданной тревогой. — Ты в порядке?

— Да, — сказал он, вновь опустив глаза на свои ладони. — Да, конечно.

— У тебя такое лицо, словно… Ну, я не знаю.

Ральф подумал, что, быть может, жара в сочетании с подъемом на Ап-Майл все-таки помутила чуть-чуть ему мозги. Потому что, в конце концов, это была Лоис, которую Макговерн всегда называл (сатирически приподняв левую бровь) «наша Лоис». И… Да, конечно, она была все еще в хорошей форме — стройные ноги, чудный бюст и эти замечательные глаза, — и, возможно, он был бы не прочь затащить ее в постель, и, может, она бы не отказалась. Но что потом? Если ей случится увидеть корешок билета, торчащий из книжки, которую он будет читать, станет она вытаскивать его, снедаемая слишком сильным любопытством и желанием узнать, какой фильм он ходил смотреть, чтобы подумать о том, что он не сумеет отыскать заложенное в книжке место?

Ральф полагал, что нет. Глаза у Лоис были замечательные, и не один раз он ловил свой взгляд, скользящий вниз по глубокому вырезу ее блузки, когда они втроем сидели на переднем крыльце и пили чай со льдом в вечерней прохладе, но он понимал, что маленькая головка может навлечь на большую голову крупные неприятности даже в семьдесят лет. Старость не оправдание для беспечности.

Он поднялся на ноги, зная, что Лоис смотрит на него, и изо всех сил постарался не сутулиться.

— Спасибо за заботу, — сказал он. — Не хочешь немного проводить старичка?

— Извини, я еду в центр. В швейном кружке появилась очень красивая шерсть, розовая, по-моему, афганская. Так что я подожду автобуса и пока поскучаю.

Ральф ухмыльнулся:

— Что ж, давай. — Он взглянул на ребятишек на детском бейсбольном поле. Пока он смотрел, парнишка с непомерной копной рыжих волос рванулся с третьей позиции, прыгнул головой вперед… и со звоном врезался в одну из стоек. Ральф вздрогнул, сразу представив себе машины «скорой помощи» со вспыхивающими огнями и воющими сиренами, но «макушка-морковка» со смехом вскочил на ноги.

— Пропустил, придурок! — крикнул он.

— Черта с два! — огрызнулся партнер, но тут же сам расхохотался.

— Тебе когда-нибудь хочется вернуться в этот возраст, Ральф? — спросила Лоис.

Он задумался, а потом сказал:

— Иногда. Чаще всего кажется, что в этом возрасте непросто жить. Заходи сегодня вечером, Лоис, посиди с нами.

— Может быть, — отозвалась она, и Ральф направился вверх по Харрис-авеню, чувствуя на себе взгляд ее замечательных глаз и изо всех сил стараясь держать спину прямо. Он полагал, что это у него получалось неплохо, но работа была не из легких. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким усталым.

Глава 2

1

Ральф договорился о визите к доктору Литчфилду меньше чем через час после разговора с Лоис на скамейке у парка; звонким сексуальным голоском секретарша сообщила ему, что может записать его на следующий вторник, на десять утра, если его устроит, и Ральф сказал ей, что это просто идеально. Потом Ральф повесил трубку, прошел в комнату, сел в кресло, развернутое в сторону Харрис-авеню, и стал думать о том, как доктор Литчфилд поначалу лечил мозговую опухоль его жены тайленолом-3 и брошюрками с описаниями различных способов расслабления. Потом он подумал о выражении, которое заметил в глазах Литчфилда после того, как результаты магнитных тестов подтвердили плохие показания компьютерного сканирования… О выражении неловкости и вины.

На противоположной стороне улицы горстка ребятишек, возвращавшихся в школу с перерыва, вышла из «Красного яблока», накупив леденцов и пирожных. Глядя, как они садятся на свои велосипеды и катят прочь по залитой солнцем жаркой улице в одиннадцать часов утра, он подумал то, что думал каждый раз, когда на поверхность его воспоминаний выплывали глаза Литчфилда: скорее всего это ложная память.

Дело в том, старина, что ты хочешь, чтобы Литчфилд смотрел с неловкостью… И даже более того, ты хочешь, чтобы он выглядел виноватым.

Вполне возможно, что так оно и было, вполне возможно, Карл Литчфилд был чудесным парнем и классным врачом, но тем не менее через полчаса Ральф снова позвонил в приемную Литчфилда. Он сказал секретарше с сексуальным голоском, что сверился сейчас со своим календарем и обнаружил, что десять утра в следующий вторник — это вовсе не идеальное для него время. Он совсем забыл, что уже записан на этот день к окулисту.

— Память у меня уже не та, что прежде, — извиняющимся тоном пояснил Ральф.

Секретарша предложила переписать его на тот же вторник — на два часа дня. Ральф пообещал подумать и перезвонить позже. Врешь, врешь, портки прожжешь, подумал он, кладя трубку, медленно вернулся к креслу и вновь уселся в него. Ты покончил с ним, верно?

Он полагал, что да. Не то чтобы доктор Литчфилд мог потерять из-за этого сон; если он и вспоминал про Ральфа, то никак не чаще, чем про то, как какой-нибудь очередной старый осел пукнул ему в физиономию во время осмотра простаты.

Ладно, так что же ты собираешься делать со своей бессонницей, Ральф?

— Сидеть спокойно полчаса перед сном и слушать классическую музыку, — сказал он вслух. — Куплю несколько памперсов на случай неожиданных естественных позывов.

Представив себе эту картину, он, к своему изумлению, расхохотался. Ему не очень понравились истерические нотки в этом смехе — если честно, смех был жутко неприятным, — но тем не менее прошло какое-то время, прежде чем он сумел остановиться.

Однако он полагал, что испробует предложение Гамильтона Дэвенпорта (хотя обойдется без памперсов, благодарим покорно), как пробовал почти все народные средства, которыми снабжали его знакомые из самых лучших побуждений. Это вызвало у него воспоминания о его первом народном средстве bona fide[13] и вслед за ними — еще одну улыбку.

То была идея Макговерна. Однажды вечером Билл сидел на крыльце, и, когда его верхний сосед вернулся из «Красного яблока» с порцией макарон и соусом, он кинул на него один взгляд сочувственно покачал головой и цокнул языком.

— Что это должно означать? — спросил Ральф, садясь рядом с ним. Сгущались сумерки. Чуть дальше вниз по улице маленькая девочка в джинсах и слишком большой для нее белой майке скакала через веревочку и напевала.

— Это значит, что ты выглядишь помятым, скрученным и измученным, — сказал Макговерн, большим пальцем сдвинул свою панаму на затылок и взглянул на Ральфа пристальнее. — По-прежнему не спишь?

— По-прежнему не сплю, — согласно кивнул Ральф.

Макговерн помолчал несколько секунд. Когда же он снова заговорил, то в его словах зазвучал тон абсолютного и окончательного — по сути дела, почти апокалиптического — приговора.

— Виски — вот ответ, — сказал он.

— Прости, что?

— Для твоей бессонницы, Ральф. Я не хочу сказать, что ты должен купаться в нем, — это вовсе не обязательно. Просто смешай столовую ложку меда с полпорцией виски и проглоти за пятнадцать — двадцать минут до того, как отправишься на боковую.

— Ты полагаешь? — с надеждой спросил Ральф.

— Могу сказать лишь, что со мной это сработало, а у меня были немалые трудности со сном, когда мне перевалило за сорок. Оглядываясь сейчас назад, могу сказать, что это был, пожалуй, главный кризис в моей жизни — шесть месяцев бессонницы и около года депрессии из-за плеши.

Хотя во всех книгах, которые Ральф изучал, говорилось, что выпивка — очень поганое средство, что на самом деле она нередко ухудшает положение, а не помогает, он все же попробовал. Он никогда не был особенно пьющим, поэтому начал не с половины порции, рекомендованной Макговерном, а с четверти, но через неделю, не принесшую ни малейшего облегчения, добрался до полной порции… а потом до двух. Однажды утром он проснулся в двадцать две минуты пятого с противной головной болью в сочетании со слабым вязким привкусом «Былых времен» на нёбе и понял, что впервые за последние пятнадцать лет страдает от похмелья.

— Жизнь слишком коротка для такого дерьма, — объявил он собственной пустой квартире, и на этом великому эксперименту с виски пришел конец.

2

Ладно, подумал Ральф, наблюдая за беспорядочным потоком утренних покупателей, входящих и выходящих из «Красного яблока» на другой стороне улицы. Положение таково: Макговерн говорит, что ты дерьмово выглядишь, ты чуть не свалился в обморок у ног Лоис Чэсс сегодня утром, и ты только что отменил визит к своему Старому Семейному Доктору. Так что же дальше? Пусть все идет своим чередом? Смириться с таким положением и пустить все на самотек?

В этой идее присутствовало определенное очарование Востока — судьба, карма и все такое, — но ему понадобится нечто большее, чем восточные чары, чтобы справиться с долгими часами по утрам. В книжках говорилось, что в мире есть люди (причем их довольно много), которые прекрасно довольствуются тремя или четырьмя часами сна по ночам. Есть даже такие, кому достаточно всего двух часов. Последних, конечно, очень мало, но такие есть. Однако Ральф Робертс не из их числа.

Ему было не столь важно, как он выглядит — он подозревал, что его деньки любований собственным отражением в каминном зеркале давно миновали, — как его самочувствие, и дело было уже не в том, что он чувствует себя не очень хорошо; он чувствовал себя ужасно. Бессонница охватила все стороны его жизни, подобно тому, как запах жареного чеснока на пятом этаже рано или поздно распространяется по всему зданию. Цвет начал утекать из предметов; мир начал приобретать унылый зернистый вид газетной фотографии.

Простые решения — например, разогреть ли замороженный обед себе на вечер или взять сандвич в «Красном яблоке» и отправиться на площадку для пикников возле шоссе 3 — стали трудными, почти болезненными. В последние несколько недель он все чаще ловил себя на том, что возвращается домой из видеопроката Дэйва не потому, что у Дэйва нечего посмотреть, а потому, что там слишком много всего, — он никак не мог решить, хочет ли он один из фильмов серии «Грязный Гарри»[14], или комедию Билли Кристалла, или, может быть, парочку старых серий «Звездного странствия». После нескольких подобных походов он падал в свое расшатанное кресло, чуть не плача от раздражения и… пожалуй, от страха.

Это поганое онемение чувств и разрушение способности принимать решения были не единственными проблемами, которые он стал приписывать бессоннице; его память о недавних событиях тоже начала подводить его. С тех пор как он ушел на пенсию из писчебумажного магазина, где закончил свою трудовую деятельность в должности бухгалтера и главного контролера, у него вошло в привычку по крайней мере раз в неделю, а то и два, ходить в кино. Он брал с собой Кэролайн вплоть до последнего года, когда она стала уже слишком больна, чтобы получать удовольствие от походов куда бы то ни было. После ее смерти он в основном ходил один, а пару раз Элен Дипно составляла ему компанию, когда Эд оставался дома с малышкой (сам Эд никогда не ходил в кино, ссылаясь на то, что у него от фильмов трещит голова). Ральф так привык звонить автоответчику в киноцентр, чтобы узнать время сеансов, что выучил номер наизусть. Но пока продолжалось лето, он все чаще ловил себя на том, что ему нужно заглядывать в справочник «Желтые страницы» — он уже не помнил точно последние четыре цифры телефона кинотеатра — 1317 или 1713.

— Да нет, 1713, — произнес он сейчас вслух. — Я же знаю.

Но знал ли он? Знал ли на самом деле?

Позвони еще раз Литчфилду. Давай, Ральф… Перестань копаться в обломках. Сделай что-нибудь конструктивное. А если Литчфилд и впрямь сидит у тебя в печенках, позвони кому-нибудь еще. В телефонном справочнике врачей не меньше чем всегда.

Пожалуй, что так, но, быть может, в семьдесят уже поздновато подбирать новых костоправов методом тыка. А Литчфилду он звонить не будет. Точка.

Ладно, так что же дальше, ты, старый упрямый козел? Еще парочка народных средств? Надеюсь, что нет, ибо таким аллюром ты очень скоро докатишься до глаз тритонов и сушеных жабьих языков.

Пришедший в голову ответ был словно прохладный ветерок в жаркий день… И ответ этот был прост до абсурда. Все его книжные изыскания этим летом были нацелены скорее на понимание проблемы, чем на поиск решения. Когда дело доходило до ответов, он почти всегда полагался на средства другого сорта — вроде меда с виски, даже когда книжки уже заверили его, что те скорее всего не сработают или подействуют лишь на короткое время. Хотя книжки и предлагали кое-какие относительно надежные методы борьбы с бессонницей, единственный, который Ральф действительно испробовал, был самым простым и самым очевидным: вечером пораньше ложиться в постель. Однако это не помогло — он просто пролежал без сна до половины двенадцатого или около того, потом уснул и проснулся по своему новому расписанию, — но что-нибудь другое могло помочь.

Во всяком случае, попробовать стоило.

3

Вместо того чтобы провести полдень за своим обычным яростным копанием на заднем дворике, Ральф пошел в библиотеку и порылся в книжках, которые уже просматривал прежде. Все авторы, казалось, сходились на том, что если не помогает пораньше ложиться в постель, то может помочь — ложиться попозже. Ральф отправился домой (помня о своих утренних приключениях, он поехал на автобусе), преисполненный робкой надежды. Это могло сработать. Если же не сработает, у него всегда остается Бах, Бетховен и Уильям Аккерман, к которым он может вернуться.

Первая проба этого метода, которая в одной из статей называлась «отложенным сном», закончилась смешно. Он проснулся в свое теперь уже обычное время (3.45 по цифровым часам на каминной полке в комнате) с затекшей спиной, ноющей шеей и поначалу никак не мог понять, каким образом он очутился в своем расшатанном кресле у окна и почему телевизор включен, а на экране нет ничего, кроме «снега» и похожего на рев прибоя треска статических разрядов.

Лишь когда он позволил себе осторожно повернуть голову назад, поддерживая шею ладонью, он понял, что же произошло. Он намеревался просидеть так по крайней мере до трех, а может, и до четырех часов — потом, мол, переберется в постель и как следует выспится. Во всяком случае, таков был его план. Вместо этого Наш-Невероятный-Страдалец-Бессонницей с Харрис-авеню отрубился в начале монолога Джей Лено, как ребенок, попытавшийся не засыпать всю ночь, просто чтобы узнать, на что это похоже. И в результате приключение, разумеется, закончилось пробуждением в этом проклятом кресле. Как сказал бы Джо Фрайди, проблема — та же, только в другом месте.

Тем не менее, все еще на что-то надеясь, Ральф улегся в постель, но желание спать (в отличие от потребности) прошло. Полежав без сна около часа, он снова вернулся в кресло — с подушкой, чтобы подложить ее под затекшую шею, и печальной ухмылкой на лице.

4

В его второй попытке, которую он предпринял на следующую ночь, уже не было ничего смешного. Сонливость начала охватывать его в обычное время — двадцать минут двенадцатого, как раз когда Пит Черни сообщал прогноз погоды на следующий день. На этот раз Ральф успешно боролся с ней на всем протяжении «Вупи» (хотя и едва не задремал во время диалога Вупи с его вечерней гостьей, Розанной Арнольд) и позднего ночного фильма, шедшего сразу вслед за сериалом. Это был старый фильм, где Оди Мерфи, казалось, вот-вот выиграет одной левой войну в Тихом океане. Порой Ральфу казалось, что у местных телепродюсеров существует неписаное правило: в ранние предутренние часы транслировать исключительно фильмы с Оди Мерфи или Джеймсом Бролином.

После того как последняя японская лодка была взорвана, второй канал вырубился. Ральф прокрутил все программы, ища еще какой-нибудь фильм, но не нашел ничего, кроме «снега». Наверное, он мог бы смотреть фильмы всю ночь, если бы подключил себе кабель, как Билл внизу или Лоис у себя дома: он помнил, что вносил абонирование кабельного телевидения в список дел на грядущий год. Но потом умерла Кэролайн, и кабельное ТВ — с домашним распределительным щитом или без такового — перестало казаться жизненной необходимостью.

Он отыскал экземпляр «Спортс иллюстрейтед» и стал просматривать статью о Женском теннисе, которую пропустил раньше, то и дело поглядывая на часы, когда стрелки начали подходить к 3.00. Вскоре он уже почти не сомневался, что это наконец сработает. Веки его налились такой тяжестью, словно их залили бетоном, и хотя он читал статью очень внимательно, не пропуская ни слова, все равно не имел ни малейшего представления о том, к чему клонит автор. Целые фразы просачивались сквозь его мозг не застревая — как космические лучи.

Я буду нормально спать этой ночью — я действительно думаю, что так будет. В первый раз за несколько месяцев солнце взойдет в мое отсутствие, и это не просто хорошо, дорогие друзья и соседи; это великолепно.

Потом, вскоре после трех часов, эта приятная сонливость начала пропадать. Она исчезла не так резко, как вылетает пробка из бутылки шампанского, а скорее, потихоньку утекла, как песок сквозь хорошее сито или вода — сквозь частично забитый сток. Когда Ральф понял, что происходит, его охватила не паника, а слабое отчаяние. Это было чувство, которое он определил как полную противоположность надежде, и когда он, шаркая шлепанцами, ковылял в спальню в четверть четвертого, то не мог вспомнить, чтобы его когда-нибудь охватывала более глубокая депрессия, чем сейчас. Он буквально задыхался в ней.

— Пожалуйста, Господи, всего чуть-чуть, хоть капельку, пока сорок раз моргну, — пробормотал он, выключая свет… Но он сильно подозревал, что эта молитва останется без ответа.

Она и осталась. Хотя к этому времени он не спал уже двадцать четыре часа подряд, последний след сонливости покинул его разум и тело к без четверти четыре. Он устал, это да — никогда в жизни он так жутко не уставал, — но усталость и сонливость, как он открыл для себя, порой находятся на разных полюсах. Сон — этот неприметный друг, лучшая и надежнейшая нянька всего человечества с начала времен — снова бросил его.

К четырем часам постель стала ненавистна Ральфу, как становилась каждый раз, когда он понимал, что не может извлечь из нее никакой пользы. Он опустил ноги на пол, почесал спутанные волосы на груди — уже почти все седые, — вылезающие из-под его расстегнутой пижамной куртки, снова влез в шлепанцы и проковылял обратно в комнату, где рухнул в кресло и опять выглянул на Харрис-авеню. Та лежала, как сценическая декорация, в которой единственный присутствующий актер даже не был человеком: это была дворняга, медленно трусившая вниз по Харрис-авеню в направлении Страуфорд-парка и холма Ап-Майл. Она как можно выше поджимала правую заднюю ногу, ковыляя на остальных трех.

— Привет, Розали, — пробормотал Ральф и протер рукой глаза.

Было утро четверга, день сбора мусора на Харрис-авеню, поэтому он не удивился при виде Розали, которая уже год или около того была бродячей достопримечательностью окрестностей. Она не спеша ковыляла по улице, обследуя ряды мусорных баков с разборчивостью изнуренного покупателя на блошином рынке.

Вот Розали — хромавшая сильнее, чем обычно, в это утро и выглядевшая такой же усталой и разбитой, каким ощущал себя Ральф, — нашла что-то похожее на крупную говяжью кость и потрусила прочь, зажав ее в зубах. Ральф следил за ней, пока она не скрылась из виду, а потом просто сидел, сложив руки на коленях и уставившись на молчаливый квартал, где оранжевые фонари с лампами высокого накаливания лишь усиливали иллюзию, будто Харрис-авеню не что иное, как сценическая декорация, опустевшая после того, как закончилось вечернее представление и актеры разошлись по домам; фонари светились, как прожектора в сужающейся перспективе — сюрреалистической, похожей на галлюцинацию.

Ральф Робертс сидел в кресле, в котором за последнее время провел так много ранних утренних часов, и ждал, когда свет и движение вторгнутся в безжизненный мир под ним. Наконец первый двуногий актер — рассыльный мальчишка Пит — появился на сцене справа на своем «рэйли». Он катил на велосипеде вверх по улице и расшвыривал свернутые газеты из перекинутой через плечо сумки, каждый раз довольно точно попадая в то крыльцо, в которое целился.

Ральф какое-то время наблюдал за ним, потом испустил вздох, который, казалось, исторгся аж из самого подвала, и встал, чтобы заварить себе чай.

— Что-то я не припомню, чтобы хоть когда-то я читал про такое дерьмо в своем гороскопе, — глухо произнес он, открыл кран на кухне и начал наполнять чайник.

5

Это долгое утро четверга и еще более долгий день преподали Ральфу ценный урок: не насмехаться над тремя или четырьмя часами сна по ночам только лишь оттого, что всю свою жизнь он прожил с ошибочным представлением, будто у него есть право на как минимум шесть, а обычно — семь. Это также послужило отвратительным предвидением: если положение не исправится, подобное самочувствие может стать постоянным — он будет чувствовать себя так большую часть суток. Черт, все время. Он уходил в спальню в десять, а потом снова в час, надеясь, что хоть ненадолго уснет — сойдет и четверть часа, а полчаса станут просто чудесным спасением, — но не мог даже задремать. Он жутко устал, но ему ни капельки не хотелось спать.

Около трех часов он решил приготовить себе чашку супа «Липтон». Наполнив чайник водой, он поставил его кипятить и открыл шкаф над столиком, где держал приправы, специи и различные пакетики с пищей, которую, похоже, едят лишь астронавты и старики — порошок нужно лишь развести в горячей воде.

Бесцельными движениями он передвигал жестянки и бутылочки, а потом просто глазел какое-то время в шкафчик, словно ожидая, что коробка с суповыми пакетами волшебным образом появится в том пространстве, которое он освободил. Когда она не появилась, он повторил весь процесс, только на этот раз передвигая предметы обратно на их места, после чего снова уставился туда в вялом замешательстве, которое в последнее время (к счастью, Ральф об этом не знал) становилось доминирующим выражением на его лице.

Когда чайник заорал, он поставил его на одну из задних конфорок и снова уставился в шкаф. В голове у него забрезжила — медленно, очень медленно — мысль, что, должно быть, он съел последний пакетик супа «Липтон» вчера или позавчера, хотя при всем желании не мог этого вспомнить.

— Что тут удивительного? — спросил он у коробочек и бутылочек, стоящих в раскрытом шкафчике. — Я так устал, что уже не помню, как меня зовут.

«Нет, помню, — подумал он. — Леон Рэдбоун. Вот так-то!»

Шутка была не из лучших, но он почувствовал, как слабая улыбка — легкая как перышко — тронула его губы. Он прошел в ванную, причесался и спустился вниз. А вот и Оди Мерфи — делает вылазку на вражескую территорию в поисках съестных припасов, подумал он. Первая цель: одна коробка куриного «Липтона» и пакетики рисового супа. Если обнаружение и взятие этих объектов окажется невозможным, я перехожу ко второй: лапша с говядиной. Я знаю, задание рискованное, но…

— …Но лучше всего я действую в одиночку, — закончил он, выходя на крыльцо.

Старая миссис Перрайн, случайно проходившая мимо, окинула Ральфа острым взглядом, но ничего не сказала. Он подождал, пока она пройдет чуть дальше по тротуару, — в это утро он не чувствовал себя способным на разговоры с кем бы то ни было, и уж менее всего с миссис Перрайн, которая в свои восемьдесят два все еще умела отыскивать для себя стимулирующую и общественно полезную работу для подразделений морской пехоты на Паррис-Айленде. Ральф делал вид, что изучает паукообразное растение, свисавшее с крючка под карнизом крыльца, пока она не отошла на безопасное, по его мнению, расстояние, а потом перешел через Харрис-авеню и зашагал к «Красному яблоку», где и начались настоящие беды.

6

Он вошел в магазин, вновь раздумывая над эффектным провалом эксперимента с «отложенным сном» и спрашивая себя, не являются ли советы в библиотечных книгах всего-навсего элитарной версией все тех же народных средств, которыми все его знакомые, казалось, просто-таки жаждали поделиться с ним. Это была неприятная мысль, но Ральф счел, что его мозг (или сила, находящаяся за мозгом, которая на самом деле и устраивала эту медленную пытку) уже посылал ему сообщение, куда более неприятное: У тебя есть окошко сна, Ральф. Оно не так велико, как было когда-то, и, кажется, с каждой неделей становится все уже, но лучше скажи спасибо за то, что имеешь, поскольку маленькое окошко лучше, чем никакого. Теперь ты ведь понимаешь это, не так ли?

— Да, — пробормотал Ральф, идя по центральному проходу к ярко-красным коробкам с супами. — Я это прекрасно понимаю.

Сью, продавщица, работавшая во вторую смену, весело рассмеялась.

— Наверное, у вас полно денег в банке, Ральф, — сказала она.

— Прошу прощения? — отозвался он не оборачиваясь; он изучал красные коробки. Вот лук… лущеный горох… говядина с лапшой… Но где же, черт возьми, курица с рисом?

— Мама всегда говорила, что у людей, которые говорят сами с собой, полно… О Боже мой!

На секунду Ральфу показалось, что она просто произнесла какое-то словосочетание — слишком сложное, чтобы его усталый мозг смог сразу ухватить его смысл… Вроде того как люди, разговаривающие сами с собой, обращаются прямо к Богу, или что-то подобное… Но тут она закричала. Он как раз нагнулся, чтобы проверить коробки на нижней полке, и крик заставил его так резко выпрямиться, что у него хрустнули колени. Он быстро повернулся ко входу в магазин, задев верхнюю полку стенда с супами локтем и сбросив в проход с полдюжины красных коробок.

— Сью? Что случилось?

Сью не обратила на него никакого внимания. Она смотрела через дверь наружу, прижав сжатые в кулаки ладони к губам и широко раскрыв свои карие глаза.

— Господи, гляньте… Это же кровь! — хрипло крикнула она.

Ральф повернулся дальше, сбив в проход еще несколько липтоновских коробок, и выглянул на улицу через грязную витрину «Красного яблока». От того, что он увидел, у него перехватило дыхание, и ему потребовалось несколько секунд — может быть, пять, — чтобы понять, что избитая, окровавленная женщина, бредущая пошатываясь к «Красному яблоку», — это Элен Дипно. Ральф всегда считал Элен самой хорошенькой женщиной западной части города, но сейчас ее никто не назвал бы хорошенькой. Один глаз у нее распух и закрылся, у левого виска виднелся глубокий порез, который уже начинал затягиваться отвратительной опухолью вокруг свежей ссадины; ее распухшие губы и щеки были измазаны кровью, все еще льющейся из носа. Элен брела через маленькую автомобильную стоянку у «Красного яблока» к двери как пьяница; ее оставшийся зрячим глаз, казалось, ничего не видел — просто уставился в пространство.

Однако ее внешний вид все-таки ужаснул его меньше, чем то, как она держала Натали. Она несла скулящую испуганную девчушку, небрежно прижав к бедру, как могла бы лет десять — двенадцать назад тащить в школу книжки.

— Господи Иисусе, она же уронит ребенка! — завопила Сью, но не двинулась с места, хотя и стояла шагов на десять ближе к двери, чем Ральф; она просто стояла, прижав ко рту ладони и вытаращив глаза.

С Ральфа слетела вся его усталость. Он ринулся по проходу, распахнул дверь, выбежал на улицу и как раз вовремя успел схватить Элен за плечи, когда она ударилась бедром о морозильную камеру — к счастью, не тем, на котором болталась Натали, — и откачнулась в противоположную сторону.

— Элен! — заорал он. — Господи, Элен, что случилось?

— М-м-м? — переспросила она с тусклым недоумением в голосе, совершенно не похожем на голос энергичной молодой женщины, которая иногда ходила вместе с Ральфом в кино и млела от Мела Гибсона. Ее здоровый глаз уставился на него, и он увидел в нем лишь то же тусклое недоумение — взгляд, говоривший, что эта женщина не знает, кто она такая, не говоря уже о том, где находится, что с ней случилось и когда. — М-м-м? Рал? Чего?

Ребенок скользнул вниз. Ральф отпустил Элен, потянулся к Натали и успел ухватить одну из лямок ее комбинезончика. Нат заорала, взмахнула ручонками и уставилась на него огромными темно-синими глазами.

Он просунул другую руку между ножками Натали за долю секунды до того, как лямка, за которую он ухватился, оторвалась. Одно мгновение хнычущая девчушка балансировала на его ладони, как гимнастка, и Ральф чувствовал ладонью сырой бугорок ее памперса через комбинезон. Потом он подвел вторую руку ей под спинку и поднял на уровень своей груди. Сердце у него гулко колотилось, и даже теперь, когда девчушка была в безопасности у него на руках, он все еще продолжал видеть, как она падает и как ее головка, обрамленная чудными волосиками, ударяется о загаженную окурками мостовую с ужасным треском.

— М-м-м? Кто? Рал? — спросила Элен.

Она увидела Натали на руках у Ральфа, и взгляд здорового глаза стал чуть более осмысленным. Она подняла руки, протянула их к малышке, и пухленькие ручки Натали потянулись навстречу. Потом Элен пошатнулась, ударилась о стену здания и качнулась назад. Одна ее нога зацепилась за другую (Ральф увидел брызги крови на ее маленьких белых кроссовках, и все вокруг стало поразительно ярким; цвет возвратился в мир, по крайней мере на время), и она упала бы, если бы в этот момент Сью не решилась наконец выйти из «Красного яблока». Вместо того чтобы упасть, Элен привалилась к раскрывшейся двери магазинчика и застыла, как пьяный у фонарного столба.

— Рал? — Ее взгляд стал еще более осмысленным, и Ральф увидел, что он полон не столько недоумения, сколько недоверия. Она сделала глубокий вдох и постаралась выдавить разумные слова из своих распухших губ: — Да-а… Да-ай мне малы-ыку. Малы-ыку. Да-ай мне… На-а-ли.

— Не сейчас, Элен, — сказал Ральф. — Ты еще нетвердо стоишь на ногах.

Сью все еще придерживала дверь с другой стороны, чтобы Элен не упала. Щеки и лоб у девчонки были пепельно-серого цвета, глаза полны слез.

— Выходи, — сказал ей Ральф. — Поддержи ее, чтобы она не упала.

— Я не могу! — всхлипнула Сью. — Она вся в кро-кро-крови!

— Да прекрати же ты, ради Бога! Это Элен! Элен Дипно с нашей улицы!

И хотя Сью должна была сама это знать, произнесенное вслух имя сделало свое дело. Сью выскользнула из открытой двери и, когда Элен снова отшатнулась, завела руку ей за плечи и крепко обняла ее. С лица Элен все еще не сходило выражение недоверчивого удивления. Ральфу становилось все труднее и труднее смотреть на это: желудок подступал к горлу.

— Ральф? Что произошло? Это несчастный случай?

Он повернул голову и увидел Билла Макговерна, стоявшего на краю парковочной площадки. На нем была одна из его аккуратных голубых рубашек с отглаженными складками на рукавах, и он прикрывал глаза от солнца своей длиннопалой, на удивление изящной ладонью. Что-то странное было в этой позе, Билл казался голым, что ли, но у Ральфа не было времени раздумывать, в чем дело; слишком много всего свалилось на него сейчас.

— Это не несчастный случай, — сказал он. — Ее избили. На, возьми ребенка.

Он протянул Натали Макговерну, который поначалу отдернул руки, но тут же взял малышку. Натали стала снова кричать. Макговерн, похожий на человека, которому только что вручили переполненный рвотный пакетик, держал плачущую и болтающую ножками девочку на вытянутых руках. За его спиной стала собираться небольшая толпа, в основном подростки в бейсбольной форме, возвращавшиеся со спортплощадки после матча. Они глазели на распухшее и окровавленное лицо Элен с неприятной алчностью, и Ральф поймал себя на мысли о библейской притче про то, как Ной напился: хорошими сыновьями оказались те, что отвернулись от голого старика, лежащего в своем шатре, плохим — тот, что смотрел…

Он осторожно приобнял Элен за плечи. Здоровый глаз Элен вновь уставился на него. Она произнесла его имя — более отчетливо на этот раз, более уверенно, и от признательности, которую Ральф уловил в этом заплетающемся голосе, ему захотелось зареветь.

— Сью… возьми ребенка. Билл не умеет обращаться с малышами.

Продавщица послушалась, умело и аккуратно устроив Натали у себя на руках. Макговерн поблагодарил ее улыбкой, и Ральф вдруг понял, что неправильно в его внешности. Макговерн был без своей панамы, которая казалась такой же неотъемлемой его частью (по крайней мере летом), как жировик на переносице.

— Эй, мистер, что случилось? — спросил один из парней в бейсбольной форме.

— Ничего, что бы тебя касалось, — ответил Ральф.

— Она выглядит так, словно провела пару раундов с Риддиком Боуи.

— Не-а, с Тайсоном, — возразил другой, и… Невероятно, но вслед за этим раздался взрыв смеха.

— Убирайтесь отсюда! — заорал на них Ральф, неожиданно разъярившись. — Идите разносите свои газеты! Займитесь своим делом!

Они отошли на несколько шагов, но не разошлись. Они смотрели не на киноэкран, а на настоящую кровь.

— Элен, ты можешь идти?

— Та, — сказала она. — Тумаю… Думаю, да.

Он осторожно провел ее через распахнутую дверь в «Красное яблоко». Она двигалась медленно, волочила ноги, как старуха. Запах пота и отработанного адреналина струился из ее пор, отдавая чем-то скисшим, и Ральф почувствовал, как его желудок снова выворачивает наизнанку. Дело было не в запахе, вовсе нет; дело было в усилии связать эту Элен с кокетливой и хорошенькой сексуальной женщиной, с которой он разговаривал вчера, когда она занималась своими цветочными клумбами.

Неожиданно Ральф вспомнил еще кое-что про вчерашний день. На Элен были голубые шорты, довольно короткие, и он заметил тогда несколько ссадин на ее ногах — большое желтое пятно на левом бедре и более свежий темный синяк на правой щиколотке.

Он подвел Элен к маленькому служебному помещению за кассовым аппаратом, глянул в выпуклое зеркало, встроенное в углу и предназначенное для защиты от воров, и увидел в нем Макговерна, придерживавшего дверь для Сью.

— Запри дверь, — сказал он не оборачиваясь.

— Послушайте, Ральф, мне не разрешается…

— Только на несколько минут, — сказал Ральф. — Пожалуйста.

— Ну… Ладно. Пускай.

Ральф услышал щелчок задвижки и усадил Элен в твердое пластиковое кресло возле захламленного письменного стола. Потом он снял трубку телефона и нажал кнопку, помеченную цифрами 911. Прежде чем раздался гудок на том конце, к телефону протянулась испачканная в крови рука и нажала на серую кнопку отбоя.

— Не на… Рал. — Она с видимым усилием глотнула и попыталась снова: — Не надо. Нет…

— Надо, — возразил Ральф. — Я это сделаю.

Теперь в ее здоровом глазу он увидел ничем не замутненный страх.

— Нет, — сказала она. — Пожалуйста, Ральф. Не надо. — Она поглядела куда-то мимо него и снова протянула руки. Смиренное, молящее выражение на ее избитом лице заставило Ральфа вздрогнуть от отчаяния.

— Ральф! — позвала его Сью. — Она хочет, чтобы я отдала ей ребенка.

— Вижу. Отдай.

Сью передала Натали Элен, и Ральф увидел, как малышка — он не сомневался, что ей было уже чуть больше годика, — обвила ручонками шею матери и уткнулась личиком ей в плечо. Элен поцеловала Натали в макушку. Это явно причинило ей боль, но она сделала это снова. И еще раз. Глядя на нее сверху вниз, Ральф видел кровь, забившуюся в складки основания шеи Элен, как грязь. Неожиданно он почувствовал, как в нем снова начала пульсировать злость.

— Это Эд, верно? — спросил он.

Конечно, это Эд — не станешь же ты нажимать кнопку отбоя на телефоне, когда кто-то пытается дозвониться по номеру 911, если тебя избил посторонний, — но он должен был спросить.

— Да, — сказала она еле слышным шепотом, затерявшимся в чудесном облачке волос ее маленькой дочурки. — Да, это был Эд. Но… нельзя звонить в полицию. — Она посмотрела вверх, и взгляд ее здорового глаза был полон страха и горя. — Пожалуйста, Ральф, не звоните в полицию. Мне даже подумать страшно, что отец Натали угодит за решетку за… за…

Элен разразилась слезами. На мгновение Натали вытаращилась на свою мать с комическим удивлением, а потом тоже разревелась.

7

— Ральф? — неуверенно окликнул Макговерн. — Хочешь, я принесу ей тайленол или что-нибудь еще?

— Не надо, — ответил он. — Мы не знаем, что с ней и как сильно она ранена. — Он перевел взгляд на витрину, не желая видеть, что происходит там, снаружи, надеясь, что не увидит, но тем не менее увидел все: жадные физиономии, заполонившие все пространство от витрины до холодильника с пивом, загораживающего обзор. Некоторые из любопытных приставляли ладони к обеим сторонам лица, чтобы стекло не отсвечивало.

— Что нам делать, ребята? — спросила Сью, глядя на зевак и нервно теребя кайму вырезанной из материи эмблемы с красным яблоком, которую были обязаны носить служащие магазина. — Если компания узнает, что я заперла дверь в рабочие часы, я наверняка потеряю работу.

Элен потянула его за руку.

— Пожалуйста, Ральф, — повторила она, только из распухших губ вылетело: «Пошааста, Раф». — Не звоните никуда.

Ральф неуверенно взглянул на нее. За свою жизнь он повидал много женщин со ссадинами и нескольких (хотя если честно, то немногих), которых избили гораздо более жестоко, чем Элен. Однако это не всегда выглядело так уж зловеще. Его разум и мораль формировались в то время, когда люди считали все происходящее между мужем и женой за закрытыми дверями брака их личным делом, включая размахивающего кулаками мужчину и разящую своим острым язычком женщину. Взрослых людей все равно уже поздно учить хорошим манерам, а встревание в чужие семейные дела — даже с самыми лучшими намерениями — слишком часто превращает друзей во врагов.

Но потом Ральф вспомнил, как Элен тащила Натали, когда шатаясь брела через парковочную площадку — небрежно прижав к бедру, как учебник. Если бы она уронила малышку на площадке или прямо посреди Харрис-авеню, то, наверное, даже не заметила бы; Ральф полагал, что лишь инстинкт заставил Элен взять ребенка с собой. Она не хотела оставлять Нат на попечение мужчины, который избил ее так, что она могла видеть только одним глазом и произносить лишь невнятные, скомканные слоги.

Вспомнил он и еще кое о чем — о том, что было связано с днями, последовавшими сразу за смертью Кэролайн в нынешнем году. Он сам поражался тогда глубине своего горя — в конце концов эта смерть не была неожиданной; раньше ему казалось, что он пережил большую часть горя, пока Кэролайн была еще жива, — и горе это делало его робким и беспомощным в последних приготовлениях, связанных со смертью жены и ее похоронами. Он сумел позвонить в похоронное бюро «Брукингс-Смит», но именно Элен взяла бланк извещения о смерти в «Дерри ньюс» и помогла ему заполнить его; именно Элен ездила с ним забирать гроб (от Макговерна, ненавидевшего смерть и любые связанные с ней процедуры, было мало толку); именно Элен помогла ему выбрать венок — с надписью Любимой жене. И разумеется, это Элен организовала небольшие поминки после похорон, заказав сандвичи в кондитерской Фрэнка, а прохладительные напитки и пиво — в «Красном яблоке».

Элен делала все это для него, когда сам он был растерян и беспомощен. Так разве не обязан он отплатить добром за ее заботу, даже если в данный момент Элен и не может расценить его помощь как добро?

— Билл! — позвал он. — Как ты думаешь?

Макговерн перевел взгляд с Ральфа на Элен, сидевшую в красном пластиковом кресле с низко опушенным разбитым лицом, а потом снова на Ральфа. Он вытащил носовой платок и нервно вытер губы.

— Не знаю. Я очень люблю Элен и хочу поступить правильно — ты же знаешь, что хочу, — но в подобных случаях… Кто знает, что тут правильно, а что нет?

Вдруг Ральф вспомнил, что обычно говорила Кэролайн, когда он начинал стонать и нудить по поводу каких-нибудь неприятных дел, которыми ему не хотелось заниматься, — всяких поручений, которые ему не хотелось выполнять, или деловых звонков, которые не хотелось делать: «Путь обратно в Райский Сад неблизок, родной, так что не надо стонать по мелочам».

Он снова потянулся к телефону, и на этот раз, когда Элен схватила его за запястье, он оттолкнул ее.

— Вы звоните в полицейский участок Дерри, — сообщил ему записанный на пленку голос. — Нажмите единицу для вызова аварийных служб. Нажмите двойку для связи с полицией. Нажмите тройку, если хотите оставить информацию.

Ральф сообразил, что ему нужны все три варианта, секунду поколебался, а потом нажал двойку. Раздался гудок, и женский голос произнес:

— Это полиция-911, чем могу вам помочь?

Он сделал глубокий вдох и сказал:

— Говорит Ральф Робертс. Я нахожусь в магазине «Красное яблоко» на Харрис-авеню вместе с моей соседкой с той же улицы. Ее зовут Элен Дипно. Ее довольно сильно избили. — Он тихонько дотронулся ладонью до щеки Элен, и она прижалась лбом к его торсу. Он ощутил жар, исходивший от ее кожи, даже через рубашку. — Пожалуйста, приезжайте как можно быстрее.

Он повесил трубку и присел на корточки возле Элен. Его заметила Натали, радостно гукнула и протянула ручонку, чтобы дружески ущипнуть его за нос. Ральф улыбнулся, поцеловал ее крошечную ладошку, а потом взглянул на Элен.

— Прости меня, Элен, — сказал он, — но я должен был. Я не мог поступить иначе. Ты понимаешь это? Я не мог не сделать этого.

— Я ничефо не понимаю! — воскликнула она. Нос у нее перестал кровоточить, но, подняв руку, чтобы утереть его, она тут же откачнулась назад от прикосновения своих собственных пальцев.

— Элен, почему он сделал это? Почему Эд вдруг так избил тебя?

Он поймал себя на воспоминании о других ее ссадинах — быть может, множестве ссадин. Если их действительно было много, значит, он почти ничего не замечал до сих пор. Из-за смерти Кэролайн. И из-за бессонницы, которая пришла следом. Как бы там ни было, Ральф не верил, что это — первый раз. Эд явно давал волю рукам и раньше. Сегодня, возможно, произошел чудовищный срыв, но это был не первый раз. Ральф сформулировал про себя эту мысль и признал ее логичной, но обнаружил, что все равно не может представить себе, как Эд действовал. Он легко мог нарисовать в воображении быструю усмешку Эда, его оживленные глаза и то, как его руки неустанно двигаются, когда он разговаривает, но… Как ни старался, все равно он не смог представить, как этими самыми руками Эд дубасит свою жену.

Потом всплыло еще одно воспоминание: Эд, шагающий на негнущихся ногах к человеку, вылезшему из голубого пикапа — это был «форд-рейнджер», верно? — а потом открытой ладонью бьющий толстяка в подбородок. Это воспоминание словно распахнуло дверь в кладовку Фиббера Макги из старой радиопостановки — только оттуда вывалилась не груда старья, а целая серия ярких картинок и образов того дня, в прошлом июле. Тучи, сгущающиеся над аэропортом. Рука Эда, выскакивающая из окошка «датсуна» и машущая вверх и вниз, словно таким образом он мог заставить ворота открываться быстрее. Шарф с китайскими иероглифами.

Эй, эй, Сюзан Дэй, сколько убила сегодня детей? — услышал Ральф у себя в голове голос Эда и уже прекрасно знал, что сейчас скажет Элен, еще до того, как она успела раскрыть рот.

— Так глупо, — тускло произнесла она. — Он ударил меня, потому что я подписала петицию, — вот и все. Их таскают по всему городу. Кто-то сунул мне ее под нос, когда я шла позавчера на рынок. Там говорили что-то про голоса в пользу «Женского попечения». И все вроде правильно. Кроме того, малышка капризничала, вот я и взяла и просто…

— Ты просто подписала ее, — мягко закончил Ральф.

Она кивнула и снова начала плакать.

— Что за петиция? — поинтересовался Макговерн.

— За то, чтобы позвать Сюзан Дэй в Дерри, — объяснил ему Ральф. — Она феминистка…

— Я знаю, кто такая Сюзан Дэй, — раздраженно перебил Макговерн.

— Ну вот, горстка людей и пытается заманить ее сюда, чтобы она выступила с речью. В защиту «Женского попечения».

— Когда Эд сегодня вернулся домой, он был в прекрасном настроении, — сквозь слезы пробормотана Элен. — Так почти всегда бывает по четвергам, потому что он работает только полдня. Он болтал про то, как проведет остаток дня, делал вид, что читает книжку, а на самом деле просто глазел на поливалку… ну, знаешь, как он обычно…

— Да, — сказал Ральф, вспоминая, как Эд сунул руку в один из бочонков толстяка, и хитроватую улыбку

(я знаю фокусы и почище)

на его лице. — Я знаю, как он обычно.

— Я послала его за детским питанием… — Ее голос зазвучал громче и сделался сердитым и испуганным. — Я не знала, что он расстроится… По правде сказать, я совсем забыла, что подписала эту чертову штуковину… И я до сих пор не знаю точно, почему он так расстроился… Но… Но когда он вернулся… — Она судорожно прижала к себе Натали.

— Ш-ш-ш, Элен, успокойся, все в порядке.

— Нет, ни в каком не в порядке! — Она подняла на него взгляд; слезы струились из одного глаза и вытекали из-под распухшего века другого. — Ни в каком не в по… по… рядке! Почему он не остановился в этот раз? И что теперь будет? Со мной и с ребенком? Куда нам деваться? У меня нет никаких денег, только те, что на нашем общем банковском счету… У меня нет работы… Ох, Ральф, зачем вы позвонили в полицию? Вы не должны были этого делать! — И она стукнула по его предплечью маленьким бессильным кулачком.

— Ты нормально справишься, — сказал он. — У тебя здесь полно друзей.

Но он почти не слышал собственного голоса и даже не почувствовал слабого удара ее кулачка. Гнев пульсировал в его груди и в висках, словно билось второе сердце.

Она не сказала: «Почему он не остановился?» Она сказала: «Почему он не остановился в этот раз?»

В этот раз.

— Элен, где сейчас Эд?

— Дома, наверное, — безжизненно ответила она.

Ральф потрепал ее по плечу, потом повернулся и двинулся к двери.

— Ральф? — окликнул его Макговерн. В его голосе прозвучали нотки ужаса. — Куда ты идешь?

— Запри за мной дверь, — велел Ральф Сью.

— Господи, мне не положено этого делать. — Сью с сомнением взглянула на ряд зевак, заглядывавших внутрь через грязную витрину. Тех стало еще больше. — Я не могу…

— Можешь, — сказал он и склонил голову набок, уловив вой приближающейся сирены. — Слышишь?

— Да, но…

— Полицейские скажут тебе, что делать, и твой босс не станет на тебя сердиться — скорее всего он наградит тебя медалью за то, что ты поступила правильно.

— Тогда я поделюсь ею с вами, — сказала она и снова взглянула на Элен. Краски уже начали приливать к лицу Сью, но оно еще оставалось бледным. — Боже мой, Ральф, вы только поглядите на нее! Неужели он правда избил ее за то, что она подписала какую-то идиотскую бумагу в «Ка-эс»[15]?

— Похоже, — ответил Ральф. Голос Сью звучал вполне внятно, но как бы откуда-то издалека. Ярость подступила гораздо ближе — казалось, она обхватывает его шею своими горячими лапами. Он пожалел, что ему уже не сорок или даже не пятьдесят и он не сумеет дать Эду отведать его собственного лекарства. Но у него возникла идея, что неплохо будет хотя бы попытаться сделать это.

Он уже отодвигал засов на двери, когда Макговерн ухватил его за плечо:

— Что ты собираешься делать?

— Пойти навестить Эда.

— Ты шутишь? Он же раздерет тебя на куски, если ты покажешься ему на глаза. Ты что, не видишь, что он сделал с ней?

— Еще как вижу, — ответил Ральф. Слова прозвучали не совсем рычанием, но достаточно близко к этому, чтобы заставить Макговерна поспешно отдернуть руку.

— Твою мать, Ральф, тебе же семьдесят лет — ты что, забыл? Если забыл, так вспомни. Элен сейчас нужен друг, а не избитый старый хрыч, которого она сможет навещать в больнице, потому что он будет лежать в соседней палате.

Билл, конечно, был прав, но это лишь еще сильнее разозлило Ральфа. Он полагал, что к этому приложила руку и бессонница — она усиливала его злость и затуманивала способность рассуждать здраво, — но ему было наплевать. В каком-то смысле злость явилась облегчением. И это было куда лучше, чем бессмысленно и вяло ползать в мире, где все окутано темно-серыми тенями.

— Если он изобьет меня как следует, мне дадут димедрол и я хоть нормально высплюсь ночью, — сказал он. — А теперь отстань от меня, Билл.

Быстрым шагом он пересек стоянку возле «Красного яблока». К магазину подъезжала полицейская машина с голубыми мигалками. На него посыпались вопросы: Что случилось? Она в порядке? — но Ральф не обратил на них никакого внимания. Он задержался на тротуаре, подождав, пока полицейская машина не свернет на стоянку, а потом все тем же быстрым шагом перешел через Харрис-авеню; Макговерн, тревожно озираясь, потащился вслед за ним, держась, впрочем, на приличном расстоянии.

Глава 3

1

Эд и Элен Дипно жили в маленьком особнячке — шоколадно-коричневом, ухоженном, как игрушка, домике вроде тех, что пожилые женщины часто называют милыми, — на четыре номера выше двухэтажного дома, в котором обитали Ральф и Билл Макговерн. Кэролайн любила повторять, что семейство Дипно принадлежит к «Церкви Современных Яппи»[16], хотя ее искреннее расположение к ним лишало эту фразу всякой ядовитости. Элен и Эд были умеренными вегетарианцами, считавшими как рыбу, так и молочные продукты вполне удобоваримыми, на последних выборах они голосовали за Клинтона, и на бампере машины, стоявшей на подъездной дорожке — теперь это был уже не «датсун», а новенький микроавтобус одной из последних моделей, — красовались наклейки с надписями: РАСЩЕПЛЯЙТЕ ДЕРЕВО, А НЕ АТОМ и МЕХ НА ЖИВОТНЫХ, А НЕ НА ЛЮДЯХ.

Дипно наверняка до сих пор хранили все пластинки, которые были приобретены в шестидесятые — Кэролайн считала эту черту одной из наиболее приятных в них, — и теперь, когда Ральф подходил к особнячку, сжав кулаки, он услышал, как Грэйс Слик, подвывая, напевает песню, популярную некогда в Сан-Франциско:

Алиса росла от таблеток,

Алиса от них уменьшалась.

А те, что дает тебе мамочка,

Не действуют. Вот это жалость!

Музыка раздавалась из динамика размером с почтовую марку, стоявшего на миниатюрном крылечке. Оросительная установка вертелась на лужайке и издавала негромкое «иша-иша-иша», выбрасывая в воздух радужные струи, и влажное пятно на подъездной дорожке становилось все шире. Эд Дипно сидел без рубахи в садовом кресле, слева от бетонной дорожки, скрестив ноги, и так отрешенно смотрел на небо, словно пытался решить, похоже ли пробегавшее над головой облако на лошадь или на единорога. Одна босая ступня подергивалась в такт музыке. Раскрытая книга, лежавшая корешком вверх у него на коленях, вполне соответствовала музыке, льющейся из динамика. «Пастушки тоже понимают блюз» Тома Робинса.

Ни дать ни взять — чудесный летний пейзажик; идиллическая сценка из безмятежной жизни в маленьком городишке, которую вполне мог бы изобразить Норман Рокуэлл[17]. А потом озаглавить: «Воскресный полдень». Вот только нужно бы счистить кровь с суставов пальцев Эда и стереть капельку крови с левой линзы его круглых, как у Джона Леннона, очков.

— Ральф, ради Бога, не ввязывайся в драку! — прошипел Макговерн, когда Ральф сошел с дорожки и двинулся через лужайку. Он прошел через холодный душ оросительной установки на лужайке, почти не почувствовав его.

Эд повернулся, увидел его, и лицо у него расплылось в солнечной улыбке.

— Эй, Ральф! — сказал он. — Рад вас видеть, дружище!

В своем воображении Ральф увидел, как он подходит, толкает кресло Эда, переворачивает и вытряхивает его хозяина на лужайку. Он увидел, как глаза Эда расширяются за линзами его очков от шока и изумления. Видение было столь реальным, что он увидел даже, как солнце отразилось в циферблате часов Эда, когда тот пытался сесть.

— Возьмите себе пивка и присаживайтесь, — тем временем говорил Эд. — Хотите, сыграем партию в шахматы…

— Пивка? Партию в шахматы? Господи Иисусе, Эд, что с вами случилось?

Эд сразу не ответил, а лишь взглянул на Ральфа испуганно и одновременно злобно. Удивление в его лице перемешалось со стыдом; у него был в эту минуту взгляд человека, готового выпалить: «А-а, черт, родная… Я опять забыл вынести мусор?»

Ральф ткнул пальцем вниз с холма, мимо Макговерна, который стоял — он бы укрылся, если бы там было за чем укрыться, — возле мокрого пятна на дорожке, тревожно наблюдая за ними. К первой полицейской машине присоединилась вторая, и до Ральфа доносился треск радиосигналов из их открытых окон. Толпа сильно выросла.

— Полиция прикатила из-за Элен! — выпалил он, уговаривая себя не кричать, твердя себе, что крик делу не поможет, но все равно он кричал. — Они там, потому что ты избил жену, до тебя что, не дошло?

— А-а, — сказал Эд и уныло потер свою щеку. — Это.

— Да, это, — сказал Ральф, чувствуя, что застывает как в столбняке от злобы.

Эд уставился мимо него на полицейские машины, на толпу, собравшуюся у «Красного яблока»… А потом увидел Макговерна.

— Билл! — крикнул он. Макговерн отшатнулся. Эд или не заметил этого, или сделал вид, что не заметил. — Эй, дружище, подсаживайтесь! Хотите пивка? Холодненького…

Вот тогда Ральф понял, что сейчас он ударит Эда, разобьет его идиотские маленькие очки с круглыми стеклами и, может быть, осколок стекла врежется Эду в глаз. Он сделает это, ничто на свете не могло остановить его, только… В последний момент кое-что все-таки его остановило. В последнее время он слышал у себя в мозгу голос Кэролайн чаще других голосов — разумеется, когда он не разговаривал вслух сам с собой, — но этот голос принадлежал не Кэролайн; этот голос, каким бы странным это ни показалось, принадлежал Триггеру Вэчону, которого он видел лишь раз или два с того дня, когда Триг спас его от грозы, — дня, когда у Кэролайн случился первый приступ.

Эй, Ральф! Вы будьте чердовски осторожны! Эдод парень бешеный, как лисица! Можед, он хочет, чтоб вы ударили его!

Да, пожалуй, решил он. Может, Эд и впрямь хочет именно этого. Зачем? А кто его знает… Может, чтобы слегка замутить воду, а может, просто оттого, что он псих.

— Прекрати придуриваться, — сказал он, понизив голос почти до шепота. Он с удовлетворением увидел, как внимание Эда рывком переметнулось к нему, и обрадовался, заметив, как мутное выражение печали и недоумения исчезает с лица Эда. Оно сменилось другим — острым и внимательным. Ральфу показалось, что на него смотрит опасный зверь, который почуял неладное.

Ральф нагнулся так, чтобы взглянуть Эду прямо в лицо. — Это Сюзан Дэй? — спросил он все тем же тихим голосом. — Сюзан Дэй и все эти дела с абортами? Что-то насчет мертвых младенцев? Поэтому ты сорвал злобу на Элен?

У него в мыслях вертелся еще один вопрос: Кто ты на самом деле, Эд? — но, прежде чем он успел задать его, Эд вытянул руку, уперся ей в середину груди Ральфа и толкнул его. Ральф качнулся назад и рухнул на сырую траву, приземлившись на локти и плечи. Лежа там, согнув ноги в коленях, он увидел, как Эд неожиданно выпрыгнул из своего садового кресла.

— Ральф, не связывайся с ним! — крикнул Макговерн со своего относительно безопасного места на дорожке.

Ральф не обратил на него внимания. Он просто оставался там, где лежал, приподнявшись на локтях, и внимательно всматривался в Эда. Он все еще испытывал гнев и страх, но эти эмоции начали заслоняться каким-то странным холодным очарованием. То, на что он смотрел, было безумием — в чистом виде. Перед ним находился не суперзлодей из комиксов, не Норман Бэйтс, не капитан Ахав[18]. Перед ним стоял всего-навсего Эд Дипно, работавший на побережье в Лабораториях Хокингс, — один из этих яйцеголовых, как сказали бы старики, играющие в шахматы в зоне отдыха около развилки, но для демократа, в общем, ничего себе парнишка. Теперь «ничего себе парнишка» окончательно рехнулся, и произошло это отнюдь не сегодня в полдень, когда Эд увидел подпись своей жены на петиции, висевшей на доске объявлении в «Купи и сэкономь». Теперь Ральф понимал, что сумасшествию Эда исполнился по меньшей мере год, и это заставило его задуматься над тем, какие тайны скрывала Элен все это время за своим обычным веселым нравом и солнечной улыбкой и какие маленькие отчаянные сигналы — не считая ссадин, конечно, — он мог упустить.

И потом, ведь есть еще Натали, подумал он. Что она видела? Что она пережила? Помимо того, разумеется, как окровавленная, еле держащаяся на ногах мать тащила ее через Харрис-авеню и стоянку возле «Красного яблока», прижав к своему бедру?

Руки Ральфа покрылись гусиной кожей.

Тем временем Эд начал вышагивать туда-сюда поперек зацементированной дорожки, топча циннии, которые Элен посадила по ее краям. Он вновь превратился в того Эда, на которого Ральф наткнулся год назад возле аэропорта; он так же отрывисто и яростно подергивал головой и бросал в пустоту острые, колючие взгляды.

Вот что должен был скрыть этот невинно-радушный прием, подумал Ральф. Сейчас он выглядит так же, как в тот раз, когда набросился на парня, ехавшего в пикапе. Как мангуст, защищающий кусочек своего пространства за сарайчиком.

— Во всем этом нет ее прямой вины, это я признаю, — торопливо говорил Эд, ударяя правым кулаком по раскрытой левой ладони, пока ходил туда-сюда сквозь облачко брызг, вылетающих из оросительной установки. Ральф обнаружил, что ему видно каждое ребро в груди Эда; тот выглядел так, словно уже несколько месяцев недоедал.

— Однако когда тупость достигает определенного предела, с ней становится трудно ужиться, — продолжал Эд. — Она — как волхвы, что пришли к царю Ироду, чтобы узнать про младенца. Я хочу сказать, до чего же может дойти тупость? Где он — рожденный стать царем Иудейским! И об этом спрашивать Ирода! Я хочу сказать, ну и засранцы, мать их! Верно, Ральф?

Ральф кивнул. Конечно, Эд. Как скажешь, Эд.

Эд кивнул в ответ и продолжил свое хождение туда-сюда сквозь облачко брызг и призрачные, пересекающиеся друг с дружкой радуги, мерно впечатывая кулак в свою ладонь.

— Это как в песенке «Роллинг стоунз»: «Глянь на эту, глянь на эту, глянь на эту глупую девчонку». Ты, наверное, ее не помнишь, а? — Эд рассмеялся тихим трескучим смехом, заставившим Ральфа представить себе крыс, танцующих на битом стекле.

Макговерн подошел к нему и опустился рядом на колени.

— Давай-ка убираться отсюда, — пробормотал он. Ральф отрицательно помотал головой, и, когда Эд развернулся в их направлении, Макговерн торопливо вскочил и ретировался обратно на дорожку.

— Она думала, что сумеет обмануть тебя, верно? — спросил Ральф. Он по-прежнему лежал на лужайке, приподнявшись на локтях. — Она думала, ты никогда не узнаешь, что она подписала эту петицию.

Эд перескочил через дорожку, склонился над Ральфом и затряс сжатыми кулаками над его головой, точь-в-точь как отрицательный герой в немом фильме.

— Нет-нет-нет-нет! — заорал он.

«Джефферсон аэроплан» сменился «Энималс», Эрик Бердон уже рычал строки «евангелия» от Джона Ли Хукера: «Буум-буум-буум, застрелю тя наповал». Макговерн издал слабый вскрик, явно думая, что Эд собирается напасть на Ральфа, но вместо этого Эд нагнулся еще ниже, упершись суставами пальцев левой руки в траву и приняв позу спринтера, который ждет выстрела стартового пистолета, чтобы рвануть вперед. Лицо его было покрыто каплями, которые Ральф поначалу принял было за пот, пока не вспомнил, как Эд вышагивал туда-сюда сквозь брызги из оросительной установки. Ральф не отрывал взгляда от капельки крови на левом стеклышке очков Эда. Она немного расплылась, и теперь яблоко его левого глаза казалось налившимся кровью.

— Это судьба, что я узнал про подпись на петиции! Это просто судьба! Хочешь сказать, что ты этого не понимаешь? Не оскорбляй мои умственные способности, Ральф! Может, ты и стареешь, но ты тоже далеко не тупица. Представь, я иду в супермаркет купить детское питание — ну не издевка ли — и узнаю, что она подписалась в защиту детоубийц! Центурионов! Самого Малинового короля! И знаешь что? Я… просто… увидел… красное!

— Малинового короля, Эд? Кто это?

— Ох, пожалуйста. — Эд хитровато взглянул на Ральфа. — «Тогда Ирод, увидев себя осмеянным волхвами, весьма разгневался и послал избить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его, от двух лет и младше, по времени, которое выведал от волхвов». Это же в Библии, Ральф. Евангелие от Матфея, глава вторая, стих шестнадцатый. Ты что, сомневаешься? У тебя что, мать твою, есть хоть тень сомнения, что там так сказано?

— Нет. Если ты так говоришь, я тебе верю.

Эд кивнул. Его глаза глубокими и испуганными зелеными тенями бегали туда-сюда. Он медленно склонился над лежащим Ральфом, положив руки на его предплечья, словно собирался его поцеловать. Ральф чувствовал запах пота, запах какого-то одеколона после бритья, который уже почти выветрился, и кое-что еще — что-то пахнувшее старым свернувшимся молоком. Он прикинул, не могло ли так пахнуть безумие Эда.

Вверх по Харрис-авеню проехала машина «скорой помощи» — с мигалками, но с выключенной сиреной — и свернула на стоянку у «Красного яблока».

— Да, ты уж лучше… — выдохнул Эд прямо ему в лицо, — ты уж лучше мне верь.

Его глаза перестали шарить вокруг и застыли на Ральфе.

— Они убивают младенцев оптом, — произнес он тихим и чуть дрожащим голосом. — Выдирают из материнских утроб и вывозят из города в закрытых фургонах. В основном на грузовиках с крытыми платформами. Спросите себя вот о чем, Ральф: сколько раз в неделю вы замечаете хотя бы один такой здоровенный грузовик, проносящийся по дороге? Грузовик с кузовом, накрытым брезентом? Когда-нибудь задавали себе вопрос: а что они возят в этих грузовиках? Никогда не интересовались, а что в них там, под брезентом?

Эд ухмыльнулся. Глаза его стали круглыми.

— Большинство зародышей сжигают в Ньюпорте. Там есть вывеска «Частное землевладение», но на самом деле это крематорий. Правда, некоторых они вывозят за пределы штата. В грузовиках и на маленьких самолетах. Потому что зародышевая ткань — чрезвычайно ценная штука. Я утверждаю это не просто как обеспокоенный гражданин, Ральф, а как сотрудник Лабораторий Хокингс. Зародышевая ткань… она… дороже… золота.

Он вдруг повернул голову и уставился на Билла Макговерна, который снова подобрался чуть поближе, чтобы услышать, что говорит Эд.

— ДА, ДОРОЖЕ ЗОЛОТА И ДРАГОЦЕННЕЕ, ЧЕМ РУБИНЫ! — проорал он. И Макговерн отпрыгнул назад, вытаращив глаза от волнения и страха. — ИЗВЕСТНО ЭТО ТЕБЕ, СТАРЫЙ ПИДОР?

— Да, — сказал Макговерн. — Я… Наверное, известно. — Он кинул быстрый взгляд вниз по улице, где одна из полицейских машин задним ходом выезжала со стоянки возле «Красного яблока», разворачиваясь в их направлении. — Я мог где-то читать про это. Может быть, в «Сайентифик Америкэн»…

— «Сайентифик Америкэн»! — Эд рассмеялся с легким презрением и снова вытаращил глаза на Ральфа, словно говоря: Видишь, с кем мне приходится иметь дело. Потом его лицо опять опечалилось. — Оптовое убийство, — сказал он, — точно как во времена Христа. Только теперь это убийство еще не рожденных. И не только здесь, а по всему миру. Их убивают тысячами, Ральф, миллионами, и знаешь почему? Ты знаешь, почему мы снова очутились при дворе Малинового короля в эту новую эру тьмы?

Ральф знал. Не так уж трудно все сопоставить. Если у тебя достаточно кусочков. Если ты видел, как Эд совал руку в бочонок с химическими удобрениями в попытке выудить мертвых младенцев, которых — как он был уверен — туда запрятали.

— На сей раз царь Ирод опять получил небольшое предуведомление, — сказал Ральф. — Ты ведь это хочешь сказать, не так ли? Все та же старая песня про Мессию, верно?

Он сел, почти ожидая, что Эд толкнет его назад, и почти желая, чтобы он это сделал. Его злость возвращалась к нему. Конечно, это неправильно, критиковать бредовые фантазии безумца как какую-нибудь пьесу или фильм — может, даже кощунственно, — но сама мысль о том, что Элен избили из-за такого вот застарелого дерьма, приводила Ральфа в ярость.

Эд не тронул его; он просто поднялся на ноги и деловитым жестом отряхнул ладони. Кажется, он снова успокаивался. Радиовызовы затрещали громче, когда полицейская машина, выехавшая задом со стоянки «Красного яблока», подкатила к тротуару. Эд взглянул на патрульную тачку; а потом перевел взгляд обратно на поднимавшегося с земли Ральфа.

— Можешь насмехаться, но это правда, — спокойно произнес он. — Только главный тут не царь Ирод. Это Малиновый король. Ирод был просто одной из его инкарнаций. Малиновый король перепрыгивает из тела в тело и из поколения в поколение, Ральф, как мальчишка — по камушкам через ручей; и всегда ищет Мессию. Он всегда упускает его, но на этот раз все может обернуться по-иному. Потому что Дерри — иное место. Здесь начинают сходиться все силовые линии. Я понимаю, в это трудно поверить, но это Правда.

Малиновый король, подумал Ральф. Ох, Элен, мне так жаль. Как же все это грустно.

Двое мужчин, один в форме, другой в штатском, но оба явно полицейские; вылезли из патрульной машины и подошли к Макговерну. За ними, ближе к магазину, Ральф заметил еще двоих, одетых в белые штаны и белые рубашки с короткими рукавами, выходящих из «Красного яблока». Один из них поддерживал Элен, которая шла с осторожностью больного, совсем недавно перенесшего операцию. Второй нес Натали.

Санитары помогли Элен забраться в машину «скорой помощи». Тот, что нес малышку, влез в кузов за ней, а второй двинулся к кабине водителя. В их быстрых движениях Ральф почувствовал не спешку, а опыт, и подумал, что это хороший знак для Элен. Может быть, Эд не слишком поранил ее… по крайней мере на этот раз.

Легавый в штатском — плотный, широкоплечий, со светлыми усами и бакенбардами, напомнившими Ральфу шерифа-одиночку раннеамериканской эпохи, — подошел к Макговерну, которого он, кажется, узнал. Лицо полицейского расплылось в широкой ухмылке.

Эд обнял Ральфа за плечи и отвел его на несколько шагов от мужчин на дорожке. Понизив голос до еле слышного бормотания, он сказал:

— Не хочу, чтобы они нас слышали.

— Не сомневаюсь.

— Эти существа… Центурионы… Слуги Малинового короля… Они ни перед чем не остановятся. Они безжалостны.

— Еще бы. — Ральф оглянулся через плечо как раз вовремя, чтобы увидеть, как Макговерн указывает на Эда. Плотный мужчина спокойно кивнул. Руки его были засунуты в карманы штанов, а на губах по-прежнему играла благодушная улыбка.

— Ты не думай, дело не только в этих абортах! Уже нет. Они забирают нерожденных детей у всех матерей, а не только у шлюх и наркоманок — восемь дней, восемь недель, восемь месяцев, Центурионам это безразлично. Жатва не прекращается ни днем, ни ночью. Насилие. Я видел трупики младенцев на крышах, Ральф… под заборами… в канализационных трубах… Они плывут по канализационным трубам аж до Кендаскига, а потом — в Барренс…

Его глаза, огромные, зеленые и яркие, как фальшивые изумруды, уставились вдаль.

— Ральф, — прошептал он, — иногда мир бывает полон разных цветов. Я видел их с тех пор, как он пришел и сказал мне. По теперь все цвета сливаются в один — черный.

— С тех пор, как кто пришел и сказал тебе, Ральф?

— Мы поговорим об этом позже, — ответил Эд одним уголком рта, как отпетый мошенник в кино. При других обстоятельствах это могло бы вызвать смех. Широкая улыбка радушного хозяина выплыла на его лицо, изгнав безумие так же наглядно и убедительно, как восход солнца прогоняет ночь. Перемена по своей внезапности напоминала рассвет в тропиках и была явно фальшивой, но Ральф тем не менее ощутил в ней нечто успокаивающее. Может быть, им — ему, Макговерну, Лоис и всем остальным на этом небольшом кусочке Харрис-авеню, знавшим Эда, — не стоит в конце концов чересчур винить себя за то, что они не заметили этого безумия раньше. Потому что Эд был великолепен; Эд блестяще играл свою роль. За такую улыбку стоило бы дать главный приз. Даже в такой странной ситуации эта улыбка невольно вызывала у собеседника ответную.

— Приветствую вас! — обратился он к двум полицейским. Плотный мужик уже закончил свой разговор с Макговерном, и они с напарником шли через лужайку. — Заходите, ребята! — Эд вышел из-за спины Ральфа, протягивая руку.

Плотный легавый в штатском пожал ее, все еще улыбаясь своей благодушной улыбочкой;

— Эдвард Дипно? — спросил он.

— Точно. — Эд обменялся рукопожатием с полицейским в форме, выглядевшим слегка опешившим, а потом снова сосредоточив внимание на широкоплечем мужчине.

— Я — детектив сержант Джон Лейдекер, — сказал широкоплечий. — Это офицер Крис Нелл. Как я понимаю, у вас тут маленькая неприятность, сэр.

— Ну, в общем, да. Пожалуй, это верно. Маленькая неприятность. Или, если уж называть вещи своими именами, я вел себя как засранец. — Смущенный смешок Эда прозвучал до жути нормально. Ральф подумал обо всех очаровательных психопатах, которых он видел в кино — Джордж Сандерс был особенно хорош в таких ролях, — и прикинул, может ли ушлый ученый-химик запудрить мозги детективу маленького городка, который выглядел так, словно до сих пор не перерос уровень «Лихорадки субботнего вечера». Ральф очень боялся, что это окажется Эду под силу.

— Мы с Элен поссорились из-за петиции, которую она подписала, — говорил тем временем Эд, — и… слово за слово… Слушайте, я сам не могу поверить, что ударил ее.

Он всплеснул руками, словно чтобы продемонстрировать, как он взволнован, не говоря уже о смущении и стыде. Лейдекер улыбнулся в ответ. Мысли Ральфа вернулись к столкновению Эда и человека в голубом пикапе прошлым летом. Эд называл толстяка убийцей, даже ударил его один раз по лицу, и все равно тот в конце смотрел на Эда едва ли не с уважением. Это было что-то вроде гипноза, и Ральфу казалось, он видит сейчас ту же силу в действии.

— Просто вы немножко выбились из колеи, вы это хотите сказать? — участливо спросил Лейдекер.

— Ага, что-то вроде этого. — Эду должно было исполниться но меньшей мере тридцать два, но широко раскрытые глаза и невинное выражение лица придавали ему вид мальчишки, еле-еле переступившего возрастной барьер, после которого подросткам разрешается покупать пиво.

— Подождите минутку, — выпалил Ральф. — Вы не должны ему верить, он же псих. И он опасен. Он только что говорил мне…

— Это мистер Ральф Робертс, верно? — спросил Лейдекер Макговерна, совершенно игнорируя Ральфа.

— Да, — произнес Макговерн, как показалось Ральфу, невыносимо торжественно. — Это Ральф Робертс.

— Угу. — Лейдекер наконец взглянул на Ральфа: — Мне нужно будет побеседовать с вами через несколько минут, мистер Робертс, но пока что я бы хотел, чтобы вы постояли вон там, рядом с вашим приятелем, и помолчали. Идет?

— Но…

— Идет?

Ральф проковылял туда, где стоял Макговерн, злясь как никогда в жизни. Похоже, это ничуть не огорчило Лейдекера. Он повернулся к офицеру Неллу:

— Может, ты выключишь музыку, Крис, чтоб нам хоть чуть-чуть были слышны наши голоса?

— Угу. — Легавый в форме подошел к динамику, исследовал разные кнопки и тумблеры, а потом вырубил песенку про «слепого колдуна — однорукого бандита» на середине.

— Наверное, я и впрямь врубил ее слишком сильно, — совсем как овечка проблеял Эд. — Странно, что соседи не пожаловались.

— О да, жизнь идет своим чередом, — сказал Лейдекер и задрал физиономию со своей безмятежной улыбочкой к облакам, проплывающим по голубому летнему небу.

Замечательно, подумал Ральф, этот парень просто вылитый Уилл Роджерс. Тем не менее Эд закивал так, словно детектив одарил его не одним перлом мудрости, а целым ожерельем.

Лейдекер порылся в кармане и вытащил маленькую коробочку с зубочистками. Он предложил их Эду, который отказался, а потом вытряхнул одну и сунул себе в уголок рта.

— Итак, — сказал он, — небольшая семейная ссора. Так я понимаю?

Эд с готовностью кивнул. Он по-прежнему улыбался своей искренней и слегка удивленной улыбкой.

— На самом деле скорее спор. Знаете, политический…

— Угу, угу, — проговорил Лейдекер, кивая и улыбаясь. — Но прежде чем вы продолжите, мистер Дипно…

— Просто Эд.

— Прежде чем мы продолжим, мистер Дипно, я бы хотел предупредить вас, что все, что вы скажете, может быть использовано против вас — в суде, знаете ли. А также — что вы имеете право на адвоката.

Дружелюбная, но озадаченная улыбка Эда — Черт, да что же я натворил? Можете помочь мне сообразить? — на мгновение померкла. Ее сменил острый, внимательный взгляд. Ральф глянул на Макговерна, и облегчение в глазах Билла отразило то, что почувствовал он сам. Может, Лейдекер окажется в конце концов и не таким уж простачком.

— Зачем, скажите ради Бога, мне может понадобиться адвокат? — спросил Эд. Он сделал пол-оборота и испробовал свою озадаченную улыбку на Крисе Нелле, который все еще стоял возле динамика на крыльце.

— Я не знаю, и, возможно, вы сами не знаете, — сказал Лейдекер, по-прежнему улыбаясь. — Я просто сообщаю вам, что вы можете воспользоваться его услугами. А если у вас нет на это денег, городское управление Дерри предоставит вам бесплатного.

— Но я не…

Лейдекер кивал и улыбался.

— Да-да, конечно, как скажете. Но таковы ваши права. Вы поняли, в чем заключаются ваши права, когда я разъяснил их вам, мистер Дипно?

На мгновение Эд замер, его глаза широко раскрылись и стали, пустыми. Ральфу он показался похожим на живой компьютер, пытающийся переварить огромный кусок сложной информации. Потом до него, кажется, дошел тот факт, что запудрить мозги полицейскому не удалось. Плечи его обвисли. Пустота сменилась выражением горести, слишком подлинной, чтобы сомневаться в ней… Но Ральф все равно сомневался. Он должен был сомневаться: он видел безумие на лице Эда до того, как приехали Лейдекер и Нелл. Видел его и Макговерн. И все же сомнение — это не то же самое, что неверие, и Ральф полагал, что на каком-то глубоком уровне Эд искренно сожалеет, что избил Элен.

Да, подумал он, точно так же, как на каком-то уровне он искренно верит, что эти его Центурионы возят зародышей на грузовиках в «Частное землевладение» возле Ньюпорта. И что силы добра и зла сходятся в Дерри, чтобы разыграть какую-то драму, происходящую у него в мозгу. Назовем ее «Знамение V: при дворе Малинового короля»[19].

И все-таки он не мог удержаться от невольного сочувствия Эду Дипно, который исправно навещал Кэролайн трижды в неделю во время ее последнего пребывания в больнице Дерри. Который всегда приносил цветы и всегда целовал ее в щеку, когда прощался. Он продолжал целовать ее даже тогда, когда ее окутал запах смерти, и Кэролайн каждый раз сжимала его руку и дарила ему благодарную улыбку. Спасибо, что помните, что я все еще человек, говорила эта улыбка. И спасибо, что относитесь ко мне как к человеку. Это был Эд, которого Ральф считал своим другом, и он думал — а может, лишь надеялся, что тот Эд все еще живет там, внутри этого.

— Я всерьез влип, так? — тихо спросил Эд у Лейдекера.

— Что ж, давайте подытожим, — сказал Лейдекер, все еще улыбаясь. — Вы выбили вашей жене два зуба. Похоже, вы повредили ей кость скулы. Ручаюсь дедушкиными часами, она получила сотрясение мозга. Плюс некоторые незначительные повреждения — царапины, ссадины и эта странная лысинка над ее левым виском. Что вы пытались сделать? Снять с нее скальп?

Эд молчал, его зеленые глаза не отрывались от лица Лейдекера.

— Она проведет ночь в больнице под наблюдением, потому что какой-то засранец чуть не вышиб из нее дух, и, похоже, все подтверждают, что этот засранец — вы, мистер Дипно. Я смотрю на кровь на ваших руках и на кровь на ваших очках, и, должен сказать, я тоже полагаю, что, по всей вероятности, это сделали вы. А как по-вашему? На вид вы сообразительный парень. Вы сами полагаете, что вы влипли всерьез?

— Мне очень жаль, что я ударил ее, — сказал Эд. — Я не хотел.

— Ага, и если бы я получал четвертак каждый раз, когда выслушивал это признание, мне больше никогда бы не пришлось пользоваться чековой книжкой, платя за выпивку. Я арестовываю вас по обвинению в нападении второй степени, мистер Дипно, известном также под названием «семейное насилие». Это обвинение попадает под закон о семейном насилии штата Мэн. Я хотел бы, чтобы Вы еще раз подтвердили, что я сообщил вам ваши права.

— Да, — произнес Эд слабым, несчастным голосом. Его улыбка — озадаченная или еще какая-нибудь — исчезла. — Да, вы сообщили.

— Мы отвезем вас в полицейский участок и оформим задержание, — сказал Лейдекер. — Далее вы сможете сделать один телефонный звонок и договориться о залоге. Крис, усади его в машину, понял?

Нелл приблизился к Эду:

— Пойдете сами, мистер Дипно? Не будете создавать проблем?

— Нет, — произнес Эд все тем же слабым голосом, и Ральф увидел, как слезинка выкатилась из его правого глаза. Он рассеянно стер ее тыльной стороной ладони. — Никаких проблем.

— Отлично! — довольным тоном сказал Нелл и пошел с ним к патрульной машине.

Эд кинул взгляд на Ральфа, пересекая дорожку.

— Простите, старина, — сказал он и уселся в машину на заднее сиденье. Прежде чем офицер Нелл захлопнул дверцу, Ральф увидел, что с внутренней стороны на ней нет ручки.

2

— О'кей, — сказал Лейдекер, поворачиваясь к Ральфу и протягивая ему руку. — Прошу прощения, если я вел себя грубовато, мистер Робертс, но такие ребята иногда бывают непредсказуемы. Особые опасения мне внушают те, что выглядят раскаявшимися, потому что никогда не знаешь наверняка, что они сделают. Джон Лейдекер.

— Джонни был у меня студентом, когда я преподавал в Общественном колледже, — сказал Макговерн. Теперь, когда Эд Дипно был надежно упрятан в патрульную машину, его голос звучал почти весело от облегчения. — Хорошим студентом. На экзамене написал прекрасное сочинение о Крестовом походе детей.

— Рад познакомиться с вами, — сказал Ральф, пожимая руку Лейдекеру. — И не переживайте. Никаких обид.

— Знаете, с вашей стороны было просто безумием прийти сюда и столкнуться с ним, — весело сказал Лейдекер.

— Я разозлился. До сих пор еще злюсь.

— Вас можно понять. И с вами все в порядке — вот что важно.

— Нет. Самое главное — Элен. Элен и ребенок.

— Согласен. Расскажите мне, о чем вы говорили с мистером Дипно до того, как мы приехали сюда, мистер Робертс…

Или я могу называть вас Ральфом?

— Конечно, — кивнул он и пересказал свой разговор с Эдом, стараясь быть кратким. Макговерн, который слышал только часть его, слушал молча, с вытаращенными глазами. Каждый раз, когда Ральф смотрел на него, он ловил себя на сожалении о том, что на Билле нет его панамы. Без нее тот казался старше. Почти древним стариком.

— Что ж, звучит довольно дико, не так ли? — заметил Лейдекер, когда Ральф закончил.

— Что теперь будет? Он пойдет в тюрьму? Его нельзя сажать в тюрьму; он должен быть признан невменяемым.

— Наверное, должен, — согласился Лейдекер. — Но между тем, что должно быть, и тем, что будет, большое расстояние. Он не сядет в тюрьму и его не отправят в санаторий Саннивэйл — такое случается лишь в старых фильмах. Лучшее, на что мы можем надеяться, это принудительное лечение по постановлению суда.

— Но разве Элен не рассказала вам…

— Леди ничего не рассказала нам, и мы не пытались расспрашивать ее в магазине. Она испытала сильный шок — как болевой, так и эмоциональный.

— Да, конечно, — сказал Ральф. — Это была глупость с моей стороны.

— Она может подтвердить ваши показания позже… Но может и не подтвердить. Знаете, жертвы домашнего насилия бывают, как правило, неразговорчивы. К счастью, по новому закону это не имеет большого значения. Мы приперли его к стенке. Вы и леди в маленьком магазинчике можете засвидетельствовать состояние миссис Дипно и ее слова насчет того, кто привел ее в такое состояние. Я могу засвидетельствовать тот факт, что у мужа жертвы была кровь на руках. Самое удачное то, что он произнес волшебные слова: «Послушайте, я не могу поверить, что ударил ее». Я бы хотел, Ральф, чтобы вы зашли в участок — может быть, завтра с утра, если вам удобно, — чтобы я мог получить от вас полное заявление, но это обыкновенная формальность: просто заполнить бланки. В основном дело уже сделано.

Лейдекер вытащил зубочистку изо рта, сломал пополам, кинул в канаву и вновь вытащил всю пачку:

— Хотите?

— Нет, спасибо, — сказал Ральф, слабо улыбнувшись.

— Вполне вас понимаю. Скверная привычка, но курить — еще хуже, поэтому я пытаюсь бросить. Вся штука в подобных историях с парнями вроде Дипно состоит в том, что они слишком ушлые, чтобы подставить свою задницу. Они переходят черту, калечат кого-то… а потом дают задний ход. Если попадаешь туда достаточно быстро после всплеска — как получилось у вас, Ральф, — можешь застать их слушающими музыку со склоненной головой и старающимися снова войти в ритм.

— Так оно и было, — сказал Ральф. — В точности так.

— Умные ребята могут пользоваться этим фокусом довольно долго — они выглядят раскаявшимися, напуганными собственным поступком и страстно желающими его исправить. Они убедительны, они полны обаяния, и часто бывает просто невозможно увидеть, что под сахарной оболочкой они такие же фальшивые, как елочные сласти. Даже такие из ряда вон выходящие персонажи, как Тед Банди, иногда ухитряются выглядеть нормальными долгие годы, что бы там ни говорилось в книжках и фильмах про убийц-маньяков.

— Что за гадость, — тяжело вздохнув, пробормотал Ральф.

— Да. Но есть и хорошая сторона: мы сумеем держать его подальше от нее, по крайней мере какое-то время. Довольно скоро он выскочит под залог в двадцать пять долларов, но…

— Двадцать пять долларов? — переспросил Макговерн тоном, в котором прозвучали одновременно изумление и циничная издевка. — И это все?

— Ага, — сказал Лейдекер. — Я выдал Дипно весь этот набор про нападение второй степени, поскольку он звучит устрашающе, но в штате Мэн побои, нанесенные жене, — всего лишь мелкое преступление.

— Правда, в законе есть одна новая ловкая закавыка, — вмешался Крис Нелл. — Если Дипно захочет выйти под залог, ему придется согласиться с тем, что у него не будет абсолютно никаких контактов с женой до тех пор, пока дело не решится в суде, — он не сможет приходить домой, приближаться к ней на улице и даже звонить по телефону. Если же он не согласится, то будет сидеть.

— Допустим, он согласится, а потом все равно придет? — спросил Ральф.

— Тогда мы захомутаем его, — сказал Нелл, — потому что это уже серьезное преступление… Или может считаться таковым, если окружной прокурор соизволит сыграть жестко. В любом случае нарушители залогового соглашения в деле о семейном насилии обычно проводят в тюрьме не полдня, а намного больше.

— Остается только надеяться, что тот супруг, которого все-таки навестили вопреки соглашению, будет все еще жив, когда настанет время появиться в суде, — буркнул Макговерн.

— Да, — угрюмо подтвердил Лейдекер. — Иногда с этим возникают проблемы.

3

Ральф пошел домой и просидел около часа перед телевизором, глядя не на экран, а сквозь него. Во время рекламы он встал, желая взглянуть, есть ли в холодильнике холодная кока-кола, покачнулся и вынужден был ухватиться за стену, чтобы не упасть. Он весь дрожал и чувствовал, что его вот-вот вырвет. Ральф понимал, что это просто-напросто запоздалая реакция, но слабость и тошнота все равно испугали его.

Он вновь уселся в кресло и просидел в нем около минуты, глубоко дыша, опустив голову и закрыв глаза, а потом поднялся и медленно прошел в ванную. Напустив горячей воды в ванну, он мок в ней, пока не услышал, что по телевизору началась комедия «Ночной суд» — первая в вечерней программе. К этому времени вода в ванне почти совсем остыла, и Ральф с удовольствием вылез из нее, насухо вытерся, оделся во все свежее и решил, что легкий ужин ему по силам. Он звякнул вниз, думая, что Макговерн, возможно, захочет перекусить вместе с ним, но никто не ответил.

Ральф поставил кипятить воду, чтобы сварить парочку яиц, и позвонил в городскую больницу Дерри с аппарата, стоявшего возле плиты. Его звонок переключили на служащую в приемном покое, которая сверилась со своим компьютером и сказала, что все верно, Элен Дипно была доставлена в больницу. Ее состояние считается удовлетворительным. Нет, служащей неизвестно, кто заботится о ребенке миссис Дипно; ей известно лишь, что Натали Дипно нет в списке пациентов. Нет, Ральфу нельзя навестить миссис Дипно сегодня вечером, но не потому, что так распорядился ее врач: миссис Дипно сама отдала такое распоряжение.

Зачем ей это понадобилось, хотел было спросить Ральф, но потом не стал утруждать себя. Женщина из приемного покоя скорее всего сказала бы ему, что ей очень жаль, но у нее в компьютере нет информации на этот счет, а Ральф полагал, что эта информация есть в его компьютере — том, который располагался между его громадными ушами. Элен не желала принимать посетителей, поскольку ей было стыдно. Во всем, что случилось, не было ни капли ее вины, но Ральф полагал, что это вряд ли могло изменить то, как она себя чувствует. Половина Харрис-авеню видела, как она плелась, шатаясь, словно здорово избитый боксер, когда рефери остановил бой; ее отвезли в больницу на машине «скорой помощи», и виновен в этом был ее муж — отец ее ребенка. Ральф надеялся, что ей дадут какое-нибудь снотворное, чтобы она проспала ночь; он полагал, что утром положение вещей может показаться ей чуть-чуть лучшим. Бог свидетель, хуже уже, пожалуй, некуда.

«Черт, хоть бы кто-то дал что-нибудь мне, чтобы я сумел выспаться этой ночью», — подумал он.

Тогда сходи к доктору Литчфилду, ты, идиот, немедленно отреагировала другая часть его мозга.

Женщина из приемного покоя тем временем спрашивала, может ли она еще чем-то ему помочь. Ральф сказал, что нет, начал было благодарить ее, но в ухо ему щелкнул сигнал отбоя.

— Чудно, — сказал Ральф. — Просто замечательно. — Он повесил трубку, взял столовую ложку и аккуратно опустил яйца в воду. Через десять минут, когда он усаживался за стол с тарелкой с катающимися по ней вареными яйцами, похожими на самые большие в мире жемчужины, телефон зазвонил. Он поставил свой ужин на стол и снял трубку:

— Алло?

Тишина, прерываемая лишь чьим-то дыханием.

— Алло? — повторил Ральф. Еще один вздох, такой громкий, что походил на всхлипывание, и опять щелчок отбоя. Ральф повесил трубку, мгновение простоял, уставясь на нее и нахмурившись так, что на переносице образовались три волнообразные морщинки.

— Ну давай, Элен, — сказал он, — перезвони мне. Пожалуйста.

Потом он вернулся к столу, сел и принялся за свой скромный холостяцкий ужин.

4

Через пятнадцать минут, когда он мыл тарелки, телефон зазвонил снова. Это не она, подумал он, вытирая руки посудным полотенцем, а потом перекинув его через плечо, когда двинулся к телефону. Это никак не может быть она. Скорее всего Лоис или Билл. Но другая часть его сознания знала лучше.

— Здравствуйте, Ральф.

— Здравствуй, Элен.

— Это была я… пару минут назад. — Голос ее звучал хрипловато, словно она выпила или недавно плакала, а Ральф не думал, что в больнице разрешают пить спиртное.

— Мне вообще-то так и показалось.

— Я услышала ваш голос и… я… не могла…

— Все нормально. Я понимаю.

— Понимаете? — Она шмыгнула носом.

— Думаю, да.

— Заходила сестра и дала мне болеутоляющее. Мне надо бы его принять — лицо здорово болит. Но я не разрешила себе принимать его, пока не позвоню вам и не скажу то, что должна сказать. Боль — поганая штука, но Она здорово стимулирует.

— Элен, ты вовсе не обязана ничего говорить. — Но Ральф боялся, что это не так; боялся того, чем это могло обернуться… Боялся, что она решила излить злость на него, поскольку не могла обрушиться на Эда.

— Нет, обязана. Я должна сказать вам спасибо.

Ральф прислонился к двери и на мгновение прикрыл глаза. Ему стало легче, но он не знал, как ответить. Он уже был готов сказать: «Мне жаль, что ты так к этому относишься», — поскольку он не сомневался, что она начнет упрекать его, говорить, что он полез не в свое дело. И Элен как будто прочла его мысли и захотела дать ему понять, что он был не очень далек от истины:

— Все время, пока меня везли сюда, держали в приемном покое и первый час в этой палате, я страшно злилась на вас. Я позвонила Кэнди Шумейкер, своей подруге и соседке с Канзас-стрит, и она пришла и забрала Нат. Она оставит ее у себя на ночь. Она хотела знать, что случилось, но я не стала ей говорить. Мне хотелось просто лежать здесь и беситься от того, что вы позвонили в 911, хотя я просила вас не делать этого.

— Элен…

— Дайте мне закончить, чтобы я могла принять таблетку и пойти спать. Хорошо?

— Идет.

— Как только Кэнди ушла с ребенком — слава Богу, Нат не плакала, а то я не знаю, как бы я выдержала это, — вошла женщина. Сначала я подумала, что она, должно быть, просто перепутала палаты, поскольку я понятия не имела, кто она, но когда до меня дошло, что она пришла ко мне, я сказала ей, что не хочу никого видеть. Она не обратила на это никакого внимания. Она закрыла дверь и задрала юбку, чтобы я увидела ее бедро. Там был глубокий шрам, тянувшийся от ягодицы почти до самого колена… Она сказала, что ее зовут Гретхен Тиллбери, что она советница по делам о семейном насилии в «Женском попечении» и что ее муж поранил ей ногу кухонным ножом в 1978-м. Она сказала, что, если бы сосед с нижнего этажа не наложил повязку, она умерла бы от потери крови. Я сказала, что мне очень жаль это слышать, но я не хочу говорить о своем собственном положении до тех пор, пока у меня не будет времени как следует все обдумать. — Элен помолчала, а потом сказала: — Только знаете, это была ложь. У меня было полно времени, чтобы все обдумать, потому что Эд в первый раз ударил меня два года назад, как раз перед тем, как я забеременела Нат. Просто я… все время отталкивала это от себя прочь.

— Я могу понять почему, — сказал Ральф.

— Эта леди… Ну, наверное, таких, как она, учат, как пробиваться сквозь стену, которой окружают себя такие пациенты, как я.

— Надо полагать, в этом состоит добрая половина их тренировок, — улыбнулся Ральф.

— Она сказала, что мне нельзя больше откладывать решение, что я попала в поганое положение и должна начать разбираться прямо сейчас. Я сказала, что, как бы там ни было, я вовсе не обязана советоваться с ней перед тем, как стану что-то предпринимать, или слушать всю ее чушь только лишь из-за того, что ее муж однажды порезал ее. Я чуть не сказала, что он, наверное, сделал это, потому что она никак не хотела заткнуться, убраться прочь и оставить его хоть ненадолго в покое, представляете? Но я действительно злилась, Ральф. Была боль… растерянность… стыд… Но главное — злость.

— Мне кажется, это довольно нормальная реакция.

— Она спросила меня, как я буду относиться к себе — не к Эду, а к себе, — если вернусь к семейным отношениям с ним и он поколотит меня снова. Потом она спросила, как я буду относиться к себе, если вернусь в семью и Эд сделает это с Нат. Это привело меня в ярость. Это и сейчас приводит меня в ярость. Эд в жизни ее пальцем не тронул, и я сказала ей об этом. Она кивнула и возразила: «Это не значит, что он не тронет, Элен. Я знаю, тебе не хочется думать об этом, но ты должна подумать. И потом, допустим, ты права. Допустим, он никогда даже не шлепнет ее по ладошке. Ты хочешь, чтобы она росла, наблюдая, как он бьет тебя?» И тут я застыла. Застыла как замороженная. Я вспомнила, как выглядел Эд, когда вернулся после… Как я поняла в ту же секунду, едва увидела его. Как побелело его лицо… и как у него дергалась голова…

— Как у мангуста, — пробормотал Ральф.

— Что?

— Ничего. Продолжай.

— Я не знаю, что спустило его с тормозов… Теперь… Я уже больше никогда не знаю заранее, но я знала, что он сорвет злобу на мне. Когда он доходит до определенной точки, что ему ни говори и ни делай, его уже ничто не остановит. Я бросилась в спальню, но он схватил меня за волосы… Выдрал здоровенный клок… Я закричала… А Натали сидела там, на своем высоком стульчике… Сидела и смотрела на нас… И когда я закричала, она тоже стала кричать…

Тут Элен запнулась и по-настоящему разревелась. Ральф ждал, когда она успокоится, прислонившись лбом к косяку кухонной двери. Концом переброшенного через плечо посудного полотенца он утер свои собственные слезы, почти не заметив этого.

— Словом, — произнесла Элен, когда смогла снова заговорить, — кончилось тем, что я проговорила с этой женщиной почти целый час. Это называется «консультация жертвы», и она зарабатывает этим на жизнь, представляете?

— Да, — сказал Ральф. — Представляю. Это неплохое занятие, Элен.

— Я увижусь с ней снова завтра в «Женском попечении». Знаете, есть какая-то ирония в том, что мне нужно отправиться туда. Я имею в виду, если бы я не подписала той петиции…

— Если бы не петиция, было бы что-нибудь другое.

Она вздохнула:

— Да, похоже, что так. Так оно и есть. Во всяком случае, Гретхен говорит, что, хотя я не в состоянии решить проблемы Эда, я могу начать решать кое-какие собственные. — Элен снова начала плакать, а потом глубоко вздохнула: — Простите меня… Я столько плакала сегодня, что уже никогда больше не захочу реветь. Я сказала ей, что люблю его. Мне было стыдно это говорить, я даже не уверена, что это правда, но… Это кажется правдой. Я сказала ей, что хочу дать ему еще один шанс. А она ответила, что это означает, что я опять подвергну риску Натали, и тут я вспомнила, как она сидела там, на кухне, личико ее было вымазано шпинатовым пюре, и она кричала изо всех сил, пока Эд бил меня. Господи, я ненавижу, когда люди типа этой Тиллбери загоняют человека в угол и не дают ускользнуть.

— Она пытается помочь, только и всего.

— И это мне тоже отвратительно. Я совсем растерялась, Ральф. Вы, наверное, меня не поймете, но это правда. — В трубке послышался глухой смешок.

— Все нормально, Элен. То, что ты растерянна, совершенно естественно.

— Прежде чем уйти, она рассказала мне про Хай-Ридж. Сейчас это как будто бы самое подходящее место для меня.

— Что это такое?

— Что-то вроде домашнего пансиона, — она долго объясняла, что это дом, а не приют… Пансион для обиженных женщин. Каковой, думаю, я теперь официально являюсь. — На этот раз смешок прозвучал почти как всхлип. — Я могу взять туда с собой Нат, и это лучшая часть во всем спектакле.

— Где находится это место?

— За городом. По-моему, по дороге к Ньюпорту.

— Да, кажется, я знаю, где это.

Конечно, он знал; Гам Дэвенпорт рассказал ему, когда расхваливал «Женское попечение». Они организовывают семейные консультации… занимаются случаями насилия над детьми и супругами… содержат приют для обиженных женщин у городской черты Ньюпорта. Казалось, куда ни кинь, теперь в его жизни повсюду оказывается «Женское попечение». Эд, несомненно, усмотрел бы здесь дурной знак.

— Эта Гретхен Тиллбери умеет подсластить пилюлю, — говорила Элен. — Перед тем как уйти, она сказала, что нет ничего плохого в том, что я люблю Эда. «Это вполне нормально, — сказала она, — потому что не существует такого прибора, которым ты могла бы включать и выключать любовь, когда пожелаешь», но я должна помнить, что моя любовь не может исправить его, и даже любовь Эда к Натали не может исправить его, и никакая любовь не может отменить мою обязанность заботиться о ребенке. Я лежала в постели и думала об этом. По-моему, лежать в постели и беситься нравилось мне больше. И уж наверняка это было проще.

— Да, — сказал он, — я понимаю, как это бывает. Элен, почему бы тебе просто не принять свою таблетку и не забыть обо всем этом на какое-то время?

— Так я и сделаю, но прежде я хотела поблагодарить вас.

— Согласись, ты не должна меня благодарить.

— Вряд ли я соглашусь с подобным, — возразила она, и Ральф с радостью услышал всплеск эмоций в ее голосе. Он означал, что настоящая Элен Дипно все еще жива. — Я еще не перестала беситься и злиться на вас, Ральф, но я рада, что вы не послушали меня, когда я просила вас не звонить в полицию. Я просто боялась, понимаете? Боялась.

— Элен, я… — произнес он глухим, близким к тому, чтобы сорваться, голосом. Он прочистил горло и попробовал снова: — Я просто не мог ждать, когда тебя обидят еще сильнее. Когда я увидел, как ты идешь к магазину с окровавленным лицом, я так испугался…

— Не говорите сейчас про это. Пожалуйста. Я расплачусь, если вы станете говорить об этом, а я уже больше не могу выносить своего плача.

— Ладно. — У него вертелась на языке тысяча вопросов про Эда, но сейчас явно было не время их задавать, — Можно мне прийти навестить тебя завтра?

Последовала короткая пауза, а потом Элен сказала:

— Нет, не думаю. Какое-то время нет. Мне нужно о многом подумать, во многом разобраться, и это будет нелегко. Я свяжусь с вами, Ральф. Хорошо?

— Конечно. Это естественно. Что ты собираешься делать с домом?

— Муж Кэнди зайдет и запрет его. Я дала ему свои ключи. Гретхен Тиллбери сказала, что Эду не разрешат приходить туда — ни за чековой книжкой, ни за сменой белья. Если ему что-то нужно, он составит список, даст его вместе с ключами полицейскому, и тот пойдет и заберет вещи. Я думаю, он поедет во Фреш-Харбор. Там полно жилья для работников лабораторий. Такие маленькие коттеджи. Довольно миленькие… — Краткая вспышка эмоций в ее голосе снова сменилась подавленностью, отчаянием и глубокой усталостью.

— Элен, я рад, что ты позвонила. И мне стало намного легче. Поверь, я не шучу. А теперь немного поспи.

— А как у вас, Ральф? — неожиданно спросила она. — Вы хоть немного спите в последнее время?

Резкая смена темы так удивила его, что выудила искреннее признание, на которое при других обстоятельствах он мог бы и не отважиться.

— Немного… Быть может, не столько, сколько мне надо. Наверное, меньше чем надо.

— Ну так берегите себя. Вы были очень храбрым сегодня, прямо как рыцарь из романов про короля Артура, только я думаю, что даже сэру Ланселоту иногда нужно поспать.

Его эти слова не только тронули, но и позабавили. Тут же в его мозгу возникла очень явственная картинка: Ральф Робертс, одетый в доспехи, на белоснежном коне, а за ним следом трусит на своем пони Билл Макговерн, его верный оруженосец в короткой кожаной куртке и неизменной щеголеватой шляпе-панаме.

— Спасибо, родная, — сказал он. — Я думаю, это самая приятная вещь, которую я слышал со времен Линдона Джонсона. Постарайся поспать как можно лучше, идет?

— Ладно. И вы тоже.

Она дала отбой. Ральф секунду-другую стоял, задумчиво глядя на телефонную трубку, а потом опустил ее на рычаг. Может, у него и будет хорошая ночь. После всего, что случилось сегодня, он явно заслужил ее. А сейчас он решил, что, пожалуй, спустится вниз, сядет на крыльцо, поглядит, как заходит солнце, и предоставит всему идти своим чередом.

5

Макговерн уже вернулся и сидел, ссутулившись, в своем любимом кресле на крыльце. Он уставился на что-то происходившее на улице и не сразу обернулся, когда на крыльцо вышел его верхний сосед. Ральф проследил за его взглядом и увидел голубой микроавтобус, припаркованный у тротуара, за полквартала отсюда по Харрис-авеню, на той стороне, где был магазинчик «Красное яблоко». На задних дверцах большими белыми буквами было написано: МЕДИЦИНСКОЕ ОБСЛУЖИВАНИЕ ДЕРРИ.

— Привет, Билл, — сказал Ральф и опустился в свое кресло. Качалка, в которой всегда сидела Лоис Чэсс, когда приходила к ним, стояла между ними. Дул слабый вечерний ветерок, принося приятную прохладу после полуденного зноя, и пустая качалка лениво покачивалась сама по себе.

— Привет, — сказал Макговерн, глянув на Ральфа. Он уже начал отворачиваться, но потом еще раз окинул Ральфа взглядом. — Слушай, тебе стоит начать прикалывать булавками твои мешки под глазами. А то скоро станешь наступать на них.

Ральф подумал, что это должно было прозвучать как одно из маленьких колких bons mots [20], которыми Макговерн славился по всей улице, но в глазах того светилось искреннее участие.

— Сучий денек выдался, — пробормотал он и рассказал Макговерну про звонок Элен, пропуская те куски, которые, по его мнению, Элен не пожелала бы доводить до сведения Макговерна. Билл никогда не был ее любимцем.

— Рад, что она в порядке, — сказал Макговерн. — Я тебе вот что скажу, Ральф: ты произвел на меня впечатление сегодня, когда вышагивал по улице, как Гарри Купер в «Жарком полдне». Может, это и было безумием, но выглядело довольно отважно. — Он помолчал. — Сказать по правде, я немного испугался за тебя.

Вот уже второй раз за последние пятнадцать минут Ральфа назвали почти героем. Ему стало неловко.

— Я слишком взбесился на него, чтобы понять, какого кретина из себя разыгрывал. Где ты был, Билл? Я пытался недавно дозвониться тебе.

— Пошел прогуляться к развилке, — ответил Макговерн. — Наверное, старался чуть-чуть охладить мотор. У меня трещит голова, и мутит с того самого момента, как Джонни Лейдекер и второй легавый увезли Эда.

Ральф кивнул:

— Я тоже себя паршиво чувствую.

— Правда? — спросил Макговерн удивленно и слегка скептически.

— Правда, — со слабой улыбкой ответил Ральф.

— Словом, там, на площадке для пикников, где обычно болтаются все эти старички в жаркую погоду, торчал Фэй Чапин, и он затащил меня на партию в шахматы. Ну и зануда же этот мужик, Ральф: воображает о себе, будто он Руй Лопес [21], а сам в шахматах — обыкновенный мыльный пузырь… И никогда не закрывает рта.

— Тем не менее Фэй неплохой парень, — тихо заметил Ральф.

Макговерн, казалось, не услышал его.

— И этот гнусный Дорранс Марстеллар тоже там был, — продолжал он. — Если мы — старики, то он — ископаемое. Он просто стоит там, возле забора, между площадкой для пикников и аэропортом, с дурацкой книжкой стихов в руках и смотрит, как взлетают и садятся самолеты. Как ты думаешь, он и вправду читает эти книжки, которые вечно таскает с собой, или они просто так, для виду?

— Интересный вопрос, — сказал Ральф, но думал он о том слове, которое произнес Макговерн применительно к Доррансу, — гнусный. Сам бы он так не сказал, но, вне всяких сомнений, старина Дор был большим оригиналом. Он не был в маразме (по крайней мере Ральф так не думал); скорее некоторые вещи, которые говорил Дор, походили на продукты слегка перекошенного разума и слегка искривленного восприятия.

Он вспомнил, что Дорранс был там в тот день, прошлым летом, когда «датсун» Эда врезался в пикап. В тот момент Ральфу показалось, что появление Дорранса добавило последний штрих безумия ко всему представлению. И Дорранс сказал тогда что-то забавное. Ральф попытался вспомнить, что именно, и не смог.

Макговерн снова уставился на улицу, где молодой человек в сером халате только что вышел, посвистывая, из дома, перед которым бы припаркован микроавтобус. «Медицинского обслуживания». Молодой человек (на вид ему можно было дать от силы года двадцать четыре, и к нему явно ни разу в жизни еще не вызывали медицинскую службу) катил тележку с прикрепленным к ней длинным зеленым, баллоном.

— Это пустой, — заметил Макговерн. — Ты не видел, как они завозили внутрь полный.

Второй молодой человек, тоже в халате, вышел из двери маленького домика, неудачно выкрашенного желтой и темно-розовой краской. Он секунду постоял на крыльце, держась за дверную ручку и явно разговаривая с кем-то внутри. Потом он захлопнул дверь и изящно побежал по дорожке. Он успел вовремя, чтобы помочь своему напарнику загрузить тележку с баллоном в кузов микроавтобуса.

— Кислород? — спросил Ральф.

Макговерн кивнул.

— Для миссис Лочер?

Макговерн снова кивнул, глядя, как работники «Медобслуживания» захлопывают дверцы микроавтобуса, а потом стоят возле них, тихонько переговариваясь в сгущающихся сумерках.

— Я учился вместе с Мэй Лочер в школе. Еще там, в Кардвиле, на родине храбрецов и коров. В последнем классе нас было всего пятеро. В те денечки ее называли «жаркой штучкой», а парней вроде меня — «лиловыми крошками». В ту восхитительную древнюю эпоху слово «голубой» употребляли применительно к рождественской елке — после того как наряжали ее.

Ральф опустил взгляд на свои ладони, не зная, что сказать, и испытывая неловкость. Конечно, он знал, что Макговерн был гомосексуалистом, знал это уже много лет, но до сегодняшнего вечера Билл никогда не говорил об этом вслух. Ральф пожалел, что тот не приберег этот разговор на какой-нибудь другой денек… Желательно на такой, когда Ральф не чувствовал бы себя так, словно большую часть его мозга заменили гусиным пухом.

— Это было тысячу лет назад, — сказал Макговерн. — Кто бы мог подумать тогда, что мы оба пристанем к берегам Харрис-авеню.

— У нее эмфизема, верно? По-моему, я так слышал.

— Ага. Одна из тех болячек, которые не остановишь. Все-таки старость девчонкам ни к чему, правда?

— Да, правда, — сказал Ральф, а потом его разум осознал эту истину с неожиданной силой. Это о Кэролайн он думал и о том ужасе, который испытал, когда, задыхаясь, ворвался в квартиру в промокших кроссовках и увидел ее, лежащую на пороге кухни… Точно на том месте, где он стоял, разговаривая по телефону с Элен. Столкновение лицом к лицу с Эдом Дипно было просто ничто по сравнению с ужасом, который он ощутил в тот момент, когда был уверен, что Кэролайн мертва.

— Я помню то время, когда Мэй привозили кислород раз в две недели, не чаще, — сказал Макговерн. — Теперь они приезжают каждый понедельник и четверг, по часам. Я хожу навещать ее, когда могу. Иногда читаю ей — самую скучную ерунду в дамских журналах, какую только можно отыскать, — а иногда мы просто сидим и болтаем. Она говорит, ее легкие словно наполняются водорослями. Теперь уже осталось недолго. Однажды они приедут и загрузят в кузов этого фургона не пустой кислородный баллон, а Мэй. Отвезут ее в Домашний центр Дерри, и это будет конец.

— Это от курения? — спросил Ральф.

Макговерн одарил его взглядом, столь несвойственным для его худого, мягкого лица, что у Ральфа ушло несколько секунд, на то, чтобы прочитать в нем презрение.

— Мэй Перро в жизни не выкурила ни одной сигареты. Она расплачивается за двадцать лет, проведенных в красильне в Коринне, и еще двадцать — сортировщицей на фабрике в Ньюпорте. Ее легкие забиты хлопковым волокном и нейлоном, а не водорослями.

Двое молодых людей из «Медицинского обслуживания» забрались в свой микроавтобус и уехали.

— Мэн — северный отрог Аппалачей, Ральф. Многие этого не осознают, но это так. И Мэй подыхает от главной болезни Аппалачей. Врачи называют ее «легкими текстильщика».

— Прошу прощения. Ты, наверное, очень привязан к ней.

Макговерн уныло рассмеялся:

— Не-а. Я навещаю ее, потому что она — последнее, что связывает меня с моей давно прошедшей молодостью. Иногда я читаю ей и всегда ухитряюсь проглотить одно или два ее старых, засохших овсяных печенья, но не более того. Уверяю тебя, мой интерес к ней надежно эгоистичен.

Надежно эгоистичен, подумал Ральф. Вот уж истинно странная фраза. Истинно макговернская фраза.

— Бог с ней, с Мэй, — сказал Макговерн. — У меня на языке вертится другой вопрос: что нам делать с тобой, Ральф? Виски не помогло, верно?

— Да, — ответил Ральф. — Боюсь, что не помогло.

— Кстати, прости за каламбур, а ты наливал как следует — по самые виски?

Ральф кивнул.

— Что ж, все равно ты должен что-то сделать со своими мешками под глазами, а иначе ты никогда не закадришь красавицу Лоис. — Макговерн глянул на ответную гримасу Ральфа и вздохнул. — Не смешно, м-м-м?…

— Нет. Долгий выдался денек.

— Извини.

— Все нормально.

Некоторое время они посидели в уютном молчании, наблюдая за прохожими в их части Харрис-авеню. Три маленькие девочки играли в прыгалки на противоположной стороне улицы, на автомобильной стоянке «Красного яблока». Рядом стояла миссис Перрайн, вытянувшись, как часовой, и смотрела на них. Мальчишка в кепке «Ред сокс» [22] с козырьком на затылке прошел мимо них, прихлопывая в такт музыке в наушниках. Двое ребятишек перебрасывались пластиковой тарелкой перед домом Лоис. Лаяла собака. Где-то женщина кричала какому-то Сэму, чтобы он забрал свою сестру и шел домой. Обычная вечерняя симфония, не более того, но Ральфу она казалась какой-то странно фальшивой. По-видимому, причина в том, что в последнее время он здорово привык видеть Харрис-авеню пустынной.

Он повернулся к Макговерну и сказал:

— Знаешь, о чем я подумал прежде всего, когда увидел тебя на парковке у «Красного яблока» сегодня днем? Несмотря на все, что там происходило?

Макговерн отрицательно качнул головой.

— Я подивился, где же твоя чертова шляпа. Панама. Ты показался мне очень странным без нее. Почти голым. Так что давай раскалывайся: куда ты девал свою любимую игрушку, сынок?

Макговерн дотронулся до макушки, где остатки его тонких, как у младенца, белых волос были аккуратно зачесаны слева направо, прикрывая розовый череп.

— Не знаю, — сказал он. — Не смог отыскать ее сегодня утром. Почти всегда, заходя в дом, я не забываю кинуть ее на столик у входной двери, но там ее нет. Наверное, на сей раз сунул ее куда-то еще, а куда — забыл. Подожди еще пару лет, и я буду бродить в нижнем белье, потому что не смогу вспомнить, куда подевал свои портки. Вот тебе обратная сторона прекрасного возрастного опыта, верно, Ральф?

Ральф кивнул и улыбнулся, подумав про себя, что из всех пожилых людей, которых он знал — а он знал по меньшей мере дюжины три по случайным прогулкам по парку (привет-как-дела), — больше всех ныл о своих годах Билл Макговерн. Казалось, он испытывает такое же чувство к своей утраченной юности и недавно прошедшей зрелости, как генерал — к горстке солдат, дезертировавших накануне генерального сражения. Однако Ральф не собирался произносить это вслух. У каждого есть свои маленькие причуды; несколько театральные стенания насчет своего старения — одна из причуд Макговерна.

— Я сказал что-нибудь смешное? — спросил Макговерн.

— Прости?

— Ты улыбался, вот я и подумал, что сказал что-то смешное. — Это прозвучало слегка обиженно, особенно для человека, так обожавшего подкалывать своего верхнего соседа насчет хорошенькой вдовушки с их улицы, но Ральф напомнил себе, что денек выдался трудным и для Макговерна тоже.

— Я вовсе не думал о тебе, — сказал Ральф. — Я думал о том, что Кэролайн любила повторять практически то же самое: что состариться — это все равно как получить плохой десерт в конце прекрасного обеда.

Это была ложь, по крайней мере наполовину. Кэролайн употребляла такую фразу, но пользовалась ей, говоря об убивавшей ее опухоли мозга, а не о старости. Да она и не была такой уж старой — умерла всего в шестьдесят четыре, — и до последних шести или восьми недель своей жизни клялась, что у нее редко выдаются деньки, когда она ощущает больше половины своих лет.

Напротив них три девчушки, игравшие в прыгалки, приблизились к краю тротуара, глянули в обе стороны улицы, проверяя, нет ли машин, потом взялись за руки и, смеясь, перебежали на другую сторону. На одно краткое мгновение ему показалось, что их окружает серое мерцание — нимб, освещающий их щечки, брови и смеющиеся глазки, как какой-то странный очищающий огонек святого Эльма. Слегка напуганный, Ральф зажмурил глаза, а потом снова распахнул их. Серое облачко, которое померещилось ему вокруг трех девчонок, исчезло, и это принесло ему облегчение, но он должен был вскоре хоть немного поспать. Должен был.

— Ральф! — Голос Макговерна раздался, казалось, с дальнего края крыльца, хотя он не двинулся с места. — С тобой все в порядке?

— Конечно, — ответил Ральф. — Просто думал про Эда и Элен, вот и все. Ты догадывался, каким чокнутым он становится, а, Билл?

Макговерн решительно помотал головой.

— Ничуть, — сказал он. — И хотя время от времени я замечал ссадины у Элен, я всегда верил ее объяснениям. Я-то раньше не считал себя чересчур доверчивым человеком, но, быть может, мне придется пересмотреть свое мнение на этот счет.

— Как ты думаешь, что с ними будет дальше? Есть какие-нибудь предсказания?

Макговерн вздохнул и коснулся кончиками пальцев своей макушки, бессознательно ища утерянную панаму.

— Ты ж меня знаешь, Ральф, я — один из длинной шеренги циников. И я полагаю, что обычные людские конфликты очень редко разрешаются так, как это показывают но телику. В реальности они продолжают повторяться, вертясь по убывающему кругу, пока не исчезают окончательно. Только на самом деле они не исчезают по-настоящему; они высыхают, как грязные лужи на солнце. — Макговерн помолчал, а потом добавил: — И в большинстве своем оставляют после себя такой же поганый осадок.

— Господи, — пробормотал Ральф. — Это действительно цинизм.

Макговерн пожал плечами:

— Большинство учителей на пенсии — истинные циники, Ральф. Мы видим, как они приходят, такие молодые, сильные и уверенные в том, что все у них будет иначе. И мы видим, как они создают свои собственные лужи и бултыхаются в них точь-в-точь как бултыхались их родители и предки их родителей. Лично я думаю, что Элен вернется к нему и какое-то время он будет вести себя прилично, а потом он снова отлупит ее и она опять уйдет. Это похоже на одну из тех глупых нескончаемых песенок в стиле кантри, которые заводят в «Ленче у Ники», и некоторым людям приходится слушать такую песенку очень долго, пока они не решат, что с них уже хватит и больше они ее слышать не хотят. Правда, Элен — смышленая женщина. Думаю, ей понадобится всего лишь еще один куплет.

— Еще один куплет может оказаться последним, который она услышит, — тихо сказал Ральф. — Мы ведь говорим не о каком-нибудь пьянице, который приходит домой в пятницу вечером и бьет свою жену, потому что проигрался в покер по маленькой, а она посмела устроить скандал по этому поводу.

— Я знаю, — сказал Макговерн, — но ты спросил мое мнение, и я тебе его высказал. Я думаю, Элен понадобится еще один заезд перед тем, как она сумеет заставить себя прекратить ставки. И даже тогда они смогут продолжать натыкаться друг на друга. Мы живем все еще в довольно маленьком городишке. — Он помолчал, прищурившись, взглянул на улицу и сказал, приподняв левую бровь: — О-о, смотри. Наша Лоис. Выступает во всей красе, подобная ночи.

Ральф кинул на него раздраженный взгляд, который Макговерн или не заметил, или притворился, что не заметил. Билл встал, снова коснулся кончиками пальцев того места, где теперь не было панамы, а потом спустился вниз по ступенькам, чтобы встретить ее на дорожке.

— Лоис! — вскричал Макговерн, опускаясь перед ней на одно колено и театрально простирая руки. — Пускай наши жизни соединятся звездными оковами любви! Обвенчай свою судьбу с моей и позволь мне увезти тебя прочь, в чужие страны, на золотом экипаже моих страстей!

— Эй, ты говоришь о медовом месяце или привале на одну ночку? — спросила Лоис, неуверенно улыбаясь.

Ральф пихнул Макговерна в спину.

— Вставай, дуралей, — сказал он и забрал у Лоис маленький пакет, который она держала в руках. Заглянув в него, он увидел, что там лежат три банки пива.

Макговерн поднялся на ноги.

— Прости, Лоис, — оказал он. — Всему виной сочетание летних сумерек и твоей красоты. Другими словами, я прошу прощения за временное помешательство.

Лоис улыбнулась ему, а потом повернулась к Ральфу.

— Я только сейчас узнала, что случилось, — сказала она, — и торопилась сюда изо всех сил. Весь день я провела в Ладлоу, играла в покер по маленькой с девчонками. — Ральфу не нужно было оглядываться на Макговерна, чтобы увидеть, как его левая бровь — та, что говорила: Покер с девчонками! Как чудесно, в этом вся наша Лоис! — поднимается на максимальную высоту. — Элен в порядке?

— Да, — сказал Ральф. — Ну, может, и не совсем в порядке — ее оставили на ночь в больнице, — но никакой опасности нет.

— А малышка?

— Нормально. Она у подруги Элен.

— Ладно, тогда давайте сядем на крыльце и вы мне все расскажете. — Одной рукой она ухватила под руку Макговерна, другой — Ральфа и повела их по дорожке к дому.

Так они и уселись на ступеньках крыльца, как два пожилых мушкетера с дамой, расположения которой они добивались в честном соперничестве в дни своей молодости, и, когда Лоис устроилась в своем кресле-качалке, уличные фонари зажглись по всей Харрис-авеню, мерцая в сумерках как двойное жемчужное ожерелье.

6

Этой ночью Ральф заснул через несколько мгновений после того, как его голова коснулась подушки, и проснулся в 3.30 утра в пятницу. Он тут же понял, что ему никак не удастся снова заснуть; он мог отправляться прямиком к своему мягкому креслу в комнате.

Он полежал еще секунду, уставясь в темноту и пытаясь поймать хвостик сна, который ему снился. Ничего не получалось. Он лишь помнил, что там был Эд… и Элен… и Розали — собака, которую он иногда видел ковыляющей вверх или вниз по Харрис-авеню еще до появления мальчишки Пита, разносившего газеты.

Дорранс тоже там был. Его не забудь.

Да, верно. И словно от поворота ключа в каком-то замке, Ральф вдруг вспомнил странную фразу, которую произнес Дорранс во время столкновения Эда с толстяком в прошлом году… Фразу, которую Ральф никак не мог вспомнить накануне вечером. Он, Ральф, тогда оттаскивал Эда, стараясь прижать его к покореженному кузову его машины, чтобы он пришел в себя, и Дорранс сказал тогда,

(Я бы на твоем месте не…)

что Ральф не должен больше дотрагиваться до Эда.

— Он сказал, что не видит мои руки, — пробормотал Ральф, спуская ноги на пол. — Вот что это было.

Он немного посидел так, с опущенной головой, дико взъерошенными волосами на затылке и крепко сцепленными пальцами рук, зажатых между ляжками. Потом наконец всунул ноги в шлепанцы и поплелся в комнату. Настало время уныло дожидаться, пока взойдет солнце.

Глава 4

1

Хотя циники всегда кажутся более разумными, чем все лупоглазые оптимисты на свете, опыт Ральфа подсказывал ему, что они ошибаются ничуть не реже, если не чаще последних, и он был рад обнаружить, что Макговерн оказался не прав насчет Элен Дипно, — в ее случае одного куплета «Блюза Разбитого Сердца и Избитого Тела», похоже, оказалось достаточно.

В следующую среду, как раз когда Ральф подумывал о том, чтобы разыскать женщину, с которой Элен разговаривала в больнице (Тиллбери — ее звали Гретхен Тиллбери), и попытаться удостовериться, что с Элен все в порядке, он получил от нее письмо. Обратный адрес был простой — всего лишь: Элен и Нат, Хай-Ридж, — но этого было достаточно, чтобы заметно успокоить Ральфа. Он уселся в свое кресло на крыльце, надорвал конверт и вытряхнул два листка, исписанных почерком Элен с обратным наклоном.

Дорогой Ральф (так начиналось письмо), наверное, к этому времени вы уже должны думать, что я все-таки решила злиться на вас, но на самом деле это не так. Просто мы обязаны воздерживаться от любых контактов — и от телефонных разговоров, и от переписки с кем бы то ни было в первые несколько дней. Таковы правила этого дома. Мне очень нравится это место, Нат — тоже. Еще бы ей не нравилось: здесь по меньшей мере шесть детишек ее возраста, с которыми она может повсюду играть и ползать. Что касается меня, то я нашла здесь больше женщин, знающих, через что я прошла, чем когда-нибудь могла бы поверить. Я хочу сказать, что одно дело, когда ты смотришь передачи по телевизору — «Опра-беседует-с-женщинами-которые-обожают-мужчин-пользующихся-ими-как-боксерскими-грушами», — но, когда это случается с тобой, тебе всегда кажется, что так не бывало ни с кем и что это на самом деле своего рода открытие для всего человечества. Облегчение от понимания того, что моя жизнь идет не так, — лучшее, что я испытывала за долгое-долгое время…

Она писала о занятиях, которые ей поручали. О том, что приходится работать в саду, помогать перекрашивать склад для оборудования, мыть жалюзи водой с уксусом, и о том, как Нат учится ходить. Остальная часть письма касалась того, что произошло и что она собирается делать в этой связи, и вот тут Ральф впервые по-настоящему осознал силу эмоционального стресса, который пережила Элен: ее тревогу о будущем и, как противовес этому, трудное решение поступить так, как будет лучше для Нат… И для нее самой тоже. Казалось, Элен только начала открывать для себя, что у нее тоже есть право на правильные поступки. Ральф был рад, что она пришла к этому, но грустил, когда думал обо всех потемках, через которые она должна была пройти, чтобы добраться до этого простого озарения.

…Я собираюсь развестись с ним. Часть моего рассудка (когда эта часть начинает говорить, она напоминает мне мою мать) чуть не воет, когда я высказываю это так прямо, но я устала водить себя за нос. Тут полным-полно сеансов терапии — такого рода штучек, когда люди садятся в кружок и изводят около четырех коробок салфеток в час, но, похоже, это помогает взглянуть правде в глаза. В моем случае простая истина состоит в том, что человек, за которого я вышла замуж, превратился в опасного параноика. Да, иногда он мог быть любящим и нежным, но это не суть, а лишь отвлекающее обстоятельство. Мне необходимо помнить, что мужчина, который когда-то рвал для меня цветы, теперь порой сидит на крыльце и разговаривает с кем-то, кого там нет, — с человеком, которого он называет «маленьким лысым врачом». Забавно, правда?

Думаю, я знаю, как все это началось, Ральф, и, когда мы увидимся с вами, я расскажу вам все, если вы действительно захотите меня выслушать.

Я должна вернуться в дом на Харрис-авеню (по крайней мере на некоторое время) к середине сентября хотя бы для того, чтобы поискать работу… Но сейчас об этом больше ни слова — одна мысль об этом пугает меня до смерти! Я получила записку от Эда — всего несколько строк, — где говорилось, что он живет в одном из коттеджей, принадлежащих Лабораториям Хокингс, во Фреш-Харборе и что он будет соблюдать пункт об отсутствии контактов в соглашении об освобождении под залог. Он написал, что сожалеет обо всем, но даже если и так, я этого не почувствовала. Не то чтобы я ожидала пятен от высохших слез на письме или пакета с его отрезанным ухом, но… Я не знаю. Он словно извиняется не по-настоящему, а просто так, для протокола. Я понятно объясняю?… Еще он вложил туда чек на 750 долларов, который, похоже, означает, что он сознает свою ответственность. Это хорошо, но, думаю, я бы больше обрадовалась, услышав, что он обратился за медицинской помощью по поводу… проблем психики. Знаете, какой его ждет приговор? Восемнадцать месяцев интенсивной терапии. Я сказала об этом в нашей группе, и несколько человек рассмеялись, словно подумали, что я шучу. Я не шутила.

Иногда у меня в голове возникают жуткие картины, когда я пытаюсь представить себе будущее. Я вижу, как мы стоим в очереди за бесплатной едой, или как я вхожу в приют для бездомных на Третьей улице с Нат на руках, завернутой в одеяльце. Когда я думаю об этом, то вся дрожу, а иногда и плачу. Я знаю, это глупо; Господи, у меня же есть диплом библиотекаря, но я ничего не могу с собой поделать. И знаете, за что я цепляюсь, когда меня мучают эти поганые картинки? За то, что вы сказали, когда завели меня за прилавок в «Красном яблоке» и усадили в кресло. Вы сказали мне, что у меня здесь по соседству есть друзья и что я справлюсь с этим. Я знаю, что по крайней мере один друг у меня есть. Один НАСТОЯЩИЙ друг.

Письмо было подписано: С любовью, Элен.

Ральф вытер слезы в уголках глаз — в последнее время он начинал плакать по любому малейшему поводу; похоже, причиной тому была его адская усталость — и прочитал постскриптум, который она нацарапала в конце листка и вверху, на правом поле:

Я бы очень хотела, чтобы вы приехали навестить нас, но мужчины сюда «не допускаются» по причинам, которые, я уверена, вы поймете. Они даже требуют, чтобы мы не сообщали точного адреса!

Э.

Ральф посидел минуту или две с письмом Элен на коленях, глядя на Харрис-авеню. Стоял уже конец августа; по календарю — еще лето, но листья тополей начали отливать серебром, когда их шевелил ветер, и в воздухе появились первые дуновения прохлады. Объявление в витрине «Красного яблока» гласило: ШКОЛЬНЫЕ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ НА ЛЮБОЙ ВКУС! ЗАГЛЯНИТЕ СНАЧАЛА К НАМ! А где-то возле городской черты Нью-порта, в каком-то просторном старом фермерском доме, куда отправлялись обиженные женщины, чтобы попытаться снова наладить свою жизнь, Элен Дипно мыла жалюзи, готовя их к долгой зиме.

Он аккуратно засунул письмо обратно в конверт и попытался вспомнить, сколько времени женаты Эд и Элен. Шесть или семь лет, подумал он. Кэролайн сказала бы точно. Сколько мужества требуется для того, чтобы спалить свой трактор и плюнуть на урожай, который ты выращивал шесть или семь лет? — спросил он себя. Сколько мужества нужно, чтобы сделать такое после того, как ты провел все это время, выясняя, как подготовить почву, когда сажать, как часто поливать и когда убирать урожай? Сколько — чтобы просто сказать: «Мне надо плюнуть на этот горох, горох здесь не годится, лучше я по пробую кукурузу или бобы».

— Много, — сказал он, снова вытирая слезы с уголков глаз. — Чертовски много, вот что я думаю.

Вдруг ему жутко захотелось увидеть Элен. Повторить то, что она так хорошо запомнила и что он почти забыл, — как сам говорил ей: «Ты нормально справишься. У тебя здесь полно друзей»

— Впиши эту фразу себе в актив, — буркнул Ральф.

Вести от Элен, казалось, скинули огромную тяжесть с его плеч. Он встал, сунул ее письмо в задний карман брюк и двинулся вверх по Харрис-авеню, к площадке для отдыха возле развилки. Если ему повезет, он отыщет там Фэя Чапина или Дона Визи и немножко поиграет в шахматы.

2

Облегчение после весточки от Элен никоим образом не повлияло на бессонницу Ральфа; ранние просыпания продолжались, и к Дню труда[23] он продирал глаза около 2.45 утра. К десятому сентября — дню, когда Эд Дипно был снова арестован, на этот раз с пятнадцатью соратниками — средняя продолжительность сна Ральфа сократилась примерно до трех часов за ночь, и он начал ощущать себя слегка похожим на какую-то штуковину на стеклышке под микроскопом. Просто одинокая клеточка протоплазмы, вот кто я, думал он, сидя в мягком кресле, глядя на Харрис-авеню и жалея, что не может смеяться.

Его список убойных и надежнейших народных средств продолжал расти, и не один раз ему приходило в голову, что он может написать чудненькую маленькую книжечку по этому вопросу… Если, конечно, он когда-нибудь достаточно выспится и снова обретет способность связно и последовательно мыслить. В конце этого лета он еще неплохо справлялся каждый день с подбиранием одинаковых носков и все время мысленно возвращался к своим мучительным попыткам отыскать пакетик растворимого супа в кухонном шкафчике в тот день, когда Элен избил ее муж. С тех пор такого больше не случалось, поскольку каждую ночь он ухитрялся хоть немного поспать, но он жутко боялся, что снова окажется на этой стадии — а может, и еще дальше, — если положение не улучшится. Бывали времена, когда он (обычно сидя в своем кресле с откидной спинкой в четыре тридцать утра) готов был поклясться, что физически ощущает, как у него плавятся и вытекают мозги.

Диапазон средств простирался от глубоко научных до поистине причудливых. Лучшим примером первых явилась цветная брошюра, рекламирующая чудеса Миннесотского института по изучению сна в Сент-Поле. Характерным примером последних стал «магический глаз», амулет на все случаи жизни, рекламируемый в распространяемых в супермаркетах журнальчиках типа «Нэшнл инкуайрер» и «Инсайд вью». Сью, продавщица из «Красного яблока», купила один амулетик и подарила ему. Ральф взглянул на плохо нарисованный голубой глаз, уставившийся на него с медальона (который, по его мнению, начинал свою жизнь в качестве жетона для покерного автомата), и почувствовал, как внутри у него закипает смех. Каким-то образом он умудрялся сдерживать его, пока не добрался до безопасного убежища в своей квартире на втором этаже, и был очень рад, что ему это удалось. Серьезность, с которой Сью вручила ему подарок — и дорогая на вид золотая цепочка, которую она просунула в ушко амулета, — свидетельствовала о том, что он обошелся ей в приличную сумму. С того дня, как они вдвоем спасли Элен, она относилась к Ральфу как бы с благоговением. У Ральфа это вызывало неловкость, но он понятия не имел, как этого избежать. Ну а пока что, полагал он, ему не повредит, если он поносит медальон так, чтобы она могла видеть его очертания у него под рубашкой. Правда, медальон нисколько не помогал ему спать.

Записав показания Ральфа относительно его участия в проблемах семьи Дипно, детектив Джон Лейдекер откатился в кресле от письменного стола, сцепил пальцы на своем массивном затылке и сообщил, что Макговерн говорил ему про бессонницу Ральфа. Ральф подтвердил, что действительно страдает от нарушений сна. Лейдекер кивнул, снова придвинул кресло к столу, положил сцепленные ладони на ворох бумаг, почти полностью скрывавших поверхность его стола, и серьезно взглянул на Ральфа.

— Медовые соты, — сказал он.

Тон, которым он произнес это, напомнил Ральфу тон Макговерна, когда тот утверждал, что виски решит проблему, и отреагировал он точно так же, как в тот раз.

— Прошу прощения?

— Мой дед на них просто-таки молился, — сказал Лейдекер. — Маленький кусочек медовых сотов непосредственно перед сном. Высосите мед из сотов, немного пожуйте воск — как кусочек жевательной резинки, — а потом выплюньте. Когда пчелы делают мед, они вырабатывают что-то вроде естественного успокоительного. Оно отлично усыпляет.

— Кроме шуток? — спросил Ральф, одновременно и веря каждому слову, и не сомневаясь, что все это полная чушь. — А где, по-вашему, можно достать медовые соты?

— «Нутра» — магазин здоровой пищи. Попробуйте. Через неделю всем вашим мучениям настанет конец.

Ральфу пришелся по вкусу этот эксперимент — мед из сотов обладал такой сладкой силой, что, казалось, окутал все его существо, — но все равно он проснулся в 3.10 после первой дозы, в 3.08 — после второй и в 3.07 — после третьей. На этом маленький кусочек медовых сотов, который он купил, закончился, и он сразу отправился в «Нутру» за новым. В качестве успокоительного медовые соты, может, и оказались пустышкой, но они были удивительно вкусными; Ральф лишь жалел, что не пробовал их раньше.

Он попытался ставить ноги в теплую воду. Лоис выписала из каталога и купила ему какую-то штуку под названием «многофункциональная гелиевая повязка» — обматываешь ее вокруг шеи, и она должна облегчать артрит, равно как и способствовать сну (Ральфу она не принесла ни того, ни другого, но, впрочем, артрит его почти и не беспокоил). После случайной встречи с Триггером Вэчоном за стойкой в «Ленче у Ники» он попробовал чай с ромашкой.

— Эта ромашка — просто чудо, — сказал ему Триг. — Будете отлично спать, Ральфи.

И Ральф отлично спал… ровно до 2.58, и ни секундой дольше.

Вот такими были народные и гомеопатические средства, которые он испробовал. Те, к которым он не прибегал, включали в себя капсулы мега-витаминов, которые стоили намного дороже, чем Ральф мог истратить из своего небольшого дохода, позицию йога под названием «спящий» (судя по описаниям почтальона, «спящий» показался Ральфу отличным способом взглянуть на свой собственный геморрой) и марихуану. Последний вариант Ральф взвесил очень тщательно, прежде чем решить, что скорее всего это окажется незаконной версией рецептов с виски, медовыми сотами и настоянным на ромашке чаем. Кроме того, если Макговерн узнает, что Ральф курит «травку», он проест ему всю плешь.

И в течение всех этих экспериментов голос в его мозгу продолжал спрашивать его, действительно ли ему нужно докатиться до глаза дохлого тритона и сушеного жабьего языка, прежде чем он сдастся и пойдет к врачу. Голос этот был не столько критическим, сколько искренне любопытным. Ральфу и самому становилось интересно.

Десятого сентября, в день первой демонстрации «Друзей жизни» у «Женского попечения», Ральф решил, что попробует купить что-нибудь в аптеке, но… не в «Рексалле» — центральной городской аптеке, где он заказывал лекарства для Кэролайн. Там его знали, причем знали хорошо, и ему не хотелось, чтобы Поль Даргин, аптекарь из «Рексалла», видел, как он покупает снотворное. Может, это и глупость — все равно что переться на другой конец города, чтобы купить презервативы, — но это сознание не меняло его ощущения. Он никогда ничего не покупал в «Райт эйд» напротив Страуфорд-парка, и туда-то и собирался сходить. А если аптечная версия глаза тритона и жабьего языка не поможет, он действительно пойдет к врачу.

Это правда, Ральф? Ты на самом деле так думаешь?

— Да, — сказал он вслух, медленно спускаясь по Харрис-авеню под ярким сентябрьским солнцем. — Будь я проклят, если стану откладывать.

Сильно сказано, Ральф, скептически отозвался внутренний голосок.

У входа в парк стояли Билл Макговерн и Лоис Чэсс и, похоже, оживленно обсуждали что-то. Билл поднял взгляд, увидел его и помахал рукой, приглашая присоединиться. Ральф пошел; ему не понравилось сочетание выражений на их лицах; оживленный интерес у Макговерна, печаль и тревога у Лоис.

— Ты слышал об этом сборище перед больницей? — спросила она, когда Ральф подошел к ним.

— Не перед больницей и не «сборище», — раздраженно произнес Макговерн. — Это была демонстрация — по крайней мере так они ее называли, — и она происходила у «Женского попечения», то есть на самом деле за больницей. Горстку людей бросили за решетку — где-то от шести до двадцати пяти человек, никто еще, кажется, точно не знает.

— Одним из них был Эд Дипно, — еле слышно произнесла Лоис, и Макговерн кинул на нее сердитый взгляд. Он явно полагал, что передача этого кусочка новостей — его личная привилегия.

— Эд! — пораженно воскликнул Ральф. — Но ведь Эд во Фреш-Харборе!

— Ошибаешься, — сказал Макговерн. Широкополая коричневая шляпа, которую он сегодня надел, придавала ему слегка распутный вид почтальона из криминальной драмы сороковых годов. Ральф прикинул, была ли панама окончательно утеряна или просто отложена до конца осени. — Сегодня он снова прохлаждает пятки в нашей живописной городской тюрьме.

— Что же там все-таки произошло?

Но никто из них точно не знал. На данный момент вся история казалась чем-то слегка напоминавшим сплетню, которая распространялась по парку как зараза; слух, представлявший особый интерес в этой части города, поскольку с ним было связано имя Эда Дипно. Мэри Каллан сказала Лоис, что кто-то начал швырять камни и поэтому демонстранты были арестованы. Судя по словам Стэна Эберли, который рассказал об этом Макговерну незадолго до встречи Макговерна с Лоис, некто — может быть, Эд Дипно, но вполне возможно, что и не он, — отдубасил нескольких врачей, когда они шли по дорожке от «Женского попечения» к служебному входу в больницу. Эта дорожка формально являлась общественной собственностью и за те семь лет, что «Женское попечение» практиковало аборты по личному желанию, стала излюбленным пристанищем противников абортов.

Две версии этой истории были настолько смутными и противоречивыми, что Ральф почувствовал небезосновательную надежду на то, что ни одна из них не подтвердится, что, вполне вероятно, это всего лишь эпизод с разгоряченной компанией, которую задержали за нарушение границ частного владения или что-то в этом роде. В местах, подобных Дерри, такое иногда случалось; истории имели обыкновение раздуваться, как воздушные шары, переходя из уст в уста.

И все-таки он не мог стряхнуть с себя ощущение, что на этот раз все обернется чем-то более серьезным, в основном потому, что в обеих версиях — и Билла, и Лоис — присутствовал Эд Дипно, а Эд не просто заурядный активный противник абортов. В конце концов, этот парень выдрал клок волос из головы своей жены, подправил работу ее дантиста и раздробил ей скулу только лишь потому, что увидел ее имя на петиции с упоминанием «Женского попечения». Этот парень, похоже, искренне полагает, что некто, именуемый Малиновым королем, — это имечко прекрасно бы подошло какому-нибудь профессиональному борцу, подумал Ральф, — носится вокруг Дерри, а его вассалы вывозят невинных жертв — неродившихся младенцев — из города на грузовиках (плюс нескольких пикапах с зародышами, засунутыми в бочки с этикетками ДОЛОЙ СОРНЯКИ).

Нет, он полагал, что если там побывал Эд, то скорее всего дело не ограничилось тем, что кого-то случайно шлепнули по башке плакатом с протестом.

— Давайте зайдем ко мне, — неожиданно предложила Лоис. — Я позвоню Симоне Кастонгуэй. Ее племянница работает дневной регистраторшей в «Женском попечении». Если кто-то и знает точно, что там случилось сегодня утром, то это Симона; она наверняка уже звонила Барбаре.

— Я как раз шел в супермаркет, — сказал Ральф. Это, разумеется, была ложь, но, конечно, небольшая: супермаркет находился сразу же за «Райт эйд», в полуквартале от парка. — Может, я загляну к тебе на обратном пути?

— Ладно, — сказала Лоис, улыбнувшись ему. — Мы ждем тебя через несколько минут. Я права, Билл?

— Да, — сказал Макговерн и неожиданно заключил ее в объятия. Он стоял чуть поодаль, поэтому сделать это было не очень просто, но он справился. — А до тех пор ты будешь в моей власти. О, Лоис, как быстро пролетят эти сладкие мгновения!

Прямо в парке, неподалеку, несколько молодых женщин с малышами в постромках (мамаши-сплетницы, подумал Ральф) наблюдали за ними, вероятно, привлеченные жестами Лоис, которая начинала сильно жестикулировать, приходя в возбуждение. Теперь, когда Макговерн запрокинул Лоис назад, глядя на нее с притворной страстью плохого актера в конце танго на сцене, одна из мам что-то сказала другой, и обе засмеялись. Это был резкий, недобрый звук, который заставил Ральфа представить себе мел, царапающий классную доску, и вилки, скребущие по фаянсовым раковинам. Взгляните на этих забавных старичков, говорил этот смех. Взгляните на забавных старичков, притворяющихся, что они снова молоды.

— Прекрати, Билл! — сказала Лоис. Она вспыхнула, и, быть может, не только потому, что Билл принялся за свои обычные штучки. Она тоже услыхала смех в парке. И Макговерн наверняка слышал его, но Макговерн решил бы, что они смеются вместе с ним, а не над ним. Порой слегка раздутое самомнение может служить неплохой броней, утомленно подумал Ральф.

Макговерн отпустил Лоис и снял шляпу, отвешивая эффектный поклон. Лоис была слишком занята, проверяя, как следует ли заправлена ее блузка в юбку, чтобы обращать на него внимание. Краска с ее лица уже схлынула, и она показалась Ральфу бледной и нездоровой. Он понадеялся, что с ней все в порядке.

— Заходи, если сможешь, — тихо сказала она Ральфу.

— Зайду, Лоис.

Макговерн обнял ее за талию, на этот раз искренним и дружеским жестом, и они вместе двинулись вверх по улице. Пока Ральф наблюдал за ними, его вдруг охватило мощное чувство deja vu, словно он уже видел их раньше в такой позе где-то еще. В каком-то другом месте. Или в какой-то другой жизни. Потом, стоило Макговерну опустить руку, разрушая иллюзию, до него дошло: Фред Астор, ведущий темноволосую и довольно пухленькую Джинджер Роджерс[24] в кинозал маленького городка, где они будут танцевать вдвоем под какую-нибудь мелодию Джерома Керна или, может быть, Ирвинга Берлина.

Это странно, подумал он, поворачиваясь обратно к маленькой аллейке, расположенной на середине спуска с холма Ап-Майл. Это очень странно, Ральф. Билл Макговерн и Лоис Чэсс так же далеки от Фреда Астора и Джинджер Роджерс, как…

— Ральф? — окликнула его Лоис, и он обернулся. Теперь их разделяло довольно значительное расстояние. Машины сновали туда-сюда по Элизабет-стрит, то и дело заслоняя от него Билла и Лоис.

— Что? — откликнулся он.

— Ты стал лучше выглядеть! Более отдохнувшим! Тебе наконец удается немного поспать?

— Да! — крикнул он в ответ, думая: Вот и еще одна маленькая ложь ради еще одного успокоения.

— Я же говорила, что к осени ты почувствуешь себя лучше… Скоро увидимся.

Лоис помахала ему ладошкой, растопырив пальцы, и Ральф поразился, увидев ярко-голубые косые полоски, струящиеся с коротких, но аккуратно подстриженных ногтей. Они были похожи на струйки выхлопного газа.

Какого чер…

Он крепко зажмурил глаза, а потом снова раскрыл их. Ничего. Только Билл и Лоис, идущие вверх по улице к дому Лоис, спиной к нему. Никаких ярко-голубых полосок в воздухе, ничего похожего…

Взгляд Ральфа упал на тротуар, и он увидел, что Лоис и Билл оставляют за собой следы на асфальте — следы, выглядевшие точь-в-точь как отпечатки ног в старых самоучителях танцев Артура Меррея, которые рассылаются по почте. Следы Лоис были серые. Следы Макговерна — большего размера, но до странности аккуратные — темно-зеленого, даже скорее оливкового, цвета. Они мерцали на тротуаре, и Ральф, стоявший на другом конце Элизабет-стрит раскрыв рот, неожиданно сообразил, что видит маленькие струйки цветного дыма, поднимающиеся от следов. Или, может быть, струйки пара.

Городской автобус, направлявшийся к Олд-Кейп, прокатил мимо, на мгновение закрыв ему обзор, а когда он проехал, следы исчезли. На тротуаре не было ничего, кроме надписи, нацарапанной мелом внутри бледно-розового сердечка: СЭМ + ДИНИ = НАВСЕГДА.

Эти следы не исчезли, Ральф, потому что их никогда там не было. Ты ведь знаешь это, не так ли?

Да, он знал. В голове у него забрезжила мысль о том, что Билл и Лоис похожи на Фреда Астора и Джинджер Роджерс; между этой мыслью и фантомными отпечатками ног, похожими на следы в танцевальных самоучителях, была некая причудливая логическая связь. И все-таки это было страшно. Сердце его билось слишком быстро, и когда он на мгновение прикрыл глаза, чтобы успокоиться, то увидел те полоски, струящиеся вверх от пальцев Лоис, как ярко-голубые реактивные выхлопы.

Мне надо больше спать, подумал Ральф. Мне надо. Если я не сумею, то начну видеть все, что угодно.

— Это точно, — тихо пробормотал он, поворачиваясь лицом к аптеке. — Все, что угодно.

3

Десять минут спустя Ральф стоял перед фармацевтическим магазином «Райт эйд» и смотрел на вывеску, свисавшую с потолка на цепях. ПОЧУВСТВУЙТЕ СЕБЯ ЛУЧШЕ В «РАЙТ ЭЙД»! — гласила она, казалось, убеждая, что любому разумному и трудолюбивому покупателю почувствовать себя лучше вполне реально. У Ральфа на этот счет имелись некоторые сомнения.

Этот магазин, решил Ральф, являлся лекарственным салоном-распродажей высшего разряда — «Рексалл», куда он обычно ходил, по сравнению с этим выглядел малогабаритной квартиркой. Освещенные флуоресцентными лампами проходы казались бесконечными, как дорожки для игры в шары, и в них было выставлено все, от тостеров-духовок до детских головоломок. Немного осмотревшись, Ральф решил, что коридор № 3, где разместилась большая часть патентованных лекарственных препаратов, был, пожалуй, его главной надеждой. Он медленно двинулся вдоль ряда с табличкой ЖЕЛУДОЧНЫЕ СРЕДСТВА, ненадолго задержавшись в царстве АНАЛЬГЕТИКОВ и быстро минуя остров СЛАБИТЕЛЬНЫХ. И там, между СЛАБИТЕЛЬНЫМИ и СРЕДСТВАМИ ДЛЯ ПИЩЕВАРЕНИЯ, он остановился.

Вот он, ребята, мой последний выстрел. После него останется только доктор Литчфилд, и если он предложит мне пожевать медовые соты или попить чай с ромашкой, я скорее всего вцеплюсь зубами ему в глотку, и понадобится помощь обеих сестер и регистраторши, чтобы оттащить меня от него.

СНОТВОРНЫЕ — гласила табличка над этой секцией коридора № 3.

Ральф, никогда не бывший большим приверженцем патентованных лекарственных препаратов (иначе он, вне всякого сомнения, пришел бы сюда намного раньше), точно не знал, чего он ожидал, но наверняка не такого дикого, почти ошеломляющего изобилия средств. Он скользил взглядом по коробкам (в основном мягко-голубого цвета), читая названия. Большинство из них казались странными и слегка зловещими: композ, нитол, слипинал, зет-мощность, соминекс, слипинекс, драу-зи. У них у всех было какое-то общее родовое клеймо.

Ты, должно быть, издеваешься, подумал он. Ни одна из этих штуковин не поможет тебе. Разве ты не понимаешь, что настало время перестать выеживаться? Когда начинаешь видеть цветные отпечатки ног на тротуаре, пора прекратить валять дурака и сходить к врачу.

Но вслед за этими мыслями зазвучал голос доктора Литчфилда, зазвучал так явственно, словно в голове у Ральфа включился магнитофон: «Ваша жена страдает сильными головными болями, Ральф; это неприятно и болезненно, но не смертельно. Думаю, мы сумеем справиться с этой проблемой».

Неприятно и болезненно, но не смертельно — да, верно, именно так он и сказал. А потом достал свой рецептурный блокнот и выписал рецепт на первую горстку бесполезных таблеток, пока крошечная кучка чужеродных клеток в голове Кэролайн продолжала посылать свои взрывные микроволны ко всем участкам мозга, и, может быть, доктор Джемал был прав, может, даже тогда было уже слишком поздно, но, возможно, Джемал нес чушь. Возможно, Джемал был просто чужаком в этом городе и пытался ужиться здесь — старался ни с кем не ссориться и не гнать волну. Может, так, а может, иначе; Ральф не знал наверняка и никогда уже не узнает. В сущности, он знал лишь то, что Литчфилда не было рядом, когда у них остались две последние заботы в их браке: ее забота — умереть; его забота — наблюдать за этим.

Так что же я собираюсь сделать? Пойти к Литчфилду и посмотреть, как он снова полезет за своим рецептурным блокнотом?

Может, на этот раз получится, возразил он самому себе. В то же мгновение его рука вытянулась — как будто сама собой — и взяла с полки коробочку слипинекса. Он повернул ее, отвел подальше от глаз, чтобы прочесть надпись маленькими буквами на боку, и стал медленно читать перечень активных ингредиентов. Он понятия не имел, как правильно произнести большинство этих слов, от которых сводило челюсти, и еще меньше знал, чем и как они могут помочь спать.

Да, ответил он голосу, может, на этот раз и сработает. Но может, истинный ответ заключается в том, чтобы найти другого вра…

— Вам помочь? — спросил чей-то голос прямо за спиной Ральфа.

Он как раз клал коробочку слипинекса на место, желая взять что-нибудь, по названию меньше похожее на зловещий наркотик из современного триллера, когда раздался этот голос. Ральф вздрогнул и смахнул несколько разрозненных коробочек искусственного сна на пол.

— Ох, простите… Так глупо… — воскликнул Ральф и оглянулся через плечо.

— Ничуть. Целиком моя вина. — И прежде чем Ральф успел поднять пару коробочек слипинекса и одну упаковку капсул драу-зи, заговоривший с ним высокий мужчина средних лет, с гладкой кожей и редеющими коричневыми волосами, в белом халате подобрал с пола остальные и расставил их по местам с быстротой шулера с речного пароходика, сдающего карты в покере. Судя по золоченой табличке, приколотой к его груди, это был ДЖО УАЙЗЕР, ФАРМАЦЕВТ «РАЙТ ЭЙД».

— Итак, — произнес Уайзер, отряхивая ладони и поворачиваясь к Ральфу с дружеской улыбкой, — давайте начнем сначала. Могу я вам помочь? Вы выглядите немного растерянным.

Первоначальная реакция Ральфа — раздражение от того, что его потревожили во время серьезного и важного разговора с самим собой, — сменилась осторожным интересом.

— Ну, я не знаю, — протянул он и указал на полку со снотворным: — Что-нибудь из этого действует?

Улыбка Уайзера стала шире. Он протянул руку, и Ральфу стоило лишь шевельнуть своей в ответ, как его рука попала в крепкие тиски.

— Меня зовут Джо Уайзер, — сказал фармацевт и свободной рукой похлопал по золоченой табличке на груди. — Когда-то я был Джо Уайз, но теперь я старше и потому — Уайзер[25].

Эта почти наверняка старая шутка явно не утратила своей прелести для громко расхохотавшегося Джо Уайзера. Ральф улыбнулся слабой вежливой улыбкой, слегка тронутой тенью тревоги. Рука, захватившая его руку, была очень сильной, и он боялся, что, если фармацевт сожмет ее покрепче, он может закончить этот день в гипсе. Он поймал себя на том, что пожалел — по крайней мере на одно мгновение, — что все-таки не отправился со своей проблемой к Полю Даргину, в центральную аптеку. Потом Уайзер два раза энергично тряхнул его руку и отпустил ее с миром.

— Меня зовут Ральф Робертс. Рад познакомиться с вами, мистер Уайзер.

— Взаимно. Теперь относительно эффективности этих замечательных товаров. Позвольте мне ради красного словца ответить на ваш вопрос своим: медведь гадит в телефонной будке?

Ральф расхохотался.

— Думаю, редко, — сказал он, когда снова обрел способность что-то сказать.

— Правильно. Вот я и облегчил себе задачу. — Уайзер глянул на пачки снотворного — целую стену голубых теней. — Слава Богу, я фармацевт, а не продавец, мистер Робертс; если бы мне пришлось предлагать товар, стучась в двери, я бы умер с голоду. Вы страдаете бессонницей? Я спрашиваю отчасти потому, что вы рассматриваете снотворное, но в основная причина — ваш вид: вы сильно осунулись, и глаза у вас опухли.

— Мистер Уайзер, — сказал Ральф, — я был бы счастливейшим человеком на земле, если бы мне удалось проспать ночью пять часов, и вполне удовлетворился бы четырьмя.

— Сколько времени это продолжается, мистер Робертс? Или вы предпочитаете — Ральф?

— Ральф — сойдет.

— Отлично. Значит, я — Джо.

— Думаю, это началось в апреле. Примерно через месяц-полтора после смерти жены.

— О-о, мне очень жаль, что вы потеряли супругу. Мои соболезнования.

— Спасибо, — сказал Ральф, а потом повторил старую формулу: — Мне очень не хватает ее, но я был рад, когда ее страдания закончились.

— Только теперь страдаете вы. Уже… давайте подсчитаем. — Уайзер стал быстро загибать свои крупные пальцы. — Уже полгода.

Ральф неожиданно с изумлением уставился на эти пальцы. На сей раз он не видел никаких реактивных, струек, но кончик каждого, казалось, был обернут в яркую серебряную дымку вроде фольги, через которую каким-то образом удавалось видеть кожу. Вдруг он снова поймал себя на мыслях о Кэролайн и на воспоминаниях о фантомных запахах, на которые она порой жаловалась прошлой осенью, — чеснок, тухлая вода, подгоревшая ветчина. Может быть, теперь он обнаружил у себя те же симптомы и опухоль в его мозгу подает сигналы, выражающиеся не в головных болях, а в бессоннице.

Самодиагностика — дурацкое занятие, Ральф, не стоит им увлекаться.

Он решительно перевел взгляд на большое, приятное лицо Уайзера. Никакой серебряной дымки; ни намека на пелену. Он почти не сомневался в этом.

— Правильно, — сказал он. — Продолжается уже полгода. А кажется, что дольше. Намного дольше, если честно.

— Какие-нибудь явные показатели? Обычно бывают. Я имею в виду, вы вертитесь с боку на бок, перед тем как заснуть, или…

— Я страдаю преждевременными пробуждениями.

Брови Уайзера поползли вверх.

— И вы, как я понимаю, прочли две-три книги на эту тему. — Если бы Литчфилд отпустил подобное замечание, Ральф бы услышал в нем снисходительность. В реплике Джо Уайзера он почувствовал не снисходительность, а искреннее восхищение.

— Я прочел то, что нашел в библиотеке, но там было не много, и это не очень помогло. — Ральф помолчал и добавил: — По правде сказать, это ни капельки не помогло.

— Что ж, давайте я расскажу вам, что известно мне об этом явлении, а вы лишь махните мне рукой, когда я начну вторгаться в территорию, которую вы уже исследовали. Кстати, кто ваш врач?

— Литчфилд.

— Угу. И обычно вы покупаете лекарства в… «Пиплс драг» в конце аллеи? «Рексалл» — в центре?

— «Рексалл».

— Как я понимаю, сегодня вы здесь инкогнито.

Ральф вспыхнул и… улыбнулся:

— Да, что-то вроде того.

— Угу. И нет нужды спрашивать вас, ходили ли вы к Литчфилду с вашей проблемой, верно? Если бы ходили, то не исследовали бы сейчас этот дивный мир патентованных средств.

— Значит, вот что это такое? Патентованные средства?

— Скажем так: я бы чувствовал себя намного лучше, продавая большую часть этой фигни из кузова какого-нибудь большого красного фургона с декоративными желтыми колесами.

Ральф засмеялся, и яркое серебряное облачко, начавшее собираться перед халатом Джо Уайзера, улетучилось.

— В такого рода торговле я мог бы преуспеть, — заявил Уайзер с неопределенной ухмылкой. — Я бы раздобыл маленькую сладенькую шлюшку, чтобы она плясала в открытом лифчике и гаремных шароварах… Назвал бы ее Маленькой Египтянкой, как в старой матросской песне… Она подогревала бы публику. Плюс к этому я завел бы парня с банджо. По опыту знаю, ничто так не улучшает покупательного настроения у людей, как хорошая доза игры на банджо.

Уайзер уставился куда-то поверх слабительных и анальгетиков, наслаждаясь этой несуразной мечтой. Потом он снова взглянул на Ральфа:

— При преждевременных пробуждениях вроде ваших, Ральф, все эти вещички совершенно бесполезны. Скорее вам поможет хорошая выпивка или одна из тех убаюкивающих машинок, которую можно выписать по каталогу, но, глядя на вас, я могу догадаться, что вы, наверное, уже пробовали и то, и другое.

— Да.

— А заодно еще дюжины две стариковских домашних средств.

Ральф снова засмеялся. Ему в самом деле начинал нравиться этот парень.

— Скажи вы четыре дюжины, попали бы в точку.

— Что ж, надо отдать вам должное, вы терпеливый человек, — сказал Уайзер и махнул рукой в сторону голубых коробочек. — Все эти вещички не что иное, как антигистамины. В основном они действуют за счет побочного эффекта — антигистамины вызывают у людей сонливость. Посмотрите на коробочку комтрекса или бенадрила в отделе противозапорных средств — там сказано, что их не стоит принимать, если вы собираетесь потом сесть за руль или работать со сложной техникой. Людям, страдающим случайным расстройством сна, соминекс порой может помочь. Он дает им толчок. Но в любом случае вам он не поможет, поскольку ваша проблема не в том, чтобы погрузиться в сон, а в том, чтобы остаться в нем… Правильно?

— Правильно.

— Могу я задать вам один деликатный вопрос?

— Конечно. Задавайте.

— У вас какая-то проблема в этом плане с доктором Литчфилдом? Может быть, какие-то сомнения насчет его способности понять, как вам действительно погано от вашей бессонницы?

— Да, — с благодарностью сказал Ральф. — Вы считаете, я должен пойти к нему? Попытаться объяснить ему так, чтобы он понял? — Сейчас, разумеется, Уайзер ответит на этот вопрос положительно, и тогда Ральф наконец отправится к врачу. И этим врачом будет, должен быть Литчфилд — теперь он ясно понимал это. Было бы просто безумием заводить в его возрасте другого врача.

Ты можешь рассказать доктору Литчфилду, что у тебя видения? Можешь рассказать ему про голубые отметины, которые ты видел на кончиках пальцев у Лоис Чэсс? О следах на тротуаре, похожих на отпечатки ног в танцевальных диаграммах Артура Меррея? О серебряной штуковине вокруг кончиков пальцев Уайзера? Ты действительно собираешься рассказывать об этом Литчфилду? А если нет, если ты не сможешь, то, скажи на милость, на кой черт тебе вообще идти к нему, что бы там ни посоветовал тебе этот малый?

Однако, к его удивлению, Уайзер пошел в совершенно ином направлении:

— Вам все еще снятся сны?

— Да. И довольно много, учитывая тот факт, что я теперь сплю не больше трех часов за ночь.

— Это последовательные сны — то есть сны, состоящие из осмысленных событий, проходящих в определенном повествовательном ряду, какими бы безумными они ни были, — или это просто беспорядочные образы?

Ральф вспомнил сон, который видел прошлой ночью. Он, Элен Дипно и Билл Макговерн втроем играли в летающую тарелку посредине Харрис-авеню. На Элен была пара огромных неуклюжих сандалий; на Макговерне — майка с нарисованной на ней бутылкой водки. АБСОЛЮТно превосходная — гласила надпись на майке. Тарелка была ярко-красная, со светящимися зелеными полосками. Потом появилась собака — Розали. Вылинявший голубой поводок, который кто-то нацепил ей на шею, волочился за ней, когда она, хромая, ковыляла к ним. Вдруг она подпрыгнула, вцепилась в тарелку и ринулась прочь, зажав ее в зубах. Ральф хотел броситься за ней, но Макговерн сказал: «Расслабься, Ральф, мы получим целый ящик тарелок к Рождеству». Ральф повернулся к нему, собираясь заметить, что до Рождества еще три месяца, и желая спросить, куда им деваться, если они захотят сыграть в тарелку раньше, но, прежде чем он сумел заговорить, сон или кончился, или перешел в какой-то другой, менее яркий мысленный фильм.

— Если я правильно вас понимаю, — ответил Ральф, — то мои сны последовательные.

— Хорошо. Еще я хочу знать, прозрачные ли они. Прозрачные сны должны удовлетворять двум требованиям. Первое: вы знаете, что вам снится сон. Второе: вы часто можете влиять на курс, который берет ваш сон, то есть вы не просто пассивный наблюдатель.

Ральф кивнул:

— Конечно, такие у меня тоже бывают. Вообще-то в последнее время бывают довольно часто. Сейчас я как раз вспоминал о том, который снился мне прошлой ночью. В нем бродячая собака, которую я иногда вижу на нашей улице, убежала с летающей тарелкой, которой мы играли с друзьями. Я разозлился на нее за то, что она нарушила нашу игру, и попытался заставить ее бросить тарелку, послав ей такую мысль. Знаете, что-то вроде телепатической команды… — Он издал легкий смущенный смешок, но Уайзер лишь кивнул, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся.

— Это сработало?

— В этот раз нет, — сказал Ральф, — но, по-моему, в других снах мне такое удавалось. Только я не могу сказать наверняка, потому что большая часть снов, которые мне снятся, вроде как бесследно улетучивается, как только я просыпаюсь.

— Так бывает у всех, — сказал Уайзер. — Мозг рассматривает большинство снов как бесполезную информацию и помещает их в самую краткосрочную память.

— Вы много знаете об этом, да?

— Меня очень интересует бессонница. Когда я учился в колледже, то написал два курсовых исследования о связи сновидений с нарушениями сна. — Уайзер глянул на свои часы. — Сейчас у меня перерыв. Не хотите выпить со мной чашку кофе и съесть кусочек яблочного пирога? Тут рядом есть местечко, где пирог просто потрясающий.

— Звучит неплохо, но, быть может, я остановлюсь на апельсиновой содовой. Я пытаюсь урезать свои кофейные дозы.

— Вполне понятно, но совершенно бесполезно, — радостно произнес Уайзер. — Ваша проблема не в кофеине, Ральф.

— Да, наверное… Но в чем? — До этого момента Ральфу вполне удавалось избегать горечи в голосе, но сейчас она прозвучала очень явственно.

Уайзер похлопал его по плечу и ласково посмотрел на него.

— А вот об этом, — сказал он, — мы и поговорим. Пошли.

Глава 5

1

Подумайте об этом таким образом, — посоветовал Уайзер пять минут спустя. Они сидели в ставшем популярным в последнее время кафе под названием «От обеда до заката». Заведение показалось Ральфу не особенно уютным, он предпочитал более старомодные закусочные, с сверкающие хромом и пахнущие жиром, но пирог был хорош, и хотя кофе и не соответствовал стандартам Лоис Чэсс — Лоис варила лучший кофе, какой он только пробовал в жизни, — он был горячим и крепким.

— Каким же? — спросил Ральф.

— Есть на свете несколько вещей, за которые человечество — в том числе и женская его половина — боролось всегда и продолжает бороться до сих пор. Не та ерунда, которая описана в исторических и прочих книгах, — по крайней мере в большинстве из них. Я говорю сейчас о самых основных вещах. Крыша над головой, чтобы укрыться от дождя. Печка и постель. Упорядоченная сексуальная жизнь. Здоровый кишечник. Но, быть может, самое основное вы, дружище, как раз утратили. Потому что на самом деле ничто на свете не может сравниться с хорошим сном по ночам, не так ли?

— Да, это вы верно подметили, — согласился Ральф.

Уайзер кивнул:

— Сон — это незримый помощник и целитель всех бедняков. Шекспир говорил, что это нить, связующая оборванный рукав забот, Наполеон называл его благословенным венцом ночи, а Уинстон Черчилль — один из величайших бессонных страдальцев в двадцатом столетии — говорил, что это единственное, что облегчало его глубокие депрессии. Все эти изречения я цитировал в своих курсовых работах, но и эти цитаты сводятся к тому, что я сейчас сказал: ничто на всем белом свете не может сравниться с хорошим сном по ночам.

— Вы сами сталкивались с этой проблемой, верно? — неожиданно спросил Ральф. — И поэтому вы… ну… поэтому берете меня под свое крыло, да?

Джо Уайзер ухмыльнулся:

— Значит, вот что я делаю?

— Думаю, да.

— Что ж, я это переживу. Ответ положительный. Я страдал бессонницей — мучился от медленного засыпания с тех пор, как мне минуло тринадцать. Вот почему я в конце концов написал даже не одну исследовательскую работу на эту тему, а целых две.

— А как у вас обстоит с этим сейчас?

Уайзер пожал плечами:

— Пока, по-моему, годик неплохой. Правда, и не лучший, но я справляюсь. В течение нескольких лет, когда мне было немногим больше двадцати, вопрос стоял куда серьезнее — я ложился в постель в десять, засыпал около четырех, вставал в семь и слонялся весь день, чувствуя себя персонажем из чужого ночного кошмара.

Ральфу это было так знакомо, что по его спине и предплечьям тут же побежали мурашки.

— А теперь настал черед для самой важной вещи, которую я могу вам поведать, Ральф, так что слушайте внимательно.

— Слушаю.

— Главное, за что вы должны ухватиться, состоит в том, что в основном с вами по-прежнему все в порядке, пускай даже большую часть времени вы и чувствуете себя дерьмом в проруби. Понимаете, сон сну рознь — есть плохой сон, и есть хороший сон. Если вам все еще снятся последовательные сновидения и, что, быть может, еще важнее, прозрачные сновидения, у вас по-прежнему хороший сон. И по этой причине рецепт на снотворное может оказаться для вас в настоящий момент самой поганой штукой на свете. Я знаю Литчфилда. Он неплохой малый, но уж очень любит свой рецептурный блокнот.

— Дважды согласен, — сказал Ральф, думая о Кэролайн.

— Если вы расскажете Литчфилду то, что рассказали мне, пока мы шли сюда, он выпишет вам диазепам, возможно, реланиум или ресторил, а может быть, даже валиум. Вы будете спать, но за это придется платить. Такие лекарства вызывают привыкание, они относятся к респираторным депрессантам и, что хуже всего, у ребят вроде нас с вами заметно сокращают БДГ-сон. Иначе говоря, сон со сновидениями… Как вам пирог? Я потому спрашиваю, что вы почти не прикоснулись к нему.

Ральф откусил большой кусок и проглотил его, не разобрав вкуса.

— Отличный, — сказал он. — А теперь объясните мне, почему нужно видеть сны, чтобы сон считался хорошим?

— Если бы я мог ответить на этот вопрос, я бросил бы продавать таблетки и стал бы сонных дел гуру. — Уайзер покончил со своим пирогом и теперь кончиком указательного пальца собирал большие крошки, оставшиеся в его тарелке. — БДГ означает быстрое движение глаз, и термины «БДГ-сон» и «сон со сновидениями» стали синонимами в восприятии широкой публики, но на самом деле никто не знает, как именно движение глаз спящего связано с его сновидениями. Вряд ли движения глаз отмечают «наблюдение» или «слежение», поскольку исследователи сна часто наблюдают их даже в тех случаях, когда испытуемые позже описывают свои сновидения как совершенно статичные — например, состоящие из одних разговоров вроде нашего. Точно так же никто по-настоящему не знает, откуда берется явная связь между прозрачными и последовательными сновидениями и общим душевным здоровьем: чем больше снов такого рода видит человек, тем лучше обстоят у него дела с психикой, и чем меньше — тем хуже. Тут существует настоящая шкала.

— Душевное здоровье — довольно общая фраза, — скептически произнес Ральф.

— Точно, — ухмыльнулся Уайзер. — Заставляет меня вспоминать наклейку на бампере, которую я видел пару лет назад: ДУШЕВНОБОЛЬНЫХ — УБИВАЮ. Как бы там ни было, мы сейчас говорим о некоторых основных, поддающихся измерению компонентах: способность познавания, способность разрешения проблем как индуктивным, так и дедуктивным методом, способность улавливать взаимосвязь. Память…

— Память у меня сдает в последнее время, — заметил Ральф. Он подумал о том, как не мог вспомнить номер телефона кинотеатра, и о долгих поисках последнего пакетика растворимого супа в кухонном шкафчике.

— Ага, вероятно, у вас есть кое-какие пробелы в краткосрочной памяти, но ширинка у вас застегнута, рубашка не вывернута наизнанку, и, ручаюсь, если я попрошу вас назвать ваше второе имя, вы легко сможете его вспомнить. Я не преуменьшаю вашей проблемы — мне меньше всего этого хочется, — но я просто прошу вас изменить вашу точку зрения на одну или две минуты. Прошу подумать обо всех сферах вашей жизни, где вы по-прежнему нормально функционируете.

— Хорошо. А эти прозрачные и последовательные сновидения — они только показывают, насколько мы хорошо функционируем, вроде стрелки измерителя топлива в машине, или они на самом деле помогают нам функционировать?

— Никто точно не знает, но скорее всего и то, и другое — понемножку. В конце пятидесятых, примерно в то время, когда врачи очищали свои арсеналы от барбитуратов — последний из них, здорово популярный, был забавным наркотиком под названием талидомид, — несколько ученых даже выдвигали предположение, будто хороший сон, за который мы готовы грызться до упора, и сновидения не имеют никакого отношения друг к другу.

— Ну и?…

— Эксперименты не подтвердили их гипотез. Люди, не видящие снов или страдающие постоянными перерывами в этом плане, сталкиваются со всевозможными проблемами, включая потерю способности познания и эмоциональной стабильности. Они также начинают испытывать проблемы с восприятием вроде гиперреальности.

Позади Уайзера у дальнего конца стойки сидел парень, читавший «Дерри ньюс». Видны были лишь его руки и макушка. На мизинце левой руки он носил довольно претенциозный перстень. Заголовок на первой странице гласил: ЗАЩИТНИЦА ПРАВА НА АБОРТ СОГЛАСНА ВЫСТУПИТЬ В ДЕРРИ В СЛЕДУЮЩЕМ МЕСЯЦЕ. Под ним чуть меньшими буквами было написано: Группы защиты жизни угрожают организованными протестами. В центре разворота красовалась цветная фотография Сюзан Дэй, изображавшая ее более справедливо, чем блеклые фотоснимки на плакатах, которые Ральф видел в витрине «Кому цветок, кому пальто». Там она выглядела простоватой и, быть может, даже слегка зловещей; на этой фотографии она вся сияла. Длинные медово-светлые волосы были убраны с лица. Глаза — темные, умные, чарующие. Кажется, пессимизм Гамильтона Дэвенпорта не оправдался. Сюзан Дэй все-таки приедет.

Потом Ральф увидел нечто такое, что заставило его забыть про все связанное с Гамом Дэвенпортом и Сюзан Дэй.

Серо-голубая аура начала собираться вокруг рук человека, читавшего газету, и вокруг высовывавшейся из-за нее макушки. Аура казалась особенно яркой вокруг перстня с ониксом на мизинце. Она не скрывала кольцо, а словно очищала его, превращая камень в нечто похожее на астероид в реалистично снятом научно-фантастическом фильме…

— Что вы сказали, Ральф?

— М-м-м?… — Ральф с трудом оторвал взгляд от кольца мужчины, читавшего газету. — Не знаю… А я что-то говорил? Наверное, я спросил, что такое гиперреальность.

— Усиленное чувственное восприятие, — объяснил Уайзер. — Это как путешествие в страну ЛСД без помощи какой бы то ни было химии.

— О-о, — произнес Ральф, наблюдая за тем, как яркая серо-голубая аура начинает образовывать сложные рунические узоры на ногте того пальца, которым Уайзер подбирал крошки. Сначала они походили на буквы, выведенные на замерзшем стекле… потом на фразы, написанные туманом… потом на странные, задыхающиеся лица.

Он моргнул, и они исчезли.

— Ральф? Вы еще здесь?

— Конечно, еще бы. Но послушайте, Джо… Если народные средства не годятся, равно как и все препараты из вашей аптеки, а лекарства по рецепту могут на самом деле не улучшить, а ухудшить положение, что же у нас остается? Ничего, так ведь?

— Вы будете доедать? — спросил Уайзер, указывая на тарелку Ральфа. Холодное серо-голубое мерцание струилось с кончика его пальца, как арабская вязь, возникшая на испарениях от сухого льда.

— Нет. Я сыт. Хотите?

Уайзер пододвинул к себе тарелку Ральфа.

— Не надо так быстро сдаваться, — сказал он. — Я бы хотел, чтобы вы вернулись со мной в аптеку, и я дам вам несколько визитных карточек. Дружеский совет местного знахаря: попробуйте этих ребят.

— Каких ребят? — Ральф пораженно смотрел, как Уайзер открывал рот, чтобы съесть последний кусочек пирога. Каждый его зуб светился яростным серым мерцанием. Пломбы в его коренных зубах сияли, как крошечные солнца. Частички крошек и яблочного желе были наполнены

(прозрачным, Ральф, прозрачным)

свечением. Потом Уайзер закрыл рот, чтобы прожевать пирог, и свечение исчезло.

— Джеймс Рой Хонг и Энтони Форбс. Хонг практикует иглоукалывание, он ведет прием на Канзас-стрит. Форбс лечит гипнозом, принимает на западной стороне… По-моему, на Хессер-стрит. И прежде чем вы завопите про шарлатанов…

— Я не буду вопить про шарлатанов, — тихо сказал Ральф, и его рука потянулась к «магическому глазу», который он все еще носил под рубашкой. — Поверьте, не буду.

— Ну вот и отлично. Мой вам совет: попробуйте сначала Хонга. Иголки страшны на вид, но иглоукалывание — это почти не больно, и что-то он там достает ими. Не знаю, черт возьми, что это такое или как оно действует, но одно могу сказать точно: когда пару лет назад у меня выдался паршивый период, Хонг здорово мне помог. Форбс тоже неплох — я так слышал, — но я бы поставил на Хонга.

Он занят как черт, но тут, возможно, я сумею помочь. Ну, что скажете?

Ральф увидел яркое серое мерцание, не толще нити, выскользнувшее из уголка глаза Уайзера и скользнувшее вниз по щеке, как сверхъестественная слеза. Это подтолкнуло его к решению.

— Скажу — пошли.

Уайзер хлопнул его по плечу:

— Молодчина! Давайте расплатимся и уберемся отсюда. — Он вытащил четвертак. — Избавить вас от возни с чеком?

2

На полпути к аптеке Уайзер задержался, чтобы взглянуть на плакатик в витрине пустого помещения между «Райт эйд» и закусочной. Ральф кинул лишь беглый взгляд на него. Он уже видел его раньше, в витрине «Кому цветок, кому пальто».

— Разыскивается за убийство, — восхитился Уайзер. — Люди утратили малейшее чувство будущего, вы согласны?

— Да, — сказал Ральф. — Если бы у нас были хвосты, я думаю, большинство из нас гонялись бы за ними целыми днями, пытаясь откусить.

— Плакат сам по себе достаточно противен, — с негодованием произнес Уайзер, — но взгляните на это!

Он указал куда-то рядом с плакатом, на что-то написанное на грязи, покрывавшей внешнюю сторону стекла пустой витрины. Ральф наклонился поближе, чтобы прочитать короткую надпись. УБИТЬ ЭТУ СУКУ — гласила она, а под ней была нарисована стрелка, указывающая влево, на фотографию Сюзан Дэй.

— Господи, — тихо произнес Ральф.

— Да, — согласно кивнул Уайзер. Он вытащил из заднего кармана носовой платок и стер надпись, оставив на месте слов яркий серебряный веер, который мог увидеть только Ральф.

3

Ральф последовал за Уайзером в служебную часть аптеки и встал в дверях офиса, не намного большего, чем кабинка в общественном туалете, пока Уайзер уселся на единственный предмет мебели — высокий стул — и набрал номер офиса Джеймса Роя Хонга, специалиста по иглоукалыванию. Уайзер нажал на кнопку переговорного устройства телефона, чтобы Ральф мог слышать разговор.

Регистраторша Хонга (дама по имени (Одра, с которой у Уайзера, кажется, были не только чисто профессиональные, но и гораздо более теплые отношения) поначалу сказала, что доктор Хонг вряд ли сумеет принять нового пациента до Дня благодарения[26]. Плечи Ральфа сгорбились. Джо поднял раскрытую ладонь — подождите минутку, Ральф, — и стал уговаривать Одру отыскать (или, быть может, создать) окно для Ральфа в начале октября. До этого времени оставался еще почти месяц, но все-таки это намного раньше Дня благодарения.

— Спасибо, Одра, — сказал Уайзер. — Договоренность насчет ужина остается в силе?

— Да, — сказала она. — А теперь выключи этот чертов переговорник, Джо, у меня есть кое-что только для твоих ушей.

Уайзер нажал на кнопку, послушал и стал хохотать, пока слезы — для Ральфа они выглядели яркими жидкими жемчужинами — не выступили у него на глазах. Потом он дважды чмокнул трубку и повесил ее.

— Все устроено, — сказал он, вручая Ральфу маленькую белую карточку с написанными на обратной стороне временем и датой приема. — Четвертое октября, не ахти, но это лучшее, что она могла сделать. Одра — добрая душа.

— Отлично.

— Вот визитка Энтони Форбса — на случай, если захотите навестить его до визита к Хонгу.

— Спасибо, — сказал Ральф, беря вторую визитку. — Я ваш должник.

— Единственное, что вы мне должны, — это повторный визит, чтобы я знал, как все прошло. Я беспокоюсь. Видите ли, есть врачи, которые не станут выписывать ничего от бессонницы. Они любят повторять, что от недостатка сна еще никто не умирал, но я могу вас заверить в том, что это чушь.

Ральф ожидал, что эти слова испугают его, но тем не менее он чувствовал себя довольно спокойно, во всяком случае, пока. Ауры исчезли — последними были ярко-серые блестки в глазах Уайзера, когда он смеялся над тем, что говорила ему регистраторша Хонга. Ральф начинал приходить к мысли, что это была просто игра воображения, вызванная сочетанием жуткой усталости и упоминанием Уайзера о гиперреальности. Была и еще одна причина для хорошего настроения — теперь ему назначили встречу с человеком, который помог этому парню в не менее поганое время. Ральф подумал, что позволит Хонгу втыкать в себя иголки до тех пор, пока он не станет похожим на дикобраза, если только эта процедура поможет ему спать до восхода солнца.

И наконец, третье: серые ауры на самом деле не были пугающими. Они были вроде как… интересны.

— Во все времена люди умирали от недостатка сна, — тем временем говорил Уайзер, — хотя медицинские эксперты обычно писали в графе причины смерти «самоубийство», а не «бессонница». У бессонницы есть много общего с алкоголизмом, но главное состоит в следующем: и то, и другое — болезни ума и сердца, и, когда им предоставлена возможность развиваться своим чередом, они обычно разрушают душу задолго до того, как разрушится тело. Поэтому — да, люди умирают, и именно от недостатка сна. Сейчас для вас настало опасное время, и вы должны позаботиться о себе. Если начнете чувствовать себя по-настоящему паршиво, позвоните Литчфилду. Вы слышите меня? И плюньте на церемонии.

Ральф скорчил гримасу:

— Думаю, я скорее позвоню вам.

Уайзер кивнул так, словно этого и ожидал.

— Номер под телефоном Хонга — мой, — сказал он.

Ральф с удивлением снова взглянул на визитку. Там был второй номер, помеченный инициалами Д.У.

— В любое время дня и ночи, — сказал Уайзер. — Именно так. Мою жену вы не потревожите, поскольку мы в разводе с 1983-го.

Ральф попытался что-то сказать и обнаружил, что не может. У него вырвался лишь сдавленный бессмысленный звук. Он с трудом глотнул, пытаясь избавиться от комка в горле.

Уайзер увидел, как он старается, и хлопнул его по спине:

— Никаких воплей в магазине, Ральф, — это распугает богатых клиентов. Хотите салфетку?

— Нет. Я в порядке. — Голос его слегка дрожал, но был внятным и почти повиновался ему.

Уайзер окинул его критическим взглядом:

— Пока еще нет, но будете. — Большая ладонь Уайзера снова обхватила руку Ральфа, и на этот раз Ральф не стал тревожиться за целость своих суставов. — А пока что попытайтесь расслабиться. И не забывайте говорить спасибо за тот сон, который у вас есть.

— Ладно. Еще раз спасибо.

Уайзер кивнул и вернулся к своему прилавку.

4

Ральф пошел обратно по коридору № 3, свернул налево за стендом с презервативами и вышел через дверь с надписью над ручкой: БЛАГОДАРИМ ЗА ПОКУПКУ В «РАЙТ ЭЙД». Сначала ему показалось, что нет ничего необычного в жуткой яркости, заставившей его почти совсем зажмурить глаза, — в конце концов день был в самом разгаре и, быть может, в аптеке было чуть темнее, чем ему казалось. Потом он снова раскрыл глаза, и у него перехватило дыхание.

На его лице проступило выражение крайнего изумления. Такое выражение могло возникнуть у исследователя после того, как он долго продирался сквозь заросли и вдруг перед его взором открылся сказочный город или фантастическое геологическое образование — бриллиантовый утес или спиралевидный водопад.

По-прежнему не дыша, Ральф отшатнулся назад, прислонясь спиной к голубому почтовому ящику, стоявшему сбоку от входа в аптеку; его взгляд рывками двигался слева направо, пока мозг пытался переварить чудесные и страшные вести, которые доходили до него.

Ауры вернулись, но сказать так — все равно что сказать, будто Гавайи — это такое место, где не нужно носить пальто. На этот раз свет шел отовсюду — струящийся и яростный, странный и прекрасный.

Лишь один раз за всю свою жизнь Ральф переживал нечто отдаленно похожее на это. Летом 1941 года, когда ему исполнилось восемнадцать, он добирался на попутках к своему дяде, жившему в Поукипси, штат Нью-Йорк, примерно в четырехстах милях от Дерри. На исходе второго дня сильная гроза заставила его спрятаться в ближайшем укрытии — ветхом, покосившемся сарае, стоявшем на краю широкого луга. Большую часть этого дня он не ехал, а шел пешком, и потому громко захрапел в одном из давно пустующих лошадиных стойл сарая еще до того, как гром перестал разрывать небо над головой.

Он проснулся на следующее утро после четырнадцати часов крепкого сна и с удивлением огляделся вокруг, в первые несколько мгновений даже не понимая, где находится. Он знал лишь, что это какое-то темное, сладко пахнущее место и что мир сверху и со всех сторон вокруг него весь расколот ярчайшими лучами света. Потом он вспомнил, что нашел убежище в сарае, и до него дошло, что это странное видение вызвано ярким летним солнцем, проникающим сквозь щели в крыше и стенах… Да, только этим, и больше ничем. Однако он, подросток, все равно сидел в немом удивлении по меньшей мере минут пять; глаза его были широко раскрыты, в волосы набилось сено, к рукам пристала солома. Он сидел там, глядя на струящееся золото пылинок, лениво кружащихся в косых, перекрещивающихся лучах солнца. Он помнил, как подумал тогда, что как будто внезапно очутился в церкви.

Сейчас все было похоже на то давнее ощущение, только в десять раз сильнее. И главная чертовщина вот в чем: он не мог точно описать, что происходит и каким именно волшебным образом изменился мир, почему все открывшееся его взору стало таким прекрасным. У предметов и у людей — главным образом у людей — были ауры, да, но с этого потрясающий феномен лишь начинался. Никогда еще предметы не были такими яркими, такими целиком и полностью присутствующими. Машины, телеграфные столбы, продуктовые тележки перед супермаркетом, жилой многоквартирный дом на противоположной стороне улицы — все эти предметы, казалось, обрушились на него как мелькание буйных цветных узоров в старом фильме. В одно мгновение грязноватая аллейка на Уитчэм-стрит превратилась в страну чудес, и, хотя Ральф смотрел прямо на нее, он уже не был точно уверен, на что смотрит, и знал лишь, что это потрясающе, великолепно, сказочно и необычно.

Из всех аур он мог выделить только те, что окружали людей, входящих и выходящих из магазинов, засовывающих пакеты и свертки в багажники или садящихся в машины и отъезжающих прочь. Некоторые ауры были ярче других, но даже самые тусклые светились в сто раз ярче, чем в нескольких недавних случаях, когда он видел этот феномен в течение нескольких секунд.

Но ведь именно об этом говорил Уайзер, нет никаких сомнений. Это гиперреальность, и то, на что ты смотришь, ничем не отличается от галлюцинаций людей, находящихся под действием ЛСД. То, что ты видишь, просто еще один симптом твоей бессонницы — не больше и не меньше. Смотри на это, Ральф, дивись сколько хочешь — это и впрямь удивительно, — но только не верь в это.

Впрочем, ему не стоило уговаривать себя дивиться — диво было повсюду. Хлебный фургон выезжал со стоянки перед кафе «От обеда до заката», и яркая темно-красная субстанция — почти что цвета засохшей крови — вылетала из его выхлопной трубы. Это был не дым и не пар, но субстанция обладала некоторыми чертами и того, и другого. Яркость поднималась постепенно расходящимися клиньями вроде линий электроэнцефалограммы. Ральф глянул вниз, на мостовую, и увидел отпечатки шин фургона такого же темно-красного цвета на асфальте. По мере того, как фургон набирал скорость, выезжая со стоянки, призрачный графический след, вырывающийся из его выхлопной трубы, приобретал ярко-красный оттенок артериальной крови.

Такие же странности творились повсюду — феномен пересекающихся друг с дружкой струящихся дорожек, заставивший Ральфа снова вспомнить о том, как свет струился сквозь щели в стенах и в крыше того старого сарая из его давнего прошлого. Но настоящим чудом были люди, и именно их ауры казались ясно очерченными и реальными.

Мальчишка-рассыльный вышел из супермаркета, толкая тележку с продуктами, и зашагал по тротуару в нимбе такого ярко-белого цвета, что стал похож на движущийся луч фонаря. По сравнению с его аурой аура женщины, идущей рядом с ним, выглядела грязноватой, как серо-зеленый, уже начавший плесневеть сыр.

Молодая девушка окликнула рассыльного из открытого окошка автомашины и помахала рукой; ее левая рука оставляла в воздухе яркие следы — розовые, как елочный леденец. Рассыльный ухмыльнулся и помахал в ответ; его левая рука оставляла за собой желто-белый веерообразный след. Ральфу он показался похожим на плавник какой-то тропической рыбы. След тоже начал растворяться в воздухе, но медленнее, чем другие.

Страх Ральфа от этого сумбурного сияющего зрелища был бы вполне оправданным, но страх отодвинулся — по крайней мере пока — на задний план, уступив место интересу, благоговению и обыкновенному изумлению. Никогда в жизни он не видел ничего красивее. Но это нереально, предупредил он себя. Не забывай об этом, Ральф.

Он обещал себе постараться не забывать, но предостерегающий голос по-прежнему был слышен, казалось, откуда-то издалека.

Он заметил еще кое-что: от головы каждого человека, которого он мог видеть, поднималась яркая прозрачная полоска. Расширяясь, устремлялась вверх, как лента флажка или яркая цветная креповая бумажка, пока не расплывалась там и не исчезала. У некоторых людей точка исчезновения находилась в пяти футах над головой; у других — в десяти или в пятнадцати. В большинстве случаев цвет яркой поднимающейся полоски соответствовал цвету остальной части ауры: например, ярко-белая — у мальчишки-рассыльного, серо-зеленая — у женщины-покупательницы, идущей рядом с ним, но были и некоторые поразительные исключения. Ральф увидел ржаво-красную полоску, поднимавшуюся от мужчины средних лет, который шел, окруженный темно-синей аурой, и женщину со светло-серой аурой, чья вздымавшаяся вверх полоска была изумительного (и слегка пугающего) фуксинового оттенка. В некоторых случаях — двух или трех, не больше — полоски были почти черные. Они не понравились Ральфу, и он заметил, что люди, которым принадлежали эти «воздушные шарики» (так просто и быстро он мысленно назвал их), выглядели нездоровыми.

Конечно, они больны. «Воздушные шарики» — индикаторы здоровья… а в некоторых случаях — болезни. Как Кирлианские ауры, которыми все так увлекались в конце шестидесятых и в начале семидесятых.

Ральф, предостерегающе заметил другой голос, ты ведь на самом деле не видишь всего этого, тебе ясно? Я, конечно, ни в коем случае не хочу показаться занудой, но…

Но действительно ли было так уж невозможно, что этот феномен реален? Что изнуряющая бессонница в сочетании со стабилизирующим влиянием прозрачных, последовательных снов позволила Ральфу заглянуть в сказочное измерение, лежащее за пределами обычного восприятия?

Прекрати это, Ральф, и прекрати немедленно. Тебе нужно придумать что-то получше, а не то ты закончишь в одной лодке с беднягой Эдом Дипно.

Воспоминание об Эде Дипно выхватило какую-то ассоциацию — что-то он говорил в тот день, когда его арестовали за избиение жены, — но прежде чем Ральф сумел выделить это, чуть ли не прямо из-под его левого локтя раздался голосок:

— Мам? Мама? Мы купим еще медовых орешков?

— Увидим, когда войдем внутрь, родной.

Молодая женщина и маленький мальчик прошли мимо него, держась за руки. Первую фразу произнес мальчик, которому на вид было года четыре. Его мать шла, закутанная в ослепительно белый «конверт». «Воздушный шарик», поднимавшийся от ее светлых волос, тоже был белый и очень широкий — больше похож на ленту, которой перевязывают подарочную коробку, чем на ниточку от воздушного шара. Он поднимался по меньшей мере футов на двадцать и плыл чуть позади нее, пока она шла. Ральф невольно подумал о предметах одежды новобрачных — вуалях, газовых платьях.

Аура ее сына была здорового темно-синего цвета, на грани фиолетового, и, когда они вдвоем проходили мимо, Ральф увидел потрясающую штуку. Усики ауры поднимались и от их сцепленных ладоней: белый — от женщины, темно-синий — от мальчика. Поднимаясь, они перекручивались в косичку, тускнели и исчезали.

Мать-и-сын, мать-и-сын, подумал Ральф. Было нечто явно символическое в этих полосках, которые обвивали друг дружку как вьюнок, взбирающийся по садовому столбику. При взгляде на них его сердце сжалось от радости — приступ сентиментальности, конечно, но он ощутил именно радость. Мать-и-сын, белое-и-голубое, мать-и…

— Мам, на что смотрит этот дядя?

Блондинка мельком глянула на Ральфа, но он успел заметить, как вытянулись в тонкую линию и сжались ее губы, прежде чем она отвернулась. Что важнее, он увидел, как окружавшая ее яркая аура неожиданно потемнела, сгустилась и в ней проступили спиралевидные темно-красные нити.

Это цвет страха, подумал Ральф. Или, быть может, гнева.

— Не знаю, Тим. Пошли, хватит зевать по сторонам. — Она потащила его за собой быстрее, конский хвост ее волос раскачивался туда-сюда и оставлял в воздухе маленькие веерообразные следы серого цвета с красными крапинками. Ральфу они показались похожими на душ, которые порой оставляют стеклоочистители на грязных ветровых стеклах.

— Эй, мам, перестань! Прекрати тянууууть!

«Это моя вина», — подумал Ральф, и в мозгу его возник образ: каким он должен был предстать в глазах молодой мамы — старик с усталым лицом и большими лиловыми мешками под глазами. Вот он стоит, привалившись к почтовому ящику, возле аптеки «Райт эйд» и пялится на нее и ее маленького мальчика так, словно они самые поразительные штуковины на всем белом свете.

Каковыми вы и являетесь, мэм, да только вы не можете об этом знать.

Он должен был показаться ей самым большим извращенцем всех времен и народов. Ему надо избавиться от этого. Не важно, реальность это или галлюцинация, — он должен заставить это убраться. Если он этого не сделает, кто-нибудь позовет или полицейских, или ребят с сетями для ловли бабочек. Он прекрасно понимал, что хорошенькая мамаша может сделать несколько телефонных звонков из первого же телефонного автомата за дверями в супермаркет, который попадется ей на пути.

Только он начал спрашивать себя, как, скажите на милость, можно мысленно убрать то, что происходит лишь в мозгу, когда обнаружил, что это уже произошло. Будь то физический феномен или чувственная галлюцинация, оно просто исчезло, пока он размышлял о том, каким ужасным он мог показаться хорошенькой молодой мамочке. День вернулся к своей прежней летней яркости, которая была чудесной, но которой было все-таки далеко до того ослепительного, все пронизывающего свечения. Люди, пересекавшие автостоянку на аллейке, снова стали обыкновенными людьми: ни аур, ни «воздушных шариков», ни фейерверков. Просто люди, отправляющиеся за продуктами в «Купи и сэкономь», или забирать последние отпечатанные летние фотографии в «Фото-Мат», или взять кофе на вынос в кафе «От обеда до заката». Некоторые из них могли даже зайти в «Райт эйд» за коробочкой слабительного или, спаси и сохрани нас Господь, СНОТВОРНОГО.

Обычные рядовые жители Дерри идут по своим обычным рядовым делам.

Ральф испустил порывистый вздох и приготовился к волне облегчения. Облегчение действительно пришло, но не накатило волной, как он ожидал. У него не возникло ощущения выныривания из бездны безумия в реальное время; ни тени чувства, что он побывал где-то рядом с бездной. Однако он вполне ясно понимал, что не смог бы долго жить в таком ярком и прекрасном мире, не подвергая опасности здравость своего рассудка; это было бы все равно как испытывать оргазм, который длится часами. Возможно, гении и великие артисты могут так ощущать мир, но ему это не подходит; подобное напряжение очень быстро пережгло бы его фазы, и, когда прикатили бы люди с сетками, чтобы сделать ему укол и забрать с собой, он, наверное, встретил бы их как желанных гостей и с радостью отправился с ними.

Наиболее ясное и отчетливое ощущение, которое он испытывал сейчас, было не облегчением, а разновидностью приятной меланхолии, которую он, как ему помнилось, ощущал порой после секса, когда был еще очень молод. Эта меланхолия была не глубокой, а широкой, и, казалось, заполняла пустые места в его теле и разуме, как отлив оставляет за собой полоску мягкого, взрыхленного песка. Он прикинул, испытает ли он еще когда-нибудь такое жуткое и веселое мгновение прозрения. Он полагал, что шансы неплохие… по крайней мере до следующего месяца, пока Джеймс Рой Хонг не всадит в него свои иглы, или, быть может, пока Энтони Форбс не станет раскачивать перед ним свои золотые карманные часы, приговаривая, что ему очень… очень… хочется… спать. Возможно, ни Хонг, ни Форбс не добьются никакого успеха в лечении его бессонницы, но Ральф догадывался, что, если у кого-то из них получится, он перестанет видеть ауры и «воздушные шарики» после первой же ночи хорошего сна. А после месяца или около того спокойных ночей он скорее всего забудет, что это вообще когда-то случалось. По его мнению, это была очень неплохая причина для легкого приступа меланхолии.

Ты лучше пошевеливайся, дружище, — если твой новый дружок случайно выглянет из окна аптеки и увидит, как ты стоишь здесь, словно торчащий на игле, он, пожалуй, сам пошлет за ребятами с сетками.

— Скорее звякнет доктору Литчфилду, — пробормотал Ральф и пошел через автостоянку к Харрис-авеню.

5

Он просунул голову во входную дверь дома Лоис и крикнул:

— Эй! Есть кто дома?

— Входи, Ральф! — отозвалась Лоис. — Мы в комнате.

Ральф всегда представлял себе нору хоббитов очень похожей на маленький домик Лоис Чэсс, стоявший в полуквартале вниз по холму от «Красного яблока», — аккуратно обставленный, быть может, чуть темноватый, но скрупулезно вычищенный. И он полагал, что какой-нибудь хоббит вроде Бильбо Бэггинса[27], чей интерес к своим предкам уступал лишь интересу к тому, что сегодня подадут на обед, был бы очарован крошечной комнаткой, где с каждой стены на тебя смотрели родственники. Почетное место на телевизоре занимала отретушированная студийная фотография мужчины, которого Лоис всегда называла не иначе, как «мистер Чэсс».

Макговерн сидел сгорбившись на диване. Тарелку макарон с сыром он поставил на свои костлявые колени. Телевизор работал, там шло игровое шоу — начинался призовой раунд.

— Что она имела в виду, когда сказала — мы в комнате? — спросил Ральф, но не успел Макговерн ответить, как вошла Лоис с дымящейся тарелкой в руках.

— Вот, — сказала она. — Садись, ешь. Я разговаривала с Симоной, и она сказала, что это наверняка попадет в полуденный выпуск новостей.

— Слушай, Лоис, тебе не стоило трудиться, — сказал он, беря тарелку, но его желудок резко возразил, как только он почувствовал первый всплеск аромата лука и выдержанного чеддера. Он глянул на часы на стене — едва видные между фотографиями мужчины в енотовой шубе и женщины, выглядевшей так, словно фраза «фи-как-вам-не-стыдно» была дежурной в ее словаре, — и поразился, увидев, что уже без пяти двенадцать.

— А я и не трудилась, просто засунула все, что нашла в холодильнике, в микроволновку, — сказала она. — Когда-нибудь, Ральф, я специально приготовлю что-нибудь особенное для тебя. А сейчас садись.

— Только не на мою шляпу, — сказал Макговерн, не отводя глаз от призового раунда. Он снял свою шляпу с дивана, кинул ее на пол себе под ноги и вернулся к своей быстро уменьшавшейся порции макарон. — Очень вкусно, Лоис.

— Спасибо. — Она задержалась в комнате, чтобы понаблюдать, как один из участников шоу выиграл поездку в Барбадос и новенькую машину, а потом торопливо вышла в кухню. Вопящий победитель исчез с экрана и сменился мужчиной в мятой пижаме, беспокойно вертящимся с боку на бок в постели. Он сел и глянул на часы на ночном столике. Там светились цифры 3.18 — час утра, ставший очень привычным для Ральфа.

— Не можете спать? — сочувственно спросил диктор. — Устали пролеживать без сна одну ночь за другой?

Маленькая мерцающая таблетка скользнула в спальню страдальца от бессонницы через окно. Ральфу она показалась похожей на самое маленькое на свете летающее блюдце, и он не удивился, когда увидел, что таблетка голубая.

Ральф уселся рядом с Макговерном. Хотя оба они были довольно стройные (на самом деле Биллу лучше бы подошло слово тощий), но вместе заняли почти весь диван.

Вошла Лоис со своей тарелкой и уселась в качалку у окна. Перекрывая жестяную музыку и аплодисменты в студии, увенчавшие конец игрового шоу, женский голос сообщил:

— С вами Лизетт Бенсон. Главная новость нашего полуденного выпуска — известная защитница женских прав соглашается выступить в Дерри; вспыхнувший протест у местной клиники — шестеро арестованных. Затем Крис Алтоберг расскажет о погоде, а Боб Маккланахан — о новостях спорта. Оставайтесь с нами.

Ральф подцепил вилкой макароны, отправил их в рот, поднял глаза и увидел, что на него пристально смотрит Лоис.

— Нормально? — спросила она.

— Восхитительно, — сказал он и не солгал, но подумал, что сейчас большая порция холодных франко-американских спагетти прямо из банки показалась бы такой же вкусной. Он не просто проголодался, он умирал от голода. Способность видеть ауры явно сжигала много калорий.

— Если совсем коротко, то случилось вот что, — сказал Макговерн, проглотив последний кусок своего ленча и поставив тарелку на пол, рядом со своей шляпой. — В восемь тридцать утра около восемнадцати человек собрались у «Женского попечения», когда люди шли на работу. Подруга Лоис, Симона, говорит, что они называют себя «Друзья жизни», но ядро группы составляют разношерстые психи и придурки из организации под названием «Хлеб насущный». По ее словам, один из них — Чарли Пикеринг, тот самый парень, которого легавые поймали, когда он явно собирался взорвать это заведение в прошлом году. Племянница Симоны говорит, что полиция арестовала только четверых. Похоже, она слегка занизила цифру.

— Эд действительно был с ними? — спросил Ральф.

— Да, — ответила Лоис. — Его тоже арестовали. Правда, никто не пострадал. Это просто слухи. Никто вообще не ранен.

— В этот раз, — угрюмо вставил Макговерн.

На экранчике хоббитного размера телевизора Лоис возникла заставка полуденных новостей, сменившаяся затем Лизетт Бенсон.

— Добрый день, — сказала она. — Главная новость сегодняшнего прекрасного дня в конце лета: видная писательница и ярая защитница женских прав Сюзан Дэй согласилась выступить в Общественном центре Дерри в следующем месяце, и объявление о ее речи спровоцировало демонстрацию у «Женского попечения» — женского восстановительного центра и клиники абортов Дерри, которая вызывает столь противоречивые…

— Опять они взялись за эту болтовню про клинику абортов! — воскликнул Макговерн. — О Господи!

— Заткнись! — произнесла Лоис не допускающим возражения тоном, не очень походившим на ее обычное робкое бормотание. Макговерн кинул на нее удивленный взгляд и замолчал.

— …Джон Киркленд от «Женского попечения» с первым из двух репортажей, — объявила Лизетт Бенсон, и изображение переключилось на репортера, стоящего снаружи длинного низкого кирпичного здания. Заставка внизу экрана сообщала зрителям, что это ПРЯМОЙ ЭФИР. Камера прошлась по ряду окон с одной стороны «Женского попечения». Два из них были разбиты, а еще несколько вымазаны красной дрянью, похожей на кровь. Желтые ленты полицейского ограждения были натянуты между репортером и зданием; трое полицейских в форме и один в гражданском стояли небольшой группой у его дальнего конца. Ральф не очень удивился, узнав в детективе Джона Лейдекера.

— Они называют себя «Друзья жизни», Лизетт, и утверждают, что их демонстрация этим утром явилась стихийным взрывом негодования, вызванного известием о том, что Сюзан Дэй — женщина, которую радикальные группы защиты жизни по всей стране называют американским детоубийцей номер один, — прибывает в следующем месяце в Дерри, чтобы выступить с речью в Общественном центре. Тем не менее по меньшей мере один офицер полиции Дерри полагает, что все было не совсем так.

Репортаж Киркленда перешел на запись, начавшуюся с показа крупным планом Лейдекера, который, казалось, смирился с микрофоном, торчащим у его лица.

— Никакой стихийности тут не было, — сказал он. — Явно проводилось множество приготовлений. Скорее всего большую часть недели они готовились к объявлению Сюзан Дэй своего решения приехать сюда и выступить — готовились и ждали, когда новости появятся в газетах, что и произошло сегодня утром.

Камера захватила двоих. Киркленд вперился в Лейдекера самым проницательным своим взглядом.

— Что вы имеете в виду под «множеством приготовлений»? — спросил он.

— На большинстве плакатов, которые они несли, красовалось имя Сюзан Дэй. И еще было больше дюжины вот этих штуковин.

Неожиданная человеческая эмоция проступила сквозь маску полицейского-дающего-интервью на лице Лейдекера; Ральфу показалось, что это отвращение. Детектив поднял большой пластиковый полицейский пакет для вещественных доказательств, и на одно жуткое мгновение Ральф уверился, что там внутри находится искромсанный кровавый младенец. Потом он сообразил, что, чем бы ни была красная штуковина, тело в пакете — кукла.

— Они покупали это не в нашем универмаге, — сказал Лейдекер телевизионному репортеру. — Это я вам гарантирую.

Следующий кадр выхватил крупным планом выпачканные и разбитые окна. Камера медленно прошлась по ним. Гадость на испачканных окнах еще больше, чем раньше, походила на кровь, и Ральф решил, что ему не хочется доедать остатки макарон с сыром.

— Демонстранты прибыли с детскими куклами, в туловища которых, по мнению полиции, была закачана смесь сиропа «Каро» и красного пищевого красителя, — сообщил Киркленд подводящим итог тоном. — Они швыряли кукол в здание, скандируя лозунги против Сюзан Дэй. Два окна разбито, но большего ущерба зданию не нанесено.

Камера остановилась, сфокусировавшись на отвратительно испачканной стеклянной панели.

— Большинство кукол разорвалось, — говорил Киркленд, — выплеснув жидкость, достаточно похожую на кровь, чтобы здорово напугать служащих, ставших свидетелями этой бомбардировки.

Кадр с выпачканным красным окном сменился изображением темноволосой женщины в брюках и пуловере.

— О-о, смотрите, это же Барби! — вскричала Лоис. — Вот здорово, я надеюсь, Симона смотрит! Может, мне стоит…

Настала очередь Макговерна шикнуть на нее.

— Я испугалась, — сказала Барби Киркленду. — Сначала я подумала, что они действительно швыряют мертвых младенцев или, быть может, зародыши, которые где-то раздобыли. Даже после того, как прибежала доктор Харпер, крича, что это куклы, я все еще не была уверена.

— Вы сказали, они что-то выкрикивали? — спросил Киркленд.

— Да. Явственнее всего я слышала: «Не пустим ангела смерти в Дерри!»

Репортаж снова вернулся к Киркленду в прямом эфире.

— Итак, Лизетт, демонстрантов отвезли от «Женского попечения» в полицейское управление Дерри на Мейн-стрит около девяти часов утра. Насколько мне известно, двенадцать человек было допрошено и отпущено; шестерых арестовали по обвинению в злостном хулиганстве — мелкое преступление. Так что, кажется, прозвучал еще один выстрел в продолжающейся в Дерри войне по поводу абортов. Джон Киркленд, новости четвертого канала.

— Еще один выстрел в… — начал было Макговерн, но тут же поднял руки, давая понять, что умолкает.

На экране снова возникла Лизетт Бенсон:

— Теперь включаем Анну Риверс, которая меньше часа назад разговаривала с двумя так называемыми «друзьями жизни» из тех, что были арестованы во время утренней демонстрации.

Анна Риверс стояла на ступеньках полицейского управления на Мейн-стрит между Эдом Дипно с одной стороны и высоким болезненно-желтым субъектом с козлиной бородкой — с другой. Эд выглядел изящным и прямо-таки красивым в сером пиджаке и темно-синих брюках. Высокий мужчина с козлиной бородкой был одет, как мог одеваться «мэнский пролетариат» лишь в воображении страдающего галлюцинациями либерала: вылинявшие джинсы, вылинявшая голубая рабочая блуза, широкие красные подтяжки пожарного. Ральфу потребовалась всего одна секунда, чтобы узнать его. Это был Дэн Дальтон, владелец «Кому цветок, кому пальто». В последний раз, когда Ральф видел его, он стоял за висевшими в витрине его магазина гитарами и птичьими клетками, взмахивая руками на Гама Дэвенпорта жестом, говорящим: Какая кому разница, что ты там думаешь!

Но взгляд его был прикован, конечно же, к Эду — Эду, выглядевшему таким элегантным и таким нормальным, с какой стороны ни глянь.

Макговерну явно стало стыдно.

— Бог мой, не могу поверить, что это тот же самый человек, — пробормотал он.

— Лизетт, — говорила хорошенькая блондинка, — со мной рядом Эдвард Дипно и Дэниель Дальтон, оба из Дерри — двое из тех, кого арестовали во время утренней демонстрации. Это правильно, джентльмены? Вы были арестованы?

Они кивнули; Эд — с едва заметной усмешкой, Дальтон — стиснув челюсти, с суровой решимостью. Взгляд, который последний устремил на Анну Риверс, придавал ему такое выражение — по крайней мере так казалось Ральфу, — словно он пытался вспомнить, в какую клинику абортов она недавно спешила, опустив голову и сгорбившись.

— Вас отпустили под залог?

— Нас отпустили по нашему собственному поручительству, — ответил Эд. — Обвинения были ничтожные. Мы не намеревались причинять кому-нибудь зло, и никто не пострадал.

— Нас арестовали только потому, что погрязшая в безбожии власть в этом городе хочет выставить нас напоказ, — сказал Дальтон, и Ральфу показалось, он заметил, как легкая гримаса на мгновение исказила лицо Эда. Выражение, говорящее: Опять он за свое.

Анна Риверс снова повернула микрофон к Эду.

— Главная тема здесь не философская, а практическая, — сказал он. — Хотя люди, содержащие «Женское попечение», любят сосредоточиваться на своих консультативных и лечебных услугах, бесплатных консультациях и прочих подобных замечательных функциях, существует другая сторона этого заведения. Реки крови вытекают из «Женского попечения»…

— Невинной крови! — вскричал Дальтон. Его глаза сверкали на длинном худом лице, и у Ральфа возник неприятный мысленный образ: по всему западному Мэну люди смотрят это и приходят к заключению, что человек в красных подтяжках — сумасшедший, в то время как его партнер кажется вполне разумным парнем. Это было почти смешно.

Эд отнесся к вмешательству Дальтона как к эквиваленту «аллилуйя» у «Друзей жизни», сделав краткую уважительную паузу, прежде чем снова заговорить.

— Резня в «Женском попечении» продолжается уже около восьми лет, — сообщил он Анне. — Многие люди — особенно радикальные феминистки вроде доктора Роберты Харпер, главного администратора «Женского попечения», — любят украшать это кружевами вроде словосочетаний типа «раннее прерывание беременности»; но то, о чем она толкует, называется абортом — то есть вопиющим актом насилия над женщиной, совершаемым лишенным полового равноправия обществом.

— Но стоит ли доводить до сведения общественности ваши взгляды таким способом — швырянием кукол, начиненных фальшивой кровью, в окна частной клиники, мистер Дипно?

На одно мгновение — всего лишь мгновение, не больше — искорка добродушного юмора в глазах Эда сменилась жесткой и холодной вспышкой. В это одно мгновение Ральф снова смотрел на того Эда Дипно, который был готов наброситься на водителя фургона, весившего на добрую сотню фунтов больше, чем он. Ральф забыл, что он смотрит кадры, снятые около часа назад. И испугался за стройную блондинку, бывшую почти такой же хорошенькой, как та женщина, на которой интервьюируемый ею субъект был все еще женат. Будьте осторожны, молодая леди, подумал Ральф. Будьте осторожны и бойтесь. Вы стоите рядам с очень опасным человеком.

Потом эта вспышка исчезла, и мужчина в твидовом пиджаке снова стал серьезным молодым человеком, посидевшим за свои убеждения за решеткой. И снова из них двоих Дальтон, нервно теребящий свои подтяжки, как большие резиновые струны, а не Эд, был похож на слегка тронутого.

— Мы все делаем то, что не получилось у так называемых хороших немцев в тридцатых годах, — говорил между тем Эд. Он произносил это терпеливым лекторским тоном человека, которого заставляют повторять очевидное снова и снова… в основном тем, кому и так все должно быть известно. — Они молчали, и шесть миллионов евреев погибли. В нашей стране имеет место точно такой же геноцид…

— Больше тысячи младенцев каждый день, — вставил Дальтон. Вся его крикливость пропала, голос звучал испуганно и жутко устало. — Многих из них выдирают из утроб матерей по кусочкам, и, даже умирая, они протестующе машут своими крошечными ручонками.

— О Господи Боже, — пробормотал Макговерн. — В жизни не слышал более идиотского…

— Заткнись, Билл! — оборвала его Лоис.

— …цель этого протеста? — между тем спрашивала Анна Риверс у Дальтона.

— Как вам, вероятно, известно, — сказал Дальтон, — городской совет согласился пересмотреть земельный устав, позволяющий «Женскому попечению» действовать там, где оно находится, и так, как оно это делает. Они могут проголосовать по этому пункту уже в ноябре. Защитники абортов боятся, что совет может насыпать песку в шестеренки их машины смерти, вот они и вызвали Сюзан Дэй, эту самую злостную защитницу абортов в стране, чтобы попытаться продолжить работу этой машины. Мы сосредоточиваем наши силы…

Маятник микрофона качнулся обратно к Эду.

— Будут ли еще протесты, мистер Дипно? — спросила Анна Риверс, и Ральфу вдруг пришло в голову, что Эд может вызывать у нее не только профессиональный интерес. Эй, а почему бы и нет? Эд был симпатичным парнем, а мисс Риверс вряд ли могла знать, что он считает, будто Малиновый король и его Центурионы находятся в Дерри и вдохновляют детоубийц в «Женском попечении».

— Пока ошибка в законе, открывающая дверь этому кровопролитию, не будет исправлена, протесты продолжатся, — ответил Эд. — И нам останется надеяться, что в будущем веке останутся свидетельства того, что не все американцы были хорошими нацистами во время этого темного периода нашей истории.

— Протесты с насилием?

— Против насилия мы и протестуем, — последовал ответ.

Теперь эти двое не сводили глаз друг с друга, и Ральф подумал, что Анна Риверс сейчас испытывает, как сказала бы Кэролайн, приступ бедренной горячки. Дэн Дальтон стоял в самом краю экрана, совсем забытый.

— А когда Сюзан Дэй приедет в Дерри в следующем месяце, вы можете гарантировать ее безопасность?

Эд улыбнулся, и перед мысленным взором Ральфа возник другой Эд — стоящий в тот жаркий августовский полдень, месяц назад, на коленях, упершись руками в плечи Ральфа, и шипящий ему прямо в лицо: «Они сжигают зародышей там, в Ньюпорте». Ральф вздрогнул.

— В стране, где тысячи детей высасываются из утроб своих матерей медицинскими аналогами промышленных пылесосов, я не думаю, что кто-нибудь может хоть что-то гарантировать, — ответил Эд.

Анна Риверс одно мгновение неуверенно смотрела на него, словно решая, хочет ли она задать ему еще один вопрос (быть может, спросить его номер телефона), а потом повернулась лицом к камере.

— Анна Риверс, у полицейского управления Дерри, — сказала она.

На экране вновь появилась Лизетт Бенсон, и что-то в ироническом изгибе линии ее рта навело Ральфа на мысль, что, быть может, не только он один почувствовал влечение корреспондентки, бравшей у Эда интервью, к тому, у кого она брала его.

— Мы будем продолжать сообщения об этом инциденте в течение всего дня, — сказала она. — Не забудьте включить наш канал в шесть часов и узнать новые подробности. В августе губернатор Грета Пауэрс отвергла обвинения в том…

Лоис встала и выключила телевизор. На мгновение она просто уставилась в темнеющий экран, потом тяжело вздохнула и села.

— У меня есть компот из голубики, — сказала она, — но после этого кому-нибудь из вас хочется?

Оба мужчины отрицательно качнули головами. Макговерн взглянул на Ральфа и сказал:

— Это было страшно.

Ральф кивнул. Он все еще думал о том, как Эд ходил туда-сюда через фонтанчик брызг, вылетавших от оросительной установки на лужайке, разбивая своим телом радуги и впечатывая кулак в раскрытую ладонь другой руки.

— Как же они могли выпустить его под залог, а потом еще брать у него интервью для новостей, словно он совершенно нормальный человек? — раздраженно спросила Лоис. — И это после того, что он сделал с бедняжкой Элен? Бог ты мой, эта Анна Риверс выглядела так, словно была готова пригласить его к себе домой поужинать!

— Или пожевать крекеры вместе с ней в ее постели, — сухо заметил Ральф.

— Обвинение в домашнем насилии и эта сегодняшняя заваруха — совершенно разные вещи, — заметил Макговерн, — и, уж будьте уверены, адвокат или адвокаты, которых наймут эти придурки, сделают все, чтобы так и оставалось.

— И даже обвинение в домашнем насилии — всего лишь мелкое преступление, — напомнил им Ральф.

— Как может избиение считаться мелким преступлением? — спросила Лоис. — Простите. Но я никогда не понимала такого.

— Это мелкое преступление, только когда ты совершаешь его по отношению к своей жене, — сказал Макговерн, саркастически приподнимая одну бровь. — Чисто американский подход.

Руки ее неустанно сжимались и разжимались; она взяла фотографию мистера Чэсса с телевизора, мгновение смотрела на нее, потом поставила обратно и перестала сжимать ладони.

— Что ж, закон это одно, — сказала она, — и я первая готова признать, что не понимаю его в целом. Но кто-то должен объяснить им, что он псих. Что он избивал свою жену и что он ненормальный.

— Вы еще не знаете, какой псих, — вздохнул Ральф и в первый раз рассказал им про то, что случилось прошлым летом возле аэропорта. Это заняло минут десять. Когда он закончил, никто из них не произнес ни слова — они лишь смотрели на него вытаращенными глазами.

— Ну что? — неловко спросил Ральф. — Вы мне не верите? Думаете, мне все это привиделось?

— Конечно, я верю, — сказала Лоис. — Я просто… ну… ошеломлена. И мне страшно.

— Ральф, может быть, тебе стоит рассказать об этом Джону Лейдекеру, — сказал Макговерн. — Не думаю, что он сумеет хоть что-то предпринять в этой связи, но, учитывая, какие теперь появились дружки у Эда, я полагаю, полицейские должны знать обо всем.

Ральф тщательно обдумал это, потом кивнул и поднялся на ноги.

— Лучше не откладывать на потом, — сказал он. — Хочешь пойти со мной, Лоис?

Она подумала и отрицательно покачала головой.

— Я вся вымотанная, — сказала она. — И слегка — как это называют ребятишки в наши дни — вздрюченная. Думаю, мне лучше задрать ненадолго ноги и вздремнуть.

— Так и сделай, — сказал Ральф. — Ты действительно выглядишь усталой. И спасибо, что накормила нас. — Подчинясь внезапному импульсу, он наклонился и поцеловал ее в уголок рта. Лоис взглянула на него снизу вверх с удивлением и благодарностью.

6

Ральф выключил свой телевизор через шесть часов с небольшим, когда Лизетт Бенсон закончила выпуск вечерних новостей и уступила место парню со спортивными репортажами. Демонстрация у «Женского попечения» соскочила на новость номер два — гвоздем вечернего выпуска были продолжающиеся утверждения, будто губернатор Грета Пауэрс нюхала кокаин, когда была студенткой последнего курса университета, — и не было сказано ничего нового, кроме того, что Дэн Дальтон был назван главой «Друзей жизни». Ральф подумал, что здесь лучше подошел бы термин «формальный лидер». Предъявлено ли уже обвинение Эду? Если еще нет, Ральф полагал, это произойдет довольно скоро — самое позднее к Рождеству. Потенциально гораздо более интересный вопрос заключался в том, что подумают работодатели Эда о его столкновениях с законом у больницы Дерри. По мнению Ральфа, они будут чувствовать себя гораздо менее уютно от того, что произошло сегодня, чем по поводу обвинения в домашнем насилии в прошлом месяце; недавно он читал, что Лаборатории Хокингс скоро станут пятым по величине исследовательским центром на северо-востоке, который работает с зародышевой тканью. Вряд ли они встретят аплодисментами сообщение о том, что одного из их исследователей-химиков арестовали за швыряние куклами, начиненными фальшивой кровью, в стену здания клиники, где делают аборты. И если они узнают, насколько он свихнулся в действительности…

Кто им расскажет, Ральф? Ты?

Нет. Этот шаг находился за чертой, за которую он не хотел заступать, по крайней мере сейчас. В отличие от похода с Макговерном в полицейский участок, чтобы потолковать с Джоном Лейдекером об инциденте, случившемся прошлым летом, это уже было похоже на преследование.

Вроде того как нацарапать УБИТЬ ЭТУ СУКУ рядом с фотографией женщины, с чьими взглядами ты не согласен.

Это чушь, и ты сам это понимаешь.

— Ничего я не понимаю, — произнес он вслух, встал и подошел к окну. — Я слишком устал, чтобы хоть что-то понимать.

Но, стоя там и глядя через улицу на двух мужчин, выходивших из «Красного яблока» с упаковками пива, он неожиданно кое-что понял — вспомнил кое-что, от чего по спине у него пополз холодок.

Этим утром, когда он выходил из «Райт эйд» и был весь поглощен аурами — и ощущением того, что он шагнул на какой-то новый уровень восприятия, — он не переставал уговаривать себя наслаждаться, но не верить; повторял себе, что, если ему не удастся сохранить в себе это решающее разграничение, он в конце концов наверняка попадет в ту же лодку, что и Эд Дипно. Эта мысль едва не приоткрыла дверь для какого-то ассоциативного воспоминания, но ауры и вздымающиеся вверх «воздушные шарики» на парковочной площадке отогнали его, прежде чем Ральф сумел ухватить суть. Теперь до него дошло: Эд говорил что-то про видение аур, верно?

Нет — он мог иметь в виду ауры, но на самом деле воспользовался словом «цвета». Я почти уверен в этом. Сразу после того, как он болтал про то, что видит трупы младенцев повсюду, даже на крышах, он сказал…

Ральф проводил взглядом двух мужчин, садившихся в старый побитый фургон, и подумал, что никогда не сможет точно вспомнить слова Эда; он просто слишком устал. Потом, когда фургон покатил прочь, оставляя за собой след выхлопа, напомнивший ему яркую фуксиновую штуковину, которую он видел вылетавшей из выхлопной трубы пикапа из пекарни сегодня около полудня, в голове у него отворилась еще одна дверца и воспоминание пришло.

— Он сказал, что мир иногда полон цветов, — сообщил Ральф своей пустой квартире, — но в какой-то момент все они начинают чернеть. По-моему, так.

Близко, но все ли? Ральфу казалось, что был по меньшей мере еще один маленький отрывочек в жалостной истории Эда, но он не мог вспомнить, какой. И в любом случае разве это имело значение? Его нервы яростно настаивали на том, что да, имело, — холодок на его спине стал ощутимее.

Тут у него за спиной зазвонил телефон. Ральф повернулся и увидел, что аппарат словно погружен в ванну жуткого красного света — темно-красного, цвета крови из носа и

(петух бьется с петухом)

петушиных боев.

Нет, простонала часть его разума. Ох нет, Ральф, не попадай туда снова…

Каждый раз, когда телефон звонил, световой «конверт» становился ярче. Во время пауз он темнел. Это было все равно как смотреть на прозрачное сердце с телефоном внутри.

Ральф крепко зажмурил глаза, и, когда открыл их снова, красная аура вокруг телефона исчезла.

Нет, просто сейчас ты не можешь ее видеть. Я не уверен, но думаю, ты сумел прогнать ее усилием воли. Как какой-то кошмар в прозрачном сне.

Идя через комнату к телефону, он говорил себе — и пользуясь отнюдь не обтекаемыми терминами, — что сама эта мысль прежде всего так же безумна, как видение аур, Только это было не так, и он знал, что это не так. Потому что если это безумие, то как же так вышло, что ему хватило одного лишь взгляда на этот красный, как петушиный гребень, нимб света, чтобы точно узнать: звонит Эд Дипно?

Это бред, Ральф. Ты считаешь, что это Эд, потому что думаешь про Эда… и потому что ты так устал, что у тебя с головой не все в порядке. Давай возьми трубку, и сам увидишь. Это не сказочное сердце и даже никакой не волшебный телефонный звонок. Скорее всего какой-нибудь парень хочет продать тебе подписку или дама из лаборатории по анализам крови желает узнать, почему ты так давно не заглядывал к ним.

Только он знал лучше.

Ральф поднял трубку и сказал:

— Алло.

7

Никакого ответа. Но кто-то там был; Ральф слышал чье-то дыхание.

— Алло, — снова позвал он.

Немедленного ответа опять не последовало, и он уже хотел было сказать «я вешаю трубку», когда Эд Дипно произнес:

— Я хочу сказать насчет твоего языка, Ральф. Он тебя втянет в беду.

Полоска холода между лопаток Ральфа превратилась в тонкое блюдо льда, накрывшее его спину от основания шеи до самой поясницы.

— Привет, Эд. Я видел тебя в новостях сегодня.

Это было единственное, что он мог придумать и сказать. Его рука не просто держала телефонную трубку, а судорожно вцепилась в нее.

— Не обращай внимания, старина. Только слушай внимательно. Ко мне приходил тот широкоплечий детектив, который арестовал меня в прошлом месяце, — Лейдекер. Собственно говоря, он только что ушел.

Сердце у Ральфа упало, но не так глубоко, как он боялся. В конце концов в визите Лейдекера к Эду не было ничего удивительного, не так ли? Он очень заинтересовался рассказом Ральфа о столкновении возле аэропорта летом 1992-го. Действительно очень заинтересовался.

— Вот как? — спросил Ральф ровным голосом.

— Детективу Лейдекеру пришла в голову мысль, будто я считаю, что люди — или, быть может, какие-то сверхъестественные существа — вывозят зародышей из города на открытых платформах и грузовиках. Какая чушь, а?

Ральф стоял возле дивана, без устали перебирая пальцами телефонный провод и отдавая себе отчет, что видит тусклый красный свет, выползающий из провода, как пот. Свет пульсировал в ритме речи Эда.

— Ты рассказывал ему какие-то детские сказки, старина.

Ральф молчал.

— Звонок в полицию после того, как я выдал этой суке урок, который она более чем заслужила, меня не встревожил, — сообщил ему Эд. — Я отнес его на счет… ну, дедушкиной заботы. Или, быть может, ты думал, что если она достаточно расчувствуется, то из благодарности задарма трахнется с тобой разок-другой. В конце концов хоть ты и стар, но ведь еще не совсем созрел для «Парка юрского периода». Ты мог подумать, что она как минимум позволит тебе засунуть в нее палец.

Ральф ничего не ответил.

— Я прав, старина?

Ральф промолчал.

— Думаешь, ты испугаешь меня своим молчанием? Забудь об этом. — Но в голосе Эда на самом деле прозвучала растерянность, словно его выбивали из колеи. Словно он делал этот звонок по определенному заготовленному в уме сценарию, а Ральф отказывался читать свои строчки. — Ты не сумеешь… И лучше не пытайся…

— Мой звонок в полицию после того, как ты избил Элен, не огорчил тебя, а вот твой сегодняшний разговор с Лейдекером явно расстроил. С чего бы это, Эд? У тебя наконец возникли какие-то сомнения насчет твоих поступков? И может быть, твоих мыслей?

Теперь настал черед Эда промолчать. Наконец он хрипло шепнул:

— Если ты не отнесешься к этому серьезно, Ральф, это будет самая большая ошибка…

— О, я отношусь к этому серьезно, — сказал Ральф. — Я видел, что ты сделал сегодня, я видел, что ты сделал со своей женой в прошлом месяце… И я видел, что ты сделал возле аэропорта год назад. Теперь полиции известно об этом. Я выслушал тебя, Эд, а теперь ты выслушай меня. Ты болен. У тебя какой-то душевный срыв, у тебя маниакальные…

— Я не обязан выслушивать твою чушь! — почти проорал Эд.

— Да, не обязан. Можешь повесить трубку. В конце концов, ты заплатил за звонок десять центов. Но пока ты не повесил, я буду продолжать вдалбливать это в тебя. Потому что я любил тебя, Эд, и хочу полюбить тебя снова. Ты смышленый парень, с манией там или без мании, и я думаю, ты поймешь меня: Лейдекер знает и Лейдекер будет наблюдать…

— Ты еще не видишь цветов? — спросил Эд. Голос его опять стал спокойным. В то же самое мгновение красное мерцание вокруг телефонного шнура исчезло.

— Каких цветов? — выдавил Ральф.

Эд не обратил внимания на этот вопрос.

— Ты сказал, что любил меня. Хорошо, я тоже люблю тебя. Я всегда тебя любил. Поэтому я дам тебе очень ценный совет. Ты лезешь в глубокую воду, где плавают такие штуковины, которых ты даже представить себе не можешь. Ты думаешь, я псих, но я хочу тебе сказать: ты просто не знаешь, что такое безумие. Даже понятия не имеешь. Но ты узнаешь, если станешь продолжать впутываться в те дела, которые тебя не касаются. Даю тебе слово.

— Какие дела? — спросил Ральф. Он пытался говорить небрежным тоном, но по-прежнему сжимал телефонную трубку так крепко, что у него ныли пальцы.

— Силы, — ответил Эд. — В Дерри взялись за работу такие силы, о которых тебе знать не нужно. Они… Ну, давай просто скажем, что они — сущности. Пока они еще не заметили тебя, но, если ты будешь продолжать валять дурака со мной, они заметят. А тебе это не нужно. Поверь мне, не нужно.

Силы. Сущности.

— Ты спрашивал меня, как я узнал обо всем этом. Кто посвятил меня в эту картину. Помнишь, Ральф?

— Да. — Он действительно вспомнил. Именно сейчас. Это было последнее, что Эд сказал ему, прежде чем натянуть на лицо широкую дежурную улыбку и пойти поприветствовать полицейских. «Я вижу цвета с тех пор, как он пришел и рассказал мне… Поговорим об этом позже».

— Мне сказал врач. Маленький лысый врач. Думаю, тебе придется с ним повидаться, если ты попытаешься еще раз полезть в мои дела. И тогда помоги тебе Бог.

— Маленький лысый врач, угу, — сказал Ральф. — Да, я понимаю. Сначала Малиновый король и Центурионы, теперь маленький лысый врач. Полагаю, следующим будет…

— Обливай меня своим сарказмом, Ральф. Только держись подальше от меня и того, чем я занимаюсь, понял меня? Держись подальше.

Раздался щелчок, и Эд пропал. Ральф долго смотрел на телефонную трубку в своей руке, а потом медленно повесил ее.

«Только держись подальше от меня и того, чем я занимаюсь».

Да, а почему бы и нет? У него полным-полно своих дел.

Ральф медленно прошел в кухню, засунул ужин (филе пикши, между прочим) в духовку и попытался выкинуть из головы протесты против абортов, ауры, Эда Дипно и Малинового короля.

Это оказалось легче, чем он ожидал.

Глава 6

1

Лето ускользнуло, как это бывает в штате Мэн, почти незаметно. Ранние пробуждения Ральфа продолжались, и к тому времени, когда краски осени начали мелькать в деревьях на Харрис-авеню, он уже раскрывал глаза около двух пятнадцати каждое утро. Это было погано, но впереди маячил назначенный ему визит к Джеймсу Рою Хонгу, а то дикое шоу фейерверков, с которым он столкнулся после своей первой встречи с Джо Уайзером, больше не повторялось. Эпизодически появлялись искорки вокруг краев различных предметов, но Ральф обнаружил, что, стоит ему зажмуриться и досчитать до пяти, искорки исчезали, когда он снова открывал глаза.

Ну… как правило, исчезали.

Речь Сюзан Дэй была назначена на пятницу, восьмое октября, и, пока сентябрь шел к своему законному финалу протесты и публичные дебаты относительно добровольных абортов становились все напряженнее и яростнее и все острее фокусировались на ее появлении. Ральф много раз видел Эда в новостях по телевизору, иногда в компании Дэна Дальтона, но все чаще одного, говорящего быстро, убедительно, и нередко в его взгляде и в интонациях чувствовалась ирония.

Он нравился публике, и ряды «Друзей жизни» пополнялись так интенсивно, как «Хлеб насущный» — их политический прародитель — мог только мечтать. Сборищ с швырянием кукол больше не было, равно как и прочих агрессивных демонстраций, зато устраивались многочисленные марши протеста и протеста против протеста, в изобилии звучали личные оскорбления, спорщики потрясали кулаками и засыпали редактора «Дерри ньюс» гневными письмами. Священники грозили проклятием, учителя твердили об умеренности и терпимости; с полдюжины молодых женщин, называющих себя «Веселые лесбийские крошки за Иисуса», были арестованы за марш перед первой баптистской церковью Дерри с плакатами, гласившими: УБИРАЙТЕСЬ ИЗ МОЕГО ТЕЛА! «Дерри ньюс» напечатала высказывание одного полицейского, пожелавшего остаться неизвестным, заявившего, что он надеется, что Сюзан Дэй подцепит грипп или еще что-нибудь и будет вынуждена отменить свой приезд.

Ральф больше не получал известий от Эда, но двадцать первого сентября пришла открытка от Элен с четырнадцатью ликующими словами: Уррра, я нашла работу! Публичная библиотека Дерри! Приступаю через месяц! Скоро увидимся. Ваша Элен.

Испытывая самую большую радость с тех пор, как Элен звонила из больницы, Ральф спустился вниз, чтобы показать открытку Макговерну, но дверь в квартиру внизу была закрыта и заперта.

Тогда, может быть, сходить к Лоис… Только Лоис, наверное, тоже ушла, поехала на свои карточные посиделки, а может, в центр — купить шерсти для вязания нового афганского ковра.

Беззлобно ворча и размышляя о том, как люди, с которыми больше всего хочется поделиться хорошими новостями, вечно где-то шляются, когда тебя буквально распирает, Ральф побрел к Страуфорд-парку. И там он отыскал Билла Макговерна; он сидел на скамейке возле поля для игры в мяч и плакал.

2

Плакал — пожалуй, слишком сильно сказано; быть может, лучше было бы сказать расхныкался. Из его узловатого кулака выглядывал краешек носового платка. Макговерн сидел на скамейке и наблюдал, как мамаша с маленьким сыном катают мяч вдоль первой основной черты ромбовидного поля, на котором два дня назад закончилось последнее большое событие сезона — чемпионат города по бейсболу.

То и дело он поднимал кулак с зажатым в нем носовым платком к лицу и промокал им глаза. Ральф, который никогда не видел Макговерна плачущим — даже на похоронах Кэролайн, — несколько мгновений потоптался возле площадки, прикидывая, подойти ли к Биллу или просто пойти обратно той же дорогой, какой он пришел сюда.

В конце концов он набрался мужества, подошел к скамейке и сказал:

— Салют, Билл.

Макговерн поднял на него глаза — красные, влажные и слегка смущенные, — снова вытер их и попытался выдавить улыбку:

— Привет, Ральф. Я тут распустил нюни. Извини.

— Все нормально, — сказал Ральф, садясь на скамейку. — Со мной тоже случается. В чем дело?

Макговерн пожал плечами и снова утер глаза.

— Ничего особенного. Переживаю эффект парадокса, только и всего.

— Что это за парадокс?

— Одного из моих самых старых друзей навестила удача. Это он когда-то впервые пригласил меня на должность преподавателя. Он умирает.

Ральф удивленно поднял брови. Но ничего не сказал.

— Он подцепил пневмонию. Его племянница, наверное, не сегодня-завтра перевезет его в больницу, и его подключат к кислородной подушке, по крайней мере на время, но он почти наверняка умрет. Я отпраздную его смерть, когда она настанет, и, полагаю, это главное, что вгоняет меня в самую говенную депрессию. — Макговерн помолчал. — Ты не понимаешь ни слова из того, что я говорю, да?

— Да, — сказал Ральф. — Но это нормально.

Макговерн заглянул ему в глаза, на мгновение опустил свои, потом кинул еще один удивленный взгляд на его лицо и шмыгнул носом. Звук получился хриплым и слезливым, но тем не менее Ральфу показалось, что это настоящий смешок, и он рискнул слабо улыбнуться в ответ и спросить:

— Я сказал что-нибудь смешное?

— Нет, — ответил Макговерн и легонько хлопнул его по плечу. — Я просто смотрел на твое лицо, такое честное и серьезное — ты и вправду словно открытая книга, Ральф, — и думал о том, как сильно я люблю тебя. Иногда мне даже хочется быть тобой.

— Только не в три часа утра, — тихо произнес Ральф.

Макговерн вздохнул и кивнул:

— Бессонница?

— Точно. Бессонница.

— Прости, что я засмеялся, просто…

— Не за что извиняться, Билл.

— …просто поверь мне, если я скажу, что это был смех восхищения.

— Кто этот твой друг и почему это удача, что он умирает? — спросил Ральф. Он уже догадывался, что лежит в основе парадокса Макговерна; он был не таким уж добросердечным глупцом, каким порой, кажется, считал его Билл.

— Его зовут Боб Полхерст. И пневмония — хорошая новость для него, потому что он страдает слабоумием с лета 88-го.

Ральф так и подумал… Хотя СПИД тоже приходил ему в голову. Он подумал, вызвало ли бы это шок у Макговерна, и ощутил легкий прилив удовольствия от этой мысли. Потом он взглянул на приятеля и устыдился своего удовольствия. Он знал, что, когда дело касается уныния, Макговерн — по меньшей мере полупрофессионал, но от этого его явная печаль о своем старом друге не становилась менее искренней.

— Боб был главой исторического факультета Высшей школы Дерри с 1948-го, когда ему минуло не больше двадцати пяти, и до 81-го или 82-го. Он был прекрасным учителем, он из тех ярко одаренных людей, которых находишь порой в глухих сельских местечках, где они прячут огоньки своего таланта под бушелями пшеницы. Обычно они заканчивают тем, что возглавляют факультеты и занимаются еще полдюжиной общественных дел, потому что просто не умеют отказывать. Боб-то уж точно не умел.

Мамаша теперь вела своего мальчика мимо них к маленькому открытому кафе, которое уже очень скоро должно было закрыться на холодный сезон. Лицо парнишки светилось странной прозрачной красотой, усиливаемой розового цвета аурой, которую видел Ральф вращающейся вокруг его головы и спокойными волнами окатывающей его маленькое оживленное личико.

— Мам, можно мы пойдем домой? — спросил он. — Я хочу сейчас поиграть в конструктор. Хочу сделать Глиняную Семейку.

— Давай-ка только сначала перекусим, Большой Парень. Идет? Мамочка проголодалась.

— Ладно.

На маленькой переносице мальчика красовался крючкообразный шрам, и в этом месте розовое мерцание его ауры сгущалось в красное.

Выпал из колыбельки, когда ему было восемь месяцев, подумал Ральф. Потянулся к бабочкам на раздвижной занавеске, которую его мама повесила от самого потолка. Она испугалась до смерти, когда подбежала и увидела столько крови; она подумала, что бедный малыш умирает. Патрик — вот как его зовут. Она называет его Пат. Его назвали в честь дедушки, и…

Он на мгновение крепко зажмурил глаза. Его желудок легонько пульсировал прямо под адамовым яблоком, и он вдруг понял, что сейчас его вырвет.

— Ральф? — окликнул его Макговерн. — С тобой все в порядке?

Он раскрыл глаза. Никаких аур — ни розовых, ни прочих; просто мама и сын направляются к закусочной, чтобы выпить прохладительного, и он никак, ну просто никак не мог знать, что ей не хочется отводить Пата домой, поскольку отец Пата после почти шести месяцев завязки снова запил, а когда он напивается, то становится…

Прекрати, ради Бога, прекрати.

— Все нормально, — сказал он Макговерну. — Соринка в глаз попала, вот и все. Продолжай. Расскажи мне о своем друге.

— Да не так уж много рассказывать. Он был гений но за многие годы я убедился в том, что гениев вокруг — пруд пруди. Я думаю, эта страна переполнена гениями — такими умными, что по сравнению с ними твой покорный слуга, как-никак действительный член ассоциации преподавателей гуманитарных наук, выглядел бы шутом гороховым. И я думаю, большинство из них — учителя, живущие и работающие во мраке неизвестности, в маленьких городках, потому что им так нравится. Бобу Полхерсту это наверняка нравилось… Он так умел заглядывать внутрь людей, что меня это, кажется, даже, пугало… Во всяком случае, поначалу. Но через некоторое время становилось ясно, что бояться нечего, потому что Боб был очень добрым. Но поначалу он вызывал ощущение дикого страха. Порой мне казалось, что он смотрит на меня не обыкновенными глазами, а просвечивает рентгеновскими лучами.

У стойки закусочной женщина наклонилась, держа в руках маленький бумажный стаканчик с содовой. Малыш с улыбкой обеими руками потянулся к нему, взял и жадно выпил. При этом розовое мерцание вновь торопливо запульсировало вокруг него, и Ральф понял, что был прав: парнишку звали Патрик, и его мать не хотела вести его домой. Он никак не мог этого знать, но все равно — знал.

— В те годы, — сказал Макговерн, — если ты был из центральной части Мэна и при этом не на сто процентов гетеросексуальным, то из кожи лез, чтобы сойти за гетеросексуального. Конечно, еще можно было переехать в Гринвич-Биллидж, носить берет и по субботам ходить в джазовые клубы, где вместо аплодисментов щелкают пальцами. В то время сама мысль о том, чтобы «перестать прятаться в чулане», была смехотворной. Для большинства из нас «чулан» был единственным выходом. Если только ты не хотел, чтобы свора поддатых парней уселась на тебя в темной аллее и попыталась отодрать твою башку, весь мир был для тебя «чуланом».

Пат допил содовую и бросил бумажный стаканчик на землю. Мать велела ему поднять его и положить в мусорную корзинку, что он и сделал — очень весело. Потом она взяла его за руку и они медленно пошли к выходу из парка Ральф наблюдал за ними с тревогой, надеясь, что волнения и страхи женщины не оправдаются, и боясь, что все может обернуться иначе.

— Когда я попросил работу на историческом факультете в Высшей школе Дерри — это было в 1951-м, — у меня был двухлетний опыт преподавания в сельской местности, в одном Богом забытом местечке — Лубеке, и я посчитал, что если уж я сумел ужиться там без всяких дурацких вопросов, то уживусь где угодно. Но Боб лишь один раз глянул на меня — черт, заглянул в меня — этими своими рентгеновскими глазками и просто узнал. И еще, он не был смущен. «Если я решу предоставить вам эту работу, а вы решите принять ее, мистер Макговерн, могу я быть уверен, что никогда не возникнет ни малейших неприятностей по поводу вашего сексуального предпочтения?» Сексуального предпочтения, а, Ральф! Ну и ну! Мне никогда даже не снилась такая фраза до того дня, но она прокрутилась у него быстрее шарикоподшипника. Я начал было вставать на дыбы, собрался уже заявить ему, что понятия не имею, о чем он болтает, но все равно ноги моей здесь не будет — как говорится, из принципа, — а потом взглянул на него еще раз и решил поберечь пыл. Я мог одурачить нескольких ребят там, в Лубеке, но Боба Полхерста мне было не провести. Ему самому еще не было тридцати, может, он бывал южнее Киттери не больше дюжины раз за всю свою жизнь, но он знал обо всем, что касалось меня, и для этого ему потребовалось всего-навсего поговорить со мной двадцать минут. «Можете быть уверены, сэр, ни малейших», — сказал я кротко, как ягненочек крошки Мэри[28].

Макговерн вновь прикоснулся носовым платком к глазам, но Ральфу показалось, что на этот раз жест вышел несколько театральным.

— За двадцать три года до того, как я ушел преподавать в Общественный колледж Дерри, Боб обучил меня всему, что я знаю о преподавании истории и о шахматах. Он замечательно играл… Он наверняка подкинул бы этому хвастуну Фэю Чапину такую косточку, которую тот долго не мог бы разгрызть, можешь мне поверить. Я победил его только раз, и это случилось уже после того, как начала сказываться болезнь Альцгеймера[29]. После этого я никогда больше с ним не играл… И еще кое-что. Он никогда не забывал анекдоты. Никогда не забывал дни рождения и юбилеи близких ему людей — открыток он не посылал и подарков не дарил но всегда поздравлял и желал всего самого лучшего, и никто никогда не сомневался в его искренности. Он опубликовал около шестидесяти статей о преподавании истории и о Гражданской войне — он на Гражданской войне специализировался. В 67-м и 68-м он написал книгу под названием «Позже, тем летом» — о том, что происходило в месяцы, последовавшие за Геттисбергом[30]. Десять лет назад он дал мне почитать рукопись, и я до сих пор считаю ее лучшей книгой о Гражданской войне из всех, что я когда-либо читал. Может быть, только роман «Ангелы-убийцы» Майкла Шаары можно с ней сравнить. Однако Боб и слышать не хотел о ее публикации. Когда я спрашивал почему, он говорил, что я лучше других должен понимать причины.

Макговерн сделал короткую паузу, глядя в парк, наполненный зеленовато-золотистым светом и черными переплетениями теней, которые шевелились и вздрагивали с каждым вздохом ветерка.

— Он говорил, что боится выставлять себя напоказ.

— Да, — сказал Ральф. — Я понимаю.

— Вот что, быть может, охарактеризует его лучше всего: он обычно заполнял большой кроссворд в воскресном выпуске «Нью-Йорк таймс» сразу чернилами. Однажды я поддел его этим — обвинил его в излишней самоуверенности. Он ухмыльнулся и сказал: «Есть большая разница между гордыней и оптимизмом, Билл. Я оптимист, только и всего». Словом, ты усек картину. Добрый человек, хороший учитель, блестящий ум. Его специальностью была Гражданская война, а теперь он даже не знает, что вообще такое — гражданская война. Не говоря уже о том, кто победил в нашей. Черт, он даже не знает, как его зовут, и скоро, в какой-то момент — честно говоря, чем скорее, тем лучше, — он умрет, понятия не имея, что вообще жил на свете.

Мужчина средних лет в майке с эмблемой университета штата Мэн и разодранных джинсах, волоча ноги, тащился через игровую площадку, неся под мышкой смятый бумажный пакет. Он остановился возле стойки закусочной в надежде отыскать одну-две пустые бутылки в мусорной корзине. Когда он нагнулся, Ральф увидел окутывающий его зеленый «конверт» и светло-зеленый «воздушный шарик», который, раскачиваясь, поднимался от его макушки. И вдруг он ощутил себя слишком усталым, чтобы закрывать глаза; слишком усталым, чтобы усилием воли прогонять это.

Он повернулся к Макговерну и сказал:

— С прошлого месяца я вижу такие штуковины, которые…

— Наверное, я горюю, — сказал Макговерн, снова театрально утерев глаза, — хотя сам не знаю, о Бобе или о себе. Смешно, правда? Но если бы ты мог видеть, каким умницей он был в те дни… каким чертовски смышленым…

— Билл? Видишь того парня возле стойки? Того, что роется в мусорной корзине? Я вижу…

— Да, такие ребята теперь здесь повсюду, — сказал Макговерн, окинув алкаша (который отыскал две пустые бутылки из-под «Будвайзера» и засунул их в свой пакет) беглым взглядом, прежде чем снова повернуться к Ральфу. — Ненавижу быть старым — думаю, может, все на самом деле сводится к этому. Я имею в виду большой срок.

Алкаш, согнув колени и шаркая ногами, приблизился к их скамейке; ветерок возвестил о его приближении запахом отнюдь не высококачественной кожи. Его аура — веселого насыщенного зеленого цвета, напомнившего Ральфу украшения в День святого Патрика[31], — странным образом подходила к его угодливой позе и болезненной ухмылке.

— Привет, ребята! Как дела?

— Бывало лучше, — сказал Макговерн, саркастически приподняв бровь, — и надеюсь, будет снова лучше, как только ты уберешься отсюда.

Алкаш неуверенно глянул на Макговерна, по-видимому, решил, что тут ему не светит, и перевел взгляд на Ральфа:

— Не найдется у вас лишней мелочишки, мистер? Мне нужно попасть в Декстер. Мой дядюшка вытащил меня отсюда, из приюта на Нейболт-стрит, сказал, что я могу снова получить свою прежнюю работу на фабрике, но только если я…

— Убирайся отсюда, козел, — буркнул Макговерн.

Алкаш кинул на него быстрый тревожный взгляд, а потом снова уставился своими карими, налитыми кровью глазами на Ральфа:

— Знаете, это неплохая работенка. Я мог бы снова получить ее, но только если доберусь туда сегодня. Тут есть автобус…

Ральф полез в карман, нашел четвертак и десятицентовик и опустил их в протянутую ладонь. Алкаш ухмыльнулся. Окружавшая его аура стала ярче, а потом неожиданно исчезла. Для Ральфа это явилось большим облегчением.

— Эх, ну и здорово! Спасибо, мистер!

— Не стоит, — ответил Ральф.

Алкаш заковылял в направлении «Купи и сэкономь», где всегда была в продаже дешевка вроде «Ночного поезда», «Старого герцога» и «Серебряного атласа».

О, черт, Ральф, не мог бы ты стать немного милосерднее? В полумиле отсюда в этом направлении действительно есть автобусная остановка, напомнил он себе.

Да, конечно, но Ральф достаточно пожил на свете, чтобы знать, какая пропасть отделяет прекраснодушные иллюзии от реальности. Если алкаш с темно-зеленой аурой направлялся к автобусной остановке, тогда Ральфу пора ехать в Вашингтон, где его немедленно назначат госсекретарем.

— Не надо бы этого делать, — с укором сказал Макговерн. — Это только развращает их.

— Наверное, — буркнул Ральф.

— Что ты там говорил, когда нас так грубо прервали?

Мысль о том, чтобы рассказать Макговерну про ауры, казалась теперь крайне неудачной, и сейчас он даже представить себе не мог, как случилось, что несколько минут назад он едва не рассказал. Бессонница, разумеется, — вот единственный ответ. Она влияла не только на его краткосрочную память и чувство восприятия, но и на трезвость мысли.

— Я получил кое-что по почте сегодня, — сказал Ральф. — Думал, может, это поднимет тебе настроение. — Он вручил Макговерну открытку, тот пробежал ее глазами, а потом перечитал еще раз.

Когда он читал ее во второй раз, его длинное лошадиное лицо расплылось в широкой улыбке. Смесь облегчения и искренней радости заставила Ральфа тут же простить Макговерну его самодовольную напыщенность. Легко забывалось, что Билл мог быть не только спесивым, но и великодушным.

— Слушай, это же здорово, правда? Работа!

— Конечно. Хочешь, отметим это ленчем? Рядом с аптекой «Райт эйд» есть неплохое маленькое кафе — называется «От обеда до заката». Наверное, не самое роскошное, но…

— Спасибо, но я обещал племяннице Боба зайти и посидеть с ним немного. Конечно, она понятия не имеет, кто я такой, но это не важно, потому что я знаю, кто он. Улавливаешь?

— Ага, — сказал Ральф. — Тогда отложим на потом?

— Точно. — Макговерн снова изучил текст на открытке, по-прежнему ухмыляясь. — Это же прекрасный вариант — просто наипревосходнейший!

Ральф рассмеялся этому милому старому выражению:

— Я тоже так подумал.

— Я готов был поставить пять баксов, что она вернется к этому придурку с малышкой в дурацкой коляске… Но я был бы рад проспорить. Наверное, это звучит как бред.

— Чуть-чуть, — сказал Ральф, но лишь потому, что знал: Макговерн ожидает это услышать. На самом же деле он подумал, что Билл Макговерн только что охарактеризовал свой образ мыслей и мировоззрение так лаконично и точно, как никогда не сумел бы Ральф.

— Приятно узнать, что кому-то стало лучше, а не хуже, м-м-м?…

— Еще бы.

— Лоис еще не видела?

Ральф покачал головой:

— Ее нет дома. Но я покажу ей, как только увижу.

— Непременно покажи. Ты хоть получше спишь, Ральф?

— По-моему, да.

— Отлично. Ты выглядишь немного лучше. Чуть здоровее. Мы не должны поддаваться, Ральф, вот что главное. Я прав?

— Наверное, да, — сказал Ральф и вздохнул. — В этом, пожалуй, ты прав.

3

Два дня спустя Ральф сидел за кухонным столом над тарелкой овсяных хлопьев, которые не хотел есть (но смутно полагал, что они будут ему полезны), и глядел на первую страницу «Дерри ньюс». Он быстро просмотрел передовицу, но фотография вновь приковала к себе его взгляд; казалось, она выражала все поганые чувства, с которыми он жил последний месяц, при этом никак не объясняя ни одно из них.

Ральф подумал, что заголовок над фотографией — ДЕМОНСТРАЦИЯ У «ЖЕНСКОГО ПОПЕЧЕНИЯ» РАЗЖИГАЕТ НАСИЛИЕ — не соответствует следующей за ним статье, но это его не удивляло; он читал «Дерри ньюс» долгие годы и привык к ее мнениям, в число которых входила устойчивая неприязнь к абортам. Тем не менее газета осторожно дистанцировалась от «Друзей жизни» в сегодняшнем номере, выдержанном в тоне «ну-ну-мальчики-давайте-ка-перестаньте», и Ральф не был удивлен. «Друзья» собрались на автостоянке, примыкавшей как к «Женскому попечению», так и к городской больнице Дерри, поджидая группу примерно из двухсот демонстрантов в защиту «Свободного выбора», которые шли от Общественного центра. Многие демонстранты тащили плакаты с фотографиями Сюзан Дэй и лозунгами: ВЫБОР, А НЕ СТРАХ.

Замысел демонстрантов заключался в том, чтобы подбирать сочувствующих по мере продвижения, как катящийся с горы снежный ком. У «Женского попечения» должен был состояться короткий митинг — рассчитанный на то, чтобы подогреть народ перед приездом Сюзан Дэй, — с освежающими напитками. Митинг так и не состоялся. Когда демонстранты из «Свободного выбора» приблизились к стоянке, выскочили «Друзья жизни» и загородили проход, держа свои собственные плакаты (УБИЙСТВО ЕСТЬ УБИЙСТВО, ПРЕКРАТИТЬ РЕЗНЮ НЕВИННЫХ!) перед собой как щиты.

Демонстрантов сопровождал полицейский эскорт, но никто не был готов к тому, что стороны так быстро перейдут от криков и гневных слов к пинкам и затрещинам. Началось все с того, что одна из «подруг жизни» обнаружила свою собственную дочь среди приверженцев «Свободного выбора». Пожилая женщина выронила свой плакат и вцепилась в молодую. Дружок дочери попытался оттащить старуху. Когда мамаша располосовала ему физиономию ногтями, молодой человек швырнул ее на землю. Это повлекло за собой десятиминутную общую свалку и более тридцати арестов, распределенных примерно поровну между обеими группировками.

На фотографии на первой странице утреннего выпуска «Дерри ньюс» красовались Гамильтон Дэвенпорт и Дэй Дальтон. Фотограф поймал Дэвенпорта с яростным оскалом, совершенно не похожим на его обычное выражение спокойного самодовольства. Один кулак он занес над головой, как торжествующий дикарь. Лицом к нему — с плакатом Гама ВЫБОР, А НЕ СТРАХ, надетым на макушку, как некий сюрреалистический картонный нимб, — стоял великий вождь «Друзей жизни». Взор у Дальтона был мутный, рот приоткрыт. На контрастном черно-белом фото кровь, струившаяся из его носа, походила на шоколадный сироп.

Ральф ненадолго отвернулся от снимка, попытался сосредоточиться на своей овсянке, а потом вспомнил тот день, прошлым летом, когда он впервые увидел один из псевдорозыскных плакатов, которые теперь были расклеены по всему Дерри, — день, когда он едва не свалился в обморок возле Страуфорд-парка. Главным образом его мысли сфокусировались на двух лицах: физиономия Дэвенпорта, злобно напрягшаяся, когда он уставился в пыльную витрину «Кому цветок, кому пальто», и лицо Дальтона с легкой презрительной улыбкой, казалось, говорившей, что от обезьяны вроде Гамильтона Дэвенпорта не стоит даже ожидать понимания высшей нравственности запрета абортов, и им обоим это прекрасно известно.

Ральф подумал об этих двух выражениях лиц и расстоянии между этими людьми и немного погодя вновь перевел испуганный взгляд на фотографию. Двое мужчин с плакатами в защиту жизни стояли прямо позади Дальтона и внимательно наблюдали за схваткой. Ральф не узнал тощего человека в очках с роговой оправой и с облачком редеющих седых волос, но он узнал того, кто стоял рядом. Это был Эд Дипно. Однако Эд в этот раз выглядел так, словно он вообще ни при чем. Взгляд Ральфа привлекали — и здорово пугали — лица двух людей, которые долгие годы торговали по соседству, дверь в дверь, друг с другом на Уитчэм-стрит: пещерный оскал и занесенный кулак Дэвенпорта и мутный взгляд и кровоточащий нос Дальтона.

Он подумал: «Вот до чего доводят страсти, если не соблюдать осторожность. Но лучше бы все на этом и прекратилось, потому что…»

— Потому что если бы у этих двоих были стволы, они пристрелили бы друг друга, — пробормотал он, и в этот момент зазвенел дверной звонок — внизу, на крыльце, Ральф встал, вновь взглянул на фотографию в газете и ощутил, как на него накатило что-то вроде головокружения. А вместе с тем возникла странная, пугающая уверенность: это Эд — там, внизу, и одному Богу известно, что ему здесь понадобилось.

Тогда не открывай дверь, Ральф!

Он долго стоял в нерешительности у кухонного стола, горько сожалея, что никак не может продраться сквозь туман, который в этом году, кажется, навеки поселился в его голове. Звонок прозвенел снова, и он понял, что принял решение. Не важно, пусть пришел хоть Саддам Хусейн; в собственном доме он не станет забиваться в угол, как побитая дворняжка.

Ральф прошел через комнату, открыл дверь в холл и стал спускаться вниз по затененным ступенькам.

4

На середине лестницы он слегка расслабился. Верхняя половина двери, выходящей на переднее крыльцо, состояла из толстых стеклянных панелей. Они искажали обзор, но не настолько, чтобы Ральф не сумел рассмотреть двух своих гостей — это были женщины. Он мгновенно догадался, кем могла быть одна из них, и торопливо одолел оставшиеся ступеньки, легонько придерживаясь рукой за перила. Он распахнул дверь. На пороге стояла Элен Дипно с большой сумкой (на боку которой было написано: ДЕТСКИЙ ПУНКТ ПЕРВОЙ ПОМОЩИ) на одном плече и Натали, смотрящей с другого такими яркими глазками, как у мышки в мультфильме. Элен улыбалась — радостно и робко.

Личико Натали неожиданно осветилось, и она начала подпрыгивать в корзинке на лямках на спине у Элен, возбужденно протягивая ручки к Ральфу.

«Она помнит меня, — подумал Ральф. — Подумать только». И когда он протянул руку и позволил машущим ручонкам ухватиться за его правый указательный палец, его глаза увлажнились слезами.

— Ральф? — спросила Элен. — Вы в порядке?

Он улыбнулся, кивнул, шагнул к ней, стиснул ее в объятиях и почувствовал, как Элен сама обвила его шею руками. На мгновение у него закружилась голова от запаха ее духов, смешанного с молочным запахом здоровой женщины, а потом она звучно чмокнула его в ухо и отпустила.

— Вы ведь в порядке, правда? — спросила она. В ее глазах тоже показались слезы, но Ральф едва заметил их; он был слишком занят осмотром, желая убедиться, что не осталось никаких следов от побоев. Насколько он мог видеть, их не было. Никаких.

— Лучше, чем за многие недели, — сказал он. — Ты — лучшее утешение для больных глаз. И ты тоже, Нат. — Он поцеловал маленькую пухлую ручку, по-прежнему сжимавшую его палец, и не очень удивился, увидев призрачный серо-голубой отпечаток, который его губы оставили на ней. След пропал почти сразу же, как только Ральф заметил его, и он снова стиснул в объятиях Элен, главным образом желая убедиться, что она действительно здесь.

— Ральф, дорогой, — прошептала она ему на ухо. — Дорогой, родной Ральф.

Он почувствовал напряжение внизу живота, явно вызванное легким запахом ее духов и мягкими толчками воздуха от ее слов… И тут ему вспомнился другой голос, бормочущий ему в ухо. Голос Эда. «Я хочу сказать насчет твоего языка, Ральф. Он тебя втянет в беду».

Ральф выпустил ее из своих объятий и отстранил от себя на длину вытянутых рук, по-прежнему улыбаясь:

— Ты вправду утешение для больных глаз, Элен. Будь я проклят, если это не так.

— Вы тоже утешение. Я хочу познакомить вас с моей подругой. Ральф Робертс — Гретхен Тиллбери. Гретхен — Ральф.

Ральф повернулся ко второй женщине, осторожно беря ее тонкую белую ладонь в свою большую узловатую руку, и в первый раз как следует взглянул на нее. Она была из тех женщин, при виде которых мужчинам (даже тем, кому за шестьдесят) хочется выпрямиться и подтянуть живот. Очень высокая, наверное, шесть футов, блондинка, но дело даже не в этом. Было в ней что-то еще — что-то похожее на запах, или вибрацию, или

(ауру)

да, точно, на ауру. Просто она была женщиной, на которую невозможно смотреть, о которой невозможно мечтать и сплетничать.

Ральф вспомнил, как Элен говорила ему, что муж Гретхен порезал ей ногу кухонным ножом и оставил истекать кровью. Он не понимал, как мужчина мог сделать такое; как вообще мужчина мог прикоснуться к подобному существу иначе как с благоговением.

И может, еще чуть-чуть с вожделением, если он уже миновал стадию «прекрасна, как царица ночи».

И кстати, Ральф, похоже, тебе пора перестать пялиться на нее.

— Очень рад познакомиться с вами, — сказал он, отпуская ее руку. — Элен рассказывала мне, как вы навещали ее в больнице. Спасибо, что помогли ей.

— Это было удовольствием, — сказала Гретхен и подарила ему ослепительную улыбку. — Правда-правда. Она из тех женщин, ради которых стоит работать… Но мне кажется, вы и сами это знаете.

— Наверное, знаю, — сказал Ральф. — У вас найдется время для чашки кофе? Пожалуйста, скажите «да».

Гретхен взглянула на Элен, и та кивнула.

— Это было бы неплохо, — сказала Элен. — Потому что… ну…

— Это не просто визит вежливости, да? — спросил Ральф, переводя взгляд с Элен на Гретхен Тиллбери, а потом обратно на Элен.

— Да, — сказала Элен. — Нам с вами, Ральф, надо кое о чем поговорить.

5

Как только они поднялись по затемненной лестнице до верхней ступеньки, Натали принялась нетерпеливо вертеться в своей корзинке и болтать на требовательном детском наречии, которое уже очень скоро должно было смениться настоящим английским.

— Можно мне подержать ее? — спросил Ральф.

— Ладно, — сказала Элен. — Если она расплачется, я возьму ее обратно. Обещаю.

— Идет.

Но Единственная-и-Неповторимая-Малышка не расплакалась. Как только Ральф вытащил ее из корзинки, она дружески обвила его шею ручкой и уютно устроила свою попку в сгибе его правой руки, как в своем личном любимом креслице.

— Ух ты, — пробормотала Элен. — Впечатляет.

— Блиг! — сказала Натали, хватая нижнюю губу Ральфа и вытягивая ее, как жалюзи. — Ганна-уиг! Сиос-Андю!

— По-моему, она сказала что-то про сестер Эндрю, — заметил Ральф.

Элен откинула голову и рассмеялась задорным, веселым смехом, идущим, казалось, от самых пяток. Ральф и не подозревал, как ему недоставало этого смеха, пока не услышал его.

Натали отпустила его нижнюю губу, со щелчком вернувшуюся на место, когда он провел их в кухню — самое светлое помещение в доме в это время дня. Включив плиту, он увидел, как Элен с любопытством оглядывается по сторонам, и сообразил, что она долго здесь не была. Слишком долго.

Она взяла фотографию Кэролайн, стоявшую на кухонном столе, и поднесла к глазам; легкая улыбка тронула уголки ее губ. Солнце освещало кончики ее коротко подстриженных волос, создавая подобие короны у нее на голове, и Ральфа неожиданно озарило: он полюбил Элен большей частью потому, что ее любила Кэролайн — она и Ральф, оба, были допущены в самые глубины сердца и души Кэролайн.

— Она была такой красивой, — пробормотала Элен. — Правда, Ральф?

— Да, — сказал он, расставляя чашки (и осторожно следя, чтобы Натали не могла дотянуться до них своими любопытными, не знающими усталости ручками). — Этот снимок был сделан всего за месяц или два до того, как у нее начались головные боли. Конечно, может быть, нелепо держать кабинетный снимок на кухонном столе, перед сахарницей, но здесь я в последнее время провожу большую часть времени, так что…

— А по-моему, чудесное место для нее, — сказала Гретхен. Голос у нее был низкий, сладковато-хриплый. Если бы она пошептала мне на ухо, ручаюсь, старая мышка-в-штанишках не просто бы заворочалась во сне, подумал Ральф.

— По-моему, тоже, — сказала Элен, подарила ему робкую улыбку, не глядя прямо в глаза, а потом скинула розовую сумку с плеча и поставила ее на рабочий столик. Натали снова стала нетерпеливо бормотать и протягивать ручки, как только увидела пластиковую бутылочку с детским питанием. Ральфа озарила яркая, но, к счастью, краткая вспышка воспоминания: Элен, бредущая, пошатываясь, к «Красному яблоку», с заплывшим глазом, испачканной кровью щекой и прижатой к бедру Нат.

— Хотите тряхнуть стариной и попробовать покормить ее? — спросила Элен. Ее улыбка стала шире, и она вновь посмотрела ему в глаза.

— Конечно, почему бы и нет. Только кофе…

— Я займусь кофе, Добрый Папа, — сказала Гретхен. — В свое время мне пришлось сварить миллион чашек. Есть у вас растворимый?

— В холодильнике.

Ральф уселся за стол, позволив Натали устроить затылочек в ямке его плеча и ухватить бутылочку своими крошечными прелестными ручками. Она сделала это совершенно уверенно, сунула соску в ротик и тут же начала сосать. Ральф улыбнулся Элен и притворился, будто не замечает, что она начала тихонько плакать.

— Они быстро учатся, правда?

— Да, — сказала она, оторвала кусок от рулона бумажного полотенца, висящего на стене, возле раковины, и утерла глаза. — Не могу привыкнуть к тому, что она совершенно свободно ведет себя с вами, Ральф, — раньше ведь было иначе, верно?

— Да я и не помню, — солгал он. Раньше так не было. Нат не дичилась, но вела себя совсем иначе.

— Вы все время надавливайте на пластиковую линейку внутри бутылочки, ладно? А то она наглотается воздуха и у нее будут газы.

— Нашли «Роджер»? — спросил он у Гретхен. — Все нормально?

— Отлично. Как вы пьете его, Ральф?

— Прямо из чашки.

Она рассмеялась и поставила чашку на стол, вне пределов досягаемости ручонок Нат. Когда она садилась и скрещивала ноги, Ральф не отводил от них глаз — просто не мог удержаться. Подняв глаза, он увидел, что на губах Гретхен играет слабая ироническая улыбка.

Какого черта, подумал Ральф. Наверное, нет хуже козла, чем старый козел. Тем более такой козел, который ночью может заснуть лишь на два или на два с половиной часа.

— Расскажи мне про свою работу, — попросил он Элен, когда та села и отхлебнула кофе.

— Ну, я думаю, день рождения Майка Хэнлона нужно объявить национальным праздником. Вы меня понимаете?

— Да, отчасти, — улыбнувшись, ответил Ральф.

— Я не сомневалась, что мне придется уехать из Дерри. Я разослала заявления в библиотеки аж до Портсмута, но мне было не по себе от этого. Мне скоро тридцать один, и из них я лишь шесть лет прожила здесь, но в Дерри я чувствую себя дома… Не могу объяснить почему, но это правда.

— И не нужно объяснять, Элен. По-моему, дом — это одна из характеристик человека, такая же, как цвет лица или цвет глаз.

Гретхен кивнула.

— Да, — сказала она. — Именно так.

— В понедельник позвонил Майк и сказал, что открылась вакансия помощника в детской библиотеке. Я с трудом поверила. Всю неделю ходила и буквально щипала себя, правда, Гретхен?

— Ну, ты просто счастлива с тех пор, — ответила Гретхен, — и на тебя приятно смотреть.

Она улыбнулась Элен, и для Ральфа эта улыбка явилась прозрением. Он вдруг понял, что мог глазеть на Гретхен Тиллбери сколько угодно, это не имеет для нее никакого значения. Даже если бы единственным мужчиной в этой комнате оказался Том Круз, она обратила бы на него не больше внимания. Он спросил себя, понимает ли это Элен, а потом обругал себя за собственную тупость. Элен могла быть кем угодно, только не дурочкой.

— Когда ты начинаешь? — спросил он.

— Перед Днем Колумба[32], — ответила она. — Двенадцатого. Вторая половина дня и вечер. Зарплата не совсем царская, но зиму мы продержимся, как бы ни сложилось… все остальное. Это же здорово, правда, Ральф?

— Да, — кивнул он. — Очень здорово.

Малышка выпила половину содержимого бутылочки и начала терять интерес к еде. Соска наполовину выскользнула у нее изо рта, и тоненькая струйка молочка побежала с уголков губ на подбородок. Ральф потянулся, чтобы вытереть ее, и его пальцы оставили несколько нежных серо-голубых линий в воздухе.

Крошка Натали сцапала их ладошкой, а потом рассмеялась, когда они растворились у нее в кулачке. У Ральфа перехватило дыхание.

«Она видит. Ребенок видит то, что вижу я».

Это бред, Ральф. Это бред, и ты это знаешь.

Только ничего подобного он не знал. Он только что видел это — видел, как Натали пыталась ухватить следы ауры, которые оставили за собой его пальцы.

— Ральф? — окликнула его Элен. — С вами все в порядке?

— Конечно. — Он поднял глаза и увидел, что Элен теперь окутана сверкающей аурой цвета слоновой кости, похожей на дорогой атласный чехол. Выплывающий из нее «воздушный шарик» был точно такого же цвета — ровный и широкий, как лента на свадебном подарке. Аура, окружавшая Гретхен Тиллбери, была темно-оранжевой, с желтым оттенком по краям. — Ты будешь жить там же?

Элен и Гретхен опять переглянулись, но Ральф едва заметил это. Ему не нужно было видеть их лица, жесты или мимику, чтобы прочитать их чувства; ему стоило лишь взглянуть на их ауры. Лимонные оттенки по краям ауры Гретхен потемнели так, что она вся стала одинаково оранжевой. Одновременно аура Элен сжалась и начала становиться все ярче, пока на нее не стало трудно смотреть. Элен боялась возвращаться. Гретхен знала об этом, и это приводило ее в ярость.

И ее собственная беспомощность, подумал Ральф, приводит ее в еще большую ярость.

— Я еще поживу в Хай-Ридж, — тем временем говорила Элен. — Может быть, до зимы. Наверное, мы с Нат в конце концов переедем в город, но дом я продам. Если кто-нибудь действительно купит его — и за нормальную цену, что под большим вопросом, — деньги поступят на трехсторонний счет. Счет разделят согласно постановлению. Ну, вы понимаете… Постановлению о разводе.

Нижняя губа у нее дрожала. Ее аура еще сильнее сжалась и теперь облегала тело почти как вторая кожа, и Ральф увидел, как в ней замелькали короткие красные вспышки, похожие на искорки, пляшущие над мусоросжигательной печкой. Она робко улыбнулась ему.

— Ты говоришь мне две вещи, — произнес он. — Что ты подаешь на развод и что ты все еще боишься его.

— Ее регулярно избивали и унижали последние два года ее семейной жизни, — сказала Гретхен. — Разумеется, она все еще боится его. — Она говорила тихо, спокойно и рассудительно, но теперь смотреть на ее ауру было все равно что заглядывать в угольную топку сквозь жаростойкое стекло.

Он перевел взгляд на малышку и увидел, что та теперь окружена своим собственным ярким газовым облачком цвета подвенечного атласа. Оно было меньшего размера, чем у ее матери, но в остальном точно такое же… Как ее голубые глазки и каштановые волосики. «Воздушный шарик» Натали поднимался от ее макушки белоснежной ленточкой до самого потолка, где сворачивался в эфирную массу возле лампочки. Когда из окошка возле плиты легонько дунул ветерок, Ральф увидел, как широкая белая лента колыхнулась и покрылась рябью. Он поднял взгляд и увидел, что «воздушные шарики» Элен и Гретхен тоже колышутся.

«И если бы я мог видеть свой собственный, с ним бы происходило то же самое, — подумал он. — Это реально — что бы там ни думала та часть моего разума, которая верит лишь в «дважды-два-четыре», ауры реальны. Они реальны, и я вижу их».

Он подождал возражения от внутреннего голоса, но на этот раз его не последовало.

— Я чувствую себя так, словно в эти дни меня стирают и отжимают в какой-то машине, — сказала Элен. — Моя мать бесится… Она только что вслух не называет меня трусихой… И порой я сама чувствую себя трусихой… мне стыдно…

— Тебе нечего стыдиться, — сказал Ральф и снова взглянул вверх, на колышущийся от ветерка «воздушный шарик» Натали. Он был очень красивый, но он не чувствовал желания потрогать его; какой-то глубокий инстинкт говорил ему, что это может оказаться опасным для них обоих.

— Да, я знаю, — сказала Элен, — но девчонкам приходится овладевать множеством теорий. Это вроде как: «Вот твоя Барби, вот твой Кен, вот твоя Игрушечная Кухня Хозяйки. Учись как следует, поскольку, когда все будет настоящее, заботиться об этом станет твоей обязанностью, и, если что-нибудь разобьется или сломается, винить будут тебя». И мне кажется, я нормально справлялась со всем этим, правда справлялась. Только никто не говорил мне, что в некоторых браках Кен слетает с катушек. Наверное, я жалкая сейчас?

— Нет. Насколько я могу судить, именно так и произошло.

Элен рассмеялась — сдавленный, горький, виноватый смех.

— Даже не пытайтесь сказать это моей матери. Она отказывается верить, что Эд когда-либо заходил дальше дружелюбных шлепков мне по попе… Просто чтобы направить в правильную сторону, если мне случалось отклониться от верного курса. Она считает, что все остальное я выдумала. Так прямо она не говорит, но я слышу это в ее тоне каждый раз, когда мы разговариваем по телефону.

— Я не считаю, что ты это выдумала, — сказал Ральф. — Я видел тебя, помнишь? И я был там, когда ты умоляла меня не звонить в полицию.

Он почувствовал, как его бедро сжали под столом. И удивленно поднял глаза. Гретхен Тиллбери едва заметно кивнула ему. И он ощутил еще одно пожатие — на этот раз более энергичное.

— Да, — сказала Элен. — Вы были там, верно? — Она слабо улыбнулась, и это было неплохо, но то, что происходило с ее аурой, было еще лучше — те крошечные красные искорки тускнели, и сама аура снова расправлялась.

Нет, подумал он, не расправлялась. Распускалась. Расслаблялась.

Элен встала и обошла вокруг стола.

— Нат может срыгнуть на вас — лучше я заберу ее.

Ральф опустил глаза и увидел, что Нат уставилась через всю кухню мутным, зачарованным взглядом. Он проследил за ним и уткнулся в маленькую вазу, стоявшую на подоконнике, рядом с раковиной. Он поставил в нее осенние цветы меньше двух часов назад, и теперь тусклый зеленый туман струился со стебельков и окружал цветки слабым дымчатым мерцанием.

«Я вижу, как они испускают дух, — подумал Ральф. — О Господи, никогда в жизни больше не сорву ни одного цветка. Даю слово».

Элен бережно взяла у него малышку. Нат перешла к ней довольно послушно, хотя, пока ее мать снова огибала стол, усаживалась и устраивала ее поудобнее у себя на руках, ее глазки так и не отрывались от цветов в зеленом тумане.

Гретхен легонько постучала пальцем по циферблату своих часов:

— Если мы хотим созвать это собрание в полдень…

— Да, конечно, — слегка извиняющимся тоном сказала Элен. — Мы состоим в официальном комитете встречи Сюзан Дэй, — объяснила она Ральфу. — Название, правда, не полностью отражает суть. Наша главная задача на самом деле не встретить ее, а помочь защитить.

— Вы думаете, тут возникнут проблемы?

— Ну, будет напряженно, скажем так, — вмешалась Гретхен. — У нее есть с полдюжины собственных охранников, и они все это время пересылали нам по факсу все угрозы относительно Дерри, которые она получала. Для них это стандартная рабочая процедура — многие годы она появляется перед множеством лиц. Они держат нас в курсе, но при этом ясно дают понять, что, поскольку мы являемся пригласившей стороной, «Женское попечение» несет ответственность за ее безопасность наравне с ними.

Ральф открыл рот, чтобы спросить, много ли было угроз, но сообразил, что уже знает ответ на этот вопрос. Он прожил в Дерри семьдесят лет, лишь ненадолго отлучаясь, и знал, что Дерри — это опасный механизм, в нем полным-полно острых игл и режущих граней прямо под поверхностью. Так, разумеется, обстояло дело со многими городами, но в Дерри, казалось, всегда находилось место для лишней гадости. Элен назвала этот город домом, и это был и его дом тоже, но…

Он поймал себя на воспоминании о том, что случилось почти десять лет назад, вскоре после окончания ежегодного фестиваля Дней Канала. Трое парней сбросили ничем не примечательного и безобидного молодого человека — гомосексуалиста — по имени Адриан Меллон в Кендаскиг, здорово избив и искусав его перед этим; ходили слухи, что они стояли там на мосту, за таверной «Сокол», и смотрели, как он умирает. Они сказали полицейским, что им не понравилась шляпа, которую тот носил[33]. Дерри мог бывать и таким, только дурак стал бы отрицать этот факт.

Это воспоминание как будто заставило (возможно, именно заставило) Ральфа еще раз взглянуть на фотографию на первой странице сегодняшней газеты. Гам Дэвенпорт с занесенным кулаком, Дэн Дальтон с окровавленным носом, мутным взглядом и плакатом Гама на голове.

— Сколько было угроз? — спросил он. — Больше десятка?

— Около тридцати, — сказала Гретхен. — К пяти-шести из них люди из ее охраны относятся серьезно. Две угрозы взорвать Общественный центр, если она не откажется от выступления. Одна — вот это действительно мило — от кого-то, кто сообщает, что он раздобыл большое водяное ружье с кислотой из аккумулятора. «Если попаду в точку, даже твои лесбийские подружки будут блевать, глядя на тебя» — так он выражается.

— Мило, — пробормотал Ральф.

— Во всяком случае, это кое к чему нас подводит, — сказала Гретхен. Она порылась у себя в сумке, вытащила маленький флакончик с красной крышкой и поставила его на стол. — Маленький подарок вам от всех благодарных друзей «Женского попечения».

Ральф взял в руки флакончик. На одном боку у него была изображена женщина, выпускающая облачко газа из баллончика в мужчину в шляпе с отвислыми полями и маске на глазах типа «Мальчишки-Ищейки». С другой стороны — одно-единственное слово, написанное ярко-красными заглавными буквами: ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ.

— Что это? — спросил он, испытав невольный шок. — Слезоточивый газ?

— Нет, — сказала Гретхен. — Слезоточивый газ — рискованный подарок с точки зрения закона в штате Мэн. Эта штука намного мягче… Но если брызнете кому-нибудь в лицо, то по крайней мере несколько минут он и помышлять не будет о том, чтобы драться с вами. Эта штука вызывает онемение кожи, дурноту и раздражает глазную оболочку.

Ральф снял колпачок с баллончика, взглянул на красный аэрозольный наконечник под ним, а потом снова надел колпачок.

— Господи Иисусе, дорогие женщины, зачем мне таскать с собой баллончик с этой штуковиной?

— Затем, что вы официально определены как Центурион, — ответила Гретхен.

— Как что? — переспросил Ральф.

— Центурион, — повторила Элен. Нат быстро заснула у нее на руках, и до Ральфа вдруг дошло, что ауры снова пропали. — Так «друзья жизни» называют своих главных врагов — вождей оппозиции.

— Ага, — сказал Ральф. — Теперь я понял. Эд говорил про людей, которых он называл Центурионами, в тот день, когда он… напал на тебя. Впрочем, в тот день он много чего говорил, и все это было чистой воды безумием.

— Да, именно Эд дергает за все ниточки, и он сумасшедший, — подтвердила Элен. — Мы думаем, он посвятил в это дело с Центурионами лишь небольшой круг людей внутри — почти таких же сдвинутых, как он сам. Остальные «друзья жизни»… По-моему, они понятия не имеют… Я хочу сказать, разве вы знали? До последнего месяца вам могло прийти в голову, что он ненормальный?

Ральф покачал головой.

— Лаборатории Хокингс наконец уволили его, — сказала Элен. — Вчера. Они тянули с этим так долго, как только могли, — он прекрасный специалист, и они вложили в него кучу денег, но в конце концов им пришлось это сделать. С выплатой трехмесячного жалованья… Неплохо для парня, который избивает свою жену и швыряет куклы, напичканные фальшивой кровью, в окна местной женской клиники. — Она постучала пальцами по газете. — Эта демонстрация была последней каплей. Его арестовали уже в третий или в четвертый раз с тех пор, как он связался с «друзьями жизни».

— У вас есть свой человек среди них, верно? — спросил Ральф. — Иначе вы бы не знали об этом.

Гретхен улыбнулась:

— Мы не единственные, у кого есть там свои люди; у нас даже ходит такая шутка, что на самом деле нет никаких «друзей жизни», а есть просто горстка двойных агентов. Кто-то там работает на полицейское управление Дерри, кто-то — на федеральную полицию. И это только те, о ком наша… наш человек… знает. Может быть, ФБР тоже следит за ними. «Друзья жизни» так здорово расплодились, Ральф, поскольку они убеждены в том, что в глубине души каждый — на их стороне. Но мы полагаем, что наш человек — единственный, кому удалось попасть в самую сердцевину, и этот человек утверждает, что Дэн Дальтон всего-навсего хвостик, которым виляет Эд Дипно.

— Я догадался об этом, когда в первый раз увидел их вместе в телевизионных новостях, — сказал Ральф.

Гретхен встала, собрала чашки со стола, сложила их в раковину и принялась мыть.

— Я участвую в женском движении уже тринадцать лет, и я встречала много разного сумасшедшего дерьма, но ни с чем подобным мне еще не приходилось сталкиваться. Он заставил этих психов поверить в то, что женщинам в Дерри делают принудительные аборты, что половина из них даже не знают, что они беременны, пока ночью не придут Центурионы и не заберут их младенцев.

— Он рассказал им о мусоросжигателе возле Ньюпорта? — спросил Ральф. — О том, который на самом деле детский крематорий?

Гретхен, широко раскрыв глаза, отвернулась от раковины:

— Как вы узнали об этом?

— О, я получил сводку от самого Эда — поговорили лично и по душам. Начали разговор еще в июле 1992-го. — Он поколебался всего лишь одно мгновение, а потом коротко посвятил их в события того дня, когда встретил Эда возле аэропорта: как Эд обвинил человека в пикапе в том, что тот перевозит мертвых младенцев в бочонках с этикетками ДОЛОЙ СОРНЯКИ! Элен слушала молча, все шире и шире раскрывая глаза. — То же самое он болтал в тот день, когда избил тебя, — закончил Ральф, — но к тому времени уже украсил это известие множеством подробностей.

— Пожалуй, это объясняет, почему он так зациклился на вас, — сказала Гретхен, — но в практическом смысле «почему» не имеет значения. Факт тот, что он роздал своим дружкам-психопатам список так называемых Центурионов. Мы не знаем всех, кто включен в него, но я — да, и Элен, и, конечно, Сюзан Дэй… и вы.

«Почему я?» — подумал Ральф, а потом счел это очередным бессмысленным вопросом. Возможно, Эд включил его в список, потому что Ральф вызвал полицию, когда Эд избил Элен; более вероятно, что это вообще не имеет логической причины. Ральф вспомнил, как где-то читал, что Дэвид Беркович — известный также как Сынок Сэма — утверждал, что в некоторых случаях убивал по инструкции, полученной от своего пса.

— Что они, по-вашему, попытаются предпринять? — спросил Ральф. — Вооруженное нападение, как в фильме с Чаком Норрисом?

Он улыбнулся, но Гретхен не ответила улыбкой.

— То-то и оно, что мы не знаем, что они попытаются устроить, — сказала она. — Наиболее вероятный ответ — вообще ничего. Тем не менее Эд или кто-то еще может забрать себе в голову, что нужно постараться выбросить вас из окна вашей кухни. В баллончике нет ничего, кроме едкого вещества, разбавленного водой. Небольшая страховка, только и всего.

— Страховка, — задумчиво повторил он.

— Вы в очень избранной компании, — сказала Элен со слабой улыбкой. — Единственный Центурион мужского пола в списке, кроме вас — о котором мы знаем, — это мэр Коуин.

— Вы дали ему такую штуку? — спросил Ральф, беря в руки баллончик. Тот выглядел не опаснее бесплатных тюбиков с кремом для бритья, которые он время от времени получал по почте.

— В этом нет необходимости, — сказала Гретхен и снова взглянула на свои часы. Элен заметила этот жест и встала, прижимая к себе спящую девчушку. — У него есть лицензия на ношение оружия.

— Откуда вам это известно? — спросил Ральф.

— Мы просмотрели бумаги в городской палате, — сказала она с ухмылкой. — Записи о разрешениях на оружие открыты для всех.

— О-о… — Тут ему в голову пришла одна мысль. — А как насчет Эда? Вы проверили его? У него есть такое?

— Нет, — сказала она. — Но парни вроде Эда не всегда обращаются за разрешением, если они перешли определенную черту… Вы понимаете меня, не так ли?

— Да, — ответил Ральф, тоже вставая. — Полагаю, да. А как же вы сами? Вы начеку?

— Еще бы, Папочка. Как же иначе.

Он кивнул, но остался не вполне удовлетворенным. В ее голосе слышались покровительственные нотки, которые ему не нравились, словно сам вопрос показался ей глупым. Но он не был глупым, и если она этого не понимает, она и ее друзья могут в конце концов оказаться в беде. В большой беде.

— Надеюсь, что так, — вздохнул он. — Очень надеюсь. Можно я помогу тебе отнести Нат вниз по лестнице, Элен?

— Лучше не надо — вы разбудите ее. — Она окинула его серьезным взглядом. — Вы будете носить этот баллончик, Ральф? Ради меня? Даже подумать страшно, что вы пострадаете только лишь потому, что пытались мне помочь, а ему под шляпу залетела какая-то сумасшедшая пчелка.

— Я серьезно подумаю об этом. Так тебя устраивает?

— Наверное, у меня нет другого выбора. — Она внимательно осмотрела его лицо. — Вы выглядите намного лучше, чем когда я видела вас в последний раз, — вы опять хорошо спите, правда?

Он ухмыльнулся:

— Ну, сказать по правде, еще остались проблемы, но мне, должно быть, получше, потому что люди то и дело твердят мне об этом.

Она встала на цыпочки и поцеловала его в уголок рта.

— Мы будем общаться, ладно? Я хочу сказать, мы не потеряем друг друга?

— Я постараюсь, только и ты старайся, родная.

Она улыбнулась:

— Можете рассчитывать на это, Ральф, — вы самый милый мужчина-Центурион из всех, кого я знаю.

Они все так громко рассмеялись этому, что Натали проснулась и уставилась на них с сонным удивлением.

Проводив женщин (Я ЗА ВЫБОР, И Я ГОЛОСУЮ — гласила наклейка на заднем бампере «аккорда» Гретхен Тиллбери), Ральф снова медленно поднялся на второй этаж. Усталость невидимыми гирями висела у него на ногах. Зайдя в кухню, он прежде всего снова взглянул на вазу с цветами, пытаясь разглядеть тот странный зеленый туман, поднимавшийся от стебельков. Ничего. Потом он взял в руки баллончик и снова рассмотрел картинку на его боку. Женщина-подвергающаяся-угрозе героически сопротивляется плохому-мужчине — в довершающих образ маске и шляпе с отвислыми полями. Никаких полутонов: давай врежь ему и иди дальше.

Ральфу пришло в голову, что безумие Эда заразительно. По всему Дерри разгуливали женщины — и среди них Гретхен Тиллбери и его родная Элен — с такими маленькими аэрозольными баллончиками в своих сумочках, и на всех этих баллончиках на самом деле было написано: «Я боюсь. Плохие мужчины в масках и шляпах с отвислыми полями разгуливают по Дерри, и я боюсь».

Ральф не хотел становиться частью этого. Встав на цыпочки, он положил баллончик «Телохранитель» на кухонный шкафчик над раковиной, а потом переоделся в свой старый кожаный пиджак. Сейчас он сходит к зоне отдыха возле аэропорта и посмотрит, не с кем ли там сыграть партию в шахматы. А если не с кем, то, быть может, удастся сыграть несколько конов в крибидж[34].

Он задержался у двери в кухню, пристально взглянув на цветы, и постарался сделать так, чтобы струящийся зеленый туман появился снова. Ничего не произошло.

Но он был. Ты видел его; Натали тоже видела.

Но видела ли она? Видела ли на самом деле? Детишки всегда тянутся ко всему, их все восхищает, так откуда же ему знать наверняка?

— Я просто знаю, — сказал он своей пустой квартире. Верно. Зеленый туман, поднимавшийся от стебельков цветов, был, все ауры были и… — И они по-прежнему есть, — сказал он, не зная, испытывать ли ему облегчение или ужас от той уверенности, которую он услышал в своем голосе.

Почему бы тебе пока что не постараться избежать и того, и другого, родной?

Этот совет, высказанный голосом Кэролайн, совсем не плох.

Ральф запер квартиру и отправился в Дерри старых алкашей поискать партнера для партии в шахматы.

Глава 7

1

Когда 2 октября Ральф подошел, возвращаясь по Харрис-авеню, к своему дому, держа в руке несколько вестернов Элмера Келтона, он увидел, что кто-то сидит с книжкой на ступеньках его крыльца. Однако гость не читал; с сонным любопытством он следил, как теплый ветерок, дувший с самого утра, собирает желтые и золотые листья с дубов и трех уцелевших вязов на противоположной стороне улицы.

Ральф подошел ближе, разглядывая человека на крыльце. Вокруг его черепа развевались редкие белые волосы; основная масса его тела сосредоточилась в животе, бедрах и ягодицах. Широкий корпус, тощая шея, узкая грудь и кривые ноги в старых зеленых фланелевых штанах придавали ему вид человека, носившего под одеждой надутый пузырь. Даже с расстояния в сто пятьдесят ярдов не возникало никаких сомнений относительно того, что гостем Ральфа был Дорранс Марстеллар.

Вздохнув, Ральф подошел к дому. Дорранс, казалось, загипнотизированный яркими падающими листьями, не оборачивался, пока тень Ральфа не упала на него. Тогда он повернулся, выгнул шею и улыбнулся своей сладкой, странновато-трогательной улыбкой.

Фэй Чапин, Дон Визи и некоторые другие старики, околачивающиеся на пикниковой площадке возле шоссе 3 (они оттянутся к бильярдной на Джексон-стрит, как только солнце бабьего лета потускнеет и на улице похолодает), видели в этой улыбке лишь еще одно подтверждение тому, что старик Дор, несмотря на свои вечные книжки стихов, был абсолютно безмозглым. Дон Визи, которого никто не считал мистером Умником, взял в привычку называть Дорранса Главным Старым Ослом, а Фэй однажды сказал Ральфу, что его, Фэя, нисколько не удивляет то, что старина Дор дожил до своих сильно-за-девяносто. «Те, у кого нет мебели на верхотуре, всегда живут дольше, — объяснял он Ральфу летом. — Им не о чем беспокоиться. Потому у них не подскакивает давление, у них не лопаются сосуды и не летят клапаны».

Однако Ральф не был в этом уверен. Сладковатая улыбка Дорранса не внушала ему мысли о том, что у старика не хватает мозгов; она придавала Дору вид некоего много знающего призрака… Нечто вроде провинциального Мерлина. Тем не менее сегодня он вполне мог бы обойтись без визита Дора; этой ночью он поставил новый рекорд, проснувшись в 1.58, и теперь на него навалилась жуткая усталость. Ему хотелось только одного: сесть в своей комнате, выпить кофе и попытаться почитать один из вестернов, которые он купил в городе. Может, попозже он предпримет еще одну попытку задремать.

— Привет, — сказал Дорранс. Книжка, которую он держал в руках, была в бумажной обложке. «Кладбищенские ночи» какого-то Стивена Добинса.

— Привет, Дор, — ответил он. — Хорошая книга?

Дорранс взглянул на книжку так, словно забыл, что держит ее в руках, потом улыбнулся и кивнул:

— Да, очень хорошая. Он пишет стихи, похожие на рассказы. Я не всегда люблю такое, но иногда они мне нравятся.

— Это хорошо. Послушай, Дор, я рад тебя видеть, но я слегка устал от прогулки в гору, так что, может, ты зайдешь как-нибудь в дру…

— О, конечно, — сказал Дорранс, вставая. От него исходил слабый запах корицы, который всегда наводил Ральфа на мысль о полумраке музейных залов, о египетских мумиях, обмотанных красными бархатными веревками. Морщин у Дора почти не было, не считая крошечных «вороньих лапок» вокруг глаз, но возраст угадывался безошибочно (и сразу становилось немного страшно): голубые глаза выцвели до водянисто-серого цвета апрельского неба, а кожа обладала прозрачной чистотой, напоминавшей Ральфу кожу Нат. Губы — слегка отвисшие, бледно-лилового цвета — издавали легкие причмокивающие звуки, когда он говорил. — Конечно, разумеется, только я пришел не в гости; я пришел передать тебе послание.

— Какое послание? От кого?

— Я не знаю, от кого оно, — сказал Дорранс, окидывая Ральфа взглядом, высказывающим подозрение, что Ральф или дурак, или разыгрывает слабоумного. — Я не лезу в долгосрочные дела. Я и тебе говорил, чтобы ты не лез, помнишь?

Что-то такое Ральф помнил, но будь он проклят, если знал, что именно. Но сейчас ему было наплевать. Он устал, и ему уже пришлось выслушать немало утомительных разглагольствований по поводу Сюзан Дэй от Гама Дэвенпорта, стремившегося обратить его в свою веру, и теперь у него не было ни малейшего желания возиться еще и с Доррансом Марстелларом, каким бы чудесным ни было это субботнее утро.

— Ну хорошо, передай тогда мне это послание, — сказал он, — и я поковыляю к себе наверх, идет?

— О, конечно, хорошо, отлично… — Но тут Дорранс смолк, глядя через улицу на то, как свежий порыв ветра закрутил вихрем кучу листьев и швырнул в яркое октябрьское небо. Его выцветшие глаза широко раскрылись, и что-то в них снова заставило Ральфа подумать о Единственной-и-Неповторимой-Малышке — как та ухватилась за серо-голубые следы, оставленные его пальцами, и как она смотрела на цветы, окутанные туманом, в вазе у раковины. Ральф раньше видел, как Дор по часу, а то и больше, стоял на шоссе 3, наблюдая, как самолеты отрываются от земли, с таким же выражением лица и слегка отвисшей челюстью.

— Дор! — подстегнул он старика.

Редкие ресницы Дорранса дрогнули.

— О-о! Верно! Послание! Послание такое… — Он слегка нахмурился и глянул вниз, на книжку, которую теперь мял в руках. Потом лицо его прояснилось и он вновь перевел взгляд на Ральфа. — Послание такое: «Отмени назначенную встречу».

Теперь настал черед Ральфа хмуриться.

— Какую встречу?

— Тебе не надо было лезть в это, — повторил Дорранс и тяжело вздохнул. — Но теперь уже слишком поздно. Сделанного не воротишь. Только отмени встречу. Не давай этому парню втыкать в тебя булавки.

Ральф уже отворачивался к крыльцу; теперь он снова повернулся к Доррансу:

— Хонгу? Ты говоришь про Хонга?

— Откуда мне знать? — раздраженным тоном спросил Дорранс. — Я же говорил тебе, я в это не лезу. Иногда только передаю какое-нибудь послание, как сейчас, вот и все. Я должен был сказать тебе, чтобы ты отменил встречу с тем, кто втыкает булавки, и я это сделал. А ты поступай как знаешь.

Дорранс вновь уставился вверх, на деревья на противоположной стороне улицы, и его странное лицо без морщин опять приняло выражение робкого восхищения. Сильный осенний ветер ерошил его волосы, и они шевелились, как водоросли. Когда Ральф дотронулся до его плеча, старик довольно охотно повернулся к нему, и Ральф вдруг понял: то, что Фэй Чапин и другие считали глупостью, могло на самом деле быть радостью. Если так, то эта ошибка, возможно, характеризовала их намного больше, чем старину Дора.

— Дорранс?

— Что, Ральф?

— Это послание — кто передал его тебе?

Дорранс обдумал вопрос — или, быть может, лишь притворился, что обдумывает, — а потом протянул ему свой экземпляр «Кладбищенских ночей»:

— Вот, возьми.

— Нет, я пас, — сказал Ральф. — Я не очень-то разбираюсь в стихах, Дор.

— Эти тебе понравятся. Они как рассказы…

Ральф подавил сильное желание схватить и встряхнуть старика так, чтобы его кости защелкали, как кастаньеты.

— Я только что набрал в городе, в «Последних страничках», несколько бестселлеров. Я только хочу знать, кто передал тебе послание про…

Дорранс всунул книжку стихов в правую руку Ральфа — в левой он держал вестерны — с неожиданной силой:

— Одно из них начинается так: «Если я начинаю, я действую стремительно, чтобы успеть потом что-то еще».

И, прежде чем Ральф успел вымолвить хоть слово, старина Дор направился через лужайку к тротуару. Он свернул налево и двинулся к развилке с лицом, сонно задранным вверх, к голубому небу, где бешено летали листья, словно спеша на встречу с чем-то неведомым — там, за горизонтом.

— Дорранс! — заорал Ральф, неожиданно разозлившись. На другой стороне улицы у «Красного яблока» Сью сметала опавшие листья с приступки перед входной дверью. При звуке голоса Ральфа она замерла и с любопытством глянула в его сторону. Чувствуя себя ослом — старым ослом, — Ральф выдавил нечто вроде, как он надеялся, широкой радостной улыбки и помахал ей рукой. Сью махнула в ответ и продолжила свое подметание. Тем временем Дорранс спокойно шагал своей дорогой. Он прошел уже почти полквартала вверх по улице.

Ральф решил не догонять его.

2

Он поднялся по ступенькам крыльца, перекладывая книжку, которую дал ему Дорранс, в левую руку, чтобы вытащить ключи, а потом увидел, что не стоило стараться — дверь была не просто не заперта, а распахнута настежь. Ральф неоднократно ругал Макговерна за то, что тот забывал запирать дверь, и полагал, что добился некоторого успеха в том, чтобы достучаться сквозь толстый череп своего нижнего соседа до его мозгов. Однако, похоже, Макговерна не исправишь.

— Черт тебя возьми, Билл, — еле слышно пробормотал он, проходя через темноватую нижнюю прихожую и тревожно глядя на лестницу. Было очень легко представить себе, как сюда ныряет Эд Дипно — даже среди бела дня. Однако не мог же Ральф торчать тут, в прихожей, целый день. Он задвинул засов на двери и двинулся вверх по лестнице.

Разумеется, тревога его оказалась напрасной. Он пережил одно неприятное мгновение, когда ему показалось, что он видит кого-то, стоящего в дальнем углу комнаты, но это был всего-навсего его старый кожаный пиджак. Переодеваясь, он повесил его на стоячую вешалку вместо того, чтобы просто кинуть на кресло или перебросить через подлокотник дивана; неудивительно, что силуэт заставил его обернуться.

Он прошел в кухню и встал, засунув руки в задние карманы брюк, перед календарем. Понедельник был обведен в кружок, а внутри кружка он сам нацарапал: ХОНГ — 10.00.

Я должен был сказать тебе, чтобы ты отменил встречу с тем, кто втыкает булавки, и я это сделал. А ты поступай как знаешь.

На мгновение Ральф почувствовал, будто отступил на шаг от своей жизни так, что сумел охватить взглядом всю последнюю часть этой «фрески», а не одну лишь крохотную деталь — сегодняшний день. То, что он увидел, испугало его: незнакомая дорога, уходившая в темный туннель, где что угодно могло поджидать его. Все, что угодно.

Тогда поворачивай обратно, Ральф!

Но в его мысли закралось подозрение, что он уже не сумеет этого сделать. Он подозревал, что ему так или иначе предназначено войти в этот туннель независимо от его желания. Ощущение было такое, словно его не столько ведет туда, сколько толкает вперед какая-то мощная невидимая рука.

— Ничего, — пробормотал он, нервно потирая виски кончиками пальцев и по-прежнему глядя на обведенную в кружок дату; до нее оставалось два дня — на календаре. — Это все бессонница. Вот когда все начало по-настоящему…

Начало по-настоящему… что?

— Становиться странным, — сказал он своей пустой квартире. — Вот когда все начало становиться по-настоящему странным.

Да, странным. Даже жутким. Множество жутких вещей, но из всех, которые случились с ним за последнее время, самыми странными казались, конечно, ауры. Холодное серое мерцание, похожее на живой мороз, вокруг мужчины, читавшего газету в кафе «От обеда до заката». Мать и сын, шедшие к супермаркету с переплетенными аурами, поднимавшимися от сцепленных рук, как косички; Элен и Нат, окутанные в сияющие облака света, похожего на слоновую кость; Натали, хватающаяся за следы, оставленные его пальцами, — призрачные следы, которые могли видеть лишь она и Ральф.

А теперь старина Дор, появившийся на его ступеньках как некий странный пророк из Ветхого завета… Только вместо того чтобы призвать его покаяться, Дор сказал, чтобы он отменил встречу с иглоукалывателем, которого порекомендовал Джо Уайзер. Надо бы над этим посмеяться, но почему-то не хотелось.

Горловина туннеля… с каждым днем она становится все ближе и ближе. Существует ли в самом деле туннель? И если да, то куда он ведет?

Меня как-то больше волнует то, что может поджидать меня там, подумал Ральф. Поджидать в темноте.

Тебе не надо было лезть в это, говорил Дорранс. Но теперь уже слишком поздно.

— Сделанного не воротишь, — пробормотал Ральф и вдруг решил, что больше не хочет видеть широкую панораму; от этого не становится легче на душе. Лучше приблизиться и обдумать каждую деталь отдельно, начиная с назначенной встречи с иглоукалывателем. Идти к нему или сделать то, что советовал старина Дор, он же тень отца Гамлета?

На самом деле этот вопрос не стоит долгих размышлений, решил Ральф. Джо Уайзер уговорил секретаршу Хонга назначить Ральфу встречу в начале октября, и Ральф не собирался отказываться от нее. Если от тяжкого жребия и можно каким-то образом избавиться, то скорее всего к избавлению может привести нормальный сон по ночам. А значит, визит к Хонгу должен стать следующим логическим шагом.

— Сделанного не воротишь, — повторил он и прошел в комнату, чтобы почитать один из своих вестернов.

Однако вскоре он поймал себя на том, что листает страницы стихотворного сборника, который дал ему Дорранс, — «Кладбищенские ночи» Стивена Добинса. Дорранс оказался прав по двум статьям: многие стихотворения действительно были похожи на рассказы, и Ральфу они и вправду понравились. Стихотворение, из которого старина Дор процитировал кусочек, называлось «Погоня» и начиналось со строк:

Если я начинаю, я действую

стремительно, чтобы успеть потом

что-то еще. И так проходят дни —

то ли я автогонщик, то ли строитель готического собора,

и мне не суждено завершить работу.

Мой автомобиль мчится, и я вижу,

как проносится мимо то, что я любил:

книги, что я не прочел,

друзья, с которыми не дошутил,

земли, что я не посетил.

Ральф дважды прочитал стихотворение, поглощенный им целиком, думая, что обязательно прочел бы его Кэролайн. Кэролайн оно бы понравилось, и это было бы чудесно, а еще больше ей понравилось бы то, что он, любитель вестернов и исторических романов, нашел этот сборник и принес ей, как букет цветов. Он уже вставал, чтобы отыскать листок бумаги и заложить эту страницу, когда вспомнил, что Кэролайн уже полгода нет, и разрыдался. Почти пятнадцать минут он сидел в своем кресле и утирал глаза тыльной стороной левой ладони, а на коленях у него лежали «Кладбищенские ночи». Наконец он встал, пошел в спальню, лег на кровать и попытался заснуть. Пролежав час уставясь в потолок, он поднялся, сварил себе чашку кофе, включил телевизор и нашел трансляцию футбольного матча студенческих команд.

3

Публичная библиотека работала по воскресеньям с часу до шести, и на следующий день после визита Дорранса Ральф отправился туда в основном потому, что ему просто было нечем больше заняться. В читальном зале с высоким потолком обычно торчали такие же пожилые люди, как он сам, в основном листающие различные воскресные приложения, для чтения которых у них теперь было полно времени, но, когда Ральф выбрался из-за полок, где рылся минут сорок, он обнаружил, что читальный зал полностью в его распоряжении. Вчера был ясный день и небо было ярко-голубым, а сегодня хлынул проливной дождь, который прибил опавшие листья к тротуарам или затолкал их в канавы и сложную, невероятно запутанную систему городского водостока. Ветер дул по-прежнему, но стал северным и противно промозглым. Пожилые люди, хоть сколько-нибудь здравомыслящие (или не совсем уж несчастные), сидят дома, где тепло; наверное, смотрят последний матч очередного плачевного для «Ред сокс» сезона, а может, играют в «Старую служанку» или «Страну конфет» с внучатами или уже погрузились в сладкую дрему после съеденного за обедом цыпленка.

Что же касается Ральфа, то он плевать хотел на «Ред сокс», у него не было ни детей, ни внуков, и, похоже, он безнадежно утратил всякую возможность подремать. Поэтому он сел на часовой автобус «зеленой линии», доехал до библиотеки и теперь торчал здесь, жалея, что не надел ничего более теплого, чем старый, потертый кожаный пиджак; в читальном зале было довольно прохладно. И кроме того, сумрачно. Камин был пуст, а по тишине в радиаторах можно было догадаться, что отопление пока не включили. Воскресный дежурный библиотекарь даже не потрудился включить рубильники, зажигавшие висевшие над головой люстры. Свет, все же попадавший сюда, казалось, падал замертво на пол, а в углах комнаты было совсем темно. Лесорубы, солдаты, барабанщики и индейцы на старых рисунках, висящих на стенах, походили на злобных призраков. Ветер вздыхал за окном, и холодный дождь стучал в стекло.

Надо было остаться дома, подумал Ральф, но на самом деле ему так не казалось; в эти дни дома ему было еще хуже. Кроме того, он отыскал новую интересную книгу в той секции полок, которую он называл про себя отделом Песочного человека[35]: «Типы сновидений»; автор — Джеймс А. Холл, доктор медицины. Ральф включил верхний свет, отчего углы зала перестали казаться такими мрачными, уселся за один из длинных пустых столов и вскоре погрузился в чтение:

«Основываясь на понимании того, что БДГ-сон и не-БДГ-сон являются совершенно разными состояниями, исследования, связанные с полной утратой определенной стадии сна, привели к гипотезе Демента (1960) о том, что такая утрата… вызывает дезорганизацию бодрствующей личности…»

Вот тут ты прав, дружище, подумал Ральф. Невозможно даже отыскать долбаный пакетик супа, когда он тебе нужен.

«…Ранние исследования утраты сновидений также породили нетривиальную гипотезу о том, что шизофрения может являться расстройством, при котором утрата сновидений по ночам приводит к вмешательству сновидений в жизнь наяву».

Ральф склонился над книгой, опираясь локтями на стол и сжав кулаками виски, нахмурив лоб и сосредоточенно сдвинув брови. Он прикинул, мог ли Холл, пусть сам того не подозревая, вести речь об аурах. Правда, ему, Ральфу, по-прежнему снились сны, черт бы их побрал, — и большей частью очень яркие. Как раз прошлой ночью ему приснилось, что он танцует в старом павильоне Дерри (разрушенном во время страшного наводнения, восемь лет назад слизнувшего почти всю центральную часть города) с Лоис Чэсс. Кажется, он пригласил ее туда, намереваясь сделать ей предложение, но не кто иной, как Триггер Вэчон, все время пытался влезть и помешать.

Ральф протер глаза костяшками пальцев, постарался сосредоточиться и снова погрузился в чтение. Он не видел человека в мешковатой серой спортивной майке, возникшего в дверном проеме читального зала и молча следившего за ним оттуда. Минуты через три тот человек сунул руку под майку (с собачкой Чарли Брауна Снупи в забавных очках Джо Кула) и вытащил из чехольчика на ремне охотничий нож. Светящиеся шары под потолком отбрасывали полоску света на зазубренное лезвие ножа, когда мужчина поворачивал его то так, то эдак, восхищенно уставясь на острые края. Потом он двинулся к столу, за которым сидел, подперев голову руками, Ральф. Он уселся рядом с Ральфом, лишь очень слабо и откуда-то издалека заметившим, что кто-то появился рядом.

Способность переносить потерю сна некоторым образом зависит от возраста человека. Молодые люди выказывают более ранний синдром раздражения и более сильные физические реакции, в то время как пожилые…

Чья-то рука легко опустилась на плечо Ральфа, оторвав его от книжки.

— Интересно, на что они будут похожи? — прошептал исступленный голос в его ухо, и слова поплыли на волне того, что пахло протухшей ветчиной, медленно жарящейся в луже прогорклого масла и чеснока. — Я имею в виду твои кишки. Интересно, на что они будут похожи, когда я выпущу их прямо на пол? А ты как думаешь, безбожный детоубийца?… А, Центурион? Желтые они будут, или черные, или красные, или… Какие?

Что-то твердое и острое уперлось в левый бок Ральфа, а потом медленно заскользило вниз, вдоль ребер.

— Я не могу дождаться, когда же я узнаю это, — прошептал исступленный голос. — Я не могу ждать.

4

Ральф очень медленно повернул голову, слыша, как трещат сухожилия в его шее. Он не знал, как зовут человека с дурным запахом изо рта — того, кто приставил к его боку нечто слишком похожее на нож, чтобы оно оказалось чем-то иным, — но тут же узнал его. Помогли очки в роговой оправе, а главным признаком стали растущие смешными пучками седые волосы, напомнившие Ральфу одновременно Дона Кинга и Альберта Эйнштейна. Это был человек, стоявший рядом с Эдом Дипно на заднем плане фотографии в газете, — той самой фотографии, где Гам Дэвенпорт занес свой кулак, а у Дэна Дальтона вместо шляпы на голове красовался плакат Дэвенпорта, гласивший: ВЫБОР, А НЕ СТРАХ. Ральфу казалось, он видел этого парня в каком-то выпуске телевизионных новостей о продолжающихся демонстрациях противников абортов. Всего-навсего один из скандирующих демонстрантов с плакатом в толпе; обыкновенный рядовой копьеносец. Только теперь, похоже, этот копьеносец собирался убить его.

— Как ты думаешь? — спросил человек в майке со Снупи все тем же исступленным шепотом. Звук этого голоса пугал Ральфа больше, чем лезвие ножа, медленно скользившее сначала вверх, а потом вниз по его кожаному пиджаку, отмечая, как на карте, все его уязвимые органы: легкое, сердце, почку, кишки. — Какого цвета?

От запаха из его рта становилось дурно, но Ральф боялся отодвинуться или отвернуть голову; боялся, что любой жест может заставить нож вонзиться в тело. Теперь лезвие снова двигалось вверх. Карие глаза того человека плавали за толстыми линзами очков в роговой оправе, как какие-то странные рыбы. Застывшее в них выражение казалось Ральфу отсутствующим и странно пугающим. Это были глаза человека, который видит знамения на небесах и, быть может, слышит голоса, шепчущиеся в его кладовке по ночам.

— Я не знаю, — сказал Ральф. — Прежде всего я не знаю, почему вы хотите причинить мне зло. — Он быстро стрельнул глазами по сторонам, по-прежнему не двигая головой, в надежде увидеть кого-нибудь, хоть одну живую душу, но читальный зал был по-прежнему пуст. Снаружи завывал ветер, и в окно стучал дождь.

— Потому что ты гребаный Центурион! — выплюнул седоволосый. — Долбаный убийца! Воруешь нерожденных зародышей! Продаешь их тому, кто больше даст! Я все про тебя знаю!

Ральф медленно убрал свою правую руку от головы. Основная действующая рука у него была правая, и все, за что он брался в течение дня, обычно отправлялось в удобный для правой руки карман одежды, которую он носил. У старого серого пиджака имелись большие накладные карманы, но он боялся, что, даже если он сумеет незаметно просунуть туда руку, самый смертоносный предмет, который он там найдет, окажется смятой упаковкой от зубной пасты. Он сомневался, что отыщет там хотя бы щипчики для ногтей.

— Тебе рассказал об этом Эд Дипно, верно? — спросил Ральф и вздрогнул, когда нож болезненно ткнулся ему в бок как раз там, где заканчивались ребра.

— Не произноси его имени, — прошептал человек в спортивной майке со Снупи. — Не смей произносить его имя! Похититель младенцев! Трусливый убийца! Центурион! — Он снова двинул лезвие вперед, и на этот раз Ральфу стало действительно больно, когда кончик ножа проткнул кожаный пиджак. Ральф не думал, что нож порезал его — пока, во всяком случае, — но не сомневался, что псих надавил достаточно сильно, чтобы оставить поганую царапину. Впрочем, это пустяки; если Ральф выберется из этой передряги с одной лишь царапиной, то будет считать, что дешево отделался.

— Хорошо, — сказал он. — Я не буду произносить его имя.

— Скажи, что ты сожалеешь! — прошипел мужчина в майке со Снупи, снова тыкая его ножом. На этот раз нож прошел сквозь рубашку Ральфа, и он почувствовал первую теплую струйку крови у себя на боку. Он прикинул, во что сейчас вонзится острие лезвия. В печень? Желчный пузырь? Что там, в этом месте с левой стороны?

Он или не мог вспомнить, или не хотел. В мозгу его возник образ, упрямо перебивавший любую связную мысль, — висящий вниз головой на весах олень перед каким-то сельским магазинчиком во время охотничьего сезона. Остекленевшие глаза, вывалившийся язык и темный разрез вверху живота, в том месте, где человек с ножом — примерно таким же, как этот, — распорол его и вывалил внутренности, оставив только голову, мясо и шкуру.

— Я сожалею, — сказал Ральф уже не очень твердым голосом. — Сожалею… правда.

— Ага, верно! Ты должен раскаиваться, но на самом деле ты врешь! Ты врешь!

Еще один укол. Яркая точка вспыхнувшей боли. Жаркая влажная струйка быстрее потекла по его боку. И вдруг в комнате стало светлее, словно две или три съемочные группы, болтавшиеся по Дерри с тех пор, как начались протесты против абортов, столпились здесь и разом включили осветительные приборы над своими камерами. Конечно, никаких камер не было; свет вспыхнул внутри его.

Он повернулся к человеку с ножом — человеку, который втыкал сейчас в него свой нож, — и увидел, что тот окружен поднимающейся темно-зеленой аурой, напомнившей Ральфу

(болотные огоньки)

тусклое фосфорное свечение, которое он когда-то наблюдал в болотистом лесу после наступления темноты. В этом свечении мелькали остренькие «ягодки» совершенно черного цвета. Он смотрел на эту ауру напавшего на него психопата с растущим страхом, почти не чувствуя, как кончик ножа скользнул на одну шестнадцатую дюйма в глубь его тела. Он смутно сознавал, что кровь капает на подол его рубашки у талии, а больше — ничего.

Он псих, и он действительно настроен убить меня — это не пустой треп. Пока он еще не совсем готов сделать это, он еще не до конца распалил себя, но уже очень близко. И если я попытаюсь убежать — если я попытаюсь отодвинуться хотя бы на дюйм от ножа, который он воткнул в меня, — он сразу начнет действовать. Я думаю, он надеется, что я отодвинусь… тогда он сможет сказать себе, что я спровоцировал его, что во всем виноват я сам.

— Ты и тебе подобные… — говорил тем временем человек с клоунскими пучками седых волос. — Нам все известно про вас.

Рука Ральфа дотянулась до правого кармана и… нащупала какой-то довольно большой предмет, Ральф не помнил, чтобы клал что-то туда. Вообще-то это не много значило; когда не помнишь, какие последние четыре цифры телефонного номера киноцентра — 1317 или 1713, — то возможно все, что угодно.

— Ну, вы и ребята… Ох, черт! — сказал мужчина с клоунскими пучками волос. — Охчерт — охчерт — ОХЧЕРТ! — Ральф вновь почувствовал боль, когда тот провел по нему ножом; кончик ножа оставил за собой узенькую красную полоску от конца грудной клетки и до основания шеи. Он издал тихий стон, и его правая рука крепко ухватилась за правый карман, ощупывая через кожу предмет, находившийся внутри.

— Не ори, — произнес мужчина в майке со Снупи тихим исступленным шепотом. — Ах ты сучий потрох, мать твою, только не вздумай орать! — Его карие глаза вперились в лицо Ральфа, причем линзы его очков так увеличивали их, что крошечные хлопья перхоти, застрявшие в его ресницах, выглядели почти как здоровенные булыжники. Ральф видел ауру этого человека даже в его глазах — та вилась над его зрачками как зеленый дымок над черной водой. Змеевидные спиральки, мелькавшие в зеленом свете, теперь стали толще, сливаясь друг с дружкой, и Ральф понял, что, когда нож будет входить в него, толкать его будет та часть личности этого человека, которая создает эти черные водоворотики. Зеленое — смятение и паранойя; черное — что-то другое. Что-то

(извне)

гораздо худшее.

— Нет, — выдохнул он. — Я не буду. Не буду кричать.

— Хорошо. А знаешь, я чувствую твое сердце. Оно бежит по лезвию ножа и прямехонько в мою ладошку. Должно быть, и впрямь здорово колотится. — Его рот дернулся и растянулся в идиотской мрачной ухмылке. Засохшая слюна прилипла к уголкам его губ. — Может, ты просто брякнешься и сдохнешь от инфаркта и избавишь меня от мороки убивать тебя. — Еще один порыв его смрадного дыхания окатил лицо Ральфа. — Ты же жутко старый.

Теперь кровь уже стекала по его боку двумя ручейками, а может, и тремя. Боль от воткнувшегося в него кончика ножа была безумной — как от жала гигантской осы.

Или иголки, подумал Ральф, и эта мысль показалась ему забавной, несмотря на передрягу, в которой он очутился… а может, благодаря ей. Это был настоящий иглоукалыватель, а Джеймс Рой Хонг — всего лишь жалкий подражатель.

«И у меня не было ни малейшей возможности отменить этот визит», — подумал Ральф. Но потом ему пришло в голову, что с психопатами вроде этого парня в майке со Снупи никакие отмены все равно бы не прошли. У таких психов свое собственное расписание, и они живут по нему, что бы ни происходило — хоть земля разверзнись у них под ногами или случись потоп.

Что бы ни последовало дальше, Ральф понимал, что больше не может терпеть это буравившее его острие ножа. Большим пальцем он поднял клапан кармана своего пиджака и просунул ладонь внутрь. Стоило кончикам его пальцев коснуться предмета в кармане, как он уже понял, что это: аэрозольный баллончик, который Гретхен достала из своей сумочки и поставила на его кухонный стол. «Маленький подарок вам от всех благодарных друзей "Женского попечения"» — сказала она тогда.

Ральф понятия не имел, как баллончик с верхушки кухонного шкафчика, куда он поставил его, мог перекочевать в карман его старого измятого пиджака, да его это и не интересовало. Его ладонь обхватила баллончик, и он вновь воспользовался большим пальцем — на этот раз чтобы откинуть пластиковую крышечку. Делая это, он ни на мгновение не отводил глаз от дергающегося, испуганного лица человека с клоунски торчащими пучками волос.

— Я кое-что знаю, — сказал Ральф. — Если ты пообещаешь, что не убьешь меня, я скажу тебе.

— Что-что? — переспросил человек в майке со Снупи. — Елки-палки, что может знать такой козел, как ты!

Что же может знать такой козел, как я, спросил себя Ральф, и ответ пришел тут же, вскочив в его мозг, как выпрыгивают очки в окошках игрального автомата. Он заставил себя придвинуться и окунуться в зеленую ауру, струящуюся вокруг этого психа, в жуткое облако вони, вырывающейся из его нездорового кишечника. Одновременно он вытащил маленький баллончик из кармана, прижал его к бедру и положил указательный палец на кнопку, выпускающую струю аэрозоли.

— Я знаю, кто такой Малиновый король, — пробор мотал он.

Глаза за грязными стеклами очков широко раскрылись — не просто от удивления, а в шоке, — и человек с торчащими пучками волос слегка отодвинулся. На одно мгновение страшное давление ножа в левый бок Ральфа ослабло. Настало время его шанса — единственного, который только мог ему представиться, — и он воспользовался им: откачнулся вправо, слетел со своего стула и рухнул на пол. Его затылок ударился о плитку пола, но боль показалась далекой и неважной в сравнении с облегчением от того, что кончик ножа наконец-то убрался от его бока.

Человек с клоунской прической пронзительно вскрикнул — вопль ярости, смешанной с готовностью к борьбе, словно он уже успел привыкнуть к подобным сопротивлениям за свою долгую и трудную жизнь. Он перегнулся через теперь уже пустой стул Ральфа, его дергающееся лицо ринулось вперед, а глаза стали похожи на каких-то мерцающих фантастических существ, живущих в глубоких океанских впадинах. Ральф поднял аэрозольный баллончик, в одно мгновение сообразив, что у него нет времени проверить, куда направлено отверстие в носике — он легко мог окатить свою собственную физиономию струей «Телохранителя».

Сейчас уже не было времени думать о таких пустяках.

Он надавил на носик в тот самый момент, когда мужчина с шутовской прической сделал выпад ножом. Лицо психа тут же окутала пелена крошечных капелек, похожих на штуковину, выплескивающуюся из освежителя с сосновым запахом, который Ральф держал на туалетной полочке у себя в ванной. Линзы его очков заволокло туманом.

Результат не заставил себя ждать и превысил все ожидания Ральфа. Человек с шутовской прической заорал от боли, уронил свой нож (тот приземлился на левое колено Ральфа и очутился у него между ног) и, сорвав очки, вцепился ладонями себе в лицо. Очки упали на стол. Одновременно с этим тонкая и как бы сальная аура вокруг него вспыхнула ярко-красным светом и исчезла — но крайней мере из поля зрения Ральфа.

— Я ослеп! — закричал человек с шутовской прической высоким, пронзительным голосом. — Я ослеп, я ослеп!

— Нет, не ослеп, — сказал Ральф, поднимаясь на трясущиеся ноги. — Ты просто…

Человек с шутовской прической снова заорал, рухнул на пол и принялся кататься туда-сюда по черно-белым плиткам пола, закрыв лицо ладонями и воя, как ребенок, прищемивший дверью пальцы. Ральфу были видны маленькие пятнышки щек между расставленными пальцами. Кожа там приобрела ужасный темно-красный оттенок.

Ральф твердил себе, что нужно оставить парня в покое, что тот безумен, как лунатик, и опасен, как гадюка, но его слишком терзал ужас и стыд от того, что он сейчас сделал, чтобы воспользоваться этим, несомненно мудрым, советом. Мысль о том, что это был вопрос выживания, что ему оставалось или вырубить нападавшего, или погибнуть от его ножа, уже начала казаться какой-то нереальной. Он нагнулся и тихонько дотронулся до плеча лежавшего. Псих откатился от него и принялся колотить своими грязными низкими кроссовками по полу, как ребенок в припадке ярости.

— Ах ты, сукин сын! — орал он. — Ты чем-то выстрелил в меня! — А потом — невероятно, но факт: — Я подам на тебя в суд и раздену до нитки!

— Я думаю, тебе придется объясниться насчет ножа, прежде чем подавать иск, — сказал Ральф. Он увидел валявшийся на полу нож, потянулся было к нему, но передумал. Лучше не оставлять на нем своих отпечатков пальцев. Стоило ему выпрямиться, как у него закружилась голова, и звук дождя, барабанившего в окно, показался на мгновение глухим и далеким. Он отшвырнул нож, покачнулся и был вынужден ухватиться за спинку стула, на котором сидел до этого, чтобы не упасть. Постепенно все встало на свои места. Он услыхал чьи-то шаги, доносившиеся из главного вестибюля, и рокот вопросительных голосов.

Теперь вы пришли, устало подумал Ральф. А где же вы были несколько минут назад, когда этот малый едва не проткнул мне левое легкое, как воздушный шарик?

Майк Хэнлон, стройный и на вид не старше тридцати, несмотря на густой седой чуб, появился в дверях. За ним стоял мальчишка-подросток, в котором Ральф узнал ассистента, подрабатывавшего по выходным, а за мальчишкой — четверо или пятеро зевак, вероятно, явившихся из зала периодики.

— Мистер Робертс! — воскликнул Майк. — Господи, вы сильно ранены?

— Я в порядке, это он ранен, — сказал Ральф. Но, указывая на лежащего на полу человека, он взглянул на себя и увидел, что он не в порядке. Его пиджак задрался, когда он поднял руку, и на левой стороне его клетчатой рубахи проступила темно-красная полоска, струйкой сбегавшая из-под мышки. — Черт, — слабо произнес он, снова опустился на стул, толкнув локтем очки в роговой оправе, отлетевшие почти на другой конец стола. От пелены капелек на стеклах очки стали похожи на глаза, ослепленные катарактами.

— Он выстрелил в меня кислотой! — заорал человек на полу. — Я ничего не вижу, и моя кожа плавится! Я чувствую, как она плавится!

Ральфу это показалось почти сознательной пародией на Дикую Ведьму Запада[36].

Майк кинул беглый взгляд на человека на полу и сел на стул рядом с Ральфом:

— Что произошло?

— Ну, это была, конечно, не кислота, — сказал Ральф, взял в руки баллончик с «Телохранителем» и поставил его на стол рядом с «Типами сновидений». — Дама, которая дала мне его, сказала, что он слабее слезоточивого газа… Он просто раздражает глаза и вызывает неприятные…

— Я беспокоюсь не о том, что с ним, — нетерпеливо перебил его Майк. — Тот, кто способен так орать, явно не помрет через три минуты. Я беспокоюсь о вас, мистер Робертс…

Он здорово пырнул вас?

— Ну, он вообще не успел пырнуть меня, — сказал Ральф. — Так… ткнул. Вот этим. — Он указал на валявшийся на полу нож. При виде красного пятна на лезвии он почувствовал, как в голову ему влилась новая волна слабости, накатившая на него как скорый поезд, сделанный из пуховых подушек. Сравнение, конечно, было идиотским и совершенно бессмысленным, но он сейчас вообще плоховато соображал.

Ассистент осторожно глянул на человека, лежавшего на полу.

— Угу, — сказал он. — Мы знаем этого парня, Майк. Это Чарли Пикеринг.

— Господи ты Боже мой, ну и дела, — буркнул Майк. — Почему у меня глаза на лоб не, лезут? — Он взглянул на подростка-ассистента и вздохнул: — Позови-ка лучше полицейских, Джастин. Кажется, мы влипли в историю.

5

— У меня будут неприятности из-за того, что я воспользовался этим? — спросил Ральф часом позже и указал на один из двух пластиковых пакетов, лежащих на захламленном столе в офисе Майка Хэнлона. На передней стороне пакета была наклеена полоска желтой ленты с надписью: ВЕЩЕСТВЕННОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО: аэрозольный баллон. ДАТА: 3 октября 1993 г. МЕСТО: Публичная библиотека Дерри.

— Не такие серьезные, какие ждут нашего старинного дружочка Чарли за то, что он воспользовался вот этим, — ответил Джон Лейдекер и указал на второй запечатанный пакет. В нем находился охотничий нож; кровь на его кончике высохла и стала совсем темной. Лейдекер сегодня был в спортивном свитере с надписью «Университет штата Мэн» и от этого выглядел размером с коровий хлев. — Мы здесь все еще очень верим в идею самообороны. Хотя много об этом не говорим — это вроде как признаться, что веришь, будто земля плоская.

Майк Хэнлон, стоявший в дверях, рассмеялся.

Ральф понадеялся, что по его лицу не стало заметно, какое глубокой облегчение он испытал. Пока фельдшер (насколько он помнил, один из тех ребят, которые отвозили Элен Дипно в больницу тогда, в августе) занимался им — сначала сфотографировал, потом продезинфицировал ранку и, наконец, наложил пластырь и перевязал, — он сидел стиснув зубы и воображал, как судья приговаривает его к шести месяцам заключения в окружной тюрьме за нападение с полусмертельным оружием. Надеюсь, мистер Робертс, это послужит уроком и предупреждением всем старым козлам нашего округа, которым нравится таскать с собой баллончики с нервно-паралитическим газом…

Лейдекер еще раз взглянул на шесть полароидных снимков, выложенных в ряд возле монитора компьютера Хэнлона. Медик из «Скорой помощи» (тот, чье лицо было знакомо Ральфу) сделал первые три фотографии еще до того, как наложил Ральфу повязку. Там был виден маленький темный кружок — похожий на засвеченный кусочек, сделанный ребенком, еще не научившимся печатать снимки, — у Ральфа на боку. Следующие три фельдшер отснял, когда уже наложил пластырь и получил подпись Ральфа на бланке, заверявшем тот факт, что ему был предложен больничный уход и он от него отказался. На этих трех последних снимках отчетливо виднелось то, что вскоре наверняка станет очень эффектным шрамом.

— Благослови Господь Эдвина Линда и Ричарда Полароида, — сказал Лейдекер, убирая фотографии в другой пакет с этикеткой ВЕЩЕСТВЕННЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА.

— Сомневаюсь, что был такой — Ричард Полароид, — заметил Майк Хэнлон со своего места в дверях. — Может, и не было такого, но все равно благослови его Господь. Не найдется такого судьи, который бы взглянул на эти снимки и не вручил бы вам медаль, Ральф, и даже сам Кларенс Дэрроу не сумеет исключить их из списков вещдоков. — Он снова глянул на Майка: — Значит, Чарли Пикеринг.

— Чарли Пикеринг, — кивнул Майк. — Гребаный псих.

— Высшей пробы, — снова согласно кивнул Майк.

Они важно переглянулись, а потом одновременно расхохотались. Ральф очень хорошо понимал, что они чувствуют — это было смешно, потому что ужасно, и ужасно, потому что смешно, — и ему пришлось яростно кусать себе губы, чтобы не присоединиться к ним. Меньше всего ему хотелось бы сейчас рассмеяться; это было бы дьявольски больно.

Лейдекер вынул из заднего кармана платок, промокнул им свои слезящиеся глаза и начал потихоньку брать себя в руки.

— Пикеринг — член группировки «Право на жизнь», да? — спросил Ральф. Сейчас он вспоминал, как выглядел Пикеринг, когда мальчишка — ассистент Хэнлона помогал ему сесть. Без очков этот человек был на вид не опаснее кролика в витрине зоомагазина.

— Можно и так сказать, — сухо согласился Майк. — В прошлом году его поймали возле гаражей, обслуживающих больницу и «Женское попечение». В руках у него была канистра с бензином, а за спином — рюкзак, набитый пустыми бутылками.

— И еще не забудьте про разрезанную на полоски простыню, — добавил Лейдекер. — Они должны были послужить ему запалами. Чарли тогда состоял активным членом «Хлеба насущного».

— Насколько реальной была угроза поджога? — с любопытством осведомился Ральф.

Лейдекер пожал плечами:

— Не особо. Кто-то из этой группы явно решил, что поджог и взрыв местной женской клиники можно скорее назвать террористическим актом, чем эпизодом политической дискуссии, и сделал анонимный телефонный звонок в ваш местный полицейский участок.

— Хорошее дело, — сказал Майк, издал еще один смешок и скрестил руки на груди, словно желая удержать все последующие взрывы смеха внутри.

— Ага, — согласно кивнул Лейдекер, сцепил ладони, вытянул руки и хрустнул суставами пальцев. — Вместо тюрьмы разумный, заботливый судья послал Чарли в Джанипер-Хилл на шесть месяцев лечения и терапии, а там, должно быть, решили, что он уже в полном порядке. Так или иначе, он снова появился в городе примерно в июле.

— Да, — подтвердил Майк. — Он бывает здесь почти каждый день. Вроде как придает нужный тон заведению. Хватает за пуговицы каждого, кто приходит, и морочит голову: каждая, мол, женщина, сделавшая аборт, сгинет в преисподней, и злостные разносчицы порока вроде Сюзан Дэй будут вечно гореть в геенне огненной. Но я никак не могу понять, почему он набросился на вас, мистер Робертс.

— Наверное, так уж мне повезло.

— С вами все в порядке, Ральф? — спросил Лейдекер. — Вы здорово побледнели.

— Все нормально, — сказал Ральф, хотя вовсе не чувствовал себя нормально; на самом деле он начал ощущать подступающую дурноту.

— Не знаю, как там насчет нормально, но то, что вам повезло, это точно. Повезло, что те женщины дали вам этот баллончик со жгучим газом, повезло, что он оказался у вас с собой, и больше всего повезло, что Пикеринг попросту не подкрался к вам со спины и не всадил свой нож прямо вам в шею. Как вы хотите — сейчас пройти в управление и сделать формальное заявление, или?…

Ральф резко вскочил с древнего вертящегося кресла Майка Хэнлона, ринулся через комнату, прижимая ладонь ко рту, и распахнул дверь в правом заднему углу офиса, моля Бога, чтобы это не оказалась кладовка. Если бы так случилось, то он наверняка залил бы галоши Майка частично переваренными томатным супом и сандвичем с поджаренным сыром.

Комнатка оказалась той самой, которая ему требовалась. Ральф рухнул на колени перед унитазом, закрыл глаза, крепко прижал левую ладонь к дырке, которую сделал в его боку Пикеринг, и его вырвало. Боль от сжатия, а потом расслабления мышц живота была ужасной.

— Я принимаю этот ответ как «нет», — сказал Майк Хэнлон за его спиной и положил успокаивающую ладонь Ральфу сзади на шею. — Вы в порядке? Не кровоточит?

— Как будто нет, — пробормотал Ральф, начал расстегивать рубашку, потом остановился и снова крепко прижал ладонь к своему боку, когда его желудок еще раз дернулся перед тем, как окончательно успокоиться. Он подмял руку и взглянул на рубаху. Та оставалась прежнего цвета. — Похоже, все нормально.

— Хорошо, — сказал Лейдекер, стоявший за спиной библиотекаря. — Вы закончили?

— Наверное, да. — Ральф стыдливо глянул на Майка. — Прошу прощения.

— Не будьте ослом, — буркнул Майк и помог Ральфу подняться.

— Пошли, — сказал Лейдекер, — я подброшу вас до дома. Завтра у нас будет полно времени для всех формальностей. Что вам нужно, так это задрать ноги на весь остаток дня и хорошенько выспаться ночью.

— Ничто не сравнится с хорошим ночным сном, — согласно кивнул Ральф, и они подошли к двери офиса. — Не отпустите ли вы теперь мою руку, детектив Лейдекер? Мы ведь с вами пока еще не срослись намертво, как сиамские близнецы, правда?

Лейдекер недоуменно нахмурился, а потом отпустил руку Ральфа. Майк снова начал смеяться:

— Не срослись… Это неплохо, мистер Робертс.

Лейдекер улыбнулся:

— Наверное, мы не срослись, но вы можете называть меня Джеком, если хотите. Или Джоном. Только не Джонни.

С тех пор как умерла моя мать, старый проф Макговерн зовет меня Джонни.

Старый проф Макговерн, подумал Ральф. Как это странно звучит.

— Ладно, остановимся на Джоне. А для вас обоих, ребята, я — Ральф. Что до меня, так мистер Робертс навечно останется персонажем бродвейской пьески с Генри Фондой в главной роли. Идет?

— Идет, — кивнул Майк Хэнлон. — И берегите себя.

— Постараюсь, — сказал Ральф, начал было вставать, но вдруг остановился. — Послушайте, я должен поблагодарить вас еще за кое-что, помимо сегодняшней помощи.

— Да? — Майк приподнял брови.

— Да. Вы взяли на работу Элен Дипно. Она принадлежит к числу самых близких мне людей, и она отчаянно нуждалась в этой работе. Так что спасибо.

Майк улыбнулся и кивнул:

— Буду рад принять букет цветов, но вообще-то это она оказала мне любезность. С ее квалификацией она могла бы отыскать место и получше, но, мне кажется, ей хочется остаться в этом городе.

— Я тоже так думаю, и с вашей помощью это стало возможным. Еще раз спасибо.

— Не стоит, — ухмыльнулся Майк.

6

Когда Ральф и Лейдекер вышли из-за стола Майка, Лейдекер спросил:

— Похоже, медовые соты сделали свое дело, м-м-м?

Ральф поначалу вообще не понял, о чем толкует этот здоровенный детектив, — с тем же успехом тот мог задать свой вопрос на эсперанто.

— Ваша бессонница, — терпеливо пояснил Лейдекер. — Она у вас прошла, верно? Должна была пройти — вы выглядите в миллион раз лучше, чем в тот день, когда я впервые повстречал вас.

— В тот день я был немножко не в себе, — сказал Ральф. Он поймал себя на воспоминании о старой присказке Билли Кристалла насчет Фернандо — той, что звучала: «Послушай, догогуша, не будь занудой; дело не в том, как ты себя чувствуешь, а в том, как выглядишь! А выглядишь ты… ПОТРЯСАЮЩЕ!»

— А сегодня что — нет? Перестаньте, Ральф, я же все вижу. Так что колитесь: это медовые соты?

Ральф сделал вид, что обдумывает это, а потом кивнул:

— Да, полагаю, дело именно в них.

— Фантастика! Говорил же я вам, — радостно воскликнул Лейдекер, выходя вместе с Ральфом из библиотеки.

Шел дождь.

7

Они стояли перед светофором на верхушке холма Ап-Майл, когда Ральф повернулся к Лейдекеру и спросил, каковы шансы на то, что удастся притянуть Эда в качестве соучастника Чарли Пикеринга.

— Ведь это Эд его науськал, — сказал Ральф. — Я знаю это так же точно, как то, что вон там — Страуфорд-парк.

— Наверное, вы правы, — ответил Лейдекер. — Но не обольщайтесь — шансы притянуть его как соучастника говенные. И они не стали бы намного лучше, даже если бы окружной прокурор не был консервативен, как Дэйл Кокс.

— Почему?

— Прежде всего я сомневаюсь, что нам удастся доказать тесные отношения между этими двумя деятелями. Во-вторых, парни вроде Пикеринга обычно до конца преданы людям, которых они считают своими «друзьями», потому что таковых у них очень мало — их мир в основном состоит из врагов. Я сомневаюсь, что на допросе Пикеринг станет повторять хоть малую толику из того, что плел вам, тыкая в ваши ребра своим охотничьим ножом. В-третьих, Эд Дипно не дурак. Псих, да — быть может, еще больший псих, чем Пикеринг, если как следует разобраться, — но не дурак. Он ничего не признает.

Ральф кивнул. Его представление об Эде было в точности таким же.

— Если Пикеринг все-таки скажет, что Дипно велел ему разыскать и ликвидировать вас — потому что вы один из похищающих зародыши детоубийц-Центурионов, — Эд просто улыбнется нам, кивнет и заявит, что не сомневается, что бедняга Чарли так нам сказал и что бедняга Чарли может даже сам верить в эту чушь, но от этого она не становится правдой.

Зажегся зеленый свет. Лейдекер переехал через перекресток и свернул налево, на Харрис-авеню. Стеклоочистители с хлюпаньем сновали по ветровому стеклу. Справа от Ральфа Страуфорд-парк, еле видимый сквозь дождевые струи на боковом стекле, был похож на волнистый мираж.

— И что мы сможем на это возразить? — спросил Лейдекер. — Факт тот, что у Чарли Пикеринга имеется длинный-длинный послужной список — великолепный тур по дурдомам: Джанипер-Хилл, госпиталь Акадии, Институт душевного здоровья Бангора… Возьмите любое место, где имеется бесплатная электрошоковая терапия и курточки, застегивающиеся на спине, и скорее всего окажется, что Чарли там уже побывал. Теперь его главный конек — аборты. В конце шестидесятых у него было шило в заднице по поводу Маргарет Чэйс Смит. Он рассылал письма всем и каждому — в полицейский департамент Дерри, в полицию штата, в ФБР — и утверждал, что она русская шпионка. Клялся, что у него есть доказательства.

— Господи… Боже мой, это же просто невероятно.

— Ничуть. Это просто Чарли Пикеринг, и, я ручаюсь, в каждом маленьком городке по всем Соединенным Штатам имеется дюжина своих Чарли. Черт возьми, да что там в Штатах — по всему свету.

Ладонь Ральфа потянулась к боку и коснулась там квадратной повязки. Пальцы дотронулись до выпуклости пластыря под марлей. У него никак не шли из головы увеличенные очками карие глаза Пикеринга — как они выглядели испуганными и одновременно исступленными. Его уже охватила уверенность в том, что человек, которому принадлежали эти глаза, чуть не убил его, и он боялся, что завтра все это станет похожим на один из так называемых «вторгающихся в реальность» снов, описываемых в книге Джеймса А. Холла.

— Все паскудство в том, Ральф, что придурок вроде Чарли Пикеринга всегда служит прекрасным инструментом в руках таких ребят, как Эд Дипно. И сейчас у нашего маленького дружочка-женоненавистника имеется целая куча отговорок.

Лейдекер свернул на подъездную дорожку рядом с домом Ральфа и припарковался за большим «олдсмобилом» с пятнами ржавчины на капоте и очень старой наклейкой ДУКАКИС-88[37] на бампере.

— А это еще чей бронтозавр? Профа?

— Нет, — сказал Ральф. — Это мой бронтозавр.

Лейдекер кинул на него недоверчивый взгляд, ставя свой ободранный-до-костей полицейский «чеви» на ручной тормоз.

— Если у вас есть машина, зачем же вам торчать на автобусной остановке под проливным дождем? Она на ходу?

— На ходу, — резковато ответил Ральф, не пожелав добавить, что он может и ошибаться; он не выезжал на своем «олдсе» на дорогу больше двух месяцев. — Но я не стоял под проливным дождем; там будка, а не автобусная остановка. У нее есть крыша. Даже скамейка внутри. Кабельного телевидения нет, это верно, но подождем еще годик — может, и появится.

— И все-таки… — протянул Лейдекер, с сомнением оглядывая «олдс».

— Последние пятнадцать лет своей трудовой жизни я сидел за рулем письменного стола, но до этого я был коммивояжером. Лет двадцать пять или около того я накручивал восемьсот миль в неделю. К тому времени, как я устроился работать в магазин, мне уже было все равно, сяду я еще когда-нибудь за руль или нет. А с тех пор как умерла моя жена, мне почти некуда ездить. В большинстве случаев меня вполне устраивает автобус.

Все это приблизительно соответствовало действительности; Ральф не видел необходимости прибавлять, что он все меньше полагается на свои реакции и на то, что его не подведет зрение. Год назад парнишка лет семи выбежал за футбольным мячом на Харрис-авеню, когда Ральф возвращался из кино, и, хотя он выжимал не больше двадцати миль в час, на две бесконечно долгие и кошмарные секунды Ральфу показалось, что он сейчас собьет паренька. Конечно, Ральф не сшиб пацана — на самом деле такой угрозы даже близко не было, — но с тех пор он мог пересчитать по пальцам обеих рук все разы, когда садился за руль «олдса».

Он не считал нужным посвящать Джона в это обстоятельство.

— Что ж, вам видней, — сказал Лейдекер, легонько махнув рукой «олдсу». — Может быть, завтра, около часу дня? Что скажете, Ральф? Я имею в виду все формальности. Я прихожу около двенадцати, так что смогу заглядывать вам через плечо. И принести кофе, если вам захочется.

— Вполне нормально. И спасибо, что довезли меня до дома.

— Да о чем вы… И еще одно…

Ральф уже начал распахивать дверцу машины. Теперь он снова захлопнул ее и, приподняв брови, взглянул на Лейдекера.

Лейдекер опустил взгляд на свои ладони, неловко выпрямился за рулем, прочистил горло и снова поднял глаза.

— Я просто хотел сказать, что вы классно справились, — сказал он. — Для многих парней на сорок лет моложе вас сегодняшнее приключение закончилось бы в больнице. Или в морге.

— Наверное, мой ангел-хранитель присматривал за мной, — сказал Ральф, вспомнив, как он удивился, когда понял, что за предмет лежит в кармане его пиджака.

— Что ж, может, и так, но все равно вам лучше сегодня как следует запереть дверь на ночь. Слышите меня?

Ральф улыбнулся и кивнул. Формальная или нет, но похвала Лейдекера вызвала прилив тепла к груди.

— Запру, и, если только мне не помешает Макговерн, все будет тип-топ.

И еще, подумал он, я всегда могу сам спуститься и проверить замок, когда проснусь. Судя по тому, как сейчас обстоят дела, это случится как раз часа через два с половиной после того, как я засну.

— Все будет тип-топ, — сказал Лейдекер. — Никому из тех, с кем я работаю, не понравилось, когда Дипно в той или иной степени возглавил «друзей жизни», но я не могу сказать, что нас это удивило — он симпатичный и привлекательный парень, если, конечно, ты не нарвался на него в тот денек, когда он использует свою жену в качестве боксерской груши.

Ральф кивнул.

— С другой стороны, мы встречались с такими ребятами раньше. Они подвержены самоуничтожению. С Дипно этот процесс уже начался. Он лишился жены, лишился работы… вам это известно?

— Угу. Элен говорила мне.

— Теперь он теряет своих более умеренных последователей. Они отваливают — так реактивные истребители возвращаются на базу, когда у них кончается горючее. Только не сам Эд — он будет продолжать, хоть грянет гром, хоть хлынет потоп, хоть земля треснет. Я полагаю, он удержит некоторых сторонников до выступления Сюзан Дэй, но после, думаю, останется один как перст.

— Вам не приходило в голову, что он может попытаться устроить что-нибудь горячее? Что он может попытаться причинить вред Сюзан Дэй?

— О да, — сказал Лейдекер. — Приходило. Еще как приходило.

8

Ральф ужасно обрадовался, когда увидел, что на этот раз входная дверь заперта. Он открыл ее лишь настолько, чтобы протиснуться внутрь, а потом потащился вверх по лестнице, которая сегодня показалась еще длиннее и темнее, чем обычно.

Квартира была слишком тихой, несмотря на мерный грохот дождя по крыше, а в воздухе ощущался запах слишком многих бессонных ночей. Ральф пододвинул один из кухонных стульев к рабочей стойке, встал на него и заглянул на верхушку ближайшего к раковине шкафчика. Он словно ожидал увидеть еще один баллончик «Телохранителя» — подлинный баллончик, который он положил туда, проводив Элен и ее подругу Гретхен, — на этом шкафчике, и какая-то часть его на самом деле ждала этого. Однако там, наверху, ничего не было, кроме зубочистки, старого шнура и пыли.

Он осторожно слез со стула, увидел, что оставил грязные следы на нем, и вытер их краешком бумажного полотенца. Потом он вновь придвинул стул к столу и прошел в комнату. Там он постоял, переводя взгляд с покрывающего диван тусклого цветного пледа на кресло с откидывающейся спинкой, потом на старый телевизор, стоящий на дубовом столике между двумя окнами, выходящими на Харрис-авеню. От телевизора его взгляд двинулся в дальний угол. Когда Ральф вчера вошел в свою квартиру, все еще злясь, оттого что застал переднюю дверь раскрытой, он на мгновение принял свой пиджак, висевший на стоячей вешалке в этом углу, за вторгшегося непрошеного гостя. Впрочем, ладно, чего греха таить: он на мгновение решил, что Эд собрался нанести ему визит.

Хотя я никогда не вешаю туда свой пиджак. Это была одна из моих дурных привычек — думаю, одна из немногих, — которая по-настоящему раздражала Кэролайн. И если я так никогда и не смог приучиться вешать его, пока она была жива, я уверен на все сто, что не приучился с тех пор, как она умерла. Нет, это не я повесил туда пиджак.

Ральф прошелся по комнате, роясь в карманах серого кожаного пиджака и выкладывая все, что он там находил, на телевизор. В левом — ничего, кроме старой пачки пластырей с прилипшим куском ваты к верхнему, зато правый карман был настоящей сокровищницей, даже если не считать аэрозольного баллончика. Там лежал лимонный леденец «Тутси Поп» в обертке; смятый рекламный листок из «Дома Пиццы Дерри»; пальчиковая батарейка; маленькая пустая картонная коробочка, когда-то содержавшая яблочный пирог из «Макдоналдса»; его льготная карточка из видеопроката Дэйва, уже почти обеспечившая Ральфу бесплатный прокат (он уже две недели числил ее пропавшей без вести и был уверен, что она потерялась); спички; кусочки фольги и… сложенный листок голубой разлинованной бумаги.

Ральф развернул его и прочитал одно-единственное предложение, написанное слегка неровными старческими каракулями: Если я начинаю, я действую стремительно, чтобы успеть потом что-то еще.

Вот и все, но этого было достаточно, чтобы его мозг уяснил себе то, что уже знало сердце: Дорранс Марстеллар сидел на ступеньках крыльца, когда Ральф вернулся из «Последних страничек» со своими книжками, но Дор прежде сделал кое-что еще. Он поднялся в квартиру Ральфа, взял аэрозольный баллончик с верхушки кухонного шкафа и положил его в правый карман старого серого пиджака Ральфа. Он даже оставил там свою «визитку»: строчку из стихотворения, нацарапанную на листке бумаги, вырванном скорее всего из изодранного блокнота, в котором он иногда записывал часы своих приходов и уходов на шоссе № 3. Потом вместо того, чтобы положить пиджак туда, где оставил его Ральф, Дор аккуратно повесил его на стоячую вешалку. Покончив с этим,

(сделанного не воротишь)

он вернулся на крыльцо и стал ждать.

Вчера вечером Ральф устроил Макговерну выволочку за вновь не запертую дверь, и Макговерн вынес ее так же терпеливо, как сам Ральф выносил ворчание Кэролайн за то, что он швырял свой пиджак на ближайший стул, когда входил, а не вешал его как следует, но теперь Ральф прикинул, не напрасно ли он обвинял вчера Билла. Может быть, старик Дор вскрыл замок или… заколдовал его. При сложившихся обстоятельствах колдовство казалось более вероятным. Потому что…

— Потому что, — тихим голосом произнес Ральф, механически сметая барахло с телевизора и запихивая обратно в карманы, — он не только знал, что мне понадобится эта штука; он знал, где ее искать, и он знал, куда ее положить.

Холодок зигзагом пробежал по его спине, а мозг попытался осознать эту мысль — определить ее как безумную, нелогичную, именно того сорта, что может прийти в голову человеку, у которого классический случай бессонницы. Может, и так. Но это не объясняет, зачем понадобилось ему марать клочок бумаги, не так ли?

Он снова взглянул на нацарапанные на голубом разлинованном листке слова: Если я начинаю, я действую стремительно, чтобы успеть потом что-то еще. Почерк не его собственный — это столь же очевидно, как то, что «Кладбищенские ночи» не его книга.

— Только теперь она моя; Дор отдал ее мне, — сказал Ральф, и холодок снова прошел по его спине тонкой полоской, как трещинка на ветровом стекле.

А какое еще объяснение может прийти на ум? Ведь не мог этот баллончик сам влететь тебе в карман. Равно как и листок бумаги.

Ощущение, будто чьи-то невидимые руки подталкивают его к разверзшейся пасти какого-то туннеля, вернулось. Чувствуя себя словно во сне, Ральф снова пошел на кухню. По дороге он скинул серый пиджак и бросил его на ручку дивана, даже не думая о том, что делает. Некоторое время он простоял в дверном проеме, пристально глядя на календарь с картинкой, где двое смеющихся мальчишек вырезали бумажный фонарик; глядя на завтрашнее число, обведенное в кружок.

Отмени встречу с тем, кто втыкает булавки, сказал тогда Дорранс; таково было его послание, и сегодня тот, кто втыкает нож, в той или иной степени повторил его. Черт, высветил неоновыми огнями.

Ральф отыскал номер телефона в «Желтых страницах» и набрал его.

— Вы звоните в офис доктора Джеймса Роя Хонга, — сообщил ему приятный женский голос. — В данный момент никто не может вам ответить, так что оставьте ваше сообщение после звукового сигнала. Мы свяжемся с вами, как только сможем.

Автоответчик издал сигнал. Твердость собственного голоса поразила самого Ральфа. Он произнес:

— Говорит Ральф Робертс. Мне назначен прием на завтра, в десять часов. Прошу прощения, но мне не удастся прийти. Кое-что произошло. Спасибо. — Он сделал паузу, а потом добавил: — Разумеется, я заплачу за прием.

Он закрыл глаза и повесил трубку, а потом прислонился лбом к стене.

Что ты делаешь, Ральф? Ради всего святого, что, по-твоему, ты делаешь?

«Путь обратно в Райский Сад неблизок, родной».

Ты не можешь всерьез думать то, что думаешь… или можешь?

«…неблизок, так что не надо стонать по мелочам!»

Что ты на самом деле думаешь, Ральф?

Он не знал; он понятия не имел. Что-то насчет судьбы, надо полагать, и о встречах в Самарре. Точно он знал лишь то, что круги боли растекались от маленькой дырочки в его левом боку — дырочки, которую проделал парень с ножом. Фельдшер из «Скорой помощи» дал ему полдюжины болеутоляющих таблеток, и он полагал, что ему стоит принять одну, но сейчас он слишком устал, чтобы подойти к раковине и налить стакан воды… А если он так устал, что не может проковылять по одной маленькой говенной комнатушке, то как, скажите на милость, он сумеет когда-нибудь одолеть долгий путь обратно в Райский Сад?

Ральф не знал, и в данный момент его это не волновало. Он хотел лишь стоять там, где стоял, прижавшись лбом к стене и закрыв глаза, чтобы не надо было ни на что смотреть.

Глава 8

1

Пляж тянулся длинной белой полосой, как шелковая оборка на кайме ярко-голубого моря, и он был совершенно пуст, если не считать круглого предмета ярдах в семидесяти. Этот круглый предмет был размером примерно с баскетбольный мяч и вселял в Ральфа страх, бывшим одновременно и глубоким, и — по крайней мере в данный момент — безосновательным.

Не подходи к нему близко, сказал он себе. Есть в нем что-то поганое. Что-то по-настоящему плохое. Это черная собака, лающая на голубую луну, кровь в раковине, ворон, усевшийся над дверьми на бюст Паллады у порога моего[38]. Лучше не подходи близко к нему, Ральф, тебе не нужно подходить к нему близко, потому что это один из прозрачных снов Джо Уайзера. Ты можешь просто повернуться и убраться прочь, если захочешь.

Только ноги все равно понесли его вперед, так что, может, это и не был прозрачный сон. И еще, он не был приятным — ни капельки. Потому что чем ближе он подходил к предмету на пляже, тем меньше тот походил на баскетбольный мяч.

Это был самый реалистичный сон из всех, когда-либо снившихся Ральфу, и тот факт, что он знал, что это ему снится, на самом деле, казалось, усиливал ощущение реальности. Прозрачности. Он чувствовал ласковый рыхлый песок под босыми ногами — теплый, но не горячий; он слышал скрежещущий, каменистый рев набегавших волн, когда они обрушивались на берег и раскатывались по низине пляжа, где песок блестел, как мокрая загорелая кожа; он чувствовал запах соли и высохших водорослей, сильный, вызывающий слезы запах, будивший воспоминания о летних каникулах, проведенных на пляже Олд-Орчард-Бич, когда он был ребенком.

Эй, старина, если ты не можешь изменить этот сон, может, тебе лучше вырубить выключатель и выскочить из него — иными словами, разбудить себя, и не мешкая.

Он одолел половину расстояния до предмета на пляже, и теперь уже не оставалось никаких сомнений в том, что это такое — не баскетбольный мяч, а голова. Кто-то закопал человека по самый подбородок в песок, и… вдруг Ральф понял, что надвигается прилив.

Он не выскочил из сна; он пустился бегом. Когда он побежал, пенистый край волны коснулся головы. Та раскрыла рот и начала орать. Даже в диком крике Ральф тут же узнал голос. Это был голос Кэролайн. Пена следующей волны побежала вверх по пляжу и окатила волосы, прилипшие к мокрым щекам головы, Ральф побежал быстрее, зная, что он почти наверняка опоздает. Прилив быстро прибывал. Он утопит ее задолго до того, как Ральф сумеет высвободить из песка ее закопанное тело.

Ты не должен спасать ее, Ральф. Кэролайн уже мертва, и случилось это не на каком-то пустынном пляже. Это произошло в палате 317 Домашнего центра Дерри. Ты был с ней до конца, и слышал ты тогда не звук прибоя, а звук дождя с градом, бьющего в окно. Помнишь?

Он помнил, но тем не менее побежал быстрее, взметая позади себя клубы песка.

Ты все равно никогда не доберешься до нее; ты ведь знаешь, как это бывает во сне, верно? Каждая вещь, к которой ты несешься, превращается во что-то другое.

Нет, в стихотворении говорилось не так… Или так? Ральф точно не помнил. Сейчас он ясно помнил лишь одно: стихотворение кончалось слепым бегством повествователя от чего-то жуткого, смертельного,

(увижу его, если обернусь)

гнавшегося за ним по лесу… Охотившегося за ним и приближавшегося.

И все же он приближался к темному предмету на песке. Предмет при этом не превратился во что-то другое, и когда он упал на колени перед Кэролайн, то тут же понял, почему не смог узнать свою жену, с которой прожил сорок пять лет, даже с близкого расстояния: что-то было жутко неправильно с ее аурой. Та прилегала к ее коже, как грязный мусорный мешок. Когда тень Ральфа упала на нее, глаза Кэролайн взметнулись вверх, как глаза лошади, разбившей ногу в прыжке через высокий забор. Она делала торопливые и испуганные вдохи и выдохи, и с каждым выдохом воздуха струйки черно-серой ауры вылетали из ее ноздрей.

Рваный «воздушный шарик», поднимающийся вверх от ее макушки, был лилово-черным — цвета гноящейся раны. Когда она открыла рот, чтобы издать новый крик, неприятно мерцающая субстанция вылетела из ее губ липкими струйками, которые исчезли почти в тот самый момент, как его глаза зафиксировали их существование.

Я спасу тебя, Кэрол! — закричал он, рухнул на колени и начал рыть песок вокруг нее, как собака, откапывающая кость… И стоило этой мысли прийти ему в голову, как он обнаружил, что собака Розали, утренняя мусорщица с Харрис-авеню, утомленно уселась за его орущей женой, словно его мысль вызвала сюда собаку. Он видел, что Розали тоже была окружена грязно-черной аурой. Между ее передними лапами лежала утерянная Биллом Макговерном панама. Выглядела панама так, словно собака успела как следует и с удовольствием изжевать ее, с тех пор как та оказалась в ее распоряжении.

Так вот куда девалась эта чертова шляпа, подумал Ральф, потом снова повернулся к Кэролайн и начал копать еще быстрее. Пока ему удалось отрыть всего лишь одно плечо.

«Не думай ты обо мне, — заорала на него Кэролайн. — Я уже мертва, ты что, не помнишь? Смотри за следами белых людей, Ральф! Бе…»

Волна, прозрачно-зеленая в глубине и с белыми гребешками пены сверху, грохнулась меньше чем в десяти футах от пляжа. Она побежала вверх по песку к ним, обдав яйца Ральфа холодными брызгами и тут же накрыв голову Кэролайн клочьями перемешанной с песком пены. Когда волна откатилась, Ральф сам издал полный ужаса вопль прямо в равнодушное голубое небо. Откатившаяся волна за секунды сделала то, на что у сеансов облучения ушел почти месяц, — смыла волосы Кэролайн, оставив ее совсем лысой. И макушка ее головы начала вспухать в том месте, к которому был прикреплен черный «воздушный шарик».

«Кэролайн, нет!» — закричал он и принялся рыть еще быстрее. Песок стал сырым и неприятно тяжелым.

«Не обращай внимания, — сказала она. Серо-черные клубы вылетали из ее рта с каждым словом, как грязный дым из фабричной трубы. — Это опухоль, и она неоперабельная, так что не теряй ни секунды сна на эту часть представления. Какого черта, путь обратно в Райский Сад неблизок, так что не надо стонать по мелочам, верно? Но ты должен не спускать глаз с тех следов…» «Кэролайн, я не понимаю, о чем ты говоришь!» Накатила следующая волна, обдав Ральфа до пояса и снова скрыв Кэролайн. Когда волна убралась, опухоль на макушке начала трескаться и раскрываться. «Скоро поймешь», — ответила Кэролайн, и тут опухоль на ее макушке лопнула со звуком молотка, ударившего по куску мяса. Струя крови вылетела в чистый, пахнущий солью воздух, и цепочка черных жуков размером с тараканов потянулась оттуда. Ральф в жизни не видел ничего похожего на них — даже во сне, — и они вызвали у него почти истерическую ненависть. Он бы сбежал, забыв про Кэролайн, но застыл как замороженный, слишком изумленный, чтобы шевельнуть хоть пальцем, не говоря уже о том, чтобы встать и броситься прочь.

Несколько черных жуков вбежало обратно в Кэролайн через ее раскрывшийся в крике рот, но большинство торопливо спускалось по щеке и плечу на мокрый песок. Пока они двигались, их обвиняющие, враждебные глазки ни на секунду не отрывались от Ральфа.

Во всем этом виноват ты, казалось, говорили эти глазки. Ты мог спасти ее, Ральф, и будь на твоем месте кто-то покрепче, он бы спас ее.

«Кэролайн!» — закричал он, протянул к ней руки, а потом отдернул их, испугавшись черных жуков, продолжавших выплескиваться из ее головы. За ней в своем собственном мешке темноты сидела Розали, мрачно поглядывая на него и держа потерянную chapeau[39] Макговерна в зубах.

Один глаз Кэролайн выскочил и лежал на мокром песке, как сгусток желе из голубики. Жуки выплескивались из пустой теперь глазницы.

«Кэролайн! — кричал он. — Кэролайн! Кэролайн! Кэр…»

2

— …олайн! Кэролайн! Кэр…

Вдруг, в тот самый момент, когда Ральф понял, что сон закончился, он стал падать. Он почти не заметил этого, пока не брякнулся на пол в спальне. Ему удалось смягчить падение вытянутой рукой, что, вероятно, спасло его от поганого удара головой, но вызвало всплеск боли под пластырем и повязкой на левом боку. Но по меньшей мере одно мгновение он почти не замечал боли, а испытывал лишь страх, отвращение, жуткую ноющую печаль и… сильнее всего переполнявшее его чувство благодарности. Дурной сон — без всяких сомнений, самый дурной сон из всех, что когда-либо ему снились, — закончился, и он снова очутился в мире реальных предметов.

Он задрал расстегнувшуюся пижамную куртку, проверил, не течет ли кровь из-под повязки, убедился, что нет, и сел. Одно это движение, казалось, истощило его; мысль о том, что нужно встать, хотя бы лишь затем, чтобы снова улечься в постель, на данный момент казалась просто невыполнимой. Может быть, когда его бешено колотящееся сердце хоть немного успокоится…

«Можно ли умереть от дурных снов?» — спросил он себя и услыхал в ответ голос Джо Уайзера: «Еще как можно, Ральф, хотя медицинские эксперты обычно заканчивают записью самоубийство в графе причины, вызвавшей смерть».

Ральф сидел на полу, обнимая колени правой рукой и дрожа после ночного кошмара. Он не сомневался в том, что некоторые сны обладают достаточной силой, чтобы убить. Подробности сновидения теперь тускнели, но он все еще прекрасно помнил финал: тот хлопок, словно молоток ударил по толстому куску говядины, и отвратительный рой жуков, выползающий из головы Кэролайн. Жирные они были… Жирные и живые, да и почему бы нет? Они же жрали мозг его мертвой жены.

Ральф издал тихий плачущий стон и вытер лицо левой рукой, вызвав еще один всплеск боли под повязкой. Его ладонь стала скользкой от пота.

Что там она говорила — за чем ему нужно следить? За словами белых людей? Нет — следами, а не словами. Следами белых людей, что бы это ни значило. Говорила она что-нибудь еще? Может, да, а может, и нет. Он точно не помнит, ну и что с того? Ради Бога, это же был сон, просто сон, а за пределами фантастического мира, описываемого в бульварных газетенках, сны ничего не означают и ничего не доказывают. Когда человек засыпает, его мозг, по-видимому, превращается во что-то вроде старьевщика, шныряющего по барахолке кратковременных и по большей части бесполезных воспоминаний в поисках отнюдь не ценных или хотя бы полезных предметов, а лишь тех, которые все еще яркие и блестящие. Их-то он и складывает в причудливые коллажи, которые нередко получаются впечатляющими, но смысла, как правило, несут в себе ровно столько, сколько его имеет болтовня Натали Дипно. Возникла собака Розали, даже утерянная панама Билла Макговерна появилась на сцене, но все это не означает ровным счетом ничего… Только завтра вечером он не станет принимать болеутоляющую таблетку из тех, что дал ему фельдшер со «скорой», даже если почувствует, что его рука вот-вот оторвется. Та, что он принял во время вечернего выпуска новостей, не только не помогла ему заснуть, как он надеялся и наполовину верил; она, вероятно, сыграла свою роль, отчасти спровоцировав ночной кошмар.

Ральф умудрился встать с пола и присел на краешек кровати. Волна дурноты накрыла его голову словно шелковый парашют, и он прикрыл глаза, пока ощущение не прошло. Сидя с опущенной головой и закрытыми глазами, он потянулся к лампе на ночном столике и включил ее. Когда он открыл глаза, пространство спальни, освещенное теплым желтоватым светом, выглядело очень ярким и очень реальным.

Он взглянул на часы рядом с лампой: 1.48, а сна не было ни в одном глазу, и он ощущал сильную тревогу; неизвестно, насколько в этом виновата таблетка. Ральф встал, медленно проковылял в кухню и поставил чайник на плиту. Потом он прислонился в разделочному столику, рассеянно массируя повязку слева под мышкой, пытаясь успокоить пульсирующую боль, разбуженную его ночными приключениями. Когда чайник закипел, он залил водой пакетик чая «Сладкая дрема» — недурная шуточка — и понес чашку в комнату. Там он плюхнулся в кресло с откидной спинкой, не потрудившись даже включить свет; уличные фонари и тусклое мерцание из спальни давали достаточно освещения.

Что ж, подумал он, вот я и снова здесь, в первом ряду, прямо против сцены. Можно начинать представление.

Прошло какое-то время — он не мог точно сказать сколько, но пульсирующая боль под мышкой утихла и чай из горячего превратился в еле теплый, — когда он уловил краем глаза какое-то движение. Ральф повернул голову, ожидая увидеть Розали, но это была не Розали. Двое мужчин вышли на крыльцо дома на противоположной стороне Харрис-авеню. Ральф не мог разобрать цвета, в которые был выкрашен дом — оранжевые дугообразные лампы, которые городские власти установили много лет назад, давали отличную видимость, но не позволяли верно различать цвета, — однако он видел, что тон карниза радикально отличался от цвета всего остального. Это в сочетании с местоположением дома вызвало у Ральфа почти абсолютную уверенность, что дом принадлежал Мэй Лочер.

Оба человека на крыльце Мэй Лочер были очень маленького роста, наверное, не больше четырех футов. Их окружали зеленоватые ауры. Они были одеты в одинаковые белые комбинезончики, на взгляд Ральфа, похожие на те, что носили актеры в старых телевизионных сериалах про врачей — черно-белых мелодрамах вроде «Бена Кейси» и «Доктора Килдэйр». Один из них держал что-то в руке. Ральф прищурился. Он не мог разобрать, что это, но с виду предмет был острым и опасным. Ральф не стал бы утверждать под присягой, что это нож, но подумал, что предмет мог быть ножом. Да, очень похоже на нож.

Его первой ясной оценкой этого зрелища была мысль, что эти люди, стоящие там, похожи на инопланетян из фильма про похитителей с НЛО — может быть, «Сообщества» или «Огня в небе». Вторая мысль — что он, сам того не заметив, опять заснул прямо здесь, в кресле с откидывающейся спинкой.

Верно, Ральф, это просто очередное рысканье твоего мозга по прилавкам с уцененным хламом, вызванное стрессом от удара ножом и подстегнутое этой чертовой болеутоляющей таблеткой.

В двух фигурках на крыльце Мэй Лочер как будто не было ничего пугающего, разве что длинная и острая штуковина, которую держал в руке один из человечков. Ральф подумал, что даже спящий мозг ничего не может поделать с парочкой лысых коротышек в белых туниках, похожих на тряпье с бесплатной раздачи. Кроме того, в их поведении не было ничего страшного — ничего тайного или угрожающего. Они стояли на крыльце, словно имели все права находиться там в самый темный и безмолвный час ночи. Они смотрели друг на друга, и положение их тел и больших лысых голов создавало впечатление, будто два старых друга ведут серьезную учтивую беседу. Они выглядели задумчивыми и мудрыми — из породы космических странников, которые скорее скажут: «Мы пришли с миром», чем похитят вас, воткнут зонд вам в задницу, а потом станут записывать ваши реакции.

Хорошо, так, выходит, этот новый сон и не такой уж кошмар. После предыдущего, который тебе приснился, ты еще жалуешься?

Нет, конечно, он не жаловался. Брякнуться на пол один раз за ночь вполне достаточно, спасибо. И все равно что-то очень настораживающее было в этом сне; в нем чувствовалась реальность, которой не было в кошмаре с Кэролайн. В конце концов он оставался в своей собственной комнате, а не перенесся на какой-то дикий пустынный пляж, которого он никогда раньше не видел. Он сидел в том же самом кресле с откидной спинкой, в котором сидел каждое утро, держа в левой руке чашку уже почти холодного чая, и когда он подносил пальцы своей правой руки к носу, как сделал сейчас, то мог все еще чувствовать слабый запах мыла из-под ногтей… «Ирландская весна» — он любил мылиться им, стоя под душем…

Ральф неожиданно надавил пальцами правой руки на повязку под мышкой. Ранка отозвалась немедленной и сильной болью, но… Два маленьких лысых человечка в белых туниках стояли все там же, на ступеньках крыльца Мэй Лочер.

Не имеет значения, что тебе кажется, что ты будто бы чувствуешь, Ральф. Это не может иметь значения, потому что…

— Да пошел ты! — тихим хриплым голосом произнес Ральф, вставая с кресла и одновременно ставя свою чашку на маленький столик, стоящий рядом. Капля чая выплеснулась на программку телевидения. — Пошел ты куда подальше, это не сон!

3

Он торопливо прошел через комнату на кухню; полы его пижамной куртки развевались за спиной, а старые, разношенные шлепанцы шаркали по полу; от того места, куда пырнул его Чарли Пикеринг, шли маленькие горячие толчки боли. Он взял стул и отнес его в маленькую прихожую. Там находилась дверь в кладовку. Ральф открыл ее, включил внутри свет, установил стул так, чтобы дотянуться до верхней полки, и взобрался на него.

Полка была захламлена когда-то потерянными или забытыми вещами, большая часть которых принадлежала Кэролайн. Это были мелочи, обычный мелкий хлам, но один взгляд на них прогнал последнее затянувшееся убеждение, что ему спится сои. Тут был древний пакетик шоколада «M & M's» — ее тайное любимое лакомство. Еще тут были кружевное сердечко, одна белая сатиновая босоножка со сломанным каблуком, альбом с фотографиями. Эти вещи причиняли боль намного сильнее, чем ножевая ранка у него под мышкой, но сейчас у него не было времени на боль.

Ральф подался вперед, упершись левой рукой в высокую пыльную полку, чтобы сохранить равновесие, и начал рыться в хламе правой рукой, моля Бога, чтобы кухонный стул не вздумал выскользнуть из-под него. Ранка под мышкой отзывалась теперь яростной болью, и он понимал что кровотечение откроется снова, если он не прекратит эти атлетические упражнения немедленно, но…

Я уверен, он где-то здесь… ну… почти уверен…

Он отодвинул в сторону свою старую коробочку для мух и червей и плетеную рыболовную корзинку. За корзинкой лежала пачка журналов. Верхний был «Взгляд» с Энди Уильямс на обложке. Ральф отодвинул их, подняв облачко пыли. Старый пакет «M & M's» упал на пол и разорвался, и во все стороны покатились яркие разноцветные шарики. Ральф наклонился вперед еще сильнее, встав почти на цыпочки. Может быть, у него разыгралось воображение, но ему показалось, что он чувствует, как кухонный стул, на котором он стоит, готовится сыграть с ним злую шутку.

Едва эта мысль успела пронестись в его мозгу, как стул скрипнул и начал медленно скользить назад по деревянному полу. Ральф плюнул на это, плюнул на свой пульсирующий болью бок и плюнул на голос, бубнивший ему, что он должен прекратить это, прекратить сейчас же, потому что он грезит наяву, как бывает, если верить книге Холла, со многими страдающими бессонницей, и хотя тех маленьких человечков на другой стороне улицы на самом деле не существует, он действительно может стоять здесь, на этом медленно скользящем стуле, и он действительно может сломать себе бедро, когда стул выскользнет из-под него, и как, скажите на милость, он станет объяснять, что с ним произошло, когда какой-нибудь умник-врач в пункте неотложной помощи городской больницы Дерри задаст ему этот вопрос?

Ворча, он дотянулся до дальнего края полки, отодвинул картонную коробку с половинкой елочной звезды, торчащей из нее наподобие странного острого перископа (сбросив при этом на пол босоножку без каблука), и увидел то, что искал, в дальнем левом углу полки: старый цейсовский бинокль в футляре.

Ральф спрыгнул на пол за мгновение до того, как стул мог выскользнуть из-под него, пододвинул его поближе и снова полез наверх. Он никак не мог дотянуться до того угла, где стоял футляр с биноклем, поэтому схватил рыболовный сачок, много лет провалявшийся здесь рядом с корзинкой и банкой для мух, и со второй попытки заарканил футляр. Он тянул его к себе, пока не сумел ухватиться за ремешок, потом слез со стула и встал прямо на свалившуюся босоножку. Его лодыжка болезненно подвернулась. Ральф покачнулся, взмахнул руками, удерживая равновесие, и умудрился не впечататься лицом в стенку.

Однако на пути в комнату он почувствовал жидкое тепло под повязкой на боку. Все-таки он ухитрился снова раскрыть ножевую ранку. Замечательно. Просто замечательная ночка, герр Робертс… и сколько времени прошло с тех пор, как он отошел от окна? Он не знал точно, но похоже, что порядочно, и он не сомневался, что маленьких лысых врачей уже не окажется там, когда он вернется к окну. Улица будет пуста, и…

Он застыл как замороженный; футляр с биноклем свисал на конце своего ремешка, отбрасывая длинную трапециевидную тень, медленно раскачивавшуюся на полу в том месте, где оранжевый свет от уличного фонаря лежал, как мерзкое пятно краски.

Маленькие лысые врачи? Так он сейчас их мысленно назвал? Да, конечно, потому что так их называли они — люди, утверждавшие, что пришельцы похитили их… и изучали… иногда оперировали. То были врачи из космоса, исследователи великого внешнего мира. Но это было не самое важное. Самое важное…

Эд произносил эту фразу, подумал Ральф. Он произнес ее в тот вечер, когда звонил мне и предупреждал, чтобы я держался подальше от него и его интересов. Он говорил, что это врач рассказал ему про Малинового короля, Центурионов и про все остальное.

— Да, — прошептал Ральф. Его спина быстро покрывалась гусиной кожей. — Да, он так говорил. «Мне сказал врач. Маленький лысый врач».

Добравшись до окна, он увидел, что незнакомцы все еще оставались там, хотя и перешли с крыльца Мэй Лочер на тротуар, пока он выуживал свой бинокль. Они стояли прямо под одним из этих чертовых оранжевых фонарей. Ощущение Ральфа, будто Харрис-авеню похожа на опустевшую сцену после вечернего спектакля, вновь вернулось и охватило его с дикой, небывалой силой, но… уже по-другому. Прежде всего сцена больше не была пуста, не так ли? Какой-то зловещий, затянувшийся далеко за полночь спектакль разыгрывался на площадке, которую эти два непонятных существа внизу, без всяких сомнений, считали абсолютно пустой сценой.

Что бы они стали делать, если бы узнали, что у них есть аудитория? — мысленно спросил Ральф. Что бы они сделали со мной?

Лысые врачи теперь вели себя как люди, почти пришедшие к какому-то соглашению. В данный момент они, по мнению Ральфа, совсем не походили на врачей, несмотря на свои комбинезончики, — они были похожи на двух работяг, выходящих с завода или фабрики. Эти парни, явно приятели, остановились на секунду за главными воротами, чтобы закончить начатое обсуждение какого-то вопроса, которое не могло подождать даже до ближайшего бара в квартале отсюда, поскольку в любом случае оно займет одну-две минуты; до абсолютного согласия оставалось обменяться двумя-тремя фразами.

Ральф вынул бинокль из футляра, поднес его к глазам и потратил секунды две на недоуменную возню с колесиком фокуса, прежде чем догадался, что забыл сиять колпачки с линз. Он сдернул их и снова поднес бинокль к глазам. На сей раз две фигуры, стоящие под уличным фонарем, тут же впрыгнули в поле его зрения — крупные, хорошо освещенные, но не в фокусе. Он снова повернул маленькое колесико между окулярами, и изображение обоих мужчин почти сразу же стало резким. У Ральфа перехватило дыхание.

Взгляд, которым он окинул их, был очень коротким; прошло не больше трех секунд перед тем, как один из людей (если они были людьми) кивнул и положил ладонь на плечо своего коллеги. Потом они оба отвернулись, подставив взгляду Ральфа лишь свои лысые головы и гладкие белые спины. Самое большее — три секунды, но за этот короткий отрезок времени Ральф увидел достаточно, чтобы ему стало здорово не по себе.

Он побежал за биноклем по двум причинам, которые были продиктованы его неспособностью продолжать верить, что это сон. Во-первых, он хотел увериться, что сможет узнать этих людей в случае необходимости. Во-вторых (эта причина была менее приемлема для его сознания, но ничуть не менее важна), он хотел рассеять свое неприятное ощущение, будто он сам вошел в некий потусторонний контакт.

Вместо того чтобы рассеять это ощущение, короткий взгляд в бинокль усилил его. У маленьких лысых врачей, казалось, на самом деле не было черт лица. Лица у них были, да — глаза, носы, рты, — но они казались такими же взаимозаменяемыми, как хромированные молдинги на одинаковых моделях машин. Они могли бы быть близнецами, но такого впечатления у Ральфа не возникло. На его взгляд, они больше походили на манекены в витрине со снятыми на ночь париками; их сверхъестественное сходство казалось результатом не генетического отбора, а массового производства.

Единственным странным свойством, которое он сумел выделить и назвать, была неестественная гладкость их кожи — ни у одного из них не было видно ни единой морщинки или складочки. Ни пятнышка, ни родинки, ни шрама, хотя Ральф и понимал, что такие черточки можно не разглядеть даже в сильный бинокль. Помимо гладкости и необычного отсутствия морщинок на коже, все остальные странности стали казаться очень субъективными. И потом, он видел их так чертовски недолго! Если бы ему удалось достать бинокль быстрее, без акробатических трюков со стулом и рыболовным сачком, и если бы он сразу сообразил, что на линзы надеты колпачки, а не тратил время на возню с колесиком резкости, он смог бы избавиться — частично или полностью — от того беспокойства, которое испытывал сейчас.

Они выглядят набросками, подумал он за мгновение до того, как они повернулись к нему спиной. Вот что, по-моему, мучает меня. Не одинаковые лысые головы, не одинаковые белые комбинезончики и даже не отсутствие морщинок, а то, что они выглядят набросками: глаза — просто кружочки, маленькие розовые уши — просто загогулины, выведенные фломастером, рты — пара быстрых небрежных мазков бледно-розовой акварельной краской. На самом деле они не похожи ни на людей, ни на пришельцев; они похожи на беглые наброски чего-то… ну, сам не знаю чего.

В одном он был точно уверен: док № 1 и док № 2 были заключены в яркие ауры, которые в бинокле казались зеленовато-золотистыми и были наполнены оранжево-красными крапинками, похожими на искры, взметающиеся вверх из костра. Эти ауры передавали Ральфу ощущение силы и жизненной энергии, чего никак не выражали их неинтересные, лишенные черт лица.

Лица? Я не уверен, что смогу узнать их снова, даже под дулом револьвера. Они словно сделаны так, чтобы моментально стереться из памяти. Если они останутся лысыми, то конечно — никаких проблем. Ну а если они наденут парики и усядутся так, чтобы я не видел, какие они маленькие? Может быть… отсутствие черточек и поможет… а может, и нет. Хотя ауры… эти зеленовато-золотистые ауры с мелькающими в них красными крапинками… Я узнаю их везде. Но что-то с ними не так, верно? Что же?

Ответ возник в мозгу Ральфа так же неожиданно и легко, как эти два существа оказались в поле его зрения, когда он наконец вспомнил, что нужно снять колпачки с линз бинокля. Оба маленьких доктора были окутаны яркими аурами, но… ни у одного не было «воздушного шарика», вздымавшегося от лысой макушки. Ни малейшего признака такового.

Они брели вниз по Харрис-авеню, в направлении Страуфорд-парка, двигаясь с легкой небрежностью двух друзей, вышедших на воскресную прогулку. Прямо перед тем, как они покинули яркий круг света под уличным фонарем возле дома Мэй Лочер, Ральф слегка опустил бинокль так, что стал виден предмет, который док № 1 держал в правой руке. Это оказался не нож, как ему показалось сначала, но все равно это был не тот предмет, который принес бы успокоение при виде его в руке отходящего от чужого дома незнакомца в глухой ночной час.

Это были длинные стальные ножницы.

4

Ральфа вновь охватило чувство, будто его безжалостно подталкивают к пасти туннеля, в котором его поджидают всевозможные неприятности, только теперь оно сопровождалось ощущением панического страха, поскольку, казалось, последний сильный толчок произошел в то время, пока он спал и видел во сне свою мертвую жену. Что-то внутри его хотело заорать от ужаса, и Ральф понимал, что, если он не предпримет чего-нибудь, чтобы немедленно успокоить это, он скоро будет орать во всю глотку. Он закрыл глаза и принялся делать глубокие вдохи и выдохи, с каждым пытаясь представить себе какие-то разные продукты: помидоры, картофель, сандвич, мороженое, брюссельскую капусту. Доктор Джемал обучил Кэролайн этой простейшей технике расслабления, которая нередко снимала ее головные боли до того, как те успевали набрать полную силу; даже в последние шесть недель, когда опухоль окончательно вышла из-под контроля, эта техника иногда срабатывала, и сейчас она помогла Ральфу справиться с паникой. Сердцебиение его начало замедляться, и дикое желание заорать стало проходить.

Продолжая делать глубокие вдохи и выдохи и думать

(яблоко, груша, кусок лимонного пирога)

о еде, Ральф аккуратно надел колпачки на линзы бинокля.

Руки у него все еще дрожали, но уже не так сильно, чтобы совсем не слушаться. Как только колпачки оказались на своих местах, а бинокль — в футляре, Ральф очень осторожно поднял левую руку и взглянул на повязку. В середине на ней образовалось красное пятно размером с таблетку аспирина, но, кажется, оно не увеличивалось. Хорошо.

В этом вовсе нет ничего хорошего, Ральф.

Справедливо сказано, но никак не поможет определить, что же на самом деле произошло или что теперь нужно делать. Первым делом следовало вытеснить на время из головы жуткий сон про Кэролайн и решить, что же все-таки случилось.

— Я не спал с того момента, как ударился об пол, — сообщил Ральф пустой комнате. — Я знаю это, и я знаю, что видел тех людей.

Да. Он действительно видел их и зеленовато-золотистые ауры вокруг них. И тут он был не одинок; Эд Дипно тоже видел по меньшей мере одного из них. Ральф готов был бы спорить об этом хоть на ферму, если бы у него была ферма. Однако его рассудку не принес большого облегчения тот факт, что он и избивавший свою жену сосед-параноик видели одних и тех же маленьких лысых человечков.

И ауры, Ральф, — разве он не говорил что-то и про ауры тоже?

Ну, он не произносил именно этого слова, но тем не менее Ральф был совершенно уверен, что Эд говорил об аурах по меньшей мере дважды. «Ральф, мир иногда бывает полон разных цветов». Это было в августе, незадолго до того, как Джон Лейдекер арестовал Эда по обвинению в семейном насилии и совершении мелкого преступления. А потом еще, почти месяц спустя, когда Эд позвонил Ральфу по телефону: «Ты еще не видишь цветов?»

Сначала цвета, теперь маленькие лысые врачи; так недолго появиться и самому Малиновому королю. И помимо всего этого, что прикажете делать с только что увиденным в окно?

Ответ пришел с неожиданной, но радостно встреченной ясностью. Главное, как он понял, заключалось не в состоянии его рассудка, не в аурах, не в маленьких лысых врачах, а в Мэй Лочер. Он только что видел, как двое незнакомцев вышли посреди ночи из дома миссис Лочер, и… один из них нес потенциально смертельное оружие.

Ральф потянулся через футляр с биноклем, взял телефон и набрал 911.

5

— Офицер Хейген слушает, — раздался женский голос. — Чем могу вам помочь?

— Тем, что выслушаете внимательно и будете действовать быстро, — звонко произнес Ральф. Выражение мутной нерешительности, бывавшее у него столь часто с середины лета, исчезло; сидя совершенно прямо в своем кресле с откидной спинкой с телефоном на коленях, он выглядел не на семьдесят, а на полные сил и цветущие пятьдесят пять. — Вы можете спасти жизнь женщины.

— Сэр, будьте добры назвать ваше имя и…

— Будьте добры не перебивать меня, офицер Хейген, — сказал человек, который не мог даже запомнить последние четыре цифры телефона киноцентра Дерри. — Я недавно проснулся, не мог уснуть и решил немного посидеть. Мои окна выходят на верхнюю часть Харрис-авеню. Только что я видел…

Тут Ральф на одно короткое мгновение запнулся, думая не о том, что видел, а о том, что он хотел сказать офицеру Хейген про увиденное. Ответ пришел так же легко и быстро, как само решение позвонить в экстренную службу.

— Я видел двух мужчин, выходивших из дома, расположенного выше магазина «Красное яблоко». Дом принадлежит женщине по имени Мэй Лочер. Пишется Л-О-Ч-Е-Р, первая буква «Л», как в «Лексингтоне». Миссис Лочер тяжело больна. Никогда раньше я этих двух мужчин не видел. — Он снова сделал паузу, но на этот раз сознательно, желая достичь максимального эффекта. — Один из них держал в руке ножницы.

— Адрес дома? — спросила офицер Хейген. Голос ее звучал достаточно спокойно, но Ральф чувствовал, что включил множество сигнальных лампочек у нее в голове, — Я не знаю, — сказал он. — Посмотрите в телефонном справочнике, офицер Хейген, или просто прикажите вашим сотрудникам разыскать желтый домик с розовым карнизом в половине квартала или около того от «Красного яблока». Им, наверное, придется воспользоваться фонариками, чтобы обнаружить его, из-за этих чертовых оранжевых уличных ламп, но они его найдут. — Да, сэр, я не сомневаюсь, что найдут, но мне все равно нужны ваша фамилия и адрес для протоко…

Ральф тихонько повесил трубку на рычаг. Он просидел, не отрывая от нее глаз, почти минуту, ожидая звонка.

Когда звонка не последовало, он решил, что или у них нет новомодной системы определителя, какую он видел в детективах по телику, или система не была включена. Это хорошо. Но это не решало проблемы, что ему делать и говорить, если Мэй Лочер вытащат из ее безвкусного желто-розового домика разрезанную на куски, хотя и давало ему еще немного времени на размышления.

Внизу Харрис-авеню оставалась тихой и безлюдной, освещенная лишь лампами высокого накаливания, расходившимися в обе стороны, как перспектива в каком-то сюрреалистическом сне. Спектакль — короткий, но исполненный драматизма, — казалось, был окончен. Сцена — снова пуста. Она…

Нет, все-таки не совсем пуста. Прихрамывая, из аллейки между «Красным яблоком» и соседним магазинчиком «Добротные хозяйственные товары» вышла Розали. Вылинявший ошейник болтался у нее на шее. Сегодня был не четверг, никто не выставил мусорных корзин для нее, и она быстро двигалась вверх по тротуару, пока не добралась до дома Мэй Лочер. Там она остановилась и опустила свой нос (глядя на этот длинный и довольно красивый нос, Ральф подумал, что где-то в родословной Розали должна была присутствовать колли).

Ральф заметил, что на асфальте виднелось какое-то мерцание. Он снова вытащил бинокль из футляра и направил его на Розали. При этом его мысли вновь обратились к 10 сентября — на сей раз к его встрече с Биллом и Лоис у входа в Страуфорд-парк. Он вспомнил, как Билл обнял Лоис за талию и повел ее вверх по улице; вспомнил, как эта парочка напомнила ему Джинджер Роджерс и Фреда Астора. И яснее всего он вспомнил призрачные следы, которые оставляли эти двое за собой. У Лоис они были серые, у Билла — оливково-зеленые. Тогда он принял их за галлюцинацию — в те старые добрые денечки, еще до того, как он начал привлекать к себе внимание придурков вроде Чарли Пикеринга и видеть маленьких лысых врачей посреди ночи.

Розали принюхивалась к такому же следу. След был того же зеленовато-золотистого цвета, как и ауры, окружавшие лысого дока № 1 и лысого дока № 2. Ральф медленно отвел бинокль от собаки и увидел еще следы, двойной полоской спускавшиеся по тротуару в направлении парка. Они таяли — Ральф почти видел, как они тают, пока он смотрит на них, — но они были там.

Ральф опять навел бинокль на Розали, неожиданно ощутив громадную волну нежности к паршивой старой дворняге… А почему бы и нет? Если ему требовалось окончательное и абсолютное доказательство того, что он действительно видел все то, что будто бы видел, то Розали как раз и являлась таковым.

Если бы здесь была крошка Натали, она бы тоже увидела их, подумал Ральф… А потом его былые сомнения попытались вернуться. И вправду бы увидела? В самом деле? Он думал, что видел, как малышка хваталась за прозрачные ауры, оставленные его пальцами. И он был уверен, что она агукала при виде призрачного зеленого дымка, струившегося с цветов на кухне, но откуда ему знать наверняка? Как может хоть кто-нибудь знать наверняка, на что смотрит и к чему тянется ребенок?

Но Розали… посмотри, прямо вон там, видишь?

Единственная проблема с этим, сообразил Ральф, заключалась в том, что он не видел следов, пока Розали не начала принюхиваться к тротуару. Может, она принюхивалась к запаху, оставшемуся от подошв почтальона, а то, что он видел, было создано не чем иным, как его усталым, изголодавшимся по сну рассудком… как и сами лысые врачи.

Приближенная линзами бинокля Розали теперь двинулась вниз по Харрис-авеню, опустив нос к тротуару и медленно виляя из стороны в сторону своим истрепанным хвостом. Она металась от зеленовато-золотистых следов, оставленных доком № 1, к следам, оставленным доком № 2, а потом вновь к следам дока № 1. Итак, почему бы тебе не объяснить, за чем следует та сука, Ральф? Ты думаешь, это возможно, чтобы собака шла по следу долбаной галлюцинации? Это не галлюцинация; это следы. Настоящие следы. Следы белых человечков, за которыми просила тебя наблюдать Кэролайн. Ты это знаешь. Ты видишь это.

— Однако это безумие, — сказал он самому себе. — Безумие!

Но так ли? Так ли на самом деле? Сон мог оказаться чем-то большим, чем сон. Если существует такая вещь, как гиперреальность — а он теперь мог показать под присягой, что существует, — тогда, быть может, существует и такая штука, как предвидение. Или призраки, приходящие во сне и предсказывающие будущее. Кто знает? Это было так, словно распахнулась какая-то дверь в стене реальности, и… теперь из нее вылетали неприятные штуковины всех сортов.

В одном он был точно уверен: следы действительно были. Он видел их, Розали чуяла их, и с этим все было ясно. Ральф обнаружил ряд странных и интересных вещей за шесть месяцев своих преждевременных пробуждений, и одна из них заключалась в том, что способность человека к самообману, похоже, достигает своего низшего уровня между тремя и шестью утра, а сейчас уже как раз…

Ральф подался вперед, чтобы увидеть часы на стене в кухне. Как раз миновало три тридцать. Угу.

Он снова поднял бинокль и увидел, что Розали все еще трусит по следу лысых докторишек. Если бы кто-нибудь прогуливался по Харрис-авеню прямо сейчас — вряд ли, учитывая ранний час, но не совсем невозможно, — он не увидел бы ничего, кроме бродячей дворняги с грязной шерстью, бесцельно принюхивающейся к тротуару, как делают все необученные бесхозные псы. Но Ральф видел, к чему принюхивалась Розали, и в конце концов разрешил себе поверить собственным глазам. Он мог взять назад это разрешение, как только взойдет солнце, но сейчас он точно знал, что видит.

Вдруг голова Розали задралась кверху. Уши у нее встали торчком. На одно мгновение она стала почти красивой, как бывает красив охотничий пес, принявший стойку. Потом, за несколько секунд до того, как фары машины, приближавшейся к перекрестку Харрис-авеню с Уитчэм-стрит, осветили улицу, она побежала назад, откуда пришла, хромающей зигзагообразной трусцой, и Ральфу вдруг стало жаль суку. Если разобраться, то кто такая Розали, как не еще одна старая перечница с Харрис-авеню, не имеющая даже таких маленьких удовольствий в жизни, как редкие посиделки с джином и покер по маленькой в компании себе подобных? Она нырнула обратно на аллейку между «Красным яблоком» и магазинчиком хозтоваров за мгновение до того, как патрульная машина полиции Дерри завернула за угол и медленно поплыла по улице. Ее сирена была выключена, но вертящиеся мигалки работали. Они окрашивали спящие жилые домики и маленькие конторы, расположившиеся в этой части Харрис-авеню, сменяющимися вспышками красного и голубого цветов.

Ральф положил бинокль на колени, подался вперед, уперся локтями в колени и стал внимательно наблюдать.

Сердце у него билось так сильно, что он ощущал его удары в висках.

Миновав «Красное яблоко», патрульная машина поползла еще медленнее. Встроенный в ее правый бок фонарь вспыхнул, и его луч заскользил по фасадам спящих домиков на противоположной стороне улицы. Он также осветил таблички с номерами домов, вделанные возле дверей или прикрепленные к столбикам крылец. Когда луч выхватил номер дома Мэй Лочер (86-й — увидел Ральф, причем ему не понадобился для этого бинокль), стоп-сигналы у патрульной тачки вспыхнули и машина остановилась. Из нее вылезли двое полицейских в форме и пошли к дорожке, ведущей к дому, не замечая ни человека, следившего за ними из темного окна на втором этаже дома напротив, ни тающих зеленовато-золотистых следов, по которым они шли. Они стали совещаться, и Ральф снова поднял бинокль, чтобы получше разглядеть их. Он был почти уверен, что более молодой из двух полицейских в форме был тот самый, который приходил с Лейдекером в дом Эда, когда Эда арестовали. Нолл? Так его звали? — Нет, — пробормотал Ральф. — Нелл. Крис Нелл. Или, может быть, Джесс.

Нелл и его партнер, кажется, затеяли серьезную дискуссию о чем-то — гораздо более серьезную, чем та, что устроили перед своим уходом маленькие лысые врачи. Спор закончился тем, что легавые вытащили оружие и, идя друг за другом, взобрались по узким ступенькам крыльца миссис Лочер. Нелл шел первым. Он нажал кнопку звонка, подождал немного, а потом нажал снова. На этот раз он не отпускал кнопку добрых пять секунд. Они еще немного подождали, а потом второй легавый оттолкнул Нелла и сам надавил на кнопку. Может, этот владеет секретным-искусством-звонков-в-дверь, подумал Ральф. Наверное, научился этому, позвонив по рекламному объявлению розенкрейцеров[40]. Даже если так, на сей раз техника его подвела. Никто по-прежнему не отвечал, и Ральфа это не удивило. Даже если не брать в расчет странных лысых человечков с ножницами, Ральф сомневался в том, что Мэй Лочер — жива она или мертва — сейчас в состоянии встать с постели.

Но если она прикована к постели, у нее может быть компаньонка — кто-то, кто приносит ей еду, помогает совершать туалет или подкладывает судно…

Крис Нелл — или Джесс — снова приблизился к звонку. На этот раз он надавил на кнопку по старой доброй технике: «Уа-уа-уа, именем-закона-откройте!» — левым кулаком. В правой руке он по-прежнему держал револьвер, прижимая ствол к бедру.

Жуткая картина, ничуть не менее ясная и реалистичная, чем ауры, которые он видел, неожиданно заполонила рассудок Ральфа. Он увидел лежащую в постели женщину с прозрачной пластиковой кислородной маской, закрывающей рот и нос. Над маской ее остекленевшие глаза слегка вылезли из глазниц, а ниже — ее горло раскрылось в широкой рваной улыбке. Постельное белье и ночная сорочка на груди женщины пропитаны кровью. Недалеко от кровати, на полу, лицом вниз лежит труп другой женщины — компаньонки. На спине сквозь розовую ночную сорочку виднеется с полдюжины колотых ранок, нанесенных острыми концами ножниц дока № 1. И Ральф точно знал, что, если приподнять ночную сорочку и рассмотреть ее внимательней, каждое отверстие будет похоже на его собственную ранку под мышкой… что-то вроде засвеченной точки на фотографии, сделанной ребенком, который только учится печатать.

Ральф попытался отогнать жуткое видение. Оно не пропадало. Он ощутил тупую боль в руках и увидел, что сжимает их в кулаки; ногти вонзились в ладони. Он с усилием заставил ладони разжаться и положил их на колени. Теперь его внутренний глаз видел, как женщина в розовой ночной рубашке тихонько шевелится — она была еще жива. Но жить ей осталось недолго. Скорее всего недолго, если только эти два кретина не попытаются предпринять что-то более продуктивное, чем просто торчать на крыльце и по очереди стучать в дверь или извлекать трели из звонка.

— Ну давайте же, ребята, — сказал Ральф, стискивая руками колени. — Давайте, ну же, сделайте что-нибудь, чего вы медлите?

Ты ведь знаешь, все, что ты видишь, происходит только у тебя в голове, не так ли? — с тревогой спросил он себя. Я хочу сказать, там могут лежать две мертвые женщины, конечно, могут лежать, но ты не знаешь этого, верно? Это ведь не как с аурами или со следами…

Нет, это было не как с аурами или со следами, и да, он это знал. Еще он знал, что никто не отвечает на звонки в дверь в доме 86 по Харрис-авеню, и это было не очень похоже на старую школьную подружку Билла Макговерна по Кардвилю. Он не видел крови на ножницах, которые держал в руке док № 1, но, учитывая неважное качество старого цейсовского бинокля, это мало что доказывало. К тому же док мог вытереть их насухо перед уходом. Не успела эта мысль как следует оформиться в мозгу Ральфа, как его воображение нарисовало кровавое полотенце, валяющееся возле мертвой компаньонки в розовой ночной рубашке.

— Ну давайте же, вы! — тихо вскрикнул Ральф. — Господи Иисусе, неужели вы оба собираетесь стоять тут всю ночь?

Свет новых фар прорезал Харрис-авеню вверху. Это был «форд-седан» без полицейских опознавательных знаков, но со вспыхивающей красной мигалкой. Вылезший оттуда мужчина был в штатском — в серой поплиновой ветровке и голубом вязаном берете. Ральф на мгновение ощутил надежду, что вновь прибывший окажется Джоном Лейдекером, хотя Лейдекер говорил ему, что появится не раньше полудня, но ему не понадобилось прибегать к помощи бинокля, чтобы удостовериться, что это не он. Мужчина был намного худее и с темными усами. Легавый № 2 пошел по дорожке ему навстречу, пока Крис-или-Джесс Нелл зашел за угол дома Мэй Лочер. Последовала одна из тех пауз, которые не увидишь в фильмах — их обычно вырезают. Легавый № 2 сунул свой револьвер обратно в кобуру. Они с вновь прибывшим детективом стояли у крыльца миссис Лочер, явно что-то обсуждая и время от времени поглядывая на закрытую дверь. Один раз полицейский в форме сделал шаг или два в том направлении, куда ушел Нелл. Детектив вытянул руку и ухватил его за плечо, удержав на месте. Они поговорили еще немного. Ральф сильнее стиснул рукой колено и издал горлом тихий раздраженный звук.

Прошло еще несколько минут, а потом все произошло сразу и таким бестолковым, сумбурным и нерешительным образом, как бывает почти во всех чрезвычайных ситуациях. Подъехала еще одна полицейская машина (домик миссис Лочер и те, что стояли рядом, справа и слева, теперь купались в пересекающихся лучах красного и желтого цветов). Из нее вылезли еще двое полицейских в форме, открыли багажник и извлекли оттуда здоровенный агрегат, напомнивший Ральфу портативный инструмент для пыток. Он решил, что это устройство было «Челюстями жизни». После страшного наводнения весной 1985-го, повлекшего за собой гибель около двухсот человек — многие из которых утонули в собственных машинах, — школьники Дерри собрали деньги и купили такую штуковину.

Пока двое вновь прибывших полицейских тащили «Челюсти жизни» по тротуару, входная дверь дома, стоявшего выше на холме, рядом с домиком миссис Лочер, отворилась и чета Эберли, Стэн и Джорджина, вышли на свое крыльцо. Они были в одинаковых халатах, и седые волосы Стэна торчали дикими пучками, напомнившими Ральфу Чарли Пикеринга. Он поднял бинокль, быстро оглядел их любопытные возбужденные лица, а потом снова положил бинокль на колени.

Следующей подъехала машина «скорой помощи» из городской больницы Дерри. Как и у подъехавших полицейских автомобилей, ее сирена была отключена ввиду раннего часа, но красные мигалки, установленные вдоль всей крыши, бешено вращались. Все происходящее на другой стороне улицы казалось Ральфу эпизодом из его любимых фильмов про Грязного Гарри, только с выключенным звуком.

Двое легавых протащили «Челюсти жизни» на середину лужайки и уронили. Детектив в ветровке и берете повернулся к ним и поднял руки с открытыми ладонями на уровень плеч, словно говоря: Что, скажите на милость, вы собирались делать этой штуковиной? Вышибить эту проклятую дверь? В ту же самую секунду из-за дома вышел офицер Нелл. Он качал на ходу головой.

Детектив в берете резко повернулся, ринулся мимо Нелла и его партнера, взбежал по ступенькам, поднял ногу и сильным пинком вышиб входную дверь миссис Лочер. Он задержался, чтобы расстегнуть куртку, вероятно, желая иметь возможность легко дотянуться до револьвера, а потом прошел в дом не оглядываясь.

Ральф мысленно зааплодировал.

Нелл и его партнер неуверенно переглянулись, а потом последовали за детективом вверх по ступенькам крыльца и — в распахнутую дверь. Ральф подался еще дальше вперед, сидя в своем кресле, и теперь очутился так близко к окну, что его дыхание оставляло маленькие бутончики тумана на стекле. Трое мужчин в белых штанах, казавшихся оранжевыми в свете уличных фонарей, вылезли из машины «скорой помощи». Один из них распахнул задние дверцы. И все трое остались просто стоять там, засунув руки в карманы курток и ожидая, понадобятся ли они. Двое легавых, протащивших «Челюсти жизни» через лужайку миссис Лочер, переглянулись, пожали плечами, подняли агрегат и потащили его обратно к патрульной машине. На лужайке, в том месте, где они уронили свой «дырокол», осталось несколько глубоких вмятин.

Пусть только с ней все будет в порядке, вот и все, подумал Ральф. Дай только Бог, чтобы с ней — и со всеми, кто был в доме, — все было в порядке.

В двери снова появился детектив, и сердце Ральфа дрогнуло, когда он сделал знак мужчинам, стоявшим у задних дверец «скорой». Двое из них вытащили носилки с капельницей на нижней подставке; третий остался на месте. Ребята с носилками пошли по дорожке к дому быстрым шагом, но не бегом, и, когда санитар, оставшийся у машины, вытащил пачку сигарет и закурил, Ральф понял — сразу, совершенно ясно и без всяких сомнений, — что Мэй Лочер мертва.

6

Стэн и Джорджина Эберли подошли к низкой изгороди, отделявшей их передний садик от палисадника миссис Лочер. Они обнимали друг дружку за талию и показались Ральфу похожими на близнецов Бобси — состарившихся, растолстевших и напуганных.

Стали выходить и другие соседи. То ли их разбудило бесшумное мелькание аварийных огней, то ли дело было в том, что телефонная линия на этом маленьком отрезке Харрис-авеню уже начала работать. Большинство из тех, кого видел Ральф, были старыми («Мы, ребята в золотых годочках», как любил называть их Билл Макговерн… разумеется, всегда сатирически приподнимая бровь) — мужчины и женщины, чей сон был и в лучшие времена хрупок и легко прерывался. Он неожиданно сообразил, что Эд, Элен и крошка Натали были самыми молодыми жителями Харрис-авеню, отсюда и до развилки… А теперь семья Дипно больше здесь не живет.

Я могу сходить туда, подумал он. Это не вызовет никаких подозрений. Просто еще один из ребят-в-золотых-годочках, по выражению Билла.

Только он не мог. Его ноги были мягкими, словно веревочка от пакетика чая, и он не сомневался, что стоит ему попытаться встать, и он тут же рухнет на пол как подкошенный. Поэтому он остался сидеть и смотреть из окна — смотреть на спектакль, разворачивающийся внизу, на сцене, которая раньше всегда пустовала в этот час… если, конечно, не считать редких вылазок Розали. Это был спектакль, который создал он сам одним-единственным анонимным телефонным звонком. Он видел, как санитары снова появились с носилками, на этот раз двигаясь медленнее из-за привязанного к носилкам накрытого простыней тела. Резкие вспышки голубых и красных огней мелькали по этой простыне и очертаниям ног, бедер, рук, шеи и головы под ней.

Вдруг Ральф снова нырнул в свой сон. Он увидел под простыней свою жену — не Мэй Лочер, а Кэролайн Робертс, — и ему стало страшно, что череп ее вот-вот лопнет и черные жуки, разжиревшие на мясе ее зараженного мозга, начнут выплескиваться оттуда.

Ральф поднес ладони к глазам. Какой-то звук — нечленораздельный возглас горя и ярости, ужаса и слабости — вырвался из его горла. Он долго сидел так, страстно желая, чтобы ему никогда не довелось увидеть всего этого, и слепо надеясь, что, если туннель действительно существует, ему все-таки не придется лезть в него. Ауры были странными и прекрасными, но в них всех не хватало красоты, чтобы скрасить одно мгновение того жуткого сна, в котором он обнаружил свою жену, закопанную в песок ниже линии прилива; не хватало прелести, чтобы сгладить кошмарный ужас его потерянных бессонных ночей или вид этой накрытой простыней фигуры, которую вытаскивали на носилках из дома на противоположной стороне улицы.

Он испытывал нечто гораздо большее, чем обыкновенное и естественное желание, чтобы этот спектакль закончился; сидя там прижав ладони к векам зажмуренных глаз, он страстно желал, чтобы все это закончилось — все на свете. В первый раз за все двадцать пять тысяч дней своей жизни Ральф Робертс действительно хотел умереть.

Глава 9

1

На стене квадратной комнатки, служившей офисом Джону Лейдекеру, была наклеена киношная афишка, купленная, должно быть, за пару долларов в одном из местных видеомагазинчиков. На ней был изображен слоненок Думбо, парящий в небе при помощи своих распростертых волшебных ушей. На мордашку Думбо был наклеен снимок головы Сюзан Дэй с аккуратно вырезанным местом для хобота. Внизу, на нарисованной земле, кто-то изобразил указатель с надписью: ДЕРРИ 250.

— О, забавно, — сказал Ральф.

Лейдекер рассмеялся:

— Политически не очень-то корректно, верно?

— Думаю, это не требует доказательств, — сказал Ральф, размышляя, как бы отнеслась к плакату Кэролайн и, кстати, как бы отнеслась к нему Элен. Холодный облачный понедельник перевалил за полдень — было без десяти два, и они с Лейдекером только что пришли сюда из здания окружного суда Дерри напротив, где Ральф написал заявление о своей вчерашней стычке с Чарли Пикерингом. Его допросил помощник окружного прокурора, по мнению Ральфа, выглядевший так, будто он начнет бриться не раньше чем через годик-другой.

Лейдекер, как и обещал, сопровождал Ральфа — сидел в уголке кабинета помощника окружного прокурора и молчал. Его обещание угостить Ральфа чашечкой кофе оказалось почти преувеличением — из кофеварки «Силекс», стоявшей в углу захламленной комнаты отдыха полицейского участка на втором этаже, вытекала кошмарного вида бурда. Ральф сделал осторожный глоток и с облегчением ощутил, что на вкус жидкость чуть лучше, чем на вид.

— Сахар? Сливки? — спросил Лейдекер. — Револьвер, чтобы расстрелять этот агрегат?

Ральф улыбнулся и покачал головой:

— На вкус неплохой… Хотя вряд ли стоит доверять моему суждению. Прошлым летом я урезал свой рацион до двух чашек в день, и теперь любой кофе для меня — райское наслаждение.

— Как у меня с сигаретами — чем меньше курю, тем они приятнее. Сучье дело — дурная привычка. — Лейдекер вытащил свою маленькую коробочку с зубочистками, вытряхнул одну и вставил в уголок рта. Потом он поставил свою чашку на монитор компьютера, подошел к плакату со слоненком Думбо и принялся отковыривать с него кусочки скотча, которыми тот был прикреплен к стене за уголки.

— Не стоит делать это из-за меня, — сказал Ральф. — Это ваш кабинет.

— Неверно. — Лейдекер отодрал аккуратно вырезанную фотографию Сюзан Дэй с плаката, скомкал и швырнул в мусорную корзину. Потом он принялся сворачивать сам плакат в маленькую тугую трубочку.

— Да? Тогда как вышло, что на двери табличка с вашим именем?

— Имя мое, но кабинет принадлежит вам и вашим приятелям-налогоплательщикам, Ральф. Равно как и любому кретину из теленовостей с мини-камерой, которому случится забрести сюда, и стоит этому плакату появиться в полуденных новостях, как я окажусь по уши в дерьме. Я забыл снять его, когда уходил в пятницу вечером, и отсутствовал почти весь уик-энд — редкий случай для меня, можете мне поверить.

— Как я понимаю, не вы его повесили. — Ральф пожал плечами, убрал какие-то бумаги с единственного стула в крошечном кабинете и сел.

— Не-а. Ребята устроили для меня пирушку в полдень в пятницу. С тортом, мороженым и подарками. — Лейдекер порылся в своем столе, вытащил резинку, натянул ее на плакат, чтобы тот не развернулся, глянул одним вытаращенным глазом на Ральфа через трубочку плаката, а потом швырнул ее в мусорную корзину. — Я получил набор трусиков на недельку с вырезанными мошонками, флакон вагинального шампуня с земляничным запахом, пакет брошюрок «Друзей жизни» против абортов — вернее, пародий на такие брошюрки, включая комикс «Нежелательная беременность Денизы» — и вот этот плакат.

— Я полагаю, пирушку устроили не в честь дня рождения, м-м-м?

— Не-а. — Лейдекер хрустнул костяшками пальцев и вздохнул, уставясь в потолок. — Ребята отмечали мое спецпоручение.

Ральф увидел бледное мерцание голубой ауры вокруг лица и плеч Лейдекера, но на этот раз ему не пришлось делать усилий, чтобы расшифровать его.

— Сюзан Дэй, так? Вам поручили обеспечивать ее безопасность, пока она будет в нашем городе?

— В самую точку. Разумеется, тут будет полиция штата, но в подобных ситуациях они, как правило, налегают на контроль за уличным движением. Может быть, появится кое-кто из ФБР, но эти в основном держатся в тени, щелкают фотоаппаратами и обмениваются секретными знаками своего клуба.

— Но у нее, кажется, есть и своя служба охраны?

— Да, но я не знаю, сколько их и насколько они хороши. Сегодня утром я разговаривал с их главным — он по крайней мере неглуп, — но мы обязаны задействовать и наших ребят. Пятерых, согласно полученному мной в пятницу распоряжению. То есть я сам и еще четверо парней, которые вызовутся добровольно, как только я прикажу им. Наша задача… обождите минутку… вам это понравится… — Лейдекер порылся в бумагах на своем столе, нашел ту, которую искал, и вытащил ее. — …Обеспечить усиленное присутствие и высокую заметность.

Он кинул бумагу обратно на стол и ухмыльнулся Ральфу. Веселья в этой ухмылке было не много.

— Иначе говоря, если кто-нибудь попытается пристрелить эту сучку или обрызгать ее шампунем с кислотой, мы хотим, чтобы Лизетт Бенсон и другие телеидиоты хотя бы отметили тот факт, что мы там находились. — Лейдекер глянул на свернутый в трубку плакат, валявшийся в его мусорной корзине, и сплюнул на него. — Как вы можете так невзлюбить кого-то, если вы даже ни разу не встречались с ней?

— Я не просто невзлюбил ее, Ральф… Твою мать, я ее ненавижу. Послушайте… Я католик, моя любимая мамочка была католичкой, мои дети — если у меня когда-нибудь будут дети — будут прислуживать у алтаря собора Святого Иосифа. Прекрасно. Быть католиком — прекрасно. Разрешается даже есть мясо по пятницам. Но если вы решили, что мое католичество означает, будто я жажду снова ввести закон, запрещающий аборты, то вы промахнулись. Понимаете, я — тот католик, которому приходится допрашивать парней, избивающих своих детей резиновыми подтяжками или спихивающих их с лестницы после ночки, проведенной за добрым ирландским виски и сентиментальными беседами про своих мамочек.

Лейдекер полез себе под рубашку и вытащил оттуда маленький золотой медальон. Он положил его на кончики пальцев и протянул Ральфу:

— Мария, Матерь Иисуса. Я ношу это с тех пор, как мне минуло тринадцать. Пять лет назад я арестовал парня, носившего точно такой же. Он сварил в кипятке своего двухлетнего пасынка. Я говорю вам правду — так оно и было. Парень поставил на огонь большую кастрюлю с водой, и, когда та закипела, он взял ребенка за щиколотки и кинул его в кастрюлю, словно креветку. Почему? А потому, сообщил он нам, что парнишка не переставал мочиться в постель. Я видел тело, и вот что я вам скажу: после того, как вам доведется взглянуть на такое, те фотографии вакуумных абортов, что обожают демонстрировать ублюдки из «Права на жизнь», выглядят не так уж погано.

Голос Лейдекера слегка дрогнул.

— Лучше всего я запомнил, как тот парень плакал и как он держался за медальон с Девой Марией, висевший у него на шее. И как все время повторял, что хочет пойти исповедаться. Вселяет большую гордость за мое католичество, Ральф… Так-то вот… Словом, я считаю, будь кто хоть папой римским, он не имеет права на собственное суждение по этому вопросу, пока у него самого нет детей или он не провел хотя бы годик, ухаживая за детьми наркоманов.

— Ладно, — сказал Ральф. — В чем же ваша проблема с Сюзан Дэй?

— Она мутит весь гребаный котел! — рявкнул Лейдекер. — Она приезжает в мой город, и я должен защищать ее. Отлично. У меня есть хорошие ребята, и если нам чуть-чуть повезет, я думаю, мы скорей всего сможем выпроводить ее из Дерри с целой башкой и сиськами, торчащими в нужную сторону. Но как быть с тем, что может случиться до того? И тем, что будет после? Вы думаете, ее это хоть капельку колышет? Если уж на то пошло, вы думаете, тех, кто заправляет «Женским попечением», хоть сколько-нибудь колышут разные… побочные эффекты?

— Я не знаю.

— Защитники «Женского попечения» немного меньше склонны к насилию, чем «друзья жизни», но если отбросить все сраные нюансы, то, по сути, они мало чем отличаются. Знаете, с чего начался весь сыр-бор?

Ральф попробовал вызвать в памяти свой первый разговор о Сюзан Дэй — тот, что произошел у него с Гамом Дэвенпортом. На одно мгновение он почти ухватил его, но тот сразу же ускользнул. Бессонница вновь взяла верх. Он покачал головой.

— Зоны, — произнес Лейдекер и издал исполненный отвращения смешок. — Простые старые правила разбивки зон садовых участков. Забавно, правда? В начале этого лета двое из наших наиболее консервативных городских советников, Джордж Тэнди и Эмма Уитон, обратились с петицией к комитету по зонам, чтобы там пересмотрели зону, на которой находится «Женское попечение». Идея состояла в том, чтобы путем подтасовки вычеркнуть это место из списка существующих. Вряд ли я подобрал точный термин, но вы усекли, верно?

— Конечно.

— Угу. Тогда приверженцы «Свободного выбора» попросили Сюзан Дэй приехать в город и выступить с речью, чтобы помочь им объявить крестовый поход против мракобесов из «друзей жизни». Только все дело в том, что мракобесам так и не удалось перепланировать округ номер 7, и людям из «Женского попечения» это прекрасно известно! Черт, да ведь одна из их директоров, Джун Хэллидэи, сама состоит в городском совете. Они с этой сукой Уитон чуть не плюются друг в дружку, когда встречаются в зале… Перепланировка округа номер 7 с самого начала была утопией, потому что формально «Женское попечение» — это больница, точно такая же, как Домашний центр Дерри, и стоит тут тронуть лишь один камешек… Стоит изменить закон планировки зон, чтобы «Женское попечение» стало незаконным, то же самое произойдет с одной из трех больниц в округе Дерри — третьим по величине округе в штате Мэн. Стало быть, этого никак не могло произойти, и хрен с ним, поскольку прежде всего дело совершенно не в этом. Дело было в том, чтобы ссать-где-хочу и прямо-тебе-в-морду. Чтобы стать занозой в заднице. А для большинства из «Свободного выбора» — один из моих ребят зовет их «китобоями» — чтобы оказаться правыми.

— Правыми? Я что-то не улавливаю.

— Недостаточно того, что женщина может зайти туда и избавиться от маленькой назойливой рыбешки, растущей внутри ее, когда она захочет; защитники выбора жаждут поставить в споре точку. В глубине души они хотят, чтобы люди вроде Дэна Дальтона признали, что «китобои» правы, а этого никогда не будет. Скорее арабы и евреи решат, что воевали зря, и сложат оружие. Я поддерживаю право женщины сделать аборт, если она действительно в этом нуждается, но от защитников выбора, жаждущих быть святее римского папы, меня блевать тянет. На мой взгляд, они просто новые пуритане, убежденные, что, если ты не думаешь так, как они, ты попадешь в ад… Только, по их версии, это такое местечко, где по радио передают лишь народную музыку, а жрать дают только жареных цыплят.

— У вас это получается как-то очень недобро.

— Попробуйте посидеть три месяца на пороховой бочке, и посмотрим, как вы запоете. Скажите мне… Как по-вашему, воткнул бы Пикеринг вчера вам нож под мышку, если бы не «Женское попечение», «Друзья жизни» и Сюзан оставь-мою-святую-пуську-в-покое Дэй?

Ральф сделал вид, что серьезно обдумывает этот вопрос, но на самом деле он внимательно наблюдал за аурой Джона Лейдекера. Та была здорового темно-синего цвета, но по краям обрамлена быстро поднимающимся зеленым свечением. Ральфа интересовали именно края; ему казалось, он знает, что они означают.

В конце концов он сказал:

— Нет. Я думаю, нет.

— Я тоже. Вас ранило на войне, которая уже предрешена, Ральф, и вы — не последний. Но если вы сходите к «китобоям» — или к Сюзан Дэй, — и расстегнете рубашку, и скажете: «Это отчасти и ваша вина, так возьмите на себя вашу часть», — они всплеснут руками и скажут: «О нет, Господи, нет же, нам так жаль, что тебя ранили, Ральф, мы, защитники китов, питаем отвращение к насилию, но это не наша вина, мы обязаны не дать закрыть «Женское попечение», мы должны возводить баррикады из мужчин и женщин, и если для этого нужна капля чьей-то крови, то быть по сему». Но дело вовсе не в «Женском попечении», и именно это достает меня со страшной силой. Дело в…

— …абортах?

— Черт подери, да нет же! Право на аборт никто не отменял и не отменит в Мэне и в Дерри независимо от того, что скажет Сюзан Дэй в Общественном центре в пятницу вечером. Дело в том, чья команда — лучшая. В том, на чьей стороне Бог. В том, кто прав. Как бы я хотел, чтобы они просто спели «Мы чемпионы», а потом пошли и все надрались.

Ральф откинул голову и расхохотался. Лейдекер засмеялся вместе с ним.

— Итак, они просто задницы, — закончил он, пожимая плечами. — Но они наши задницы. Думаете, шутка? Я не шучу. «Женское попечение», «Друзья жизни», «Защита тела», «Хлеб насущный»… Все они — наши задницы. Задницы Дерри, и я на самом деле ничего не имею против того, чтобы охранять нас от нас самих. Я эту работу выбирал и ради этого продолжаю заниматься ею. Но вы должны простить мне мое бешенство от того, что меня заарканили охранять какую-то долговязую американскую красотку из Нью-Йорка, которая собирается залететь сюда, произнести зажигательную речь, а потом убраться, унося с собой еще парочку пресс-релизов и достаточно материала для главы пятой ее новой книжки… Глядя нам в глаза, она будет болтать о том, какое мы прелестное маленькое сообщество на зеленой травке, а когда вернется в свой особняк на Парк-авеню, станет рассказывать подружкам, как до сих пор никаким шампунем не может смыть со своих волос вонь от наших бумажных фабрик. Она баба, и этим все сказано… И если нам повезет, вся эта катавасия утихнет без жертв и без серьезных увечий.

Ральф уже не сомневался в том, что означают эти зеленоватые крапинки.

— Но вы боитесь, так? — спросил он.

Лейдекер удивленно взглянул на него:

— Заметно, да?

— Только чуть-чуть, — сказал Ральф и подумал: «Только в вашей ауре, Джон, а больше нигде. Только в вашей ауре».

— Ага, боюсь. В личном плане я боюсь провалить задание, в котором нет ни единого плюса, способного компенсировать все, что только может пойти наперекосяк. В профессиональном плане я боюсь, что с ней может что-то случиться во время моего дежурства. Наконец, в общественном плане я просто черт знает в каком ужасе от того, что случится, если произойдет столкновение и джинн вырвется из бутылки… Еще кофе, Ральф?

— Я пас. В любом случае мне уже скоро надо идти. Что будет с Пикерингом?

На самом деле его не особо беспокоила судьба Чарли Пикеринга, но здоровенный полицейский, наверное, счел бы странным, если бы он спросил про Мэй Лочер до того, как поинтересовался Пикерингом. И возможно, что-то бы заподозрил.

— Стив Андерсон — помощник окружного прокурора, который допрашивал вас, — и назначенный судом защитник Пикеринга, наверное, уже торгуются, пока мы с вами тут болтаем. Парень Пикеринга будет утверждать, что сумеет добиться для своего клиента — кстати, одна мысль, что Чарли Пикеринг может быть хоть чьим-то клиентом, давит мне на мозги — обвинения в нападении второй степени. Андерсон скажет, что пришла пора взяться за Пикеринга как следует и что он пойдет по покушению на убийство. Адвокат Пикеринга сделает вид, что поражен, и завтра ваш дружок будет обвинен в нападении первой степени со смертельным оружием и начнется судебное расследование. Потом, по всей видимости, в декабре, а скорее всего в начале будущего года, вас вызовут в качестве главного свидетеля.

— Залог?

— Вероятно, будет и залог — в пределах сорока тысяч долларов. Отпустить могут под десять процентов, если на остальное можно наложить лапу в случае побега, но у Чарли Пикеринга нет ни дома, ни машины, ни даже наручных часов «Таймекс». В конечном итоге он, похоже, отправится снова в Джанипер-Хилл, но на самом деле суть игры не в этом. На этот раз мы сумеем убрать его со сцены на вполне приличный срок, а с такими, как Чарли, в этом и состоит главная задача.

— Есть хоть какой-то шанс на то, что «Друзья жизни» могут внести за него залог?

— Не-а. Эд Дипно ошивался с ним большую часть прошлой недели — пили кофе вдвоем в «Бэйджел-шоп». Полагаю, Эд читал ему краткий курс про Центурионов и Бубнового короля…

— Эд называл его Малиновым королем…

— Пусть так, — махнув рукой, согласился Лейдекер. — Но, как я себе представляю, главным образом он объяснял, какая вы правая рука дьявола и как лишь смышленый, храбрый и целеустремленный парень вроде Чарли Пикеринга может убрать вас со сцены.

— В вашем изложении он выглядит расчетливым мудаком, — пробормотал Ральф. Он вспомнил того Эда Дипно, с которым играл в шахматы еще до того, как заболела Кэролайн. Тот Эд был интеллигентным, вежливым, цивилизованным человеком с огромным запасом доброты. Ральф все еще никак не мог совместить прежнего Эда с тем, которого впервые увидал в июле 1992-го. Последнего он мысленно назвал тогда «петух Эд».

— Не просто расчетливый мудак, а опасный расчетливый мудак, — возразил Лейдекер. — Чарли для него был лишь инструментом вроде фруктового ножика, которым чистят яблоко. Если у фруктового ножика отваливается лезвие, вы не бежите к точильщику, чтобы тот приделал новое; слишком много возни. Вы швыряете его в мусорную корзину и достаете новый фруктовый ножик. Вот так парни вроде Эда обращаются с ребятами вроде Чарли, а поскольку Эд и есть «Друзья жизни» — по крайней мере на данный момент, — вряд ли вам стоит беспокоиться, что Чарли выйдет под залог. Через несколько дней он станет куда более одинок, чем ремонтник канализационных труб. Понятно?

— Понятно, — сказал Ральф. Он слегка удивился, поймав себя на том, что жалеет Пикеринга. — Я еще хотел поблагодарить вас за то, что вы не дали упомянуть мое имя в газете… если, конечно, это сделали вы.

В полицейской хронике в «Дерри ньюс» была короткая заметка об инциденте, но в ней говорилось лишь, что Чарли Х.Пикеринг арестован в связи с «вооруженным нападением» в Публичной библиотеке Дерри.

— Иногда мы просим их оказать нам любезность, иногда они просят нас, — сказал Лейдекер, вставая. — Именно так и вертится реальный мир. Если бы придурки из «Друзей жизни» и педанты из защитников «Женского попечения» когда-нибудь поняли это, моя работа стала бы намного проще.

Ральф вытащил свернутый в трубку плакат со слоненком Думбо из мусорной корзины и поднялся из-за стола Лейдекера:

— Можно мне взять его? У меня есть одна знакомая девчушка, которой это может здорово понравиться через годик-другой.

Лейдекер энергично взмахнул рукой:

— Берите, ради Бога; считайте это маленькой премией за то, что вы добропорядочный гражданин. Только не просите мои трусики без мошонок.

Ральф рассмеялся:

— У меня и в мыслях не было.

— Серьезно, я очень благодарен вам за то, что вы зашли. Спасибо, Ральф.

— Не стоит. — Он потянулся через стол, пожал Лейдекеру руку и направился к двери. Он чувствовал себя как-то нелепо похожим на лейтенанта Коломбо из телевизионного шоу — не хватало ему разве что сигары и поношенного военного плаща. Он взялся за дверную ручку, потом остановился и обернулся: — Могу я спросить вас кое о чем, что не относится к Чарли Пикерингу?

— Валяйте.

— Сегодня утром я слышал в «Красном яблоке», что моя соседка по улице, миссис Лочер, ночью умерла. В общем, ничего удивительного: у нее была эмфизема. Но ее палисадник отгорожен от тротуара полицейскими заградительными лентами, да еще штамп на двери, где сказано, что дом опечатан полицейским департаментом Дерри. Вы не знаете, в чем там дело?

Лейдекер смотрел на него так долго и пристально, что Ральфу стало бы здорово не по себе… если бы не аура полицейского. В ней не было ничего, что намекало бы на подозрение.

Господи, Ральф, тебе не кажется, что ты слишком серьезно относишься ко всему этому, а?

Ну, может, и так, а может, и нет. В любом случае он был рад, что зелененькие крапинки но краям ауры Лейдекера не появились снова.

— Почему вы на меня так смотрите? — спросил Ральф. — Если я сказал что-то не то или позволил себе лишнее, прошу прощения.

— Вовсе нет, — ответил Лейдекер. — Случай немного странный, только и всего. Если я расскажу вам, это может остаться между нами?

— Да.

— Меня главным образом беспокоит ваш нижний сосед. Когда упоминается слово «осмотрительность», проф как-то не приходит мне на ум.

Ральф от души рассмеялся:

— Ему ни звука — слово скаута, — но забавно, что вы упомянули его; когда-то, давным-давно, Билл учился с миссис Лочер в одной школе.

— Черт, не могу представить себе профа школьником, — сказал Лейдекер. — А вы?

— С трудом, — кивнул Ральф, но образ, возникший в его мозгу, был очень странным: Билл Макговерн, похожий на помесь маленького лорда Фаунтлероя[41] и Тома Сойера, в панталончиках, длинных белых чулках и… шляпе-панаме.

— Мы точно не знаем, что случилось с миссис Лочер, — сказал Лейдекер. — Знаем лишь, что около трех часов утра, или чуть позже, служба 911 приняла анонимный звонок — мужской голос сообщил, что видел, как двое мужчин, один из которых держал в руках ножницы, выходили из дома миссис Лочер.

— Ее убили? — воскликнул Ральф, одновременно сообразив две вещи: что его голос прозвучал более достоверно, чем он сам мог ожидать, и что он сейчас, в эту самую секунду, перешел через мост. Не сжег его за собой — во всяком случае, пока не сжег, — но перешел, и ему уже не удастся вернуться обратно без множества объяснений.

Лейдекер вскинул руки вверх и пожал плечами:

— Если и так, то не ножницами и вообще не каким-либо острым предметом. Никаких следов насилия на ней не было.

Теперь Ральф по крайней мере испытал некоторое облегчение.

— С другой стороны, можно ведь и напугать кого-то до смерти — особенно старого и больного человека — во время совершения преступления, — продолжал Лейдекер. — Будет проще, если вы позволите мне рассказать вам то, что я знаю. Поверьте, это не займет много времени.

— Конечно. Извините.

— Хотите услышать кое-что забавное? Первым, на кого я подумал, когда просматривал список звонков в 911, были вы.

— Из-за бессонницы, верно? — спросил Ральф. Голос его звучал ровно.

— Да, и еще потому, что звонивший утверждал, будто видел тех двоих из своей комнаты. Окна вашей комнаты выходят на Харрис-авеню, не так ли? — Да.

— Угу. Я даже хотел было прослушать пленку, а потом вспомнил, что вы должны зайти сегодня… И что вы опять хорошо спите. Ведь это так, верно?

Не дав себе ни мгновения на раздумья, Ральф поджег мост, через который только что перешел:

— Ну, не стану вас водить за нос, сплю я не так, как в шестнадцать лет, когда вкалывал на двух работах после занятий в школе, но если это я звонил прошлой ночью в 911, то сделал это во сне.

— Именно так я и решил. Кроме того, если бы вы заметили что-то неладное на вашей улице, зачем вам звонить анонимно?

— Не знаю, — сказал Ральф и подумал: «Но предположим, тут было нечто большее, чем что-то неладное, Джон. Предположим, тут было нечто совершенно невероятное».

— Я тоже, — сказал Лейдекер. — Да, из вашей квартиры видна Харрис-авеню, но то же самое можно сказать и о трех дюжинах других квартир… И лишь тот факт, что парень, сделавший звонок, говорил, будто звонит из дома, не означает, что так было на самом деле, не правда ли?

— Наверное, не означает. Возле «Красного яблока» есть таксофон, и оттуда он мог позвонить… И еще один — у винного магазина. Есть несколько и в Страуфорд-парке, если они работают.

— В парке их четыре, и все работают. Мы проверяли.

— Зачем ему было лгать про то, откуда он звонил?

— Наиболее вероятная причина — потому что он лгал и про все остальное тоже. Как бы там ни было, Донна Хейген сказала, что, судя по голосу, парень очень молод и уверен в себе. — Не успев договорить, Лейдекер поморщился и шлепнул себя ладонью по лбу. — Я сказал совсем не то, что хотел, Ральф. Извините.

— Все нормально — мысль, что по голосу я похож на старого козла на пенсии, для меня отнюдь не нова. Я и есть старый козел на пенсии. Продолжайте.

— Дежурил в то утро офицер Крис Нелл — он первым прибыл на место. Помните его по тому дню, когда мы арестовали Эда?

— Я помню имя.

— Угу. Стив Аттербак был дежурным детективом и ОВК — офицером, возглавляющим команду. Он неплохой парень.

Парень в берете, подумал Ральф.

— Леди лежала мертвая в своей кровати, но без всяких признаков насилия. Вроде бы ничего не пропало, правда, у дам вроде Мэй Лочер обычно редко бывает чем поживиться — ни видеомагнитофона, ни большой модной стереосистемы, словом, ничего такого. У нее был радиоприемник и две или три миленькие ювелирные безделушки. Это не значит, что в доме не было других безделушек, таких же миленьких или даже получше, но…

— Но с чего бы грабитель взял часть, а не все?

— Точно. Еще более интересным в этом случае оказался тот факт, что входная дверь — та, из которой, по словам звонившего в 911, выходили двое мужчин, — была заперта изнутри. Причем не только на замок с защелкой, но на засов и на цепочку. Кстати, точно так же, как и задняя дверь. Так что если звонивший в 911 не врал и если Мэй Лочер была мертва, когда те два парня ушли, кто запер двери?

«Может быть, Малиновый король», — подумал Ральф и… к своему ужасу, чуть не произнес это вслух.

— Не знаю. Как насчет окон?

— Заперты. Шпингалеты закрыты. И, просто на тот случай, если вам еще недостаточно деталей, достойных упоминания в романах Агаты Кристи, Стив сказал, что ставни тоже были закрыты. Один из соседей сообщил ему, что миссис Лочер нанимала парнишку, чтобы он поставил их ей, как раз на прошлой неделе.

— Точно, нанимала, — сказал Ральф. — Пита Салливана, того самого парнишку, который разносит газеты. Теперь я вспомнил, что видел, как он ставил их.

— Чушь из детективного романа, — сказал Лейдекер, но Ральфу показалось, что здоровенный полицейский, ни секунды не колеблясь, ухватился бы за дело Мэй Лочер вместо Сюзан Дэй. — Предварительный медицинский отчет я получил как раз перед уходом в суд, где собирался встретиться с вами. Но я быстренько проглядел его. Миокардит, тромбы… Словом, все сводится к сердечной недостаточности. На данный момент мы считаем звонок в 911 ложным — мы то и дело получаем такие, как и во всех городах, — а смерть этой дамы — результатом сердечного приступа, вызванного эмфиземой.

— Иначе говоря, простое совпадение. — Такой вывод мог избавить Ральфа от большой беды, если, конечно, он будет окончательным. Но Ральф сам слышал недоверие в своем голосе.

— Да-а, в общем, мне это тоже не нравится. Равно как и Стиву. Поэтому дом все-таки опечатали. Судебные эксперты проведут детальный осмотр — наверное, начнут завтра с утра. Тем временем миссис Лочер отправилась в небольшое турне в Аугусту[42] для вскрытия. Кто знает, что там всплывет? Иногда кое-что всплывает… Всем на удивление.

— Наверное, — сказал Ральф.

Лейдекер кинул свою зубочистку в мусорную корзину, на мгновение нахмурился, а потом его лицо просветлело.

— Послушайте, у меня возникла идея: может, я уговорю кого-нибудь из служащих, чтобы они сделали копию записи того звонка в 911. Тогда я мог бы притащить ее и дать вам прослушать. Может быть, вы узнаете голос. Кто знает? И более странные вещи случаются.

— Наверное, случаются, — сказал Ральф, выдавив улыбку.

— Как бы там ни было, это дело Аттербака. Пойдемте, я провожу вас.

В холле Лейдекер еще раз внимательно оглядел Ральфа. На этот раз Ральфу стало гораздо больше не по себе, поскольку он понятия не имел, что скрывалось за этим взглядом, — ауры снова исчезли.

Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла неубедительной.

— У меня что-то свисает из носа?

— Не-а. Просто я поражен, как вы прекрасно выглядите для человека, прошедшего через то, что вам пришлось пережить вчера. А если сравнить с тем, как вы выглядели прошлым летом… если медовые соты могут сделать такое, я, пожалуй, куплю себе улей.

Ральф рассмеялся так, словно это была самая смешная шутка, которую он слышал в своей жизни.

2

1.42 ночи, вторник.

Ральф сидел в своем кресле с откидной спинкой, глядя на круги густого тумана, трепещущие вокруг уличных фонарей. На противоположной стороне улицы, чуть выше, полицейские оградительные ленты уныло висели перед домом Мэй Лочер. После двух часов сна за ночь Ральф снова ловил себя на мысли, что ему, наверное, лучше было бы умереть. Тогда не было бы никакой бессонницы. Никаких долгих ожиданий рассвета в этом ненавистном ему кресле. И никаких дней, когда он, казалось, смотрел на мир через «невидимый щит гардол», о котором болтали в рекламе зубной пасты — давным-давно, когда его телик был почти совсем новым, а он сам лишь начинал замечать первые крапинки седины в своих волосах и всегда засыпал через пять минут после того, как они с Кэрол занимались любовью.

А все твердят, как я хорошо выгляжу. Это самое странное…

Ну, по правде говоря, конечно, не самое. Учитывая некоторые из недавно виденных им явлений, замечания нескольких человек о том, что он выглядит намного лучше, стояли где-то в самом конце его списка происходивших с ним странностей.

Взгляд Ральфа вернулся к дому миссис Лочер. По словам Лейдекера, дом был заперт изнутри, но Ральф видел двух маленьких лысых врачей, выходивших из передней двери, он видел их, черт возьми…

Но видел ли? Видел ли на самом деле?

Ральф мысленно вернулся к прошлому утру. Вспомнил, как сидел в этом же кресле с чашкой чая и думал: пускай начинается спектакль. И тогда он увидел тех двоих маленьких лысых ублюдков… Черт бы их побрал, он видел, как они выходили из дома Мэй Лочер! Только, может, это и не так, потому что на самом деле он не смотрел на дом миссис Лочер; его взгляд был устремлен в направлении «Красного яблока». Ему показалось, что уголком глаза он заметил движение — вероятно, Розали, — и он повернул голову, чтобы проверить. Вот тогда-то он и увидал маленьких лысых врачей на крыльце дома Мэй Лочер. Теперь он не был точно уверен, что видел переднюю дверь открытой; может быть, он просто предположил, но… Почему бы и нет? Они, вне всякого сомнения, не поднялись на крыльцо с дорожки у дома миссис Лочер. Ты не можешь быть уверен в этом, Ральф. Нет, он может. В три часа ночи Харрис-авеню все еще походила на лунные кратеры — малейшее движение в поле его зрения было заметно.

Вышли ли док № 1 и док № 2 из передней двери? Чем дольше Ральф думал об этом, тем больше сомневался. Тогда что же случилось, Ральф? Может, они вышли из-за «невидимого щита гардол»? Или — как это там? — может, они прошли сквозь дверь, как те призраки, которые преследовали Космо Топпера в этом старом спектакле по телику!

И самое безумное заключалось в том, что это казалось правдой.

Что? Что они прошли сквозь эту гребаную ДВЕРЬ? Ох, Ральф, тебе нужна помощь. Ты должен серьезно поговорить с кем-то обо всем, что с тобой происходит.

Да. В одном он был совершенно уверен: ему нужно выговориться, выплеснуть все кому-то, прежде чем это сведет его с ума. Но кому? Лучше всего Кэролайн, но Кэролайн умерла. Лейдекер? Здесь возникала проблема — Ральф уже солгал ему про звонок в 911. Почему? Потому что правда прозвучала бы бредом сумасшедшего. На самом деле она прозвучала бы так, будто он заразился паранойей от Эда Дипно как простудой. И если взглянуть на ситуацию трезво и непредвзято, разве это не было и впрямь самым правдоподобным объяснением?

— Но это неправда, — прошептал он. — Они были реальными. И ауры тоже.

Путь обратно в Райский Сад неблизок, родной… и следи за теми зеленовато-золотистыми следами белых человечков, пока будешь в пути.

Расскажи кому-нибудь. Выложи все начистоту… Да. И это надо сделать прежде, чем Лейдекер прослушает запись звонка в 911 и появится здесь, требуя объяснений. В основном желая знать, почему Ральф солгал и что в действительности Ральфу известно о смерти Мэй Лочер.

Расскажи кому-нибудь. Выложи все начистоту.

Но Кэролайн умерла, Лейдекер был слишком чужим, Элен залегла где-то в укромном местечке, в убежище «Женского попечения», а Лоис Чэсс может проболтаться своим подружкам. Кто же остается?

Стоило ему поставить так вопрос, как тут же пришел и ответ, но Ральф все еще ощущал странное нежелание говорить с Макговерном о тех вещах, которые с ним происходят. Он вспомнил тот день, когда отыскал Билла, сидящего на скамейке возле бейсбольного поля и оплакивающего своего старого друга и учителя Боба Полхерста. Ральф тогда попытался рассказать Биллу об аурах, но Макговерн словно не мог услышать его; он был слишком занят обработкой своего любимого монолога на тему, какое дерьмовое это дело — стареть.

Ральф вспомнил эту скептически приподнятую бровь. Этот неизменный цинизм. Эту вытянутую физиономию, вечно такую мрачную. Эти литературные ссылки, обычно заставлявшие Ральфа улыбаться, но еще и нередко вызывавшие у него зародыш раздражения. И потом, было еще отношение Макговерна к Лоис: высокомерное, даже с оттенком жестокости.

Ральф прекрасно понимал, что эта характеристика далека от объективной. Билл Макговерн способен на доброту и — что, быть может, гораздо важнее в данном случае — понимание. Они с Ральфом знали друг друга больше двадцати лет, последние десять из которых прожили в одном доме. Билл был одним из тех, кто нес гроб Кэролайн на похоронах, и если Ральф не мог поговорить с Биллом о том, что с ним происходит, то с кем же он тогда мог говорить?

Похоже, ответ однозначен: ни с кем.

Глава 10

1

Кольца тумана вокруг уличных фонарей исчезли к тому времени, когда небо на востоке начало светлеть, а к девяти часам день стал ясным и теплым — очевидно, возвещая начало последнего короткого отрезка индейского лета. Как только кончилась телепрограмма «Доброе утро, Америка», Ральф спустился вниз, намереваясь рассказать Макговерну обо всем, что с ним происходит (или по крайней мере столько, на сколько у него хватит духу), пока он не испугался и не передумал. Однако, встав у двери в нижнюю квартиру, он услышал звук включенного душа и отдаленный — к счастью — голос Уильяма Макговерна, напевающий «Я оставил свое сердце в Сан-Франциско».

Ральф вышел на крыльцо, засунул руки в задние карманы брюк и погрузился в день, как в рекламный каталог. Ничто в мире, подумал он, не может сравниться с октябрьским солнцем; он почти физически ощущал, как его ночные печали уносятся прочь. Они, несомненно, вернутся, но сейчас он чувствовал себя неплохо; усталый, с тяжелой головой — это да, но все равно неплохо. Денек выдался не просто приятный; он был по-настоящему великолепный, и Ральф сомневался, что до следующего мая выдастся еще один такой. Он решил, что будет просто дураком, если не воспользуется им. Прогулка к развилке Харрис-авеню и обратно займет полчаса или сорок пять минут, если там встретится кто-то, с кем захочется немного поболтать, а к тому времени Билл уже примет душ, побреется, причешется и оденется. И если Ральфу повезет, будет готов выслушать и посочувствовать.

Ральф дошел до самой зоны отдыха возле забора окружного аэропорта, не до конца признаваясь себе в том, что надеется наткнуться на старину Дора. Если так случится, быть может, они могут немного поболтать о поэзии — например, о Стивене Добинсе — или, может быть, даже чуть-чуть о философии. Они смогут начать эту часть разговора с объяснения Дорранса, что такое «долгосрочные дела» и почему он считает, что Ральфу не стоит «впутываться» в них.

Только Дорранса на площадке для пикников не оказалось; там не было никого, кроме Дона Визи, который желал объяснить Ральфу, почему Билл Клинтон так ужасен на посту президента и почему для старых добрых Соединенных Штатов всей Америки было бы лучше, если бы американский народ избрал финансового гения Росса Перо. Ральф (который голосовал за Клинтона и на самом деле считал его довольно сносным президентом) слушал достаточно долго, чтобы соблюсти вежливость, а потом сказал, что должен идти стричься. Это было единственное, что он сумел придумать на ходу.

— Да, и вот еще что! — протрубил Дон ему вслед. — Эта дурочка, его жена! Дамочка-лесбиянка! Я их всегда различаю! Знаешь как? Я смотрю на их туфли! Ихние туфли, они как секретный пароль! Они всегда носят такие, с квадратными носами и…

— Пока, Дон! — отозвался Ральф и поспешно убрался прочь.

Он спустился примерно на четверть мили с холма, когда день бесшумно взорвался вокруг него.

2

Когда это случилось, он находился прямо напротив дома Мэй Лочер. Он замер на месте, вытаращившись вниз, на Харрис-авеню, не веря своим глазам. Его правая рука прижалась к основанию горла, а челюсть отвисла. Он был похож на человека, которого скрутил сердечный приступ, и хотя с сердцем, кажется, все было в порядке — во всяком случае, пока, — он ясно ощущал какой-то приступ. Ничто, виденное им этой осенью, не подготовило его к этому. Ральфу казалось, что ничего не могло подготовить его к такому зрелищу.

Другой мир — тайный мир аур — вновь стал видимым, но на этот раз таким ярким, что Ральфу и присниться не могло… таким ярким, что он мельком прикинул, не может ли человек умереть от перегрузки восприятия. Верхняя часть Харрис-авеню превратилась в яростно сверкающую страну чудес, наполненную перекрещивающимися сферами, конусами и полумесяцами разных цветов. Деревья, которые все еще отделяла неделя или чуть больше от окончательного перехода к осенним краскам, тем не менее вспыхнули, как фонари, в глазах и мозгу Ральфа. Голубизна неба перестала быть цветом и превратилась в громадный голубой гул.

Телефонные провода в западной части Дерри все еще шли над землей, и Ральф пристально уставился на них, смутно отдавая себе отчет в том, что перестал дышать и должен скоро снова начать, если не хочет потерять сознание. Острые желтые спиральки проворно бежали в обе стороны по черным проводам, напоминая Ральфу парикмахерские вывески времен его детства[43]. То и дело этот пчелиный узор разбивался острым красным вертикальным росчерком или зеленой вспышкой, которые, казалось, расходились одновременно в обе стороны, стирая на мгновение желтые спиральки, и затухали.

Ты смотришь, как люди разговаривают, тупо подумал он. Ты понимаешь, Ральф? Тетя Сэди в Далласе болтает со своим любимым племянничком, живущим в Дерри; фермер в Хавоне собачится с дельцом, у которого покупает запасные части к трактору; священник пытается помочь расстроенному прихожанину. Это — голоса, и я думаю, яркие росчерки и вспышки исходят от людей, охваченных какими-то сильными чувствами — любовью или ненавистью, радостью или ревностью.

И Ральф чувствовал, что видимое и ощущаемое им — еще не все; что в ожидании застыл еще какой-то другой мир, в данный момент просто недоступный его восприятию. Быть может, такой мир, по сравнению с которым Даже то, что он видит сейчас, показалось бы тусклым и блеклым. И если действительно есть нечто большее, как сможет он вынести это, не сойдя с ума? Ничего не выйдет, даже если он отвернется, если попробует не смотреть; каким-то образом он понимал, что его ощущение «видения» всего этого исходит в основном от выработанного за целую жизнь отношения к зрению как к главному чувству. Но на самом деле здесь действовало нечто гораздо большее, нежели зрение.

Чтобы доказать это самому себе, он закрыл глаза и… продолжал видеть Харрис-авеню. Его веки словно стали стеклянными. Единственная разница заключалась в том, что все простые цвета поменялись местами, создав мир, который выглядел, как негатив цветной фотографии. Липовая аллея уже была не желтой и оранжевой, а приобрела неестественно яркий зеленый цвет. Мостовая Харрис-авеню, покрытая в июне свежим черным асфальтом, превратилась в огромную белую полосу, а небо сделалось потрясающим красным озером. Он снова открыл глаза, почти не сомневаясь, что ауры исчезнут, но они не исчезли; весь мир по-прежнему взрывался и перекатывался цветом, движением и густым резонирующим звуком.

Когда я начну видеть их? — спросил себя Ральф, вновь медленно двинувшись вниз с холма. Когда маленькие лысые врачи начнут выходить из деревянных домиков?

Однако нигде не было никаких врачей — ни лысых, ни каких-либо иных; никаких ангелов в домах; никаких дьяволов, выглядывающих из решеток канализационных труб. Были лишь…

— Протри глаза, Робертс, ты что, не видишь, куда идешь?

Эти слова, хриплые и слегка испуганные, казалось, обладали реальной физической фактурой; он словно провел рукой по дубовой отделке в каком-то древнем аббатстве или старом холле. Ральф резко остановился и увидел миссис Перрайн, проживавшую чуть ниже но Харрис-авеню. Она отступила с тротуара в канаву, чтобы ее не сбили как кеглю, и теперь стояла по щиколотки в опавших листьях, держа в одной руке сетку для продуктов и уставясь на Ральфа из-под своих густых сивых бровей. Окружавшая ее аура была четкого серого цвета формы морских пехотинцев Вест-Пойнта, без всяких примесей.

— Ты пьян, Робертс? — спросила она резким тоном, и вдруг буйство красок и ощущений исчезло из мира и вокруг снова возникла обыкновенная Харрис-авеню, сонно простиравшаяся вверх и вниз с холма чудесным осенним утром рабочего дня.

— Пьян? Я? Ничуть. Как стеклышко, честное слово.

Он протянул ей руку, желая помочь. Миссис Перрайн было за восемьдесят, но она не сделала ни малейшего движения в сторону протянутой руки, словно опасалась, что в ладони у Ральфа мог быть спрятан чертик с сюрпризом. Не стала бы я на тебя полагаться, Робертс, говорили ее холодные серые глаза. Ни за что не стала бы на тебя полагаться. Она шагнула обратно на тротуар без помощи Ральфа.

— Простите меня, миссис Перрайн. Я не смотрел, куда иду.

— Ну да, разумеется, не смотрел. Брел себе с отвисшей челюстью — вот что ты делал. Ты был похож на деревенского дурачка.

— Простите, — повторил он, а потом ему пришлось прикусить язык, чтобы подавить приступ смеха.

— Хм-м… — Миссис Перрайн медленно оглядела его снизу вверх, как тренер-сержант из морской пехоты оглядывает новичка-салагу. — У тебя дырка под мышкой на рубахе, Робертс.

Ральф поднял левую руку и заглянул под мышку. Действительно, в его любимой клетчатой рубахе была большая прореха. Сквозь нее ему была видна повязка с пятнышком высохшей крови; и еще — неприглядный пучок старческих волос под мышкой. Он торопливо опустил руку, чувствуя, как щеки у него заливаются краской.

— Хм-м, — снова произнесла миссис Перрайн, выразив все, что ей нужно было высказать на тему Ральфа Робертса, не произнеся ни одной гласной. — Занеси ее ко мне домой, если хочешь. А заодно и всю остальную рванину, которая у тебя может оказаться. Я, знаешь ли, еще в состоянии управляться с иголкой.

— О, разумеется, нисколько не сомневаюсь в этом, миссис Перрайн.

На сей раз миссис Перрайн одарила его взглядом, говорившим: Ты старая высохшая задница, Ральф Робертс, но, полагаю, ты ничего не можешь с этим поделать.

— Но не позже двенадцати, — сказала она. — В это время я помогаю готовить обед в приюте для бездомных, а к пяти помогаю накрывать там на стол. Это работа, угодная Господу.

— Да, я не сомневаюсь, что…

— В раю не будет бездомных, Робертс. Можешь не сомневаться в этом. И я уверена, никаких рваных рубах. Но пока мы здесь, мы должны управляться с этим и делать все как надо. Это наша обязанность. — И кто-кто, а уж я-то прекрасно справляюсь с ней, объявляло выражение лица миссис Перрайн. — Приноси свою рванину утром или вечером, Робертс. Не стесняйся, но не вздумай объявиться на моем крыльце после половины девятого. Я ложусь спать в девять.

— Вы очень добры, миссис Перрайн, — сказал Ральф и снова был вынужден прикусить язык. Он понимал, что очень скоро этот трюк не сработает; скоро ему придется выбирать между смехом и смертью.

— Не за что. Христианский долг. К тому же Кэролайн была моим другом.

— Спасибо, — сказал Ральф. — Ужасный случай с миссис Лочер, правда?

— Нет, — отрезала миссис Перрайн. — Божья милость. — И двинулась дальше своей дорогой, прежде чем Ральф успел сказать еще хоть слово, так мучительно прямо держа свою спину, что ему было больно смотреть на нее.

Он сделал дюжину шагов, а потом уже не смог больше сдерживаться — оперся локтем о телефонный столб, зажал рот ладонью и стал смеяться так тихо, как только мог. Он смеялся до тех пор, пока слезы не потекли у него по щекам. Когда приступ (на самом деле он походил на истерический припадок) миновал, Ральф поднял голову и посмотрел вокруг внимательными, любопытными и еще немного влажными от слез глазами. Он не увидел ничего такого, что не мог бы видеть каждый, и это явилось облегчением.

Но оно вернется, Ральф. Ты знаешь, что вернется. Все вернется.

Да, он полагал, что действительно знает, но тому будет свое время. А сейчас ему предстоит один разговор.

3

Когда Ральф наконец вернулся со своей потрясающей прогулки вверх но улице, Макговерн сидел на крыльце в своем кресле и просматривал утреннюю газету. Свернув на дорожку, ведущую к дому, Ральф неожиданно принял решение. Он расскажет Биллу о многом, но не обо всем. Одну деталь он совершенно точно оставит при себе: как здорово те парни, которых он видел выходившими из дома миссис Лочер, были похожи на инопланетян с картинок в бульварных газетах, что продавались в «Красном яблоке».

Когда Ральф поднимался по ступенькам, Макговерн взглянул на него:

— Привет, Ральф.

— Привет, Билл. Могу я поговорить с тобой кое о чем?

— Конечно. — Макговерн закрыл газету и аккуратно сложил ее пополам. — Моего старого друга, Боба Полхерста, наконец взяли вчера в больницу.

— Да? По-моему, ты полагал, что это случится раньше. — Я так думал. Все так думали. Он надул нас. Ему и в самом деле, казалось, стало лучше — по крайней мере с пневмонией, — а потом снова наступило ухудшение. Вчера около полудня с ним случился приступ удушья, и его племянница думала, что он умрет еще до приезда «скорой». Однако он не умер, и теперь, кажется, положение снова стабилизировалось. — Макговерн кинул взгляд на улицу и вздохнул: — Мэй Лочер отбрасывает коньки посреди ночи, а Боб невзирая ни на что продолжает пыхтеть дальше. Что за мир, м-м-м? — Да уж…

— О чем ты хотел поговорить? Ты наконец решился задать вопросик Лоис? Нужен маленький отцовский совет, как с этим управиться?

— Вообще-то да, мне нужен совет, но не насчет моей любовной жизни.

— Выкладывай, — коротко бросил Макговерн.

И Ральф стал выкладывать, испытывая благодарность и отнюдь не пустяковое облегчение от молчаливого внимания Макговерна. Начал он с беглого изложения фактов, уже известных Биллу, — инцидент с Эдом и водителем фургона летом 92-го, и как вопли Эда тогда напоминали его речи после избиения Элен за подпись на петиции. Рассказывая, Ральф сильнее, чем когда-либо, начал ощущать связь между всеми странными вещами, которые с ним происходили, — почти что зримую связь. Он рассказал Макговерну про ауры, хотя умолчал о бесшумном всплеске, случившемся с ним менее получаса назад, — это тоже лежало дальше черты, за которую он не хотел заходить, по крайней мере сейчас. Макговерн, разумеется, знал о нападении Чарли Пикеринга на Ральфа и о том, что Ральф избежал гибели только благодаря баллончику, который дали ему Элен и ее подружка, но сейчас Ральф рассказал ему кое-что, о чем он умолчал в воскресенье вечером, когда за легким ужином рассказывал Макговерну про нападение: как баллончик волшебным образом очутился в кармане его пиджака. Только, сказал он, по его мнению, волшебником был старина Дор.

— Боже правый, черт меня возьми! — воскликнул Макговерн. — Рискованно ты жил, Ральф!

— Да, наверное.

— Сколько из этого ты рассказал Джонни Лейдекеру?

Очень мало, хотел было ответить Ральф, а потом понял, что даже это было бы преувеличением.

— Почти ничего. И я не сказал ему еще кос о чем. Кое-что куда более серьезное… Ну, наверное, куда более важное для него. О том, что произошло вон там. — Он указал на дом Мэй Лочер, к которому как раз подъехало несколько бело-голубых фургонов с надписями ПОЛИЦИЯ ШТАТА МЭН по бокам. Ральф полагал, что в них приехали судебные эксперты, о которых упоминал Лейдекер.

— Мэй? — Макговерн подался чуть дальше вперед в своем кресле. — Тебе что-то известно про Мэй? Про то, что с ней случилось?

— Думаю, да. — И, осторожно переходя от слова к слову, как человек перешагивает с камушка на камушек, перебираясь через коварный ручей, Ральф рассказал Макговерну о том, как он проснулся, прошел в комнату и увидел двух человечков, выходивших из дома миссис Лочер. Он поведал о том, как ему удалось отыскать бинокль, и рассказал Макговерну про ножницы в руках одного из мужчин. Он не стал упоминать ни о своем кошмарном сновидении про Кэролайн, ни о мерцающих следах и, уж конечно, не сообщил о своем запоздалом впечатлении, будто двое мужчин могли пройти прямо сквозь дверь; это скорее всего разрушило бы последние остатки правдоподобия, которые еще могли оставаться в его рассказе. Закончил он своим анонимным звонком в 911, а потом уселся в кресло, с беспокойством уставясь на Макговерна.

Макговерн тряхнул головой, словно желая прочистить ее.

— Ауры, оракулы, таинственные взломщики с ножницами… Ты действительно рисковал.

— Что ты об этом думаешь, Билл?

Макговерн несколько секунд молчал. Пока Ральф говорил, он скатал свою газету в трубочку и теперь начал рассеянно постукивать ею по колену. Ральф ощутил потребность сформулировать свой вопрос еще резче: «Ты думаешь, я спятил, Билл?» — и подавил ее. Неужели он и вправду полагает, что это тот вопрос, на который у людей есть честный ответ… Во всяком случае, без предварительной инъекции хорошей дозы пентотала? Что Билл мог сказать? «О да, я думаю, ты такой же псих, как клоп постельный, Ральфи-малыш, так почему бы нам не звякнуть в Джанипер-Хилл прямо сейчас и не узнать, не найдется ли у них для тебя свободной койки?» Вряд ли… А поскольку, какой бы ответ ни выдал Билл, он ничего не будет значить, лучше отказаться от вопроса. — Я точно не знаю, что думаю, — в конце концов сказал Билл. — Пока, во всяком случае. Как они выглядели?

— Трудно было разглядеть их лица — даже в бинокль, — сказал Ральф. Голос его был таким же ровным, как вчера, когда он отрицал, что звонил в 911.

— Наверное, ты также понятия не имеешь, какого они были возраста? — Не имею.

— Мог кто-то из них оказаться твоим старым дружком с нашей улицы?

— Эдом Дипно? — Ральф удивленно глянул на Билла. — Нет, никто из них не был Эдом.

— Как насчет Пикеринга?

— Нет. Ни Эд, ни Чарли Пикеринг. Я бы узнал их. К чему ты клонишь? Что мой рассудок вроде как треснул и поставил двух парней, вызвавших у меня наибольший стресс за последние несколько месяцев, на переднее крыльцо Мэй Лочер?

— Конечно же, нет, — возразил Макговерн, но ровное постукивание газетой по его колену прекратилось и глаза его блеснули. Ральф ощутил пустоту под ложечкой. Да, вот к чему точно клонил Макговерн, и на самом деле в этом не было ничего удивительного, не так ли?

Может, и не было, но это не отменяло ощущения пустоты под ложечкой.

— И Джонни сказал, что все двери были заперты. — Да.

— Изнутри. — Угу, но…

Макговерн так неожиданно вскочил с кресла, что на одно безумное мгновение у Ральфа возникла мысль, что тот собирается убежать прочь, быть может, выкрикивая на бегу: «Берегитесь Ральфа Робертса! Он сошел с ума!» Но вместо того чтобы сбежать вниз по ступенькам, Билл повернулся к двери, ведущей в дом. В каком-то смысле это показалось Ральфу еще более ужасным.

— Что ты собираешься делать?

— Позвоню Ларри Перро, — сказал Макговерн, — младшему брату Мэй. Он по-прежнему живет в Кардвиле. Я полагаю, ее похоронят там. — Макговерн окинул Ральфа странным оценивающим взглядом. — А что, по-твоему, я собирался сделать?

— Не знаю, — неловко ответил Ральф. — Мне на секунду показалось, что ты хотел убежать, как мальчик-с-пальчик.

— Ничего подобного. — Макговерн вытянул руку и похлопал его по плечу, но Ральфу этот жест показался холодным и бесчувственным. Небрежным.

— Что общего может быть со всем этим у брата миссис Лочер?

— Джонни сказал, что тело Мэй отправили в Аугусту для более детального исследования, так?

— Ну, вообще-то он сказал «вскрытие»…

— Это одно и то же, можешь мне поверить, — отмахнулся Макговерн. — Если что-нибудь странное все-таки всплывет — что-нибудь дающее основание предположить, что ее убили, — Ларри поставят в известность. Он ее единственный близкий родственник.

— Да, но разве он не спросит, почему ты этим интересуешься?

— О-о, вряд ли нам стоит беспокоиться об этом, — произнес Макговерн успокаивающим тоном, который совсем не понравился Ральфу. — Я скажу, что полиция опечатала дом и старая фабрика слухов на Харрис-авеню заработала на всю катушку. Он знает, что мы с Мэй дружили со школы и что последние несколько лет я регулярно навещал ее. Мы с Ларри не в восторге друг от друга, но вполне ладим. Если даже не найдется других причин, он скажет мне все, что я захочу узнать, хотя бы потому, что мы оба из Кардвиля. Понятно?

— Наверное, да, но…

— Я надеюсь, что да, — произнес Макговерн и неожиданно стал похож на очень старую и очень мерзкую рептилию — ящерицу-ядозуба или что-то подобное. Он ткнул пальцем в Ральфа: — Я не тупица, и я умею хранить чужие тайны. Твоя физиономия только что сказала, что ты в этом не уверен, и мне это обидно. Мне это чертовски обидно.

— Прости меня, — сказал Ральф. Его поразил этот всплеск негодования.

Макговерн еще секунду смотрел на него со слегка приподнятыми жесткими губами, обнажившими чересчур крупные зубы, а потом кивнул:

— Ага, ладно, извинение принято. У тебя дерьмовый сон — я должен принять этот факт во внимание, а что до меня, то я, кажется, никак не могу выбросить из головы Боба Полхерста. — Он издал один из тяжелейших вздохов бедняги-старика-Билла. — Послушай… Если ты все-таки не хочешь, чтобы я попытался дозвониться до брата Мэй…

— Нет-нет, — поспешно возразил Ральф, думая, что если он и хотел что-то сделать, так это открутить часы на десять или чуть больше минут назад и отменить весь этот разговор. А потом в его мозгу возникла фраза, законченная и готовая к употреблению, которую, он не сомневался, Билл Макговерн воспримет с благодарностью. — Прости, что я усомнился в твоей осмотрительности.

Макговерн улыбнулся — сначала неохотно, а потом всей своей физиономией.

— Теперь я знаю, что не дает тебе спать, — выдумываешь разную ерунду… Сиди спокойно, Ральф, и думай про что-нибудь хорошее вроде гиппопотамов, как говаривала моя мать. Я сейчас вернусь. Знаешь, наверное, я даже не застану его — суета перед похоронами и все такое. Хочешь, просмотри газету, пока будешь ждать.

— Конечно. Спасибо.

Макговерн вручил ему все еще свернутую в трубочку газету и вошел в дом. Ральф взглянул на первую страницу. Заголовок гласил: ЗАЩИТНИКИ ЖИЗНИ И ЗАЩИТНИКИ СВОБОДНОГО ВЫБОРА ГОТОВЫ К ПРИБЫТИЮ АКТИВИСТКИ. Заметку украшали две новые фотографии. На одной были запечатлены несколько молодых женщин, рисующих плакаты с надписями типа: НАШИ ТЕЛА — НАШ ВЫБОР и НАСТАЕТ СОВЕРШЕННО НОВЫЙ ДЕНЬ В ДЕРРИ! На другой — пикетчики, марширующие перед «Женским попечением». Они не несли никаких плакатов, да и не нуждались в них: их черные плащи с капюшонами и железные косы в руках говорили сами за себя.

Теперь уже Ральф тяжело вздохнул, уронил газету на сиденье кресла-качалки рядом с собой и стал смотреть, как утро вторника расстилается вдоль Харрис-авеню. Ему пришло в голову, что Макговерн вполне может болтать по телефону не с Ларри Перро, а с Джоном Лейдекером, и что они вдвоем могут в этот самый момент пробить маленький коллоквиум «преподаватель-студент» на тему старого, выжившего из ума, страдающего бессонницей Ральфа Робертса.

Я просто подумал, тебе захочется узнать, кто на самом деле сделал этот звонок в 911, Джонни.

«Спасибо, проф. Мы так или иначе почти не сомневались, но всегда неплохо иметь точное подтверждение, я полагаю, он безобиден. Вообще-то он мне даже нравится».

Ральф отогнал прочь свои подозрения начет того, кому Билл мог или не мог звонить. Легче просто сидеть тут, вообще ни о чем не думая — даже о таких хороших вещах, как гиппопотамы. Легче глазеть, как грузовик «Будвайзер» вползает на парковочную стоянку «Красного яблока», тормознув, чтобы пропустить фургон «Мэгэзинс инкорпорейтед», который уже выгрузил недельную порцию каталогов, журналов и дешевых брошюр и выезжал со стоянки. Легче наблюдать за одетой в ярко-красный осенний плащ старой Харриет Бенниган, склонившейся над своей прогулочной коляской и совершающей утренний моцион (по сравнению с этой дамой миссис Перрайн выглядела юным цыпленочком). Легче смотреть на молоденькую девушку в джинсах, слишком большой белой майке и мужской шляпе, которая на четыре размера больше, чем требуется, прыгающую через веревочку на заросшем сорняками пустыре между кондитерской Фрэнка и салоном загара Викки Муна («Наш профиль — кремы для тела»). Легче разглядывать маленькие ручки девушки, ритмично движущиеся вверх-вниз, как маятники. Легче прислушиваться к тому, как она бормочет свою нескончаемую считалочку.

Три-четыре-пять, гусыня пьет опять…

Какая-то отдаленная часть разума Ральфа с огромным изумлением отметила, что он сидит здесь, на ступеньках веранды, и почти дремлет. И в то самое время, когда это произошло, в мир опять стали вползать ауры, заполняя его потрясающими цветами и движениями. Это было чудесно, но…

…Что-то тут было неправильно. Что-то. Что?

Девчушка со скакалкой на пустыре. Она была неправильной. Ее ноги в джинсах сновали вверх и вниз, как челнок швейной машины. Ее тень прыгала рядом с ней, на растрескавшейся мостовой старой аллеи, заросшей сорняками и подсолнухами. Скакалка крутилась вверх и вниз… по кругу… вверх и вниз, по кругу…

Нет, не слишком большая майка, тут он ошибся. Фигурка была в халате. В белом халате вроде тех, что носили актеры в старых мыльных операх про врачей.

Три-четыре-пять, гусыня пьет опять,

Обезьянка жует табак,

С трамвая не слезет никак…

Туча закрыла солнце, и тусклый зловещий свет вплыл в день, словно окунув его под воду. Кожа Ральфа замерзла и покрылась мурашками. Прыгающая тень девушки исчезла. Она подняла глаза на Ральфа, и он увидел, что это никакая не девушка и не маленькая девочка. Смотрящее на него существо было мужчиной около четырех футов ростом. Ральф поначалу принял затененное шляпой лицо за детское, потому что оно было совершенно гладким, не отмеченным ни одной складкой. Но несмотря на это, оно внушало Ральфу совершенно четкое чувство — ощущение злобы и враждебности, лежащих за пределами здравого рассудка.

Вот оно, мрачно подумал Ральф, уставясь на скачущее существо. Точно. Чем бы ни было это создание там, оно сумасшедшее. Совершенно безумное.

Существо могло прочесть мысль Ральфа, поскольку в то же мгновение его губы оттянулись назад в ухмылке, одновременно застенчивой и противной, словно им обоим был известен какой-то неприятный секрет. И он был уверен — да, почти не сомневался, — что оно каким-то образом бормочет сквозь свою ухмылку, ничуть не шевеля губами:

[Трамвай ПОЛОМАЛСЯ! Обезьянка ПОПЕРХНУЛАСЬ! И все они вместе погибли, когда лодочка ПЕРЕВЕРНУЛАСЬ!]

Ральф почти не сомневался, что перед ним не один из тех маленьких лысых врачей, которых он видел выходящими из дома миссис Лочер. Возможно, существо имело к ним отношение, но не было одним из тех. Оно было…

Существо отшвырнуло свою скакалку. Веревка стала сначала желтой, а потом красной и, казалось, заискрилась в воздухе. Маленькая фигура — док № 3 — уставилась на Ральфа с ухмылкой, и вдруг Ральф сообразил кое-что еще, вселившее в него ужас. Он наконец понял, что за шляпа была на этом создании.

Это была пропавшая панама Билла Макговерна.

4

Вновь существо словно прочитало его мысли. Оно стащило шляпу со своей головы, обнажив круглый безволосый череп, и помахало панамой Макговерна, словно объездчик на брыкающейся дикой лошади. Размахивая шляпой, оно продолжало ухмыляться своей непередаваемой словами ухмылкой.

Неожиданно оно ткнуло рукой в Ральфа, словно отметив его. Потом оно снова напялило шляпу себе на голову и ринулось в узкий, заросший сорняками проем между салоном загара и кондитерской. Солнце выплыло из-за накрывшей его тучи, и сверкание аур снова стало меркнуть и исчезать. Через секунду или две после того, как существо скрылось, перед ним снова простиралась обыкновенная Харрис-авеню — старая унылая Харрис-авеню, такая же, как всегда.

Ральф испустил дрожащий вздох, вспомнив безумие маленького ухмылявшегося личика. Вспомнив то, как оно ткнуло

(обезьянка ПОПЕРХНУЛАСЬ)

в него рукой, словно

(И все они вместе погибли, когда лодочка ПЕРЕВЕРНУЛАСЬ!)

отметив его.

— Скажи, что я заснул, — хрипло прошептал он. — Скажи, что я заснул и мне просто приснился этот маленький пидор.

Дверь за его спиной отворилась.

— Ну и ну, болтаешь сам с собой, — сказал Макговерн. — Должно быть, у тебя куча денег в банке, Ральфи.

— Ага, на похороны вроде должно хватить, — ответил Ральф. Самому ему казалось, он говорит сейчас голосом человека, только что пережившего сильнейший шок и все еще пытающегося справиться с остатками страха; он почти ожидал, что Билл сейчас ринется вперед с выражением тревоги (а может, только подозрительности) на лице и спросит, что случилось.

Ничего подобного Макговерн не сделал. Он плюхнулся в кресло-качалку, скрестил руки на своей узкой груди уютной буквой «X» и взглянул на Харрис-авеню — сцену, на которой он, Ральф, Лоис, Дорранс Марстеллар и столько других стариков (ребята в золотых годочках, если воспользоваться макговернизмом) были обречены играть зачастую скучные, а порой и мучительные последние акты своих пьес.

Что, если я расскажу ему про его шляпу? — подумал Ральф. Допустим, я просто начну разговор со слов: «Билл, еще мне известно, что случилось с твоей панамой. Она досталась какому-то засранцу, связанному с парнями, которых я видел прошлой ночью. Она была на нем, когда он прыгал через скакалку между кондитерской и салоном загара».

Если у Билла и остались последние сомнения в том, что Ральф спятил, эта маленькая сенсация наверняка ликвидирует их. Точно.

Ральф придержал язык.

— Прости, что так долго, — сказал Макговерн. — Ларри утверждал, что я поймал его как раз, когда он уходил в похоронное бюро, но перед тем, как я сумел задать свои вопросы и дать отбой, он успел изложить мне половину биографии Мэй и почти всю свою. Сорок пять минут болтал без передыху.

Ральф был уверен, что Макговерн преувеличивает — наверняка он отсутствовал самое большее минут пять. Тем не менее Ральф глянул на свои часы и поразился, увидев, что уже четверть двенадцатого. Он взглянул на улицу и увидел, что миссис Бенниган исчезла. Равно как и грузовик «Будвайзер». Неужели он заснул? Похоже, что так, но… Он никак не мог отыскать ни единого провала в своем сознательном восприятии.

Да ладно тебе, не будь болваном. Ты просто спал, когда видел этого маленького лысого парня. Этот маленький лысый парень тебе просто приснился.

Это казалось разумным. Даже тот факт, что на существе была панама Билла, казался объяснимым. Та же панама мелькала в его ночном кошмаре о Кэролайн. Тогда она лежала между передними лапами Розали.

Только на сей раз это не было сном. Он был уверен.

Ну… Почти уверен.

— Ты не спрашиваешь меня, что сказал брат Мэй? — слегка уязвленно спросил Макговерн.

— Прости, — сказал Ральф. — Наверное, я замечтался.

— Прощаю, сын мой… при условии, что сейчас ты будешь слушать внимательно. Детектив, ведущий это дело, Вандерберк…

— Я почти уверен, что его зовут Аттербак. Стив Аттербак.

Макговерн беспечно отмахнулся, что было его обычной реакцией, когда его в чем-то поправляли.

— Не важно. Так или иначе, он позвонил Ларри и сказал, что вскрытие не показало ничего, кроме естественных причин смерти. Больше всего их беспокоило — в свете твоего звонка, — не вызвали ли у Мэй сердечный приступ намеренно, то есть, попросту говоря, не напугали ли ее до смерти взломщики. Запертые изнутри двери и оставшиеся на месте ценности, конечно, свидетельствуют против такой версии, но твой звонок восприняли достаточно серьезно, чтобы расследовать такую вероятность.

Его полуобиженный тон — словно Ральф намеренно залил клей в шестеренки какой-то машины, обычно работающей бесперебойно, — вызвал у Ральфа раздражение.

— Конечно, они восприняли его серьезно. Я видел, как двое парней выходили из ее дома, и сообщил об этом властям. Приехав туда, они нашли леди мертвой. Как же они могли отнестись к звонку несерьезно?

— Почему ты не назвался, когда звонил?

— Не знаю. Какая разница? И как, скажи на милость, они могут быть уверены, что ее не запугали нарочно до сердечного приступа?

— Не знаю, могут ли они быть уверены на сто процентов, — ответил Макговерн, тоже слегка раздраженно, — но полагаю, довольно близко к этому, коль скоро они возвращают тело Мэй ее брату для похорон. Наверное, сделали какой-то анализ крови. Мне известно лишь, что этот малый, Вандерберк…

— Аттербак…

— …сказал Ларри, что Мэй скорее всего умерла во сне.

Макговерн скрестил ноги в мятых голубых штанах и устремил на Ральфа прямой, пронизывающий взгляд:

— Я сейчас дам тебе один совет, так что послушай меня внимательно. Сходи к врачу. Сейчас. Сегодня. Не откладывай этот поход, не собирай двести долларов наличными, отправляйся к Литчфилду. Дело принимает серьезный оборот.

Те парни, которых я видел выходившими из дома миссис Лочер, меня не видели, но этот — видел, подумал Ральф. Он видел меня, и он ткнул в меня рукой. В принципе он на самом деле мог искать меня.

А вот это уже мысль параноика.

— Ральф? Ты слышал, что я сказал?

— Да. Как я понимаю, ты не веришь, что я действительно видел, как кто-то выходил из дома миссис Лочер.

— Ты правильно понимаешь. Я видел выражение твоего лица только что, когда сказал тебе, что ушел на сорок пять минут, и еще видел, как ты взглянул на свои часы. Ты не поверил, что прошло столько времени, верно? А не поверил ты потому, что сам не заметил, как задремал. Устроил себе эдакий небольшой, карманный всхрап. Так, по всей вероятности, и случилось с тобой в ту ночь, Ральф. Только ночью тебе приснились те двое ребят, и сон был таким реалистичным, что ты позвонил в 911, когда проснулся. Разве это не похоже на правду?

Три-четыре-пять, подумал Ральф, гусыня пьет опять.

— Как насчет бинокля? — спросил он. — Он до сих пор лежит на столе, возле моего стула, в комнате. Разве это не доказывает, что я не спал?

— Не вижу, каким образом. Может, ты бродил во сне — такое тебе в голову не приходило? Ты говоришь, ты видел этих взломщиков, но ты не можешь по-настоящему описать их.

— Те оранжевые фонари с яркими лампами…

— Все двери были заперты изнутри…

— И тем не менее я…

— И эти ауры, про которые ты говорил. Они вызваны бессонницей — я почти уверен в этом. Однако все может обернуться гораздо серьезнее.

Ральф поднялся, спустился вниз по ступенькам и встал в начале дорожки, спиной к Макговерну. Виски у него пульсировали, и сердце билось очень сильно. Слишком сильно.

Он не просто указал рукой. Я был прав в самом начале, маленький сукин сын отметил меня. И это был не сон. Как и тогда, ночью, когда я видел парней, выходящих из дома миссис Лочер. Я уверен в этом.

Конечно, ты уверен, Ральф, ответил другой голосок. Сумасшедшие всегда уверены в безумных вещах, которые они видят и слышат. Именно это и делает их сумасшедшими, а вовсе не сами галлюцинации. Если ты действительно видел то, что видел, тогда что случилось с миссис Бенниган? Что случилось с грузовиком «Будвайзер»? Как ты мог пропустить сорок пять минут, пока Макговерн говорил по телефону с Ларри Перро?

— Ты испытываешь очень серьезные симптомы, — произнес у него за спиной Макговерн, и Ральфу показалось, он услышал что-то жуткое в его тоне. Удовлетворение? Неужели это могло быть удовлетворением?

— Один из них держал в руках ножницы, — не поворачиваясь, сказал Ральф. — Я видел их.

— Ох, перестань, Ральф! Подумай! Включи свои мозги и подумай! В воскресный полдень — меньше чем за двадцать четыре часа до того, как тебе предстоит процедура иглоукалывания, — какой-то маньяк почти что всаживает в тебя нож. Ну что тут удивительного, если ночью твой мозг выдумывает ночной кошмар с каким-то острым предметом? Булавки Хонга и охотничий нож Пикеринга превращаются в ножницы, только и всего. Неужели ты сам не видишь, что эта гипотеза объясняет все самое главное, в то время как то, что утверждаешь ты, не объясняет ничего.

— И я бродил в сне, когда доставал бинокль? Ты так думаешь?

— Это возможно. Даже вполне вероятно.

— То же самое и с баллончиком в кармане моего пиджака, так? Старина Дор не имеет к этому ни малейшего отношения?

— Мне плевать на этот баллончик и на старину Дора! — выкрикнул Макговерн. — Меня беспокоишь ты! Ты страдаешь бессонницей с апреля или с мая, ты в депрессии и расстроенных чувствах с тех самых пор, как умерла Кэролайн…

— Я не в депрессии! — заорал Ральф. Почтальон на другой стороне улицы замер и посмотрел в их сторону, прежде чем пройти вниз, к парку.

— Считай как знаешь, — сказал Макговерн. — Ты не в депрессии. И ты не спал, ты видишь ауры, каких-то парней, выползающих из запертых домов посреди ночи… — И тут обманчиво-небрежным тоном Макговерн произнес то, чего Ральф опасался все это время: — Будь осторожнее, старина. То, что ты говоришь, звучит слишком похоже на Эда Дипно, чтобы не тревожиться.

Ральф развернулся. Густая горячая кровь бросилась ему в лицо.

— Почему ты ведешь себя так? Почему ты так набрасываешься на меня?

— Я не набрасываюсь на тебя, Ральф, я пытаюсь помочь тебе. Пытаюсь быть твоим другом.

— Что-то не похоже.

— Что ж, правда порой причиняет боль, — спокойно произнес Макговерн. — Тебе нужно по крайней мере обдумать такую идею: твои разум и тело пытаются что-то сказать тебе. Позволь задать тебе один вопрос: это единственный тревожный сон, приснившийся тебе за последнее время?

Ральф моментально подумал о Кэрол, зарытой по шею в песок и орущей про следы белых человечков. Подумал о жуках, которые хлынули из ее головы.

— В последнее время мне не снилось никаких дурных снов, — твердо произнес он. — Полагаю, ты в это не поверишь, поскольку это не укладывается в тот маленький сценарий, который ты выдумал. — Ральф…

— Позволь, теперь я спрошу тебя кое о чем. Ты действительно считаешь, что тот факт, что я видел этих двух людей, и тот факт, что Мэй Лочер оказалась мертвой, — просто совпадение?

— Может быть, нет. Может быть, твое физическое и эмоциональное расстройство создало условия, благоприятные для краткого, но яркого и совершенно реального психического прозрения.

Это заставило Ральфа замолчать. — Я верю, что подобные вещи время от времени случаются, — сказал Макговерн, вставая. — Возможно, в устах такой рациональной старой перечницы, как я, это звучит забавно, но я верю. Я не говорю в открытую, что случилось именно это, но это могло произойти. Зато я совершенно уверен, что двоих мужчин, которых ты якобы видел, на самом деле не существует в реальном мире.

Ральф встал и, засунув руки глубоко в карманы и стиснув ладони в кулаки так крепко, что они сделались как каменные, уставился на Макговерна. Он чувствовал, как пляшут мышцы его рук.

Макговерн спустился по ступенькам и взял его за руку — мягко, чуть выше локтя. — Я просто думаю… — начал было он.

Ральф так резко оттолкнул его руку, что Макговерн буркнул от удивления и чуть-чуть покачнулся. — Я знаю, что ты думаешь.

— Ты не слышишь, что я…

— О-о, я уже услышал достаточно. И даже больше. Можешь не сомневаться. И извини — думаю, я схожу еще прогуляюсь. Мне нужно освежить голову.

Он чувствовал, как густая горячая кровь прилила к щекам и бровям. Он попытался переключить свой мозг на какую-то более высокую скорость, которая дала бы возможность оставить эту бессмысленную, бессильную ярость позади, и не смог этого сделать. Во многом он чувствовал себя так же, как когда очнулся от сна с Кэролайн; его мысли ревели от ужаса и смятения, и, когда он начал передвигать ногами, у него возникло такое чувство, будто он не идет, а падает, как упал с кровати вчера утром. Но он все равно продолжал идти. Иногда это все, что можно сделать.

— Ральф, тебе нужно сходить к врачу! — крикнул ему вслед Макговерн, и Ральф больше уже не мог убеждать себя, что не слышит странного, сварливого удовольствия в голосе Макговерна. Участие, под которым оно скрывалось, было скорее всего достаточно искренним, но походило на сахарную глазурь на горьком пироге.

— Не к знахарю, не к гипнотизеру и не к иглоукалывателю! Тебе нужно сходить к своему собственному семейному врачу.

Ага, к малому, который похоронил мою жену ниже линии прилива, подумал он каким-то мысленным вскриком. К малому, который закопал ее в песок по самую шею, а потом сказал, что ей нечего волноваться, что она не может утонуть, пока продолжает принимать свой валиум и тайленол-3!

Вслух он сказал:

— Мне надо прогуляться! Вот что мне надо, и это все, что мне надо! — Сердце теперь стучало у него в висках, как короткие сильные взмахи кузнечного молота, и ему пришло в голову, что именно так, должно быть, с людьми и случаются удары; если он быстро не возьмет себя в руки, то может рухнуть по причине того, что его отец называл «апоплексией от дурного нрава».

Он слышал, как Макговерн спускается по дорожке вслед за ним. Не дотрагивайся до меня, Билл, подумал Ральф. Даже не клади мне руку на плечо, потому что я скорее всего развернусь и врежу тебе, если ты сделаешь это.

— Я пытаюсь помочь тебе, неужели ты не понимаешь? — крикнул Макговерн.

Почтальон на другой стороне улицы снова остановился, чтобы взглянуть на них, а возле «Красного яблока» Карл — парнишка, работающий там по утрам, — и Сью, молодая женщина, работающая днем, откровенно вытаращились на них. Он увидел, что Карл в одной руке держит пакет с гамбургерами. В этом было что-то поразительное — какие вещи замечаешь в подобные мгновения… Хотя и не такое ошеломляющее, как некоторые вещи, которые он видел раньше, этим утром.

Вещи, которые тебе померещились, Ральф, шепнул предательский голосок откуда-то из глубины его мозга.

— Прогулка, — в отчаянии пробормотал Ральф. — Мне просто нужна обыкновенная чертова прогулка.

В голове у него начал прокручиваться мысленный фильм. Довольно неприятный, из тех, на которые он редко ходил, даже если уже успел посмотреть все остальное в киноцентре. На звуковой дорожке этого ужастика, кажется, была запись «Ба-бах, и исчезла ласка!»

— Послушай, что я тебе, скажу, Ральф! В пашем возрасте душевная болезнь — обычное дело! В нашем возрасте это случается чертовски часто, поэтому СХОДИ К СВОЕМУ ВРАЧУ!

Миссис Бенниган теперь стояла на своем крыльце, оставив свою прогулочную коляску у нижней ступеньки. Она по-прежнему была в ярко-красном осеннем плаще и смотрела на них через улицу буквально с отвисшей челюстью.

— Ты слышишь меня, Ральф? Я надеюсь, ты слышишь! Я очень надеюсь!

Ральф пошел быстрее, сгорбив плечи, словно защищаясь от холодного ветра. Что, если он будет продолжать орать — все громче и громче? Что, если он двинется вслед за мной прямо по улице?

Если он сделает это, все подумают, что это он спятил, сказал он себе, но эта мысль не смогла успокоить его. Мысленно он продолжал слышать наигрываемую на пианино мелодию детской песенки — нет, даже не наигрываемую по-настоящему; в клавиши тыкали одним пальчиком, как в детском саду:

Вокруг куста шелковицы

Обезьянка гонялась за лаской,

Обезьянка думала, все — понарошку,

Но — ба-бах, и исчезла ласка![44]

И тут перед мысленным взором Ральфа возникли старики с Харрис-авеню — те, что покупают страховки у компаний, дающих рекламу по кабельному телевидению; те, у кого желчные камни и кожные опухоли; те, чья память съеживается, а простата разбухает; те, кто живет на социальное пособие и смотрит на мир не через розовые очки, а сквозь утолщающиеся катаракты. Это были люди, которые теперь прочитывали всю почту, адресованную «Временному арендатору», и изучали рекламные листки супермаркетов, ища разделы про консервированные продукты и готовые мороженые обеды. Он видел их, одетых в гротескные коротенькие штанишки и ворсистые короткие юбочки, видел их в тюбетейках и майках, украшенных персонажами вроде Микки-Мауса и Пса Грубияна. Короче говоря, он видел их, самых старых на свете дошколят. Они маршировали вокруг двойного ряда стульев, покуда маленький лысый человечек в белом халате играл на пианино «…ба-бах, и исчезла ласка!». Другой лысый утаскивал стулья один за другим, когда же музыка неожиданно обрывалась и все торопливо рассаживались, кому-то одному — сейчас им оказалась Мэй Лочер, в следующий раз будет бывший глава исторического факультета, друг Макговерна, — не хватало места, и он оставался стоять. Этому человеку, конечно, придется покинуть комнату. И Ральф слышал, как смеялся Макговерн. Смеялся, потому что он-то снова сумел отыскать себе стул. Может быть, Мэй Лочер и была мертва, Боб Полхерст умирал, а Ральф Робертс терял последние винтики в голове, но с ним все по-прежнему было в порядке; Уильям Д.Макговерн, эсквайр, был все еще в отличной форме, все еще денди на вид, до сих пор еще принимает пищу в вертикальном положении, и пока ему удается находить себе стул, когда музыка обрывается.

Ральф ускорил шаг и поднял плечи еще выше, предчувствуя еще один выстрел совета и упрека вдогонку. Он сомневался, что Макговерн и вправду побежит за ним по улице, но не исключал полностью такой возможности. Если Макговерн достаточно разозлился, он мог именно так и поступить — протестовать, твердить Ральфу, чтобы тот перестал валять дурака и сходил ко врачу, напоминать ему, что пианино может умолкнуть в любое время, вообще в любой момент, и, если он не припасет для себя стул, пока еще есть время заняться этим, удача может от него отвернуться навсегда.

Тем не менее больше криков не последовало. Он хотел было обернуться и посмотреть, где Макговерн, а потом передумал. Если тот увидит, что Ральф обернулся, он может опять припустить за ним. Лучше всего просто идти дальше. Итак, Ральф пошел дальше, снова направившись к аэропорту, даже не отдавая себе отчета в этом, шагая с опущенной головой и стараясь не слышать безжалостных звуков пианино; стараясь не видеть старых детишек, марширующих вокруг стульев, стараясь не замечать их полных ужаса глаз поверх фальшивых улыбок.

Пока он двигался так дальше, до него дошло, что его надежды не оправдались. В конце концов его все-таки затолкнуло в туннель и тьма окутала со всех сторон.

Часть II

ТАЙНЫЙ ГОРОД

Старикам должно пытаться.

Т.С.Элиот. Четыре квартета

Глава 11

1

Дерри старых алкашей был не единственным тайным городом, тихонько существовавшим внутри того пространства, которое Ральф Робертс всегда считал своим домом; еще мальчишкой, выросшим в Мэри-Мид, где жилые дома Олд-Кейпа стоят и по сей день, Ральф обнаружил, что, кроме Дерри, принадлежавшего взрослым, существует еще один Дерри, который принадлежит только ребятишкам. В него входили заброшенные джунгли бродяг возле железнодорожного депо на Нейболт-стрит, где порой можно было отыскать консервные банки из-под томатного супа с остатками пряной тушеной смеси и бутылки с пивом на дне; аллея за Театром Аладдина, где курили сигареты «Булл Дирхам» и порой запускали шутихи «Блэк Кэт»; свесившийся над рекой большой старый вяз, с которого десятки мальчишек и девчонок ныряли в воду; сотня (а может, сотни две) перепутанных тропок, вьющихся через Барренс — заросшую долину, разрезавшую центр города, как плохо заживший шрам.

Эти скрытые, потайные улочки и тропки находились за пределами поля зрения взрослых и потому не замечались ими, хотя… и среди взрослых бывали исключения. Одним из таких исключений являлся полицейский по имени Алоизиус Нелл — мистер Нелл для многих поколений детишек Дерри, — и лишь теперь, когда Ральф шел к зоне отдыха — туда, где Харрис-авеню становилась развилкой Харрис-авеню, ему пришло в голову, что Крис Нелл, вероятно, был сыном старого мистера Нелла…

Только так быть не могло, поскольку полицейский, которого Ральф впервые увидел в компании Джона Лейдекера, был слишком молод, чтобы оказаться сыном старого мистера Нелла. Внук — еще куда ни шло.

Ральф узнал о существовании второго тайного города — того, что принадлежал старикам, — примерно в то время, когда ушел на пенсию, но так до конца и не осознал, что сам является его жителем, пока не умерла Кэролайн. То, что он открыл для себя тогда, оказалось полузатонувшим географическим образованием, пугающе похожим на то, которое он знал в детстве, — место, в основном не замечаемое спешащим-на-работу и спешащим-поразвлечься, суетливо снующим вокруг него миром. Дерри старых алкашей скрывал в себе третий тайный город — Дерри проклятых, жуткое местечко, населенное в основном пьяницами, бродягами и психами, которых невозможно держать взаперти.

Именно на площадке для пикников Лафайет Чапин когда-то познакомил Ральфа с одним из самых важных законов жизни… жизни тех, кто стал bona fide[45] старым алкашом, разумеется. Этот закон касался «настоящей жизни» человека. Разговор возник в то время, когда они оба только начинали узнавать друг друга. Ральф спросил Фэя, чем тот занимался до того, как стал завсегдатаем площадки для пикников.

— Ну, в настоящей жизни я был плотником и здорово умел делать разные шкафчики, — ответил Чапин, обнажая остатки зубов в широкой ухмылке, — но уже почти десять лет минуло с тех пор, как всему этому пришел конец.

Ральф помнил, как подумал тогда, что Фэй сказал это так, словно выход на пенсию был чем-то вроде поцелуя вампира: если не умираешь от него, то переносишься в мир не живых и не мертвых. И если как следует разобраться, разве это так уж далеко от истины?

2

Теперь, надежно оставив Макговерна позади (по крайней мере на это можно было надеяться), Ральф прошел через заслон из дубов и кленов, отгораживающий площадку для пикников от развилки. Он увидел, что со времени его первой утренней прогулки сюда успели забрести восемь или девять человек, большинство из них — с пакетиками ленчей или сандвичами «для кофе». Супруги Эберли и Зелл играли в картишки засаленной колодой, которая всегда лежала в дупле стоявшего неподалеку дуба; Фэй и док Мелхэйр, ветеринар-пенсионер, играли в шахматы; несколько зевак слонялось туда-сюда, стараясь наблюдать за обеими играми.

Игры — вот в чем предназначение площадки для пикников и едва ли не всех мест в Дерри старых алкашей, но Ральф полагал, что, в сущности, игры были лишь внешним фасадом. На самом же деле люди приходили сюда, чтобы соприкоснуться друг с другом, заявить о себе, подтвердить (пускай лишь самим себе), что они все еще живут хоть какой-то жизнью, реальна она или нет.

Ральф уселся на пустую скамейку возле циклонового забора и стал рассеянно водить пальцем по вырезанным надписям — именам, инициалам, множеству нецензурных слов, — наблюдая за приземлявшимися с интервалом примерно в две минуты самолетами: «сессна», «пайпер», «апачи», «туин-бонанца», аэробус из Бостона в одиннадцать сорок пять. Одним ухом он прислушивался к то стихающим, то возобновляющимся разговорам за спиной. Часто упоминалось имя Мэй Лочер. Некоторые из присутствующих знали ее. И общее суждение, кажется, совпадало с мнением миссис Перрайн — Господь наконец проявил милосердие и положил конец ее страданиям. Однако большинство разговоров сегодня касалось предстоящего визита Сюзан Дэй. Как правило, старые алкаши не очень много болтали о политике, предпочитая ей добрый рак кишечника или подстерегающий их в любой момент удар, но даже здесь тема абортов проявила свою способность захватывать, воспламенять и разделять людей.

— Паршивый она выбрала городишко, и, что самое поганое, вряд ли она сама об этом знает, — сказал док Мелхэйр, с мрачной сосредоточенностью уставившись на шахматную доску, где Фэй Чапин блицкригом добивал остатки его воинства. — Здесь как-то… умеют случаться всякие гадости. Помнишь пожар в «Блэк спот», Фэй?

Фэй буркнул и «съел» последнего слона дока.

— Лично я совершенно не понимаю вот этих навозных жуков, — сказала Лайза Зелл, взяв первую полосу «Ньюс» с деревянного стола и ткнув пальцем в фотографию фигур в капюшонах, марширующих перед «Женским попечением».

— Похоже, они жаждут вернуться к тем дням, когда женщины делали себе аборты спицами.

— Этого они и хотят, — вставила Джорджина Эберли. — Они считают, что, если женщина боится умереть, она будет рожать. Им, кажется, никогда не приходит в голову, что женщина может куда сильнее бояться заиметь ребенка, чем воспользоваться спицей, чтобы избавиться от него.

— При чем тут — боится или не боится? — свирепо осведомился один из непрошеных советчиков, старикан с похожей на лопату физиономией по фамилии Педерсен. — Убийство есть убийство, будь ребенок снаружи или внутри, вот как я смотрю. Даже когда они такие малюсенькие, что их без микроскопа не видать, это все равно убийство. Потому что они стали бы ребятишками, если бы их не трогали.

— Тогда ты и сам становишься Адольфом Эйхманом[46] каждый раз, когда спускаешь, — заметил Фэй и подвинул свою королеву. — Шах.

— Ла-файет Ча-пин! — воскликнула Лайза Зелл.

— Развлечения в одиночку — это другое, — покраснев, заявил Педерсен.

— Вот как? А разве в Библии Господь не проклял какого-то малого за то, что тот мучил свою старую треску? — вступил в беседу какой-то еврей.

— Ты, наверное, имеешь в виду Онана, — раздался голосок позади Ральфа.

Он изумленно обернулся и увидел старину Дора. В одной руке тот держал дешевую книжонку с большой цифрой 5 на обложке. Откуда, черт возьми, ты тут взялся, подумал Ральф. Он мог почти поклясться, что за минуту до этого за его спиной никого не было.

— Онан-шмонан, — буркнул Педерсен. — Эти спермачки вовсе не то же самое, что младенец…

— Ах вот как? — переспросил Фэй. — Тогда почему католическая церковь не продает резинки на соревнованиях по бинго[47]? Ну-ка отвечай.

— Просто по невежеству, — заявил Педерсен. — И если ты не понимаешь…

— Но Онан был наказан вовсе не за мастурбацию, — произнес Дорранс своим высоким, пронзительным стариковским голосом. — Его наказали за отказ помочь забеременеть вдове его брата, чтобы род брата мог продолжаться. Об этом есть поэма, кажется, у Аллена Гинсберга[48]…

— Заткнись, старый дурак! — вспыхнув, заорал Педерсен и повернулся к Фэю Чапину. — Если не можешь понять, что есть большая разница между мужчиной, мнущим свое собственное мясо, и женщиной, спускающей в унитаз младенца, которого Господь Бог поместил ей в чрево, значит, ты такой же дурак, как твой Гинсберг.

— Гнусный разговор, — сказала Лайза Зелл тоном, в котором было больше возбуждения, чем отвращения.

Ральф глянул через ее плечо и увидел, что одна секция изгороди была сорвана со столба и откинута назад, скорее всего подростками, которые захватывали это местечко по вечерам. Ральф получил, таким образом, ответ по крайней мере на один вопрос. Он не заметил Дорранса, потому что старика вообще не было на площадке для пикников; тот бродил вокруг аэропорта.

Ральфу пришло в голову, что у него появился шанс загнать Дорранса в угол и, быть может, вытрясти из него еще кое-какие ответы… Только скорее всего Ральф в итоге окажется еще больше сбитым с толку, чем раньше. Старина Дор был слишком уж похож на Чеширского Кота из «Алисы в Стране Чудес» — больше улыбки, чем плоти.

— Большая разница, м-м-м? — между тем спрашивал Педерсена Фэй.

— Да-а-а! — Красные пятна сверкали на раздувшихся щеках Педерсена.

Док Мелхэйр неловко заерзал на стуле. — Слушай, Фэй, давай просто закроем тему и закончим партию, идет? — сказал он.

Фэй и ухом не повел; все его внимание по-прежнему было сосредоточено на Педерсене. — Может, тебе стоит еще разок поразмыслить хорошенько обо всех маленьких спермачках, которые помирает в твоей ладошке каждый раз, когда ты садишься на толчок и думаешь, как здорово бы было, если бы Мэрилин Монро ухватилась за твой…

Педерсен ринулся вперед и смахнул с доски оставшиеся на ней фигуры. Док Мелхэйр шарахнулся назад с дрожащими губами и широко распахнувшимися, испуганными глазками за очками в розовой оправе, обмотанной изолентой в двух местах.

— Ага, отлично! — заорал Фэй. — Очень убедительный, твою мать, аргумент, ты, выродок!

Педерсен поднял кулаки, став похожим на карикатуру на Джона Л. Салливана[49].

— Хочешь возразить? — спросил он. — Ну давай, поехали!

Фэй медленно поднялся с места. Он был на добрый фут выше Педерсена с его лопатообразной физиономией и как минимум на шестьдесят фунтов тяжелее.

Ральф с трудом верил своим глазам. Если отрава распространилась уже так далеко, в каком же состоянии сейчас весь город? Он подумал, что док Мелхэйр прав: Сюзан Дэй, должно быть, понятия не имела, насколько поганой была идея устроить ее выступление в Дерри. В некоторых смыслах — на самом деле во многих смыслах — Дерри не был похож на другие места.

Он двинулся вперед, еще не зная, что он собирается делать, и испытал облегчение, увидев, что Стэн Эберли делает то же самое. Приблизившись к двум мужикам, стоявшим нос к носу, они со Стэном переглянулись, и Стэн тихонько кивнул. Ральф обхватил Фэя за плечи на долю секунды раньше, чем Стэн ухватил левую руку Педерсена выше локтя.

— Ничего подобного вы не сделаете, — проговорил Стэн прямо в утыканное пучками волос ухо Педерсена. — Это кончится тем, что нам придется отвозить вас обоих в городскую больницу с инфарктами, а тебе вовсе не нужен еще один, Харли, — у тебя и так уже было целых два. Или три?

— Я не позволю ему отпускать шуточки про то, как женщины убивают младенцев! — крикнул Педерсен, и Ральф увидел, что по щекам старика текут слезы. — Моя жена умерла, когда рожала нашу вторую дочку! Сепсис — тогда, в 46-м! И я не желаю, чтобы тут болтали про убийство младенцев!

— Господи, — произнес Фэй совсем другим тоном. — Я не знал этого, Харли. Прости меня…

— А-а, пошел ты со своим «прости»! — выкрикнул Педерсен и вырвал руку из ослабевшей хватки Стэна Эберли. Он двинулся к Фэю, который поднял кулаки, а потом снова опустил их, когда Педерсен прошел мимо, даже не взглянув в его сторону. Он вышел на тропинку среди деревьев, ведущую прочь от развилки, и исчез.

В следующие тридцать секунд на площадке для пикников стояла изумленная тишина, которую нарушало лишь осиное гудение подлетающего самолета «пайпер-каб».

3

— Господи, — наконец выговорил Фэй. — Видишь парня изо дня в день целых пять, а то и десять лет и начинаешь думать, что знаешь о нем все на свете. Господи, Ральфи, я не знал, как умерла его жена. И теперь я чувствую себя полным болваном. — Не распускай нюни, — посоветовал Стэн. — Просто у него, наверное, сейчас месячные. — Заткнись, — оборвала его Джорджина. — Мы наговорили достаточно сальностей для одного утра. — Жду не дождусь, когда этот день пройдет и все опять будет нормально, — заметил Фред Зелл. Док Мелхэйр ползал на четвереньках, собирая шахматные фигуры.

— Хочешь закончить, Фэй? — спросил он. — Кажется, я помню, как они все стояли.

— Нет, — ответил Фэй. Голос его, остававшийся твердым во время стычки с Педерсеном, теперь слегка дрожал. — С меня хватит. Может, Ральф подменит меня в турнире.

— Пожалуй, я пас, — сказал Ральф, огляделся в поисках Дорранса и наконец засек его. Тот прошел обратно через дыру в заборе и теперь стоял по колено в траве у края дороги, сгибая и разгибая свою книжку, и смотрел, как «пайпер-каб» подкатывает к главному терминалу. Ральф поймал себя на том, что вспоминает, как Эд мчался по этому служебному проезду в своем старом коричневом «Датсуне» и как он ругался

(Давай поторапливайся, сейчас сожрешь мое дерьмо, ты гребаный козел!)

на медленно открывающиеся ворота. Прошел без малого год, а Ральф впервые задумался над тем, что, собственно, Эд там делал в тот раз.

— …чем прежде.

— М-м-м? — Он сделал над собой усилие и снова сосредоточился на Фэе.

— Я говорю, ты, наверное, стал хорошо спать, потому что выглядишь куда лучше, чем прежде.

— Пожалуй, — сказал Ральф и постарался выдавить слабую улыбку. — Схожу-ка я куда-нибудь перекусить. Не хочешь составить компанию, Фэй? Я угощаю.

— Не-а, я уже съел сандвич, — ответил Фэй. — И сейчас, сказать по правде, он застрял у меня в кишках как кусок свинца. Слушай, Ральф, этот старый пердун плакал, ты видел?

— Да, но на твоем месте я бы не стал делать из мухи слона, — сказал Ральф. Он направился к развилке, и Фэй зашагал рядом с ним. Из-за сгорбленных широких плеч и опущенной головы Фэй здорово походил на ученого медведя в одежде. — Парни в нашем возрасте порой плачут просто так, ни с того ни с сего. Ты и сам знаешь.

— Наверное. — Он благодарно улыбнулся Ральфу. — Как бы там ни было, спасибо за то, что остановил меня, пока я не наломал дров. Ты же знаешь, как я порой срываюсь.

Жаль только, никого не было рядом, когда схлестнулись мы с Биллом, подумал Ральф. Вслух он сказал:

— Не за что. На самом деле это я должен благодарить тебя. Теперь я смогу присовокупить еще кое-что к моему послужному списку, когда буду просить высокооплачиваемый пост в ООН.

Фэй, довольный, засмеялся и похлопал Ральфа по плечу:

— Ага, генерального секретаря! Миротворец номер один! А ты бы смог, Ральф, без дураков!

— Нет вопросов. Береги себя, Фэй.

Он уже было повернулся, но Фэй дотронулся до его руки:

— Ты ведь будешь участвовать в турнире на следующей неделе, правда? «Шоссе № 3 — Классик»?

Ральфу потребовалась целая секунда на то, чтобы понять, о чем идет речь, хотя это была главная тема разговоров плотника на пенсии с тех пор, как начали распускаться листочки. Фэй устраивал шахматные турниры, которые называл «Шоссе № 3 — Классик», с самого конца его «настоящей жизни» в 1984-м. Призом был громадный никелированный кубок с выгравированными на нем шутовской короной и скипетром. Фэй, явно лучший шахматист среди старых алкашей (по крайней мере в западной части города), награждал призом самого себя шесть раз из девяти, и Ральф подозревал, что в трех партиях он поддавался, просто чтобы остальные участники турнира не утратили интереса к игре. Этой осенью Ральф мало думал о турнире; у него на уме было совсем другое.

— Конечно, — сказал он. — Скорее всего я сыграю.

— Отлично, — ухмыльнулся Фэй. — Мы должны были начать в прошлый уик-энд — такой я составил график, — но я надеялся, если мы отложим, то Джимми В. тоже сумеет участвовать. Правда, он все еще в больнице, и если отложить надолго, будет уже слишком холодно, чтобы играть на воздухе, и в итоге мы засядем в задней комнате парикмахерской Даффи Спрэга, как в девяностом.

— А что с Джимми?

— Рачок за него снова взялся, — сказал Фэй, а потом добавил, понизив голос: — Думаю, скорее снежок не растает в аду, чем Джимми получит хоть один шанс одолеть его на этот раз.

Ральф ощутил неожиданный и на удивление острый приступ печали от этого известия. Они с Джимом Вандермиром хорошо знали друг друга во время их «настоящих жизней». Они оба много разъезжали тогда: Джимми — с конфетками и поздравительными открытками, а Ральф — с печатной продукцией и канцелярскими товарами, и так подружились, что несколько раз отправлялись вдвоем в поездки по Новой Англии, ведя тачку по очереди и позволяя себе более роскошный стол и ночлег, чем если бы путешествовали порознь.

Еще они делились грустными, ничем не примечательными секретами, какие бывают у часто уезжающих из дома мужиков. Джимми рассказал Ральфу про шлюху, укравшую у него бумажник в 1958-м, и как он наврал своей жене, сказав, что его ограбил случайный попутчик. Ральф рассказал Джимми, как в сорок три года до него дошло, что он пристрастился к терпингидрату, и о своей болезненной и в конечном итоге успешной борьбе с этой поганой привычкой. Он точно так же не посвящал Кэролайн в свое странное пристрастие к микстуре от кашля, как Джимми В. не рассказывал своей жене о той случайной шлюшке.

Множество поездок; множество смененных колес; полным-полно шуточек насчет разъездного торговца и красивой фермерской дочки; долгие полночные разговоры, порой затягивающиеся до раннего утра. Иногда они разговаривали о Боге, иногда — об Ай-ар-эс[50]. Словом, Джимми Вандермир был чертовски хорошим товарищем. Потом Ральф перешел на кабинетную работу в издательской фирме и потерял Джимми из виду. Он только начинал восстанавливать свои старые связи здесь и еще в нескольких тусклых местечках, которые были разбросаны по всему Дерри старых алкашей — в библиотеке, бассейне, задней комнате парикмахерской Даффи Спрэга, может, еще в четырех-пяти точках, — когда вскоре после смерти Кэролайн Джимми сказал ему, что его прижал приступ рака легкого, а все остальное как будто в норме. Ральф вспомнил, как Джимми болтал про бейсбол или рыбалку, пихая один за другим окурки «Кэмел» в щель приоткрытого бокового стекла.

Мне повезло, говорил тогда Джимми. Мне и герцогу[51]— нам обоим повезло. Только и тому, и другому, кажется, повезло ненадолго. Как в конечном счете любому смертному.

— О Господи, — пробормотал Ральф. — Мне так жаль.

— Он лежит в Домашнем центре Дерри уже почти три недели, — сказал Фэй. — Облучение и уколы какой-то отравы, которая вроде бы должна убить рак и одновременно наполовину прикончить его самого. Странно, что ты не знал, Ральф.

Тебе-то, может, и странно, а вот мне — нет. В один прекрасный день ты не можешь отыскать пакетик растворимого супа, на другой день — теряешь ощущение времени, а на третий — своих старых друзей.

Фэй помотал головой:

— Этот гребаный рак. Подкарауливает тебя как призрак.

Ральф кивнул, подумав о Кэролайн.

— Ты, случайно, не знаешь, в какой палате лежит Джимми? Может, я схожу навестить его.

— Случайно знаю. В 315-й. Запомнишь?

— Сразу не забуду, — усмехнулся Ральф.

— Конечно, сходи навести его, если можешь, — его здорово накачали разными снадобьями, от которых мутит башку, но он все еще понимает, кто к нему приходит, и, ручаюсь, будет рад тебя видеть. Он как-то говорил мне, что вы с ним классно проводили время в прежние времена.

— Ну, знаешь, разъезжали вместе по дорогам, вот и все, — сказал Ральф. — Если нам случалось заглянуть в закусочную, Джимми В. всегда лез без очереди. — Вдруг он почувствовал, что вот-вот расплачется.

— Погано, правда? — тихо спросил Фэй.

— Да.

— Ну что ж, сходи навести его. Он обрадуется, и тебе станет получше. Во всяком случае, должно так быть. И смотри не забудь про этот чертов шахматный турнир! — закончил Фэй, выпрямившись и делая героическую попытку выглядеть и говорить весело. — Пропустишь его — дерьмом будешь.

— Постараюсь не пропустить.

— Ага, я на тебя рассчитываю. — Фэй сжал кулак и легонько стукнул Ральфа в плечо. — И спасибо тебе еще раз за то, что остановил меня, прежде чем я успел… Ну, знаешь, сделал что-то такое, о чем пожалел бы после.

— Конечно. Миротворец номер один — вот кто я. — Ральф двинулся по тропинке, ведущей к развилке, а потом обернулся: — Видишь вон ту служебную дорогу? Между главным терминалом и нашей улицей? — Он махнул рукой туда, где от частного терминала сейчас как раз отъезжал обслуживающий фургон, и в его ветровом стекле отражалось яркое солнце, бившее Ральфу и Фэю в глаза. Фургон остановился прямо перед воротами, загородив электронный луч из глазка. Створка ворот начала отъезжать в сторону.

— Конечно, вижу, — сказал Фэй.

— Прошлым летом я видел Эда Дипно на этой дороге, а значит, у него есть карточка-ключ от ворот. Есть какие-нибудь идеи насчет того, где он мог раздобыть эту штуковину?

— Ты имеешь в виду того малого из «Друзей жизни»? Ученого из лаборатории, который провел небольшое исследование по части избиения своей жены прошлым летом?

Ральф кивнул:

— Но сейчас я говорю про лето 92-го. Он ехал на старом коричневом «датсуне».

— Ральф, я не отличу «датсуна» от «тойоты» или «хонды», — рассмеялся Фэй. — Я не различаю тачки с тех пор, как у «шевроле» перестали делать крылья, как у чаек. Но могу тебе сказать, кто большей частью пользуется этим шоссе: обслуга, механики, пилоты и диспетчеры. Наверное, у некоторых пассажиров тоже есть карточки — если они летают частными рейсами. Единственные ученые там — те, кто работает на метеорологической станции. Он не из них?

— Не-а, он химик. До недавнего времени работал в Лабораториях Хокингс.

— Играл с белыми крысами, да? Что ж, при аэропорте никаких крыс нет — во всяком случае, мне о них ничего не известно; хотя сейчас я вот что подумал: есть еще такие, у кого есть ключи от ворот.

— Да? У кого же?

Фэй указал на сборный домик с рифленой жестяной крышей, стоявший ярдах в семидесяти от главного терминала:

— Видишь то здание? Это техникум «Соло».

— Что такое техникум «Соло»?

— Учебные курсы, — объяснил Фэй. — Там готовят пилотов-любителей.

4

Ральф возвращался домой по Харрис-авеню, засунув большие ладони в карманы и опустив голову так, что не видел почти ничего, кроме трещин в тротуаре под своими кроссовками. Его мысли снова сосредоточились на Эде Дипно… и техникуме «Соло». Он никак не мог выяснить, был ли Эд в аэропорту, потому что ездил в техникум «Соло» в тот день, когда он наткнулся на мистера Садовода Вест-Сайда, но почему-то ему вдруг очень захотелось получить ответ на этот вопрос. Еще его очень занимало, где сейчас живет Эд. Он прикинул, не сможет ли Джон Лейдекер удовлетворить его любопытство по этим двум пунктам, и решил попробовать.

Он проходил мимо незатейливой двойной витрины, где с одной стороны разместился Джордж Лифорд А.З.И.П.1, а с другой — «Ювелирные изделия Мэритайм (МЫ СКУПАЕМ ВАШЕ СТАРОЕ ЗОЛОТО ПО САМЫМ ВЫСОКИМ ЦЕНАМ)», когда ход его мыслей нарушил короткий сдавленный лай. Он поднял глаза и увидел Розали, сидевшую на тротуаре, прямо перед верхним входом в Страуфорд-парк. Старая псина быстро и тяжело дышала; слюна стекала с ее вывалившегося языка, образуя темную лужу на асфальте между ее передними лапами. Ее шерсть свалялась в темные клочья, словно она долго бежала, а вылинявший голубой ошейник, казалось, подрагивал от ее учащенного дыхания. Когда Ральф взглянул на нее, она опять залаяла, на этот раз звук больше напоминал вскрик.

Ральф глянул на противоположную сторону улицы, чтобы посмотреть, на что она лает, но не увидел ничего, кроме автоматической прачечной «Буффи-Буффи». Внутри суетилось несколько женщин, но Ральф не поверил, что Розали лает на них. На тротуаре перед прачечной не было ни души.

Ральф оглянулся и вдруг понял, что Розали не просто сидела на тротуаре, а съежилась… притаилась. Она выглядела смертельно испуганной.

До этого момента Ральф никогда особенно не задумывался, насколько человеческие у собак мимика и жесты: они ухмыляются, когда веселы, свешивают головы, когда стыдятся; у них появляется тревога в глазах и напрягаются плечи — словом, они делают все то же самое, что и люди. И, как у людей, от страха у них жалобно вздрагивают все мышцы тела.

Он снова взглянул через улицу, на то место, к которому, казалось, было приковано внимание Розали, и опять ничего не увидел, кроме прачечной и пустого тротуара перед ней. Потом неожиданно он вспомнил Натали, Единственную-и-Неповторимую-Малышку, пытавшуюся ухватить серо-голубые следы, которые оставляли его пальцы, когда он потянулся к ее подбородку, чтобы стереть с него молоко. Для всех остальных она просто хваталась ни за что, как обычно делают дети, но… Ральф-то знал еще кое-что.

Он видел еще кое-что. Розали издала серию панических вскриков, режущих ухо Ральфу, как скрип несмазанных петель. До сих пор это возникало только само по себе… Но быть может, мне удастся вызвать это. Может быть, я могу заставить себя увидеть…

Увидеть что?

Ну ауры, разумеется. Конечно, а что же еще? И еще, быть может, то,

(три-четыре-пять, детка)

на что смотрела Розали. Ральф уже догадывался,

(гусыня пьет опять)

что это было, но он хотел знать наверняка. Весь вопрос в том, как это сделать.

Прежде всего как вообще человек видит?

Смотрит, конечно.

Ральф посмотрел на Розали. Посмотрел на нее внимательно, пытаясь увидеть все, что можно было увидеть: тусклый узор на голубом ремешке, служившем ей ошейником, пыльные клочья ее неухоженной шерсти, серую струйку под ее длинной мордой. Через несколько мгновений она, казалось, почувствовала его взгляд, поскольку повернулась, посмотрела на него и тревожно взвизгнула.

В этот момент Ральф почувствовал, как что-то провернулось в его мозгу, словно заработал стартер автомобиля. Возникло короткое, но ясное ощущение внезапной легкости, а потом яркость ворвалась в день. Он отыскал путь в этот более яркий мир с более глубокой структурой. Он увидел темную мембрану — она напомнила ему белок испорченного яйца, — возникшую вокруг Розали, и увидел темно-серый «воздушный шарик», поднимавшийся от нее. Однако поднимался он не от макушки черепа, как бывало у всех людей, которых Ральф видел в этом состоянии повышенного восприятия; «воздушный шарик» Розали поднимался от ее морды.

Теперь ты знаешь главную разницу между собаками и людьми, подумал он. Их души размещаются в разных местах.

[Песик! Сюда, песик, поди сюда!]

Ральф вздрогнул и отшатнулся от этого голоса, походившего на скрежет мела по классной доске. Ладони его метнулись к ушам, прежде чем он успел сообразить, что это не поможет; на самом деле он слышал этот голос не ушами, и то место, которое голос задевал сильнее всего, находилось глубоко внутри его головы, куда его руки достать никак не могли.

[Эй, ты, гребаный мешок с блохами! Думаешь, у меня есть в запасе целый день? Тащи сюда свою драную задницу!]

Розали взвыла и перевела взгляд с Ральфа обратно на то, на что смотрела до этого. Она начала вставать, но потом снова присела на задние лапы. Ремешок на ее шее задрожал еще сильнее, и Ральф увидел, как темный полумесяц стал наползать на ее левый бок, пока выливалось содержимое мочевого пузыря.

Он посмотрел на противоположную сторону улицы: там, между прачечной-автоматом и старым жилым домом, стоял док № 3 в белом халате (Ральф отметил, что халат был весь в пятнах, словно тот носил его очень долго) и своих крошечных джинсиках. Панама Макговерна по-прежнему торчала у него на голове, только теперь она как будто повисла на ушах существа; она была ему так велика, что вся верхняя часть его головы буквально утонула в ней. Он злобно ухмылялся, глядя на собаку, и Ральф увидел двойной ряд острых белых зубов — зубов людоеда. В левой руке он держал что-то похожее на старый скальпель или опасную бритву. Часть рассудка Ральфа пыталась убедить его, что он видит кровь на лезвии, но он был почти уверен, что это просто ржавчина.

Док № 3 засунул два пальца своей правой руки в уголки рта и издал пронзительный свист, вонзившийся в мозг Ральфа как буровое сверло. Розали на тротуаре отшатнулась и взвыла.

[Тащи сюда свою задницу, бродяга! Сейчас же!]

Розали поднялась, спрятав хвост между задних лап, и заковыляла по улице. Она подвывала на ходу и от страха хромала так, что едва двигалась; ее зад грозился выскользнуть из-под нее при каждом неохотном нетвердом шажке.

[— Эй!]

Ральф понял, что это крикнул он сам, лишь когда увидел маленькое голубое облачко, проплывшее перед его лицом. Оно было покрыто паутинкой серебряных линий, делавших его похожим на снежинку.

Лысый карлик круто обернулся на крик Ральфа, инстинктивно подняв при этом оружие, которое держал в руке. На лице его появилось выражение злобного удивления. Розали застыла с передними лапами в канаве и смотрела на Ральфа широко раскрытыми тревожными карими глазами.

[Чего тебе надо, Краткий?]

В этом голосе звучала злоба на то, что его потревожили, злоба на то, что ему бросили вызов, но… Ральфу показалось, что под ними скрывались и другие эмоции. Страх? Хотелось бы верить в это. Но замешательство и удивление казались более вероятными. Чем бы ни было это существо, оно не привыкло к тому, что его могут видеть такие создания, как Ральф, не говоря уже о том, чтобы звать его.

[В чем дело, Краткосрочный, язык проглотил? Или ты уже забыл, чего тебе надо?]

[— Мне надо, чтобы ты оставил эту собаку в покое!]

Ральф услышал самого себя двумя разными способами Он был совершенно уверен, что говорил вслух, по звук его реального голоса был далеким и слабым, как музыка, доносящаяся из на время снятых наушников. Стоящим прямо за его спиной мог бы услышать то, что он сказал, но Ральф понимал, что его слова прозвучали бы как слабый вздох — словно их произносил человек, которому секунду назад врезали под дых. Однако в его голове голос прогремел так, как не звучал уже долгие годы — молодо, резко и уверенно.

Док № 3, должно быть, услыхал его в этом, втором варианте, поскольку моментально отпрянул, вновь на мгновение подняв свое оружие (Ральф теперь почти не сомневался, что это скальпель), словно защищаясь. Потом он, казалось, передумал. Он подошел к краю Харрис-авеню, очутившись на усеянной опавшими листьями полоске травы между тротуаром и мостовой, ухватился через грязный халат за ремень своих джинсов, подтянул их и несколько секунд мрачно глядел на Ральфа. Потом он поднял ржавый скальпель и сделал им неприятный пилящий жест.

[Ты можешь меня видеть — ну и что? Не суй свой нос в то, что тебя не касается, Краткосрочный! Эта сука принадлежит мне!]

Лысый док снова повернулся к раболепно припавшей к земле собаке.

[Я больше не шучу с тобой, бродяга! Поди сюда! Быстро!]

Розали кинула на Ральфа взгляд, исполненный мольбы и отчаяния, и стала переходить улицу.

«Я не лезу в долгосрочные дела, — сказал ему старина Дор в тот день, когда дал ему книгу стихов Стивена Добинса. — Я и тебе говорил, чтобы ты не лез».

Да, в самом деле говорил, но у Ральфа было такое чувство, что теперь уже слишком поздно. А даже если и не поздно, он все равно не собирался оставить Розали этому гадкому гному, стоявшему перед прачечной-автоматом. Если только он сумеет помешать ему, вот в чем штука.

[— Розали! Иди сюда, девочка! Назад!]

Розали гавкнула один раз и потрусила к тому месту, где стоял Ральф. Она встала за его правой ногой, а потом уселась и, тяжело дыша, взглянула на него. И в этом взгляде Ральф снова уловил выражение, которое легко сумел прочитать: на одну треть — облегчение, на две — благодарность.

Лицо дока № 3 перекосила гримаса такой жуткой ненависти, словно он выскочил из какого-то мультика.

[Лучше отправь ее сюда, Краткий! Я тебя предупреждаю!]

[— Нет.]

[Я тебя вышвырну, Краткий. Я вышвырну тебя за большое время. И я вышвырну всех твоих дружков. Ты меня понял? Ты меня…]

Ральф неожиданно поднял руку с повернутой к голове ладонью на уровень плеча, словно собирался провести удар карате. Потом он резко опустил ее и пораженно уставился на то, как густой синий клин света слетел с кончиков его пальцев и ринулся через улицу как брошенное копье. Док № 3 пригнулся как раз вовремя, схватившись одной рукой за панаму Макговерна, чтобы та не слетела. Синий клин пролетел в двух или трех дюймах от маленькой сжатой ручонки и ударился в переднее окно «Буффи-Буффи». Там он растекся, как какая-то сверхъестественная жидкость, и на мгновение пыльное стекло вспыхнуло яркой голубизной сегодняшнего неба. Оно потускнело через секунду, и Ральф снова увидел женщин внутри прачечной, гладивших одежду и набивавших свои стиральные машины, словно ничегошеньки не произошло.

Лысый гном выпрямился, сжал ладошки в кулаки и погрозил ими Ральфу. Потом он сдернул со своей головы шляпу Макговерна, сунул ее край себе в рот и вырвал зубами кусок. После этого странного поступка, похожего на вспышку гнева у ребенка, солнце высекло искры огня из мочек его маленьких, аккуратно вырезанных ушей. Он выплюнул кусок расщепившейся соломы, а потом снова нахлобучил шляпу себе на голову.

[Эта собака была моя, Краткий! Я хотел поиграть с ней! Теперь мне, наверное, придется поиграть с тобой, а? С тобой и твоими сраными дружками!]

[— Убирайся отсюда!]

[Лизун! Трахал и лизал свою мамашу!]

Ральф знал, где он слышал это «очаровательное» напутствие раньше: от Эда Дипно возле аэропорта, летом 1992-го. Такое не забывается. Его вдруг снова охватил ужас. Во что же, ради всего святого, он вляпался?

5

Ральф снова поднес руку к своей голове, но что-то в нем — что-то внутри его — изменилось. Он мог опять опустить ее тем же резким, бьющим жестом, но почти не сомневался, что на этот раз яркий голубой клин не слетит с пальцев.

Однако док явно не знал, что ему грозят незаряженным револьвером. Он отпрянул назад, загородившись рукой со скальпелем, словно щитом. Уродливо обкусанная шляпа соскользнула ему на глаза, и на мгновение он стал похож на Джека Потрошителя из какой-то театральной постановки… чьи патологические устремления могли быть вызваны очень маленьким ростом.

[Я достану тебя за это, Краткий! Ты погоди! Ты только погоди! Ни один Краткосрочный не может обыграть меня!]

Однако в данный момент с маленького лысого врача было довольно. Он круто развернулся и побежал в заросший сорняком проем между прачечной и жилым домом; его слишком длинный грязный халат развевался и хлопал по ножкам в джинсах. Вместе с ним из дня исчезла яркость. С ее уходом Ральф ощутил прилив чувств такой силы, какую раньше никогда не подозревал в себе. Он чувствовал себя полностью проснувшимся, полным сил, и его буквально распирало восторженное возбуждение.

Я прогнал его, клянусь Богом! Я прогнал маленького сукина сына прочь!

Он понятия не имел, кем на самом деле было это существо в белом халате, но знал, что спас от него Розали, и сейчас этого было достаточно. Изводящие сомнения в собственной нормальности могли опять подползти завтра утром, когда он будет сидеть в своем кресле и глядеть вниз, на пустынную улицу… Но пока что он чувствовал себя так, словно выиграл миллион долларов в лотерею.

— Ты его видела, правда, Розали? Ты видела это маленькое противное…

Он глянул вниз, увидел, что Розали уже больше не сидит возле его пяток, и поднял глаза как раз вовремя, чтобы заметить, как она ковыляет к парку с опущенной головой, болезненно откидывая негнущуюся правую заднюю лапу в сторону при каждом шаге.

— Розали! — закричал он. — Эй, девочка! — И, сам не зная почему — может, только лишь оттого, что они сейчас вместе пережили нечто из ряда вон выходящее, — Ральф устремился за ней, сначала трусцой, потом легким бегом, а в конце концов выкладываясь на полную катушку.

Выкладывался он недолго. Какая-то петля, похожая на раскаленную хромированную иглу, вонзилась ему в левый бок, а потом быстро раскинулась по левой половине его грудной клетки. Он остановился прямо за входом в парк и встал, согнувшись, у пересечения двух тропинок, упершись ладонями в ноги чуть выше колен. Пот заливал ему глаза и жег, как слезы. Он хрипло и тяжело дышал, прикидывая, была ли это просто обычная судорога вроде тех, что случаются, как он помнил, на последнем участке забега на школьных соревнованиях, или вот так ощущается начало фатального сердечного приступа.

Через тридцать или сорок секунд боль начала проходить, так что в конце концов, быть может, это была просто судорога. Тем не менее она служила неплохой поддержкой тезиса Макговерна, не так ли? Послушай, что я тебе скажу, Ральф! В нашем возрасте душевная болезнь — обычное дело! В нашем возрасте это случается чертовски часто! Ральф не знал, так это или нет, но он твердо знал, что с того года, когда он участвовал в забеге на первенство штата, прошло больше полувека и что гнаться за Розали, как он гнался сейчас, было глупо и скорее всего опасно. Если бы его сердце прихватило, он стал бы не первым стариком, наказанным обширным инфарктом за то, что возбудился и забыл, что, когда восемнадцать лет уходят, они уходят навсегда. Боль почти ушла, и дыхание приходило в норму, но его ноги все еще не казались надежными, словно могли надломиться в коленках и швырнуть его на гравийную дорожку без предупреждения. Ральф поднял голову, высматривая ближайшую скамейку, и увидел кое-что, заставившее его забыть про бродячих собак, про трясущиеся ноги и даже угрозу сердечного приступа. Ближайшая скамейка находилась в сорока футах от него по левой тропинке, у верхушки пологого склона. На этой скамейке сидела Лоис Чэсс в своем добротном синем осеннем плаще. Ее руки в перчатках были сложены на коленях, и она всхлипывала так, словно сердце у нее сейчас разорвется от горя.

Глава 12

1

Что случилось, Лоис?

Она подняла голову и взглянула на Ральфа, и прежде всего ему вспомнился спектакль, на который он повел Кэролайн в «Пенобскот-театр» в Бангоре восемь или девять лет назад. Некоторые персонажи в нем по ходу пьесы были уже мертвы, и их грим представлял собой клоунскую белую краску с темными кругами под глазами, чтобы создавалось впечатление огромных пустых глазниц.

Вторая его мысль была гораздо проще: енот.

Или она прочитала его мысли по лицу, или просто сообразила, как сейчас выглядит, потому что отвернулась, торопливо нащупала замочек своей сумочки, а потом просто подняла ладони и прикрылась ими как щитом, чтобы заслонить лицо от его взгляда.

— Уйди, Ральф, прошу тебя, — попросила она глухим, сдавленным голосом. — Я сегодня не очень хорошо себя чувствую.

При обычных обстоятельствах Ральф бы сделал то, о чем она попросила, — поторопился бы убраться не оглядываясь, испытывая лишь смутное чувство стыда, оттого что наткнулся на нее, когда ее тушь размазалась и все женские оборонительные приспособления оказались сломаны. Но сейчас обстоятельства не были обычными, и Ральф решил, что не уйдет — во всяком случае, сразу. Он все еще сохранил в себе ту странную яркость и все еще ощущал, что другой мир, другой Дерри находятся где-то рядом. Было и еще кое-что — очень простое и прямолинейное. Ему было больно видеть Лоис, в чьем веселом характере он никогда не сомневался, сидящую здесь одну и плачущую навзрыд.

— Что случилось, Лоис?

— Я просто плохо себя чувствую! — выкрикнула она. — Неужели ты не можешь оставить меня в покое?

Лоис уткнула лицо в ладони в перчатках. Ее спина тряслась, рукава ее синего плаща вздрагивали, и Ральф вспомнил, как выглядела Розали, когда лысый человечек орал ей, чтобы она тащила к нему свою задницу: несчастной и испуганной до смерти.

Ральф присел на скамейку рядом с Лоис, обнял ее одной рукой и притянул к себе. Она поддалась, но с напряжением… словно тело ее было набито проволокой.

— Не смей смотреть на меня! — все так же дико крикнула она. — Не смей! Моя косметика растеклась! Я наложила ее специально для сына и невестки… Они приходили завтракать… Мы собирались провести вместе все утро… «Мы чудесно проведем время, ма», — говорил Гарольд… Но причины, по которой они явились… Понимаешь, настоящая причина…

Ее бессвязная речь оборвалась новым всплеском рыданий. Ральф порылся в своем заднем кармане, вытащил платок — мятый, но чистый — и вложил его в руку Лоис. Она взяла платок, не взглянув на него.

— Давай, — сказал он. — Утрись немного, если хочешь, хотя ты выглядишь совсем не так уж плохо, Лоис… Честное слово, неплохо.

Немного смахиваешь на енота, вот и все, подумал он. Он начал улыбаться: но улыбка быстро сползла с его лица. Он вспомнил тот день в сентябре, когда он отправился в «Райт эйд», чтобы поискать снотворное, и наткнулся на Билла и Лоис, стоявших у входа в парк и болтавших про демонстрацию с швырянием кукол возле «Женского попечения», которой дирижировал Эд Дипно. Она была явно расстроена в тот день — Ральф вспомнил, как подумал тогда, что она выглядит усталой, несмотря на возбуждение и тревогу, — но еще она была почти красивой: ее большая грудь была подтянута, глаза блестели, щеки пылали как у девушки. От всего этого, кроме почти исчезнувшей красоты, сегодня осталось одно воспоминание: с расползшейся косметикой Лоис Чэсс походила на усталого пожилого клоуна, и Ральф ощутил быструю и горячую искру ярости на кого-то или что-то, вызвавшее в ней такую перемену.

— Я выгляжу ужасно! — заявила Лоис, яростно вытирая лицо платком Ральфа. — Я просто чудовище!

— Ничуть, мэм. Просто краска немножко растеклась.

Лоис наконец повернулась к нему лицом. На это явно потребовалось много усилий, поскольку большая часть ее румян и туши для глаз теперь была на платке Ральфа.

— Очень плохо? — выдохнула она. — Говорите правду, Ральф Робертс, а не то окосеете от вранья.

Он наклонился и поцеловал ее влажную щеку:

— Чудесно, Лоис. Только не расходуй красоту так щедро, отложи кое-что на будущее.

Она неуверенно улыбнулась ему, и, оттого что уголки ее губ приподнялись, из глаз выкатились две свежие слезинки. Ральф взял у нее скомканный платок и тихонько стер их.

— Я так рада, что это ты оказался здесь сейчас, а не Билл, — сказала она. — Я умерла бы со стыда, если бы Билл застал меня ревущей на людях.

Ральф огляделся вокруг. Увидел Розали, целехонькую, у подножия холма — она лежала между дверями в мужской и женский туалеты, положив морду на переднюю лапу, — но больше в этой части парка никого не было.

— Похоже, мы здесь совсем одни, по крайней мере пока, — заметил он.

— Хвала Господу за эту маленькую милость. — Лоис опять взяла у него носовой платок и снова занялась своей косметикой, на этот раз уже более деловито. — Кстати, о Билле. По дороге сюда я заглянула в «Красное яблоко» — это случилось еще до того, как я стала жалеть себя и реветь как дурочка, — и Сью сказала, что у вас с ним совсем недавно вышла большая ссора. С криками и все такое, прямо у вас в палисаднике.

— Да нет, не такая уж и большая, — возразил Ральф, принужденно улыбнувшись.

— Можно мне обнаглеть и спросить, из-за чего это случилось?

— Из-за шахмат, — ответил Ральф. Это было первое, что пришло ему в голову. — Турнир «Шоссе № 3 — Классик», который каждый год устраивает Фэй Чапин. Только на самом деле это произошло вообще без всяких причин. Знаешь, как бывает — порой люди встают утром не с той ноги и хватаются за любой предлог.

— Хотела бы я, чтобы у меня было то же самое, — сказала Лоис. Она открыла свою сумочку, на сей раз легко справившись с замком, и вытащила пудреницу. Потом вздохнула и сунула ее обратно в сумочку, так и не раскрыв. — Я не могу. Я понимаю, что это ребячество. Но я просто не могу.

Ральф засунул руку в ее сумочку, прежде чем она успела захлопнуть ее, вытащил пудреницу, открыл ее и поднес к ее лицу зеркальце:

— Видишь? Ничего страшного, верно?

Она отвернула лицо, как вампир отвернулся бы от распятия.

— Угу, — кивнула она. — Убери ее.

— Если обещаешь рассказать мне, что случилось.

— Все, что угодно, только убери.

Он убрал. Некоторое время Лоис не произносила ни слова и просто сидела и смотрела, как ее руки неустанно теребят замок сумочки. Он уже собирался подстегнуть ее, когда она взглянула на него с выражением горестного упрямства на лице:

— Просто так случилось, что не ты один лишился нормального сна но ночам, Ральф.

— О чем ты гово…

— Бессонница! — рявкнула она. — Я ложусь спать примерно во столько же, во сколько всегда ложилась, но давно уже не сплю как раньше. Нет, даже хуже. Кажется, я просыпаюсь все раньше и раньше.

Ральф попытался припомнить, посвящал ли он Лоис в эту подробность своей собственной проблемы с бессонницей. Ему казалось, что нет.

— Почему ты так удивленно смотришь? — спросила Лоис. — Не считал же ты на самом деле, что ты единственный человек на свете, у которого бывают бессонные ночи, а?

— Разумеется, нет! — ответил Ральф с некоторым возмущением, но… Не казалось ли ему порой, что он один на всем свете страдает бессонными ночами такого сорта? Беспомощно смотрит, как время его доброго сна сокращается минута за минутой, четверть часа за четвертью? Это походило на какую-то дикую версию китайской пытки с капающей на макушку водой.

— Когда это у тебя началось? — спросил он.

— За месяц или два до смерти Кэролайн.

— И сколько ты теперь спишь?

— С начала октября — едва ли больше часа за ночь. — Голос ее прозвучал спокойно, но Ральф услыхал дрожь, которая могла быть паникой, скрывавшейся очень недалеко от поверхности. — Если так пойдет дальше, к Рождеству я совсем перестану спать, и я не знаю, как выживу, если это действительно случится. Я и сейчас едва держусь.

Ральф сделал над собой усилие, чтобы что-то сказать, и задал первый пришедший ему в голову вопрос:

— Как получилось, что я никогда не видел горящий свет в твоем доме?

— Полагаю, так же, как я почти никогда не видела света у тебя, — сказала она. — Я прожила в этом доме тридцать пять лет, и мне не нужно включать свет, чтобы найти в нем дорогу. Еще я предпочитаю держать свои беды при себе. Если начинаешь включать свет в два часа ночи, рано или поздно кто-то замечает это. Ползет слушок, а потом разные настырные сороки-вороны начинают задавать вопросы. Я не люблю расспросов сорок-ворон, и я не принадлежу к тем, кто считает своим долгом давать объявления в газету всякий раз, когда у них случается запор.

Ральф расхохотался. Лоис на мгновение уставилась на него в замешательстве, а потом тоже рассмеялась. Его рука по-прежнему обнимала ее (или она сама тихонько вернулась на место уже после того, как он убрал ее? Ральф не знал, и его не очень это заботило), и он прижал ее крепче к себе. На этот раз она легко поддалась; те маленькие кусочки жесткой проволоки убрались из ее тела. Ральф очень обрадовался этому.

— Ты ведь не надо мной смеешься, правда, Ральф?

— Нет. Ни в коем случае.

Она кивнула, все еще улыбаясь:

— Тогда все в порядке. Ты ведь никогда даже не видел, как я брожу по комнате, правда?

— Не видел.

— Это потому, что перед моим домом нет уличного фонаря. А вот перед твоим есть. И я много раз видела, как ты сидел в этом своем старом, изношенном кресле, пил чай и глядел на улицу.

А я всегда считал, что это случилось только со мной, подумал он, и вдруг один вопрос — одновременно смешной и тревожный — закрался ему в голову. Сколько раз она видела, как он сидит там и ковыряет в носу? Или чешет мошонку?

То ли прочитав его мысли, то ли увидев краску на его щеках, Лоис сказала:

— Вообще-то мне был виден только силуэт, не больше, и ты всегда сидел в халате. Вполне приличный вид, так что тебе не стоит беспокоиться насчет этого. И еще, я надеюсь, ты знаешь, что, если бы ты начал делать что-то такое, чего не хотел бы, чтобы видели другие, я бы ни за что не стала смотреть. Я ведь, знаешь, не в хлеву воспитывалась.

Он улыбнулся и потрепал ее ладонь:

— Это я знаю, Лоис. Просто… ну, знаешь, это для меня сюрприз. Узнать, что, пока я сидел там и следил за улицей кто-то следил за мной.

Она уставилась на него с загадочной улыбкой, которая могла означать: Не бойся, Ральф, — ты для меня был просто частью декорации.

Он секунду обдумывал эту улыбку, а потом вновь переключился на главное:

— Что случилось, Лоис? Почему ты сидела здесь и плакала? Только из-за недосыпа? Если так, то я искренне тебе сочувствую. Но на самом деле ведь не только из-за этого, правда?

Ее улыбка исчезла. Руки в перчатках снова улеглись на колени, и она уныло уставилась на них.

— Есть вещи похуже, чем бессонница. Например, предательство. Особенно когда тебя предают люди, которых ты любишь.

2

Она замолчала. Ральф не торопил ее. Она смотрела на подножие холма, на Розали, которая, казалось, глядела на него. Может быть, на них обоих.

— Ты знал, что у нас с тобой не только общая проблема, но и общий врач, Ральф?

— Ты тоже ходишь к доктору Литчфилду?

— Ходила к доктору Литчфилду. По рекомендации Кэролайн. Но я никогда не пойду к нему снова. Я с ним покончила. — Ее верхняя губа дрогнула. — Обманщик проклятый, сукин сын!

— Что случилось?

— Почти весь год я просто ждала, что все уладится само собой, что природа, как говорят, возьмет свое. Не то чтобы я не пыталась время от времени помочь природе. Мы, наверное, перепробовали множество одних и тех же средств.

— Медовые соты? — спросил Ральф, снова улыбнувшись. Он не мог удержаться. Какой удивительный денек сегодня, подумал он. Какой и впрямь удивительный день… А ведь еще даже не перевалило за полдень.

— Медовые соты? И что же они? Помогают?

— Нет, — сказал Ральф, ухмыльнувшись еще шире, — ни капельки не помогают, но на вкус великолепны.

Она рассмеялась и стиснула его левую ладонь двумя своими — в перчатках. Ральф сжал ей руки в ответ.

— Ты ведь никогда не обращался к доктору Литчфилду насчет этого, правда, Ральф?

— Не-а. Один раз договорился о встрече, но потом отменил.

— Ты отменил встречу, потому что не доверяешь ему? Потому что чувствуешь, что он прозевал Кэролайн?

Ральф с удивлением уставился на нее.

— Не обращай внимания, — сказала Лоис. — У меня нет никакого права спрашивать.

— Да нет, все нормально. Наверное, я просто удивился, когда услышал это от кого-то еще. Ну, он… знаешь… мог поставить ей неправильный диагноз.

— Ха! — Красивые глаза Лоис вспыхнули. — Это всем нам приходило в голову. Билл всегда говорил, что не может взять в толк, как это ты не потащил этого костолома в окружной суд через день после похорон Кэролайн. Конечно, тогда я была по другую сторону забора и с пеной на губах защищала Литчфилда. Ты когда-нибудь думал о том, чтобы подать на него в суд?

— Нет. Мне семьдесят лет, и я не хочу весь остаток жизни возиться с судебным преследованием врача за халатность. Кроме того, разве это вернуло бы Кэролайн?

Она покачала головой.

— Правда, история с Кэролайн послужила причиной того, что я не пошел к нему, — признался Ральф. — По крайней мере я так думаю. Я просто не мог больше доверять ему, а может быть… Не знаю…

Да, он действительно не знал, и это было самое поганое. Наверняка он знал одно: он отменил встречу с доктором Литчфилдом, равно как и свою встречу с Джеймсом Роем Хонгом, известным в определенных кругах иглоукалывателем. Последняя встреча была отменена по совету девяностодвух- или -трехлетнего старика, который скорее всего уже не помнит своего второго имени. Мысли Ральфа перескочили на книгу, которую дал ему старина Дор, и на стихотворение, которое он процитировал оттуда, — оно называлось «Погоня», и Ральф никак не мог выкинуть его из головы… В особенности ту часть, где поэт говорит обо всех вещах, которые уносятся прочь, мимо: непрочитанные книги, нерассказанные анекдоты, места, где он уже никогда не побывает.

— Ральф? Ты еще здесь?

— Ага… Просто задумался о Литчфилде. Пытаюсь понять, почему я отменил встречу с ним.

Она потрепала его по руке:

— Просто радуйся тому, что сделал это. Я вот — не отменила.

— Тогда расскажи.

Лоис пожала плечами:

— Когда все стало так погано, что я уже больше не могла выдержать, я пошла к нему и все рассказала. Я думала, он выпишет мне рецепт на снотворное, но он сказал, что даже этого не может сделать, — иногда у меня случаются сердечные перебои, и снотворное может все ухудшить.

— Когда ты ходила к нему?

— В начале прошлой недели. А вчера ни с того ни с сего мне позвонил мой сын Гарольд и сказал, что они с Жанет хотят пригласить меня куда-нибудь позавтракать. Я сказала: «Чепуха, я еще в состоянии ковылять по кухне. Если вы решитесь проделать весь путь сюда из Бангора, — сказала я, — я чудненько покормлю вас, и дело с концом. Потом, после этого, если вы захотите повезти меня куда-нибудь еще — я думала про Мол, поскольку мне всегда нравится бывать там, — что ж, это будет чудесно». Вот так я им и сказала.

Она повернулась к Ральфу с улыбкой, одновременно слабой, горькой и яростной.

— Мне совершенно не пришло в голову подивиться тому, почему им обоим вздумалось навестить меня посреди недели, когда они оба работают… И должно быть, действительно любят свою работу, поскольку только о работе и говорят. Я просто подумала, как это мило с их стороны… какое внимание… И я особенно расстаралась, желая хорошо выглядеть и приготовить все как следует, чтобы Жанет не заподозрила, что у меня какие-то проблемы. Наверное, из-за этого я и мучаюсь больше всего. Глупая старая Лоис. «Наша Лоис», как всегда говорит Билл… Не напускай на себя такой удивленный вид, Ральф! Разумеется, я знала об этом; ты что, думал, я вчера с дерева свалилась? И он прав. Я и вправду глупа, я действительно дура, но это не значит, что мне не больно точно так же, как и всем прочим, когда… — Она снова заплакала.

— Конечно, не значит, — сказал Ральф и погладил ее руку.

— Ты бы рассмеялся, если бы видел, как я пекла свежие булочки с кабачками в четыре утра, жарила грибы Для итальянского омлета в четыре пятнадцать и начала наводить марафет в половине пятого — просто чтобы быть уверенной, абсолютно уверенной, что Жанет не примется за свои: «Вы уверены, что хорошо себя чувствуете, мама Лоис?» Я терпеть не могу, когда она начинает болтать эту чушь. И знаешь что, Ральф? Она с самого начала знала, что со мной происходит. Они оба знали. Так что смеяться следовало надо мной, верно?

Ральфу казалось, он слушал ее внимательно, но он явно где-то потерял нить.

— Знали? Откуда они могли знать?

— Потому что Литчфилд сказал им! — заорала она. Ее лицо снова исказила гримаса, но на сей раз Ральф увидел там не боль и не печаль, а жуткую злобную ярость. — Этот поганый сплетник позвонил по телефону моему сыну и НАСТУЧАЛ НА МЕНЯ!

Ральф остолбенел.

— Лоис, они не могут так поступать, — произнес он, когда к нему снова вернулся дар речи. — Отношения врача и пациента, они… ну, они совершенно особые. Твоему сыну это должно быть прекрасно известно, потому что он сам юрист, а к ним это тоже относится. Врачи не могут никому рассказывать про то, что говорят им их пациенты, если только пациент не…

— О Господи, — простонала Лоис, вытаращив на него глаза. — О Господи, хромой Иисусе в инвалидном кресле… В каком мире ты живешь, Ральф? Парни вроде Литчфилда делают то, что сами считают правильным. Наверное, я знала это с самого начала, и я вдвойне тупица, что вообще потащилась к нему. Карл Литчфилд — тщеславный, надменный мужик, которого больше волнует, как он выглядит в своих подтяжках и сшитых на заказ рубахах, чем его пациенты.

— Это чистый цинизм.

— И чистая правда, вот что грустно. Знаешь что? Ему сейчас тридцать пять или тридцать шесть, и он почему-то вбил себе в голову, что, когда ему стукнет сорок, он просто… замрет. И ему останется сорок столько, сколько он захочет. Он решил, что люди становятся старыми, как только им перевалит за шестьдесят, и что даже самых лучших из них здорово одолевает старческое слабоумие к шестидесяти восьми или около того. А как только тебе минет восемьдесят — твое счастье, если родственники отдадут тебя этому чертову доктору Кеворкяну[52]. У детей ведь нет никаких прав на секреты от своих родителей, а по мнению доктора Литчфилда, старые перечницы вроде нас не имеют никаких прав на секреты от своих детишек. Это, видишь ли, не в их интересах… Через минуту после того, как я вышла из смотрового кабинета, Карл Литчфилд позвонил в Бангор Гарольду. Он сказал, что я не сплю, что я страдаю от депрессии и что у меня проблемы с восприятием такого рода, которые бывают при ранней стадии потери познавательной способности. А потом он сказал: «Вам следует помнить, что ваша мать стареет, мистер Чэсс, и на вашем месте я бы очень серьезно задумался о ее положении здесь, в Дерри».

— Не может быть! — в ужасе вскричал Ральф. — То есть я хочу сказать… он действительно так поступил?

Лоис мрачно кивнула:

— Он сказал это Гарольду, а Гарольд сказал мне, и теперь я повторяю это тебе. Какая же я старая дуреха, Ральф… Я даже не знала, что означает «ранняя стадия потери познавательной способности», а они никак не хотели мне говорить. Я посмотрела в словаре «познавательную способность», и как по-твоему, что это значит?

— Способность думать, — сказал Ральф. — Познавательная способность — это способность логически мыслить.

— Верно. Мой врач позвонил моему сыну, чтобы сообщить ему, что я впадаю в старческий маразм! — Лоис рассмеялась злым смехом и стерла новые слезы со щек носовым платком Ральфа.

— Не могу в это поверить, — пробормотал Ральф, но, черт возьми, он очень даже верил.

Сразу после смерти Кэролайн до него стало доходить, что наивность, с которой он воспринимал мир до восемнадцати или около того, не исчезла насовсем, когда он пересек рубеж между детством и зрелостью. И что эта странноватая наивность, казалось, начала возвращаться, когда он переступил грань между зрелостью и старостью. Некоторые вещи стали удивлять его… Только «удивлять» — это слишком мягко сказано. Многое ошарашивало его так, словно он уселся голым задом на кипящий чайник.

Например, маленькие бутылочки под мостом Поцелуев. Как-то раз в июле он отправился в далекую прогулку к Бассей-парку и зашел под мост, чтобы немного отдохнуть от полуденного солнца. Не успел он устроиться поудобнее, как заметил маленькую кучку разбитого стекла в сорной траве возле ручья, журчащего под мостом. Он разворошил высокую траву сломанной веткой и обнаружил шесть или восемь маленьких пузырьков. У одного из них на донышке была какая-то застывшая белая масса. Ральф поднял ее, с любопытством поднес к глазам и сообразил, что перед ним остатки кокаиновой вечеринки. Он выронил пузырек так, словно тот обжег ему руку. До сих пор он помнил тот тупой шок, который испытал тогда, помнил свою безуспешную попытку убедить себя, что он спятил, что он подумал о том, чего просто не может быть в провинциальном городишке, расположенном в двухстах пятидесяти милях к северу от Бостона. Потрясена и шокирована, конечно, была эта самая наивность: та часть его сознания, которая, казалось, верила (во всяком случае, до того, как он нашел маленькие бутылочки под мостом Поцелуев), что все эти истории в новостях про кокаиновую эпидемию — просто выдумки… не более реальные, чем криминальные сериалы по телику или фильмы Жан-Клода Ван Дамма.

Подобный шок он испытал сейчас.

— Гарольд сказал, что они хотят «свозить меня в Бангор» и показать мне одно местечко, — говорила Лоис. — Он теперь никогда не приглашает меня съездить куда-нибудь; он просто возит меня куда-то. Словно я вещь какая-то. Они захватили с собой кучу брошюр, и, когда Гарольд кивнул Жанет, она так быстро выложила их…

— Эй-эй, погоди, не так быстро. Какое местечко? Какие брошюры?

— Прости, я забегаю вперед, да? Это такое заведение в Бангоре под названием «Ривервью-Эстейтс».

Ральф знал это название; так случилось, что он сам получил такую брошюру. Такие штуки обычно бесплатно рассылают по почте тем, кому шестьдесят пять и больше. Они с Макговерном вместе посмеялись над ней… Но смех получился с легким налетом тревоги — как свист ребятишек, когда они проходят мимо кладбища.

— Черт, Лоис… это же дом для престарелых, верно?

— Никак нет, сэр! — сказала она, невинно раскрыв глаза. — Именно так я и сказала, но Гарольд и Жанет наставили меня на путь истинный. Нет, Ральф, Ривервью-Эстейтс — это комплекс-кондоминиум для склонных к совместному проживанию пожилых граждан! Когда Гарольд произнес это, я сказала: «Вот как? Ну так вот что я скажу вам обоим: вы можете положить фруктовый пирожок из «Макдоналдса» на серебряный поднос и назвать его французским тортом, но лично для меня он все равно останется фруктовым пирожком из «Макдоналдса». Стоило мне это произнести, как Гарольд покраснел и начал брызгать слюной, но Жан лишь одарила меня слащавой улыбочкой — той, которую она приберегает специально для особых случаев, поскольку знает, что она сводит меня с ума. И вот она говорит: «Мама Лоис, ну почему бы нам в любом случае не просмотреть брошюры? На это вы ведь можете согласиться, не правда ли, после того как мы оба взяли день за свой счет и приехали к вам в гости?»

— Как будто Дерри находится в самом сердце Африки, — пробормотал Ральф.

Лоис взяла его за руку и произнесла нечто такое, от чего он рассмеялся.

— О-о, для нее так оно и есть!

— Это было до или после того, как ты выяснила, что Литчфилд настучал? — спросил Ральф. Он нарочно воспользовался тем же словом, что и Лоис; пожалуй, оно подходило к данной ситуации лучше, чем какое-нибудь более строгое выражение. «Нарушил конфиденциальность» — прозвучало бы слишком благопристойно для такого поганого трюка. Литчфилд действительно попросту настучал на нее.

— До. Я подумала, что могу взглянуть на эти брошюры; в конце концов они проехали сорок миль, а я от этого не помру. Вот я и стала смотреть, пока они ели то, что я приготовила — кстати, после них не осталось ничего, что пришлось бы отскребать от тарелок, — и пили кофе. Неплохое местечко, этот Ривервью. У них там собственный медицинский персонал, дежурящий двадцать четыре часа в сутки, и собственная кухня. Когда ты въезжаешь туда, тебе делают полное обследование и решают, что тебе можно есть. У них существуют красная, голубая, зеленая и желтая диеты. По-моему, еще два или три цвета. Я не помню, что означают все цвета, но желтая — для диабетиков, а голубая — для толстяков.

Ральф представил себе, что он ест научно составленные блюда три раза в день всю свою оставшуюся жизнь — никакой пиццы с колбасой, никаких сандвичей, никаких чилибургеров «Мехико милт», — и перспектива показалась ему невыносимо мрачной.

— Еще у них есть система пневматической почты, — с воодушевлением продолжала Лоис, — которая доставляет тебе ежедневные таблетки прямо в кухню. Разве не чудесно, а, Ральф?

— Наверное, — буркнул Ральф.

— О да, еще бы. Просто восхитительно — техника будущего. За всем там наблюдает компьютер, и ручаюсь, у него-то никогда не бывает ухудшения в познавательном восприятии. Есть специальный автобус, который дважды в неделю возит обитателей Ривервью на разные культурные мероприятия и по магазинам. Ездить на автобусе обязательно, потому что постояльцам не разрешается иметь автомобили.

— Отлично придумано, — заметил он, легонько пожимая ей руку. — Что такое пара рюмок в субботний вечер в сравнении с каким-нибудь старым козлом с хреновым познавательным восприятием за рулем «бьюика-седана»?

Он надеялся вызвать у нее улыбку, но она не улыбнулась.

— От картинок в тех брошюрах у меня кровь закипела. Пожилые дамы играют в канасту. Старики кидают подковы. Представители обоих полов танцуют в комнате, отделанной сосновыми панелями, которую они называют Ривер-холл. Хотя это, пожалуй, неплохое название, как по-твоему? Ривер-холл?

— Вроде бы ничего.

— По-моему, так могла бы называться комната в каком-нибудь заколдованном замке. Но я много раз навещала старых подруг в Строберри-Филдс — это дом для престарелых в Скоухигане, — и я легко могу узнать комнату отдыха для стариков, когда увижу ее. Не важно, какое красивое название ты ей подберешь, но там все равно в углу стоит шкаф, набитый настольными играми и головоломками, в каждой из которых давно утеряно пять-шесть кусочков, и телевизор всегда настроен на что-то вроде «Семейной вражды», и никогда там не идут фильмы, где красивые молодые люди стаскивают с себя одежду и катаются вдвоем по полу перед камином. Эти комнаты всегда пахнут клеем… и мочой… и дешевыми акварельными красками в длинных жестяных коробках… и отчаянием. — Темные глаза Лоис взглянули на него в упор. — Мне всего шестьдесят восемь, Ральф. Я знаю, шестьдесят восемь не кажутся пустяком Доктору-Фонтану-Молодости, но для меня это пустяк, потому что, когда моя мать умерла в прошлом году, ей было девяносто два, а мой отец дожил до восьмидесяти шести. В моей семье умереть в восемьдесят — значит умереть молодым, и… если бы мне пришлось провести двенадцать лет в заведении, где на обед зовут через громкоговоритель, я бы сошла с ума.

— Я бы тоже.

— И все-таки я просмотрела эти брошюры. Я хотела быть вежливой. Закончив, я сложила брошюры в аккуратную стопку и вернула ее Жан. Я сказала, что это было очень интересно, и поблагодарила ее. Она кивнула, улыбнулась и засунула их обратно к себе в сумочку. Я уже было подумала, что на этом все закончилось, и слава Богу, но тут Гарольд сказал: «Надевай плащ, ма». На секунду я так испугалась, что у меня перехватило дыхание. Я решила, что они уже записали меня туда! И мне показалось, если я скажу, что не поеду, Гарольд откроет дверь, и снаружи будут стоять два или три мужика в белых халатах, и один из них улыбнется и скажет: «Не беспокоитесь, миссис Чэсс, как только вы примете первую пригоршню таблеток, доставленных прямо в вашу кухню, вам никогда больше не захочется жить где-то еще». «Я не желаю надевать плащ, — сказала я Гарольду, стараясь, чтобы это прозвучало как в те времена, когда ему было десять и он всегда таскал грязь на ботинках в кухню, по сердце у меня колотилось так отчаянно, что я слышала, как его удары пробиваются сквозь мой голос. — Я передумала и никуда не поеду. Я забыла, сколько у меня сегодня дел». И тогда Жан издала смешок, который я ненавижу еще больше, чем ее приторную улыбочку, и сказала: «Ну, мама Лоис, что же вам нужно такое важное сделать, что вы не можете съездить с нами в Бангор, после того как мы взяли день за свой счет, чтобы приехать в Дерри и навестить вас?»

От этой женщины у меня всегда волосы на затылке встают торчком, и, наверное, она на меня так же реагирует. Даже наверняка, поскольку никогда в жизни я не видела, чтобы одна женщина так улыбалась другой, если только она не ненавидит ту до мозга костей. Словом, я сказала ей, что для начала мне надо вымыть пол на кухне. «Ты только взгляни на него, — сказала я, — грязный как черт». «Гхм! — говорит Гарольд. — Не могу поверить, что ты собираешься отослать нас обратно с пустыми руками после того, как мы проделали весь путь сюда, ма». «Ну так вот, — говорю я в ответ, — я не отправлюсь в это заведение независимо от того, какой путь куда вы проделали, поэтому можете выкинуть эту идею из головы. Я прожила в Дерри тридцать пять лет — половину жизни. Здесь все мои друзья, и я никуда не поеду». Они переглянулись, как родители, когда их малыш перестает слушаться и становится занозой под хвостом. Жанет похлопала меня по плечу и сказала: «Ну-ну, не стоит расстраиваться, мама Лоис, — мы хотим, чтобы вы только съездили и посмотрели». Как будто речь снова шла о брошюрах и от меня требовалось всего лишь проявить вежливость. А все ее слова предназначались для того, чтобы слегка успокоить меня.

Мне следовало бы сообразить, что они не могут заставить меня переехать туда или даже устроить это без моего согласия. Они рассчитывали оплачивать это из денег мистера Чэсса — его пенсии и железнодорожной страховки, которую я получила, поскольку он умер на работе… Оказалось, они назначили встречу на одиннадцать часов и специальный человек ожидал меня, чтобы провести по всему заведению и дать мне общее представление о нем.

Я уже почти справилась со своим страхом, когда до меня дошло все это, но мне было обидно от того, как они обращались со мной, и меня бесило, что каждое второе слово, вылетавшее изо рта Жанет, касалось дней посещений. Было абсолютно ясно, что она могла бы придумать, как лучше провести свободный день, не приезжая в Дерри, чтобы навестить этот старый толстый мешок, набитый глупостью, — свою свекровь. «Перестаньте суетиться, поехали, мама, — говорит она после новой порции пререканий, словно я так обрадовалась всей этой затее, что никак не могла решить, какую шляпку мне надеть. — Надевайте-ка ваш плащ. Я помогу вам убрать со стола, когда мы вернемся». «Ты плохо расслышала, — говорю я. — Я никуда не поеду. Зачем тратить такой чудесный день, таскаясь туда, где я никогда не буду жить? И прежде всего какое у вас право приезжать сюда и обрушивать на меня все это как снег на голову? Почему один из вас хотя бы не позвонил мне и не сказал: «Нам в голову пришла одна мысль, мам, не хочешь послушать?» Разве не так вы обошлись бы с кем-то из ваших друзей?» И когда я это сказала, они снова переглянулись…

Лоис вздохнула, вытерла глаза в последний раз и вернула Ральфу его платок — немного отсыревший, но в остальном ничуть не хуже, чем прежде.

— Ну, словом, я поняла по этому взгляду, что мы еще не добрались до конца. В основном по виду Гарольда — точь-в-точь как в детстве, когда он только что вытащил пригоршню шоколадных конфет из пакета в кладовке. А Жанет… Она глянула на него в ответ с таким выражением, которое я не люблю больше всего. Я называю это ее бульдозерным взглядом. И тогда она спросила его, хочет ли он сам рассказать мне, что сказал врач, или это должна сделать она. В конце концов они оба рассказали мне, и, когда они закончили, меня обуяла такая злоба, что мне захотелось вцепиться себе в волосы и выдрать их с корнями. Сколько я ни старалась, я никак не могла переварить мысль о том, как Карл Литчфилд спокойненько рассказал Гарольду все то, что, как я полагала, касалось только меня. Так вот просто позвонил и рассказал, словно в этом нет и быть не может ничего предосудительного. «Итак, вы считаете, что я в маразме? — спросила я Гарольда. — Все сводится к этому? Вы с Жан полагаете, что у меня в шестьдесят с чем-то размягчился чердак?» Гарольд залился краской, начал сучить ногами под стулом и что-то еле слышно бормотать. Что-то про то, как он ничего подобного даже и не думал, но он обязан заботиться обо мне точно так же, как я заботилась о нем, пока он не вырос. И все это время Жанет сидела за кухонным столиком, откусывала маленькие кусочки от булочки и смотрела на него взглядом, за который я могла бы ее убить, — словно считала его обыкновенным тараканом, который научился болтать как юрист. Потом она встала и спросила, можно ли ей «воспользоваться удобствами». Я дала ей добро и удержалась от того, чтобы заметить ей, что две минуты ее отсутствия в комнате явятся большим облегчением. «Спасибо, мама Лоис, — говорит она. — Я не надолго. Нам с Гарри скоро надо уезжать. Если вы считаете, что не можете поехать с нами и выполнить договоренность, нам, наверное, больше не о чем говорить».

— Ну и фрукт, — сказал Ральф.

— Ну, для меня все закончилось; с меня было уже достаточно. «Я выполняю свои договоренности, Жанет Чэсс, — сказала я, — но только те, которые заключаю сама. И я даже пукнуть не подумаю ради тех, кто договаривается за меня». Она воздела руки кверху, словно я оказалась самой неразумной женщиной, когда-либо ступавшей на эту землю, и оставила меня наедине с Гарольдом. Он глядел на меня своими большими карими глазами так, будто ожидал, что я попрошу у него прощения. Даже мне показалось, что я должна попросить прощения, хотя бы для того, чтобы убрать с его лица выражение коккер-спаниеля, но я не стала этого делать. Я не желала. Я просто смотрела на него, и вскоре он не смог больше выносить это и сказал что я должна прекратить беситься. Он сказал, что просто беспокоился, как я тут справляюсь одна, и лишь пытался быть хорошим сыном, а Жанет лишь пыталась быть хорошей дочерью. «Наверное, я могу понять это, — сказала я, — но тебе следовало бы знать, что сплетничать у человека за спиной — не способ выражать свою любовь и заботу». Тогда он снова напрягся и сказал, что они с Жанет не считают это сплетнями. Говоря это, он на секунду скосил глаза на ванную комнату, и я сообразила, что он имеет в виду — что Жан не смотрит на это как на сплетни. Потом он сказал, что все было не так, как поворачиваю я, — что это Литчфилд позвонил ему, а не наоборот. «Ладно, — ответила я, — но что мешало тебе повесить трубку, как только ты понял, о чем он собирается с тобой говорить? Ведь это же просто нечестно, Гарри. Что, ради всего святого, на тебя нашло?» Он снова начал суетиться и бормотать что-то — кажется, он даже начал было извиняться, — но тут вернулась Жан и началось самое интересное. Она спросила, где мои бриллиантовые сережки — те, что они подарили мне на Рождество. Это была такая неожиданная смена темы, что поначалу я могла лишь хмыкать и фыркать, и, наверное, в тот момент действительно было похоже, что я впадаю в маразм. Но в конце концов я ухитрилась выговорить, что они в маленьком китайском блюде, на бюро в моей спальне — там же, где и всегда. У меня есть шкатулка для драгоценностей, но я держу те сережки и еще две-три миленькие безделушки на открытом месте, поскольку они такие красивые, что взбадривают, стоит только взглянуть на них. Кроме того, это всего лишь осколки бриллиантов — вряд ли кто-нибудь захочет забраться ко мне только лишь для того, чтобы украсть такие. Равно как и мое обручальное колечко, и камею из слоновой кости — еще два украшения, которые я держу на том блюде.

Лоис кинула напряженный и молящий взгляд на Ральфа. Он снова сжал ее ладонь. Она улыбнулась и сделала глубокий вдох:

— Мне очень трудно.

— Если ты не хочешь говорить…

— Нет, я хочу закончить… только после определенно момента я все равно никак не могу вспомнить, что случилось. Все это было так ужасно. Понимаешь, Жанет сказала, что знает, где я держу их, но только их там нет. Мое обручальное кольцо на месте, и камея тоже, но рождественских сережек там нет. Я пошла проверять сама, и оказалось, она права. Мы перевернули все вверх дном, искали везде, но так и не нашли их. Они исчезли. Теперь Лоис держала Ральфа за руки уже обеими руками и, казалось, говорила, обращаясь исключительно к «молнии» его куртки. — Мы вытащили все белье из бюро… Гарольд отодвинул бюро от стены и заглянул за него… потом под кровать и подушки дивана… И казалось, каждый раз, когда я смотрела на Жанет, она отвечала мне своим сладеньким взглядом, со своим сладким, как тающее масло, выражением лица — разве что кроме глаз, — и ей не нужно было прямо высказывать то, что она думала, потому что я и без того знала. «Ты видишь? Видишь, как прав был доктор Литчфилд, когда позвонил нам, и как правы были мы, когда назначили эту встречу? И насколько ты тупоголова? Потому что тебе нужно пребывать в месте вроде Ривервью-Эстейтс, и вот лучшее тому доказательство. Ты потеряла эти чудесные сережки, которые мы подарили тебе на Рождество, у тебя серьезное ухудшение познавательной способности, и эта потеря лишний раз это подтверждает. Не пройдет много времени, и ты забудешь завернуть краны у газовой плиты… или выключить нагреватель в ванной». Она снова начала плакать, и от этих слез у Ральфа заныло сердце — это был горький, очищающий плач человека, устыдившегося до глубины души. Лоис спрятала лицо в его куртке. Он обнял ее крепче. «Лоис, — подумал он. — Наша Лоис». Но нет; ему больше не нравилось то, как это звучало, если вообще нравилось хоть когда-нибудь. «Моя Лоис», — подумал он, и в то же мгновение, словно некая высшая сила подтвердила это, день снова начал наполняться светом. Звуки приобрели новый резонанс. Он глянул вниз, на свои руки и на ладони Лоис, сложенные на коленях, и увидел вокруг них чудесные нимбы цвета сигаретного дыма. Ауры возвратились.

3

— Ты должна была выгнать их в ту же минуту, как только поняла, что сережки пропали, — услышал он свой голос, и каждое слово прозвучало отдельным и потрясающе уникальным, как хрустальный раскат грома. — В ту же секунду.

— О, теперь я это понимаю, — сказала Лоис. — Она просто ждала, что я засуну свою ножку себе в рот, и, конечно же, я оказала ей эту услугу. Но я так расстроилась — сначала спор о том, поеду или не поеду я с ними в Бангор посмотреть этот Ривервью-Эстейтс, потом я выслушала что мой врач рассказал им о вещах, о которых не имел права рассказывать, а в довершение ко всему — выяснила, что потеряла одно из самых дорогих мне украшений. И знаешь, какая вишенка была на самой макушке? То, что это именно она обнаружила пропажу сережек! Ты винишь меня за то, что я не знала, что мне делать?

— Нет, — сказал он и поднес ее руки в перчатках к своим губам. Звук, с которым они разрезали воздух, был похож на хриплый шепот ладони, скользящей по шерстяному одеялу, и на мгновение он увидел очертание своих губ на тыльной стороне ее перчатки, отпечатавшихся там голубым поцелуем.

Лоис улыбнулась:

— Спасибо, Ральф.

— На здоровье.

— Думаю, ты довольно хорошо представляешь себе, как все обернулось, правда? Жан сказала: «Вы действительно должны быть повнимательнее, мама Лоис, только доктор Литчфилд говорит, что вы подошли к такому рубежу вашей жизни, когда вы уже не в состоянии быть внимательной, вот почему мы подумали о Ривервью-Эстейтс. Мне жаль, что пришлось пощекотать вам перышки, но, похоже, сейчас очень важно действовать быстро. Теперь вы понимаете почему».

Ральф посмотрел вверх. Небо над головой было водопадом зелено-голубого огня, полным облаков, похожих на сверкающие хромом воздушные лодки. Он взглянул на подножие холма и увидел Розали, все еще лежащую между дверями в туалеты. Темно-серый «воздушный шарик» поднимался от ее пасти, покачиваясь на прохладном октябрьском ветерке.

— Тогда я по-настоящему взбесилась… — Она осеклась и улыбнулась. Ральф подумал, что это была первая улыбка, которую он видел у нее сегодня, выражавшая подлинное веселье, а не какое-то куда менее приятное и более сложное чувство. — Нет, это неверно сказано. Я не просто взбесилась. Будь там мой внучатый племянник, он бы сказал: «У Наны ядерный взрыв».

Ральф рассмеялся, и Лоис засмеялась вместе с ним, но ее смех звучал чуточку принужденно.

— Больше всего меня злит, что Жанет знала, как будет, — сказала она. — Думаю, она хотела, чтобы у меня приключился ядерный взрыв, потому что знала, какой виноватой я буду чувствовать себя после. И Бог свидетель — так оно и есть. Я орала, чтобы они убирались вон. Гарольд выглядел так, словно хотел провалиться сквозь половицы — его всегда так смущал крик, — но Жан просто сидела, сложа ручки на коленях, улыбалась и в самом деле кивала головкой, словно говоря: «Правильно, мама Лоис, давай-давай, выбрось всю эту старческую отраву из своего организма, а когда все пройдет, может быть, ты будешь готова внять здравому смыслу».

Лоис глубоко вздохнула.

— Потом что-то случилось. Не знаю точно, что именно. Правда, это было не в первый раз, но этот был самый худший. Я боюсь, это было что-то… ну… что-то вроде приступа. Словом, я начала видеть Жанет каким-то забавным образом… если честно, страшным образом. И я сказала что-то такое, что в конце концов дошло до нее. Не могу вспомнить, что это было, и не уверена, что хочу знать, но уж точно я стерла эту сладенькую-сладенькую-сладенькую улыбочку, которую так ненавижу, с ее личика. Собственно говоря, она чуть не выволокла Гарольда вон. Последнее, что я помню, это как она говорила, что кто-нибудь из них позвонит мне, когда у меня не будет истерики и я сумею воздержаться от гадких обвинений в адрес людей, которые любят меня… После их ухода я еще немного посидела дома, а потом пошла пройтись в парк. Порой от того, что просто посидишь на солнышке, становится как-то легче. Я зашла перекусить в «Красное яблоко» и услышала там про вашу свару с Биллом. Как ты думаешь, вы с ним всерьез разругались?

Ральф покачал головой:

— Не-а… мы помиримся. Я вообще-то люблю Билла, но… — Но тебе надо всегда четко представлять, что ему можно говорить, а что — нет, — закончила за него Лоис. — И еще, Ральф, позволь мне заметить, что ты не должен принимать настолько всерьез все то, что он говорит тебе.

На этот раз уже Ральф благодарно стиснул ей ладонь:

— Это может послужить хорошим советом и тебе, Лоис: ты тоже не должна принимать всерьез то, что случилось сегодня утром.

Она вздохнула:

— Может быть, но это так трудно. Я сказала что-то ужасное в конце, Ральф. Ужасное. Эта ее жуткая улыбка…

Вдруг в сознании Ральфа словно вспыхнула радуга — он понял. В этой ее вспышке он увидел нечто огромное — такое огромное, что оно казалось одновременно и не подлежащим сомнению, и предопределенным. Он взглянул на Лоис в упор впервые с тех пор, как ауры вернулись к нему… или он вернулся к ним. Она сидела в капсуле прозрачного серого света — такого яркого, как туман в летнее утро, уже готовый превратиться в солнечный свет. Этот туман превратил женщину, которую Билл Макговерн называл «наша Лоис», в создание невероятного благородства и… почти невыносимой красоты.

Она похожа на Эос, подумал он. На богиню рассвета.

Лоис неловко поерзала на скамейке.

— Ральф? Почему ты так на меня смотришь?

Потому что ты прекрасна и потому что я влюбился в тебя, пораженно подумал Ральф. Прямо в это мгновение я так влюблен в тебя, что чувствую — тону, и эта смерть — прекрасна.

— Потому что ты в точности помнишь, что сказала.

Она снова принялась нервно теребить замок своей сумочки.

— Нет, я…

— Да, помнишь. Ты сказала своей невестке, что это она взяла твои сережки. Она поступила так, поскольку поняла, что ты встанешь насмерть, лишь бы не ехать с ними, а когда твоя невестка не получает того, что она хочет, она просто бесится… Это вызывает у нее ядерный взрыв. Она сделала это, потому что ты отшила ее. Ведь вышло примерно так, да?

Лоис смотрела на него круглыми испуганными глазами.

— Откуда ты знаешь, Ральф? Откуда ты столько знаешь про нее?

— Я знаю, потому что знаешь ты, а ты знаешь, потому что видела.

— О-о нет, — прошептала она. — Нет, я ничего не видела. Я все время была на кухне с Гарольдом.

— Не тогда; не когда она сделала это, а когда вернулась. Ты видела это в ней и вокруг нее.

Точно так же, как он сам сейчас видел жену Гарольда Чэсса в Лоис, словно женщина, сидящая рядом с ним на скамейке, стала линзой. Жанет Чэсс была высокая, бледная, с длинным торсом. Щеки ее были усеяны веснушками, поэтому она скрывала их под косметикой, а волосы были имбирно-рыжего оттенка. Сегодня утром она приехала в Дерри, предварительно заплетя свои потрясающие волосы в толстую косу и перекинув ее через плечо, как связку медной проволоки. Что еще он знал про эту женщину, которую никогда не видел? Все. Абсолютно все.

Она скрывает веснушки под пудрой, потому что считает, что они придают ей детский вид и никто не принимает женщину с веснушками всерьез. У нее красивые ноги. И она знает это. Она ходит на работу в коротких юбках, но сегодня, когда она приехала к

(этой старой суке)

маме Лоис, она надела шерстяной свитер и старые джинсы. Униформа для Дерри. Ее месячные запоздали. Она достигла того возраста, когда они уже больше не приходят с точностью часового механизма, и во время этой нелегкой двух- или трехдневной паузы, от которой она страдает каждый месяц — паузы, когда весь мир будто сделан из стекла и каждый его обитатель кажется или тупым, или порочным, — ее поведение и настроение становятся нестабильными. Возможно, это и есть истинная причина, по которой она сделала то, что сделала.

Ральф видел, как она выходит из тесной ванной комнаты Лоис. Видел, как она кидает напряженный, яростный взгляд на дверь в кухню — теперь на этом напряженном узком лице не осталось и тени ее сладенькой-сладенькой улыбки, — а потом хватает сережки с китайского блюда и запихивает их в левый передний карман своих джинсов.

Нет, на самом деле Лоис не была свидетелем этого поганого мелкого воровства, но оно поменяло цвет ауры Жан Чэсс с зеленого на сложно переплетающийся узор коричневых и красных слоев, который увидела Лоис и моментально все поняла, скорее всего даже понятия не имея, что на самом деле с ней происходит. — Она взяла их, это точно, — сказал Ральф. Он видел серый туман, сонно струившийся из зрачков широко раскрытых глаз Лоис, и мог бы смотреть на него весь остаток дня. — Да, но…

— Если бы ты в конце концов согласилась съездить в Ривервью-Эстейтс, готов спорить, ты бы нашла их после ее следующего визита… Или она бы их нашла — это еще более вероятно. Просто якобы счастливая случайность: «Ой, мама Лоис, посмотрите, что я нашла!» Под раковиной в ванной, или в кладовке, а может, в каком-нибудь темном уголке спальни.

— Да. — Она посмотрела ему в глаза. Она была поражена, как будто его взгляд гипнотизировал ее. — Должно быть, она страшно переживает… И теперь никогда не осмелится вернуть их, верно? После всего, что я ей наговорила… Ральф, откуда ты узнал?

— Оттуда же, откуда и ты. Лоис, ты давно видишь ауры?

4

— Ауры? Не понимаю, о чем ты…

Но она поняла.

— Литчфилд сказал твоему сыну про твою бессонницу, но я сомневаюсь, что одно это заставило бы даже Литчфилда… Ну, ты понимаешь — настучать. А другое — то, что он, по твоим словам, назвал проблемами восприятия, — я пропустил мимо ушей. Наверное, меня слишком ошеломила сама мысль, что кто-то мог предположить, будто у тебя начинается маразм, хотя в последнее время у меня самого появились проблемы с восприятием.

— У тебя?

— Да, мэм. И потом, ты недавно произнесла нечто еще более интересное. Ты сказала, ты начала видеть Жанет каким-то забавным образом. И даже страшным образом. Ты не могла вспомнить, что ты сказала перед тем, как они оба вышли, но ты точно знала, что ты чувствовала. Ты видишь другую часть мира — остальную его часть. Формы вокруг предметов, формы внутри предметов, звуки внутри звуков. Ведь так, Лоис?

Секунду она молча смотрела на него, а потом закрыла лицо ладонями.

— Я думала, я схожу с ума, — прошептала она. — Ох, Ральф, я думала, я схожу с ума…

5

Он стиснул ее в объятиях, потом отпустил и приподнял ее подбородок.

— Больше никаких слез, — сказал он. — У меня нет с собой другого платка.

— Никаких слез, — согласно кивнула она, но глаза у нее опять заблестели. — Ральф, если б ты только знал, как это ужасно…

— Я знаю.

— Да… — Ее лицо осветилось улыбкой. — Ты тоже знаешь, правда?

— Этот идиот Литчфилд решил, будто ты впадаешь в маразм — скорее всего он имел в виду слабоумие — не просто из-за бессонницы, а из-за бессонницы, сопровождаемой кое-чем еще… Кое-чем, что он принял за галлюцинации. Верно?

— Похоже, что так, только он ничего такого не говорил. Когда я рассказывала ему обо всех этих вещах, которые я вижу — цвета и все прочее, — он кивал очень понимающе.

— Угу, а стоило тебе выйти за дверь, как он тут же позвонил твоему сыну и велел ему дуть в Дерри и срочно предпринять что-то с его старенькой мамочкой, которая начала видеть людей, разгуливающих в разноцветных «конвертах» с длинными «воздушными шариками», всплывающими над головами.

— Ты тоже их видишь? Ральф, ты тоже их видишь?

— Я тоже, — сказал он и рассмеялся. В этом смехе ему самому послышалось безумие, но он не удивился. Он хотел задать ей сотню вопросов и чувствовал, что буквально сходит с ума от нетерпения. Было и еще кое-что — настолько неожиданное, что поначалу он даже не сумел разобраться и понять, что же это: он ощутил похоть. Не просто влечение, а самую настоящую похоть.

Лоис снова заплакала. Ее слезы были цвета тумана над тихим озером, и от них струился легкий дымок, когда они катились по щекам, и Ральф знал, что на вкус они терпкие и густые, как сок одуванчиков весной.

— Ральф, это… Это… О Господи!

— Покруче Майкла Джексона, да?

Она слабо усмехнулась:

— Ну, просто… Да, пожалуй, покруче.

— Тому, что с нами происходит, Лоис, есть название, и это не бессонница, не маразм и не болезнь Альцгеймера. Это гиперреальность.

— Гиперреальность, — пробормотала она. — Господи, какое странное слово!

— Да, странное. Я впервые услыхал его от Джо Уайзера, фармацевта из «Райт эйд». Только в этом слове заключено гораздо больше, чем ему известно. Больше, чем кто-либо в здравом уме вообще может себе представить.

— Да, похоже на телепатию… если только это действительно происходит — вот в чем дело. Ральф, а мы в здравом уме?

— Твоя невестка взяла твои сережки?

— Я… она… Да. — Лоис выпрямилась. — Да, взяла.

— Никаких сомнений?

— Никаких.

— Тогда ты ответила на свой вопрос. Мы вполне нормальны, но… Я думаю, ты ошибаешься насчет телепатии. Мы читаем не мысли, а ауры. Послушай, Лоис, я много о чем хочу тебя спросить, но, по-моему, сейчас мне действительно надо знать только одно. Ты когда-нибудь видела… — Он резко запнулся, пытаясь сообразить, действительно ли хочет выговорить то, что вертится на кончике его языка.

— Видела что?

— Ладно. Это прозвучит безумнее всего того, что наговорила мне ты, но я не сумасшедший. Ты веришь в это? Я не сошел с ума.

— Я верю тебе, — просто сказала она, и Ральф почувствовал, как тяжелый камень свалился у него с души. Она говорила правду. В этом нельзя было сомневаться: доверие светилось вокруг нее.

— Ладно, слушай. С тех пор как это начало происходить с тобой, ты не видела каких-то людей, не похожих внешне на жителей Харрис-авеню? Людей, не похожих на жителей какого бы то ни было места в нормальном мире?

Лоис смотрела на него с недоумением.

— Они лысые, очень маленького роста, носят белые халатики и больше всего они похожи на рисунки инопланетян с обложек бульварных газет, продающихся в «Красном яблоке». Когда на тебя накатывали приступы гиперреальности, ты не видела кого-нибудь, кто был бы похож на них?

— Нет… Никого.

Он с раздражением стукнул кулаком себя по ноге, на секунду задумался, а потом снова поднял на нее глаза.

— В понедельник утром, — сказал он, — до того, как полицейские объявились у дома миссис Лочер… ты меня видела?

Лоис очень медленно кивнула. Ее аура слегка потемнела, и тонкие, как нити, красные спиральки начали медленно вращаться в ней по диагонали.

— Кажется, ты догадываешься, кто позвонил тогда в полицию, — сказал Ральф. — Ведь так?

— О-о, я знаю, что это ты, — тихонько произнесла Лоис. — Я и раньше подозревала, но до сих пор не была точно уверена. Пока не увидела это… Ну, ты понимаешь, в твоих цветах.

В моих цветах, подумал он. Именно так называл это Эд.

— Но ты не видела двух сильно уменьшенных копий мистера Инопланетянина, выходивших из ее дома?

— Нет, — сказала она, — но это ничего не значит. Из окна моей спальни даже не виден дом миссис Лочер. Его загораживает крыша «Красного яблока».

Ральф прижал пальцы рук ко лбу. Конечно, загораживает, и ему следовало сообразить это самому.

— Я подумала, что это ты позвонил в полицию, потому что как раз перед тем, как пойти в душ, я увидела, как ты разглядываешь что-то в бинокль. Никогда раньше я не замечала тебя за таким занятием, но подумала, может, ты просто хочешь получше разглядеть бродячего пса, который роется в мусорных баках по утрам. — Она указала на подножие холма: — Его.

Ральф ухмыльнулся:

— Это не он, а она — наша великолепная Розали.

— А-а… Словом, я долго была в душе, потому что намазала волосы специальным средством. Не краской, — резко добавила она, словно он обвинил ее, — просто протеин и разные витамины, от которых волосы должны казаться гуще. Когда я вышла из душа, там уже повсюду сновали полицейские. Я глянула на твое окно, но тебя там уже не было. Ты или ушел в другую комнату, или отодвинул кресло от окна. Иногда ты так делаешь.

Ральф тряхнул головой, словно желая прочистить мозги. Значит, он все-таки сидел не в пустом театре все эти ночи; в зрительном зале был еще кое-кто. Просто они сидели в разных ложах.

— Лоис, на самом деле мы с Биллом поссорились не Из-за шахмат…

У подножия холма Розали издала хриплый лай и начала подниматься на ноги. Ральф глянул в ее сторону и почувствовал, как какая-то льдинка проскользнула ему в живот. Хотя они с Лоис просидели здесь около получаса и никто даже близко не подходил к строению с туалетами, пластиковая дверь с табличкой ДЛЯ МУЖЧИН медленно приоткрывалась.

Из нее вынырнул док № 3. Шляпа Макговерна — знаменитая панама с отгрызенным куском полей — была сдвинута на затылок, придавая ему дикий вид, как у самого Макговерна в тот день, когда Ральф впервые увидел его в этой коричневой шляпе: он был похож на охотящегося за новостями репортера в криминальной драме сороковых годов.

В поднятой руке лысый незнакомец сжимал ржавый скальпель.

Глава 13

1

Лоис? — Собственный голос показался Ральфу эхом, доносящимся из какого-то громадного глубокого каньона. — Лоис, ты видишь это?

— Я не… — Ее голос сорвался. — Это ветер открыл дверь? Нет… Там кто-то есть? Потому и собака встрепенулась?

Розали медленно пятилась от лысого человечка, отведя лохматые уши назад; ее морда сморщилась, обнажив настолько стертые зубы, что они выглядели не более угрожающими, чем твердые резиновые шипы. Она несколько раз хрипло и отрывисто гавкнула, а потом начала отчаянно скулить.

— Да! Ты что, не видишь его, Лоис? Смотри! Он же вон там!

Ральф вскочил на ноги. Лоис тоже встала, приставив ладонь козырьком к глазам, и стала напряженно разглядывать склон холма.

— Я вижу какую-то дрожь в воздухе, и больше ничего. Как от вентилятора.

— Я же сказал, оставь ее в покое! — заорал Ральф. — Прекрати! И убирайся прочь!

Лысый человечек поглядел в сторону Ральфа, но на этот раз в его взгляде не было удивления; взгляд был небрежный и равнодушный. Он поднял средний палец своей правой руки, махнул им Ральфу в древнем приветствии, а потом оскалил зубы — куда более острые и угрожающие, чем у Розали, — в беззвучной усмешке.

Розали съежилась, когда маленький человечек в грязном халате вновь зашагал к ней, а потом подняла переднюю лапу и накрыла ей свою голову — жест словно из мультика, он должен был показаться забавным, но вместо этого лишь выразил ужас собаки.

— Что я не вижу, Ральф? — простонала Лоис. — Я что-то вижу, но…

— Пошел ПРОЧЬ от нее! — закричал Ральф и опять поднял руку, словно готовясь нанести тот же удар карате. Однако его рука внутри — та самая рука, из которой раньше вырвался клин жесткого голубого света, — по-прежнему ощущалась как разряженный пистолет, и на этот раз лысый док, казалось, это знал. Он глянул в сторону Ральфа и легонько и насмешливо махнул ручкой.

[Да ладно, перестань, Краткий, — сядь на место, заткнись и наслаждайся зрелищем.]

Существо у подножия холма вновь переключило внимание на Розали, которая сидела, съежившись, у старой сосны. Из трещин в коре дерева струился легкий зеленый туман. Лысый врач наклонился над Розали, протянул к ней одну руку, однако этот заботливый жест очень плохо сочетался с зажатым в левом кулаке скальпелем.

Розали заскулила, а потом… вытянула шею и униженно лизнула ладонь лысого существа.

Ральф глянул на свои ладони, что-то почувствовав в них — не ту силу, которую ощущал раньше, но что-то. Вдруг прямо над его ногтями вспыхнули и заплясали искры ярко-белого света. Его пальцы словно превратились в вилки штепселя, поднесенного вплотную к электрической розетке.

Лоис яростно встряхнула его за плечи: — Что с собакой? Ральф, что с ней случилось?

Не думая почему, Ральф накрыл своими пальцами глаза Лоис, как будто хотел заставить ее отгадать, кто это сделал. Его пальцы на мгновение вспыхнули ярким, почти ослепляющим белым светом. Должно быть, о такой белизне и толкуют в рекламе зубной пасты, подумал он.

Лоис вскрикнула. Ее ладони метнулись к его запястьям, ухватились за них, а потом разжались.

— Бог мой, Ральф, что ты сделал со мной?

Он отнял свои руки от ее лица и увидел мерцающую восьмерку, окружавшую ее глаза, словно она сняла очки, вымазанные сахарной пудрой. Белые «очки» тут же начали тускнеть… только…

Оно не тускнеет, подумал он. Оно всасывается.

— Ничего страшного, — сказал он и указал на лысого человечка рядом с Розали: — Смотри!

Ее расширившиеся глаза сказали ему все, что он хотел знать. Док № 3, совершенно не тронутый отчаянной попыткой Розали подружиться с ним, отпихнул ее морду рукой, сжимающей скальпель. Другой рукой он ухватил старый ремешок на ее шее и вздернул ее голову вверх. Розали отчаянно взвыла. Слюна потекла с двух сторон из ее пасти. Лысый человечек издал скабрезный смешок, от которого у Ральфа по коже поползли мурашки.

[— Эй! Перестань! Перестань дразнить эту собаку!]

Голова лысого человечка круто повернулась. Ухмылка слетела с его лица, и он зарычал на Лоис рыком, очень похожим на собачий.

[А-а-а, твою мать, закрой пасть, ты, жирная старая Краткосрочная сука! Собака моя — я уже сказал это твоему козлоногому дружочку.]

Когда Лоис крикнула на него, лысый человечек отпустил голубой ремешок, и Розали теперь отползала обратно к сосне; глаза ее бегали, клочья пены свисали с морды. Никогда в жизни Ральф не видел настолько испуганного создания.

— Беги! — заорал ей Ральф. — Беги отсюда!

Она как будто не услышала его, и в следующее мгновение Ральф понял, что она действительно не слышит, потому что Розали больше не была целиком здесь. Лысый врач уже что-то сделал с ней — уже утащил какую-то ее часть из обычной реальности, совсем как фермер выдергивает корень плугом, привязанным цепью к трактору.

Тем не менее Ральф попытался еще раз.

[— Беги, Розали! Беги отсюда!]

На этот раз ее заложенные назад уши встали торчком, а голова стала поворачиваться в сторону Ральфа. Он не знал, послушалась бы она его или нет, поскольку лысый врач вновь ухватился за ремешок, прежде чем она успела шевельнуться. Он снова вздернул ее голову вверх.

— Он убьет ее! — закричала Лоис. — Он перережет ей глотку этой своей штуковиной! Не давай ему, Ральф! Заставь его перестать!

— Я не могу! Может быть, ты сможешь! Стреляй в него! Стреляй в него рукой!

Она взглянула на него, не понимая. Ральф энергично взмахнул рукой несколько раз, но, прежде чем Лоис успела отреагировать, Розали издала последний жуткий вой. Лысый врач поднял скальпель и… опустил его. Но перерезал он не глотку Розали. Он перерезал ее «воздушный шарик».

2

Из каждой ноздри Розали струились ниточки, всплывавшие вверх и сливавшиеся воедино дюймах в шести над ее мордой, образуя изящный хвостик, и именно в точке их слияния скальпель лысика № 3 сделал свое дело. Застыв от ужаса, Ральф наблюдал, как отрезанный хвостик поднимается в небо, похожий на веревочку вырвавшегося на свободу воздушного шарика, наполненного гелием. Поднимаясь, хвостик ни за что не цеплялся. Ральф думал, тот запутается в ветвях старой сосны, но этого не произошло. Наткнувшись на одну из веток, «воздушный шарик» просто прошел сквозь нее.

Конечно, подумал Ральф. Точно так же дружки этого малого прошли сквозь запертую дверь дома Мэй Лочер, когда сотворили с ней то же самое.

За этим последовала другая мысль, слишком простая и отвратительно логичная, чтобы ей не поверить: перед ним не космические пришельцы, не маленькие лысые врачи. А Центурионы. Центурионы Эда Дипно. Они не похожи на римских солдат в жестяных трусах из эпических кинолент вроде «Спартака» и «Бен-Гура» — это верно, но они должны быть Центурионами… не так ли? В шестнадцати или двадцати футах над землей «воздушный шарик» Розали просто-напросто испарился, превратившись в ничто.

Ральф обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как лысый карлик стащил вылинявший голубой ошейник с собаки через голову, а потом отпихнул ее обратно к дереву. Ральф пристальнее вгляделся в Розали и почувствовал, как его плоть теснее прижалась к костям. Его сон про Кэролайн оборачивался страшной жестокой реальностью, и он изо всех сил старался удержать в груди вопль ужаса.

Правильно, Ральф, не кричи. Тебе нельзя закричать, потому что стоит тебе начать, и ты скорее всего не сумеешь остановиться — будешь орать, пока у тебя не лопнет глотка. Помни о Лоис, потому что теперь она тоже замешана в этом, и не вздумай начать вопить.

Ох, но как же это было тяжело, потому что жуки из сна, которые выплеснулись из головы Кэролайн, уже полезли из ноздрей Розали корчащимися черными струями.

Это не жуки. Я не знаю, что это такое, но только не жуки.

Нет, не жуки — просто аура другого сорта. Кошмарная черная штуковина — ни жидкость, ни газ — выкачивалась из Розали с каждым ее выдохом. Она не уносилась прочь, а окружала ее медленными гнусными кольцами антисвета. Чернота должна была скрыть собаку из виду, но не скрыла. Ральф продолжал видеть ее молящие испуганные глаза, пока темнота сгущалась вокруг ее головы, а потом поползла по спине, по бокам и ногам.

Это был «мешок смерти», на сей раз настоящий «мешок смерти», и сейчас он смотрел, как Розали с отрезанным «воздушным шариком» безжалостно окутывала себя этим «мешком», словно какой-то ядовитой плацентой. Эта метафора вызвала к жизни голос Эда Дипно в его мозгу — Эда, говорящего, что Центурионы вырывают младенцев из утробы матерей и увозят их в крытых грузовиках.

«Никогда не интересовались, а что у них там, под брезентом?» — спрашивал Эд.

Док № 3 стоял, ухмыляясь, возле Розали. Потом он развязал узел ошейника, надел ремешок себе на шею и завязал большим слабым узлом, похожим на шейный платок представителя артистической богемы. Покончив с этим, он взглянул на Ральфа и Лоис с выражением усталого самодовольства. Вот так, говорил его взгляд, в конце концов я справился со своей задачей, и вы ни черта не смогли с этим поделать, верно?

[— Сделай что-нибудь, Ральф! Пожалуйста, сделай! Заставь его прекратить!]

Слишком поздно для этого, но, быть может, еще не поздно заставить его убраться восвояси до того, как он сможет насладиться видом Розали, издыхающей у подножия дерева. Он был почти уверен, что Лоис не сумеет нанести удар карате голубым светом, как это получилось раньше у него, но, быть может, ей удастся сделать что-то другое.

Да… Она может выстрелить в него своим способом.

Он не знал, почему он был так уверен в этом, но вдруг понял. Он схватил Лоис за плечи, заставив ее взглянуть на себя, и поднял правую руку. Отведя поднятый торчком большой палец, он направил указательный на лысого человечка, как маленький мальчик, играющий в полицейских и разбойников.

Лоис ответила взглядом, исполненным отчаяния и непонимания. Ральф схватил ее руку и стащил с нее перчатку.

[— Ты! Ты, Лоис!]

Она поняла, подняла руку, выставила вперед указательный палец и сделала детский жест, словно выстрелила: «Пух! Пух!»

Две ромбовидные стрелы серо-голубого оттенка, похожего на цвет ауры Лоис, только гораздо ярче, сорвались с кончика ее пальца и устремились к холму.

Док № 3 пронзительно вскрикнул и подпрыгнул вверх, воздев сжатые кулачки на уровень плеч и прижав каблуки своих черных туфель к ягодицам, когда первая из «пуль» пролетела под ним. Она ударилась о землю, подскочила, как плоский камушек отскакивает от поверхности пруда, и врезалась в домик с табличкой ДЛЯ ЖЕНЩИН. На мгновение весь фасад домика ярко осветился, совсем как витрина прачечной «Буффи-Буффи» — от выстрела Ральфа.

Вторая серо-голубая дробинка врезалась в левое бедро лысика и рикошетом отлетела в небо. Он заорал — высокий, режущий звук, который, казалось, извивался как червяк у Ральфа в мозгу. Хотя это и не могло ничем помочь, Ральф инстинктивно прижал ладони к ушам и увидел, что Лоис сделала то же самое. Он не сомневался, что, если звук продлится долго, он разорвет ему голову точно так же, как от высокого до трескается хрусталь.

Док № 3 рухнул на усеянную сосновыми иглами землю и стал кататься туда-сюда, завывая и держась за свое бедро, как маленький ребенок хватается за ушибленное место, свалившись с трехколесного велосипеда. Через несколько мгновений его вопли стали затихать и он поднялся на ноги. Его глаза сверкали из-под белой нити сросшихся бровей. Панама Билла съехала на затылок, а левая сторона халата стала черной и дымилась.

[Я достану вас! Достану вас обоих! Проклятые проныры!.. Краткосрочные ублюдки, мать вашу! Я ДОСТАНУ ВАС ОБОИХ!]

Он развернулся и ринулся вниз по тропинке, ведущей к детской площадке и теннисным кортам, двигаясь огромными летающими скачками, как астронавт на Луне. Выстрел Лоис, похоже, не причинил ему никакого вреда, судя по скорости его бега.

Лоис схватила Ральфа за плечо и тряхнула его. Стоило ей сделать это, как ауры снова начали меркнуть.

[— Там дети! Оно движется к детям!]

Она тускнела, и это казалось вполне нормальным, потому что он вдруг увидел, что на самом деле Лоис вовсе не говорит, а лишь пристально смотрит на него своими темными глазами, ухватившись за его плечо.

— Я не слышу тебя! — проорал он. — Лоис, я тебя не слышу!

— Что с тобой? Ты что, оглох? Оно бежит к детской площадке! К детям! Мы не можем позволить ему обидеть детей!

Ральф испустил глубокий дрожащий вздох:

— Оно не причинит им вреда.

— Как ты можешь быть уверен?

— Не знаю. Я просто уверен, и все.

— Я подстрелила его. — Она поднесла палец к лицу и на мгновение стала похожа на женщину, имитирующую самоубийство. — Я подстрелила его из пальца.

— Угу. Ты здорово врезала ему. Просто классно, судя по тому, как это существо выглядело.

— Я больше не вижу цветов, Ральф.

Он кивнул:

— Они врубаются и вырубаются, как ночные радиостанции.

— Я не знаю, что я чувствую… Даже не знаю, что я хочу чувствовать! — Последние слова походили на поскуливание, и Ральф обнял ее. Несмотря на все, что теперь происходило в его жизни, одно ощущалось совершенно ясно: чудесно снова держать женщину в своих объятиях.

— Все нормально, — сказал он и прижался лицом к ее макушке. Ее волосы дивно пахли, без единого намека на химикалии из салона красоты, слабый запах которых он привык ощущать в волосах Кэролайн за последние десять или пятнадцать лет их совместной жизни. — Давай пока оставим все это, идет?

Она взглянула на него. Он уже больше не мог видеть слабый туман, струящийся из ее зрачков, но был уверен, что тот струится по-прежнему. Да, и кроме того, у нее очень красивые глаза, даже без всяких дополнительных украшений.

— Для чего это, Ральф? Ты знаешь, для чего все это?

Он покачал головой. В его мозгу носились кусочки мозаики — шляпы, врачи, жуки, протестующие плакаты, разодранные куклы с выплескивающейся из них фальшивой кровью, — которые не складывались воедино. И по крайней мере в данный момент одна вещь вызывала наибольший резонанс в его мыслях — та чепуховая скороговорка, произнесенная стариной Дором: «Сделанного не воротишь».

Ральф подумал, что это чистая правда.

3

Слабый тоскливый звук донесся до его ушей, и Ральф кинул взгляд в сторону подножия холма. Розали лежала под большой сосной, пытаясь подняться на ноги. Ральф уже не видел черного мешка вокруг нее, но не сомневался, что тот никуда не делся и по-прежнему окутывает ее.

— Ох, Ральф… Бедняжка! Что мы можем сделать?

Ничего они не могли. Ральф был в этом уверен. Он взял правую руку Лоис в свои обе и стал ждать, когда Розали упадет на спину и умрет.

Вместо этого она так сильно дернулась всем телом, что разом встала на ноги и едва не завалилась на другой бок. Секунду она стояла неподвижно, так низко опустив голову, что пасть почти упиралась в землю, а потом три или четыре раза чихнула. Прочихавшись, она встряхнулась, взглянула на Ральфа и Лоис и коротко тявкнула. Ральфу показалось, она говорит им, чтобы они перестали тревожиться. Потом она повернулась и потрусила через маленькую сосновую рощицу к нижнему входу в парк. Прежде чем Ральф потерял ее из виду, она уже бежала своей хромой, но бодрой рысцой, как обычно. Поврежденная нога двигалась не лучше, чем до возни с доком № 3, но и не хуже. Явно уже старая, но, похоже, еще далеко не мертвая (точно так же, как и все остальные обитатели Харрис-авеню старых алкашей, подумал Ральф), она скрылась за деревьями.

— Я думала, эта штука убьет ее, — сказала Лоис. — Вообще-то я думала, она уже убила ее.

— Я тоже, — кивнул Ральф.

— Ральф, все это на самом деле произошло? Да?

— Да.

— Эти «воздушные шарики»… Ты думаешь, это нити жизни?

Он медленно кивнул:

— Да. Вроде пуповин. И Розали…

Он мысленно вернулся к первому разу, когда он увидел ауры, — как стоял с отвисшей почти до груди челюстью возле «Райт эйд», прислонясь к синему почтовому ящику. Из шестидесяти или семидесяти человек, за которыми он наблюдал, пока ауры снова не исчезли, лишь некоторые шли внутри темных «конвертов» (он окрестил их мешками смерти), а тот, что окутал Розали сейчас, выглядел гораздо чернее, чем все виденные им в тот день. И все же тех людей на автостоянке, чьи ауры были темными, отмечала, казалось, одинаковая печать каких-то недугов… Как и Розали, аура которой была цвета старых носков еще до того, как лысик № 3 начал свою возню с ней.

Может, лысик просто ускорил то, что иначе было бы вполне естественным процессом, подумал он.

— Ральф! — окликнула его Лоис. — Что ты хотел сказать про Розали?

— Думаю, моя старая подруга Розали теперь взяла в долг время для остатка жизни, — сказал Ральф.

Лоис обдумала это, глядя в направлении холма и в освещенную солнцем рощу, куда скрылась собака. В конце концов она снова повернулась к Ральфу.

— Этот коротышка со скальпелем был одним из людей, которых ты видел выходившими из дома Мэй Лочер, верно?

— Нет. Там были двое других.

— А еще каких-нибудь ты видел?

— Нет.

— Ты думаешь, есть еще?

— Не знаю.

Ральф ожидал теперь вопроса, заметил ли он, что существо носило панаму Билла, но Лоис не спросила. Ральф подумал, что Лоис, возможно, не узнала шляпу. Слишком много дикости творилось вокруг, а кроме того, от панамы не был отгрызен кусок полей, когда она видела ее в последний раз на Билле. Преподаватели истории на пенсии не принадлежат к типу кусателей шляп, пронеслось у него в мозгу, и он усмехнулся.

— Ну и утречко у нас было, Ральф. — Лоис честно и прямо посмотрела ему в глаза. — Я думаю, нам нужно поговорить об этом, а ты? Мне действительно надо знать, что происходит.

Ральф вспомнил, как сегодня утром — а скорее тысячу лет назад — он возвращался от площадки для пикников, мысленно перебирая краткий список своих знакомых и пытаясь решить, с кем ему поговорить. Он вычеркнул Лоис из этого мысленного списка на том основании, что она может проболтаться своим подружкам, и теперь устыдился своего несправедливого суждения, основанного больше на макговернском представлении о Лоис, чем на его собственном. Оказалось, что единственным человеком, с которым Лоис до сегодняшнего дня говорила об аурах, был именно тот, кому ей не следовало доверять свою тайну.

Он кивнул:

— Ты права. Нам нужно поговорить.

— Ты не хотел бы зайти ко мне на маленький поздний ленч? Для старой перечницы, которая не может отыскать свои сережки, я еще довольно неплохо орудую на кухне.

— С удовольствием. Я расскажу тебе все, что знаю, но на это уйдет порядочно времени. Когда я говорил с утра с Биллом, я выдал ему сокращенную версию, вроде как в «Ридерз дайджест».

— Значит, — сказала Лоис, — ссора вспыхнула из-за шахмат, да?

— Ну, может, и нет, — с улыбкой уставившись на собственные ладони, отозвался Ральф. — Может, на самом деле это было похоже на ссору, которая вышла у тебя с твоим сыном и невесткой. А я даже утаил от него самые безумные эпизоды.

— Но мне ты расскажешь о них?

— Да, — сказал он вставая, — ручаюсь, ты отличный кулинар. Вообще-то… — Он вдруг запнулся и прижал руку к груди, потом тяжело опустился на скамейку с широко раскрытыми глазами и отвисшей челюстью.

— Ральф? С тобой все в порядке? Ее испуганный голос, казалось, доносился издалека. Перед мысленным взором Ральфа вновь возник лысик № 3, стоящий между прачечной «Буффи-Буффи» и соседним домом. Лысик № 3, пытающийся переманить Розали через Харрис-авеню, чтобы отрезать ее «воздушный шарик». Тогда у него не вышло, но он все-таки сделал свое дело,

(я хотел поиграть с ней!)

прежде чем кончилось утро.

Может быть, тот факт, что Билл Макговерн не принадлежит к типу кусателей шляп, был не единственной причиной, по которой Лоис не заметила, чью шляпу носил лысик № 3. Может, она не заметила, потому что не хотела замечать. Может, здесь все-таки есть несколько кусочков головоломки, подходящих друг к дружке, и если ты прав в этом, круг входящих сюда гораздо шире. Ты ведь понимаешь это, не так ли?

— Ральф? Что случилось?

Он мысленно увидел, как карлик отгрызает кусок от полей панамы, а потом вновь напяливает ее себе на голову. Услышал, как он говорит, что, пожалуй, ему вместо Розали придется поиграть с Ральфом.

Но не только со мной. Он сказал, со мной и с моими друзьями. Со мной и с моими сраными дружками.

Теперь, думая об этом, он увидел и еще кое-что. Увидел, как солнце высекает искорки огня из мочек ушей дока № 3, когда он — или оно — впивается в поля шляпы Макговерна зубами. Воспоминание было слишком ясным, чтобы отрицать его, точно так же, как и круг входящих.

Этот широкий круг входящих.

Легче, парень, — ты ничего не знаешь наверняка, а дурдом уже маячит на горизонте, дружок. По-моему, тебе следует помнить об этом, быть может, использовать это как якорь. Мне плевать, видит Лоис всю эту штуковину или нет. Парни в белых халатах — не крошечные лысики, а мускулистые ребята со смирительными рубахами и шприцами с торазином — могут появиться в любой момент. В любой распрекрасный момент.

Но тем не менее.

Но все же.

— Ральф! Господи Иисусе, скажи мне что-нибудь! — Лоис уже трясла его, и здорово трясла, совсем как жена, пытающаяся разбудить мужа, который может опоздать на работу.

Он оглянулся на нее и постарался выдавить улыбку. Она казалась ему фальшивой изнутри, но, по-видимому, для Лоис она сошла, поскольку та расслабилась. По крайней мере слегка.

— Прости, — сказал он. — На несколько секунд все это… Ну, знаешь, навалилось на меня как-то сразу.

— Не смей меня больше так пугать! Ты так схватился за грудь… Господи!

— Со мной все нормально, — сказал Ральф и постарался сделать улыбку еще шире. Он чувствовал себя ребенком, тянущим изо рта жевательную резинку «Силли Путти», чтобы посмотреть, насколько ее можно растянуть, пока она не оборвется. — И если ты еще не раздумала что-то приготовить, то я еще голоден.

Три-четыре-пять, гусыня пьет опять.

Лоис пристально взглянула на него и окончательно успокоилась.

— Отлично. Это будет забавно. Я не готовила ни для кого, кроме Симоны и Мины — ты ведь знаешь, это мои подружки, — очень давно. — Она рассмеялась. — Только я не это имела в виду. Забавно будет не поэтому.

— А что ты имела в виду?

— Что я уже очень давно не готовила для мужчины. Надеюсь, я не забыла, как это делается.

— Ну а в тот день, когда мы с Биллом зашли к тебе, чтобы посмотреть новости, — мы ели макароны с сыром. Было очень вкусно.

— Просто подогрела, — отмахнулась она. — Это не то.

Обезьянка жевала табак на подножке трамвая. Подножка сломалась…

Улыбаясь еще шире и ожидая, когда рот разорвется, он сказал:

— Я уверен, ты не забыла, как это делается, Лоис.

— У мистера Чэсса был очень хороший аппетит. По сути дела, много самых разнообразных аппетитов. Но потом у него начались неполадки с печенью, и… — Она вздохнула и взяла Ральфа под руку так робко и в то же время решительно, что Ральф был очарован. — Не обращай внимания. Я уже устала скулить и ныть по прошлому. Предоставлю это Биллу. Пойдем.

Он встал, сам взял ее под руку и повел вниз с холма, к нижнему входу в парк. Проходя мимо молодых мам на детской площадке, Лоис близоруко сощурилась на них. Ральф был рад, что она отвлеклась от него. Он мог твердить себе снова и снова до бесконечности, что ему недостаточно известно о происходящем с ним и с Лоис, чтобы логически рассуждать об этом, но все равно он не мог отвязаться от напрашивающегося вывода. Он сердцем чувствовал, что этот вывод верен, и уже прошел очень долгую часть пути к вере в то, что в мире аур ощущение и знание — почти одно и то же.

Не знаю, как двое других, но № 3 — безумный медик… И он берет сувениры на память. Берет их, как некоторые психи во Вьетнаме брали отрезанные уши.

В том, что невестка Лоис, подчинись злобному импульсу, схватила бриллиантовые сережки с китайского блюда и сунула их в карман своих джинсов, он не сомневался. Но у Жанет Чэсс их больше не было; даже сейчас она наверняка горько упрекает себя за то, что потеряла их, и пытается понять, зачем вообще их взяла.

Ральф знал, что на козявке со скальпелем была шляпа Макговерна, пускай даже Лоис и не узнала ее, и они оба видели, как существо взяло ошейник Розали. Когда Ральф в первый раз поднялся со скамейки, он понял, что те искорки света, вспыхнувшие на мочках ушей лысого создания, почти точно означали, что док № 3 отыскал где-то и сережки Лоис.

4

Кресло-качалка покойного мистера Чэсса стояло на потускневшем линолеуме возле двери, ведущей на заднее крыльцо. Лоис провела к нему Ральфа и велела ему «не путаться под ногами». Ральф подумал, что с этим заданием он вполне может справиться. Яркий полуденный свет падал ему на колени, пока он сидел и легонько раскачивался. Ральф не очень понимал, как могло так быстро пройти столько времени, но каким-то образом это случилось. Может, я заснул, подумал он. Может, я и сейчас сплю и все это мне просто снится? Он смотрел, как Лоис достает с верхней полки шкафа кастрюльку (судя по размеру, она предназначалась для хоббитов). Через пять минут по кухне начал распространяться восхитительный запах.

— Я же говорила, что я когда-нибудь буду для тебя готовить, — сказала Лоис, доставая овощи из холодильника и приправы из одного из шкафчиков. — Говорила в тот день, когда кормила вас с Биллом остатками макарон с сыром. Ты помнишь?

— Кажется, да, — улыбнувшись, кивнул Ральф.

— Там, в коробке для молока на переднем крыльце, кувшин свежего сидра — сидр всегда лучше держать снаружи. Ты не принесешь его? Можешь сразу налить. Хорошие стаканы в шкафу над раковиной — я могу дотянуться до них, только если встану на стул. А ты, по-моему, достанешь и без стула. Какой у тебя рост, Ральф, шесть и два?

— Шесть и три. По крайней мере было раньше; наверное, за последние десять лет я потерял дюйм или два. Позвоночник оседает, или что-то в этом роде. И тебе вовсе не обязательно устраивать парад для меня. Правда.

Она мрачно взглянула на него — уперев руки в бока, с зажатой в одной из них ложкой, которой она только что помешивала содержимое кастрюльки. Ее суровый вид смягчила тень улыбки.

— Я сказала, хорошие стаканы, Ральф Робертс, а не лучшие.

— Да, мэм, — усмехнулся он и добавил: — Судя по запаху, мне кажется, ты еще помнишь, как готовить для мужчины.

— Смысл пудинга в том, чтобы его съели, — ответила Лоис, но Ральфу показалось, она выглядела довольной, когда вновь повернулась к кастрюльке.

5

Еда оказалась вкусной, и они не говорили о том, что случилось в парке, пока не покончили с ней. Аппетит у Ральфа был вялый с тех пор, как бессонница стала мучить его по-настоящему, но сегодня он поел с удовольствием, запив острое жаркое Лоис тремя стаканами яблочного сидра (приканчивая последний, он с тревогой думал, что будет, если остаток дня он проведет там, где поблизости не будет туалета). Закончив есть, Лоис встала, подошла к раковине и начала наполнять ее горячей водой, чтобы вымыть посуду. Одновременно она продолжила их прежний разговор, словно это был незаконченный кусок вязанья, который она временно отложила в сторону ради другого, более срочного, дела.

— Что ты сделал со мной? — спросила она. — Что ты сделал, чтобы цвета вернулись?

— Я не знаю.

— Я словно была на самом краешке того мира, и когда ты положил руки мне на глаза, то подтолкнул меня в него.

Он кивнул, вспомнив, как она выглядела в первые несколько секунд, когда он убрал руки, — словно она только что сняла пару очков, усыпанных сахарной пудрой.

— Это было чисто инстинктивно. И ты права, это похоже на целый мир. Именно так я его воспринимаю — как мир аур.

— Он чудесный, правда? Я хочу сказать, это страшно, и, когда это случилось со мной впервые — это было в конце июля или в начале августа, — я не сомневалась, что схожу с ума, но даже тогда мне это нравилось. Я просто ничего не могла с собой поделать.

Ральф пораженно уставился на нее. Неужели он когда-то считал Лоис ненадежной? Болтливой? Неспособной сохранить тайну?

Нет, боюсь, это было чуть похуже, старина. Ты считал ее пустой бабенкой. По правде говоря, ты видел ее в основном глазами Билла: как «нашу Лоис». Может быть, не совсем так, но близко к тому…

— Что такое? — спросила она чуть неловко. — Почему ты так смотришь на меня?

— Ты начала видеть ауры еще летом? Так давно?

— Да… Все ярче и ярче. И все чаще. Вот почему я в конце концов отправилась к этому доносчику. Ральф, я действительно подстрелила это создание из своего пальца? Чем дальше, тем меньше я в это верю.

— Подстрелила. Я сам сделал что-то похожее перед тем, как встретил тебя.

Он рассказал ей про свое столкновение с доком № 3 и про то, как он прогнал карлика… по крайней мере на время. Он поднял кисть к плечу и резко опустил ее:

— Вот и все, что я сделал. Как мальчуган, воображающий себя Чаком Норрисом или Стивеном Сигалом. Но это послало в него невероятный сноп голубого света, и он поспешил убраться прочь. И возможно, к лучшему, поскольку я бы не смог сделать это снова. Я не понимаю, как у меня вышло это в первый раз. Ты можешь снова выстрелить из пальца?

Лоис хихикнула, повернулась к нему и наставила на него палец:

— Хочешь узнать? Ба-бах! Бух!

— Не наставляйте на меня эту штуковину, леди, — сказал ей Ральф. Произнося это, он улыбнулся, но был не до конца уверен, что шутит.

Лоис опустила палец и насыпала порошок в раковину. Начав размешивать его в воде одной рукой, чтобы сделать пену, она задала Ральфу вопрос, который он счел одним из Больших Вопросов:

— Откуда взялась эта сила, Ральф? И для чего она?

Он покачал головой, встал и подошел к сушилке для посуды.

— Не знаю и еще раз не знаю. Давай я помогу тебе, Лоис. Где у тебя посудные полотенца?

— Оставь в покое мои посудные полотенца. Сядь на место. И пожалуйста, скажи мне, что ты не один из этих современных мужиков, Ральф, — тех, что вечно тискают друг друга в объятиях и распускают слюни.

Ральф рассмеялся и покачал головой: — Не-а. Я просто хорошо воспитан, только и всего. — Ладно, сойдет. Пока ты не начнешь рассказывать, какой ты чувствительный. Есть какие-то вещи, которые девушке нравится выяснять самой. — Она открыла шкафчик под мойкой и вручила ему полинявшее, но абсолютно чистое посудное полотенце. — Просто вытри их и поставь на столик. Я сама потом уберу. А пока вытираешь, можешь рассказать мне свою историю. В полном варианте.

— Договорились.

Он все еще прикидывал, с чего начать, когда его рот открылся, кажется, сам по себе и язык начал за него:

— Когда до меня в конце концов начало доходить, что Кэролайн умрет, я стал много гулять. И как-то раз возле развилки…

6

Он рассказал ей обо всем, начиная со своего вмешательства в ссору Эда и толстяка в кепке «Садовод Вест-Сайда» и закончив тем, как Билл сказал, что ему лучше сходить к врачу, поскольку в их возрасте душевные заболевания не редкость, поскольку в их возрасте душевные заболевания на самом деле случаются чертовски часто. Несколько раз ему приходилось возвращаться назад, чтобы подобрать оброненные «обломки» — например, то, как в разгаре его стараний удержать Эда и не дать ему сцепиться с «садоводом Вест-Сайда» появился старина Дор, — но вспоминал он без труда, и Лоис, казалось, довольно легко следила за главной нитью. Основным чувством, переполнявшим Ральфа, пока он излагал свою сказку, явилось такое глубокое облегчение, что оно было почти болезненным. Словно кто-то наложил кирпичей ему на сердце и разум, и теперь он снимает их — один за другим.

К тому времени, когда он закончил, тарелки были вытерты, и они перешли из кухни в комнату с дюжинами фотографий в рамках, окружавших мистера Чэсса, стоявшего на своем обычном месте, на телевизоре.

— Ну? — спросил Ральф. — Чему из этого ты веришь?

— Всему, конечно, — сказала она и то ли не заметила выражение облегчения на лице Ральфа, то ли предпочла не обращать на него внимания. — После того, что мы видели сегодня утром — не говоря уже о том, что ты узнал про мою расчудесную невестку, — я просто не могу не поверить. У меня есть это преимущество по сравнению с Биллом.

Оно не единственное, подумал Ральф, но не произнес этого вслух.

— Все это не случайно, правда? — спросила она.

— Да, — кивнул он. — Я думаю, не случайно.

— Когда мне было семнадцать, — сказала она, — моя мать наняла одного парнишку, жившего по соседству — его звали Ричард Хендерсон, — помогать нам по дому. Было полно ребят, которых она могла нанять, но она наняла Ричи, потому что он ей нравился… Он нравился ей из-за меня, если ты понимаешь, что я имею в виду.

— Конечно, понимаю. Она хотела подыскать тебе пару.

— Угу, только она не делала это настырно и грубо. И слава Богу, потому что мне было совершенно наплевать на Ричи — по крайней мере в этом смысле. И все равно мама старалась изо всех сил. Если я готовила уроки на кухне, она поручала ему наколоть дров, пусть даже стоял май и было уже тепло. Если я кормила цыплят, она просила Ричи скосить траву во дворике. Ей хотелось, чтобы я видела его рядом… привыкла к нему… и если бы нам нравилось быть вместе и он пригласил бы меня на танцы или на ярмарку в город, она была бы довольна. Она делала это мягко, но делала. Подталкивала. И то, что происходит с нами сейчас, очень похоже на это.

— Эти подталкивания вовсе не кажутся мне мягкими, — возразил Ральф. Его рука бессознательно нащупала то место, куда Чарли Пикеринг ткнул его кончиком своего ножа.

— Нет, конечно. Заставить кого-то ткнуть ножом тебе в ребра — это просто кошмар. Слава Богу, что у тебя оказался этот баллончик. Ты полагаешь, старина Дор тоже видит ауры? И нечто из того мира велело ему положить этот баллончик в твой карман?

Ральф беспомощно пожал плечами. То, что она предположила, уже приходило ему в голову, но стоило зайти за эту черту, как земля начинала выскальзывать у него из-под ног. Потому что если Дорранс сделал это, значит, какая-то

(сущность)

сила или какое-то существо знало, что Ральфу понадобится помощь. И это еще не все. Та сила — или существо — также должна была знать, что: а) Ральф выйдет из дому в воскресный полдень; б) погода, бывшая до тех пор ясной, испортится настолько, что ему потребуется пиджак; и в) какой именно пиджак он наденет. Другими словами, речь шла о чем-то, что могло предсказывать будущее. Сама мысль, что он замечен подобной силой, пугала его до смерти. Он понимал, что по крайней мере в случае с баллончиком это вмешательство, по всей видимости, спасло ему жизнь, но все равно это пугало его до смерти.

— Может быть, — сказал он. — Может быть, что-то использовало Дорранса как мальчика на посылках. Но зачем?

— И что нам теперь делать? — закончила она.

Ральф в ответ мог лишь покачать головой.

Она взглянула на часы, зажатые между фотографией мужчины в енотовом пальто и молодой женщины, на вид готовой в любой момент сказать: «фи-как-вам-не-стыд-но» — и потянулась к телефону.

— Уже почти половина четвертого! Господи Боже мой!

Ральф дотронулся до ее руки:

— Кому ты звонишь?

— Симоне Кастонгуэй. Я собиралась поехать сегодня днем в Ладлоу-Грандж с ней и с Миной поиграть в карты, но после всего этого я уже не смогу. Я проиграю последнюю рубаху. — Она засмеялась, а потом очень мило зарделась. — Фигурально выражаясь.

Ральф положил руку на ее ладонь, прежде чем она успела поднять трубку:

— Поезжай к своим картишкам, Лоис.

— Правда? — Она глянула на него с сомнением и некоторым разочарованием.

— Да. — Ему по-прежнему было неясно, что здесь происходит, но он чувствовал, что это скоро изменится. Лоис говорила о подталкивании, но Ральфу скорее казалось, будто его что-то тащит, как река несет человека в маленькой лодочке. Только он не видел, куда он движется, — берега окружал густой туман, но сейчас, когда течение становилось все быстрее, он слышал рокот водопада где-то впереди.

И все-таки видны какие-то очертания, Ральф. Какие-то очертания в тумане.

Да. Правда, не очень обнадеживающие. Это могут быть деревья, всего лишь похожие на скрюченные пальцы… Но с другой стороны, это могут быть скрюченные пальцы, старающиеся походить на деревья. Пока Ральф не узнает, что это, ему хотелось, чтобы Лоис оставалась за городом. У него было твердое интуитивное ощущение — или, быть может, всего лишь надежда, маскирующаяся под интуицию, — что док № 3 не может последовать за ней в Ладлоу, что скорее всего он даже не может последовать за ней через Барренс, на восточный берег.

Ты не можешь знать ничего подобного, Ральф.

Может, и нет, но это чувствовалось верным, а он по-прежнему верил, что в мире аур чувство и знание — едва ли не одно и то же. Одно он знал точно: док № 3 еще не отрезал «воздушный шарик» Лоис; Ральф сам видел его вместе с радостным серым мерцанием ее ауры. И все-таки Ральф не мог избавиться от растущей уверенности, что док № 3 — Безумный Док — намеревался отрезать ее «шарик» и что независимо от того, какой живой выглядела Розали, когда трусила прочь из Страуфорд-парка, отрезание того шнура было смертельным деянием — актом убийства.

Допустим, ты прав, Ральф; допустим, он не сможет добраться до нее, если она будет играть в картишки по маленькой в Ладлоу. Как насчет вечера? Завтра? Следующей недели? Где выход? Или она должна позвонить своему сыну и этой суке — невестке, сказать им, что она передумала насчет Ривервью-Эстейтс и в конце концов хочет отправиться туда?

Он не знал. Он знал лишь, что ему нужно время, чтобы подумать, и еще он знал, что думать конструктивно ему будет нелегко, пока он твердо не убедится, что Лоис в безопасности — по крайней мере на какое-то время.

— Ральф? У тебя опять этот потусторонний вид.

— Какой вид?

— Потусторонний. — Она резко отбросила волосы со лба. — Я придумала это слово, чтобы описать, как выглядел мистер Чэсс, когда притворялся, что слушал меня, а на самом деле думал о своей коллекции монет. Я могу распознать потусторонний вид, когда вижу его, Ральф. О чем ты думаешь?

— Я прикидывал, в котором часу ты вернешься со своей карточной вечеринки.

— Трудно сказать.

— От чего это зависит?

— От того, заглянем ли мы к Табби полакомиться шоколадными пастилками, — проговорила она тоном женщины, сознающейся в тайном пороке. — Допустим, ты поедешь прямо домой. — Тогда в семь. Может быть, в половине восьмого. — Позвони мне, как только вернешься. Позвонишь? — Да. Ты хочешь, чтобы я убралась из города, верно? Вот что на самом деле означает этот потусторонний взгляд.

— Ну...

— Ты думаешь, это противное лысое существо хочет причинить мне вред, да? — Я думаю, это возможно. — Что ж, но он может причинить вред и тебе!

— Да, но…

Но насколько мне известно, Лоис, он не носит никакие из моих украшений.

— Но что?

— Со мной все будет в порядке до твоего возвращения, вот и все. — Он вспомнил то презрительное замечание, которое она отпустила про современных мужиков, тискающих друг друга в объятиях и распускающих слюни, и попытался грозно нахмуриться. — Отправляйся играть в карты и предоставь все мне, по крайней мере пока. Это приказ.

Кэролайн или расхохоталась бы, или разозлилась, услышав такую опереточную фразу. Лоис же, принадлежавшая к совершенно другой школе женского мышления, лишь кивнула с благодарностью за то, что ее избавили от необходимости принимать решение. — Хорошо. — Она взяла его за подбородок и потянула его вниз, чтобы заглянуть прямо ему в глаза. — Ты знаешь, что делаешь, Ральф?

— Нет. Во всяком случае, пока нет.

— Хорошо. Пока ты хоть это признаешь. — Она положила ладонь ему на плечо и нежно поцеловала в уголок рта. Ральф ощутил радостный и благодарный прилив тепла к своей мошонке. — Я поеду в Ладлоу и выиграю пять долларов в покер у этих глупых женщин, которые вечно стараются поскорее набить брюхо. А вечером мы обсудим, что нам делать дальше. Идет?

— Да.

Ее легкая улыбка — больше в глазах, чем на губах, давала понять, что они, может быть, не просто поговорят а займутся кое-чем еще, если Ральф отважится… А в этот момент он ощущал в себе настоящую отвагу. И даже суровый взгляд мистера Чэсса с его места на телевизоре не мог помешать этому чувству.

Глава 14

1

Было без четверти четыре, когда Ральф перешел через улицу и одолел короткое расстояние до собственного дома. На него снова наваливалась усталость; он чувствовал себя так, словно он не ложился спать столетия три, не меньше. И в то же время он чувствовал себя лучше, чем за все время после смерти Кэролайн. Более собранным. Более самим собой.

Или, может быть, ты просто хочешь верить в это? В то, что человек не может ощущать себя таким несчастным без какой-то положительной компенсации? Замечательная мысль, Ральф, только не очень реалистичная.

Хорошо, подумал он, так, может, я просто немного смущен сейчас.

Он и в самом деле был смущен. Равно как и напуган, оживлен, сбит с толку и немножко возбужден сексуально. Однако одна мысль ясно разливалась в этой смеси эмоций — одна вещь, которую он должен сделать прежде всего: он должен помириться с Биллом. Если потребуется извиниться, он сумеет сделать это. Быть может, ему даже следует извиниться. В конце концов, не Билл пришел к нему и сказал: «Эй, старина, ты ужасно выглядишь, расскажи-ка мне обо всем». Нет, это он обратился к Биллу. Он решился на это с плохим предчувствием, это правда, но это не отменяет факта…

О Господи, Ральф, что же мне с тобой делать? Это был удивленный голос Кэролайн, говорящий с ним так явственно, как в первые недели после ее смерти, когда он пытался справиться с самым страшным своим горем, мысленно обсуждая с ней каждую мелочь… Порой даже вслух, если ему случалось остаться одному в квартире. Это Билл вышел из себя, а не ты, родной. Я вижу, ты и теперь стараешься грызть себя по малейшему поводу точно так же, как и раньше, когда я была жива. Наверное, какие-то вещи никогда не меняются.

Ральф слабо улыбнулся. Ага, верно, может быть, какие-то вещи и впрямь никогда не меняются, и, возможно, в ссоре и впрямь было больше вины Билла, чем его собственной. Но вопрос состоял в том, хочет он или не хочет лишиться общения с Биллом из-за тупой ссоры и ослиного упрямства, разбираясь в том, кто был прав, а кто виноват. Ральф полагал, что нет, и если это стоит извинения, которого Билл на самом деле не заслужил, то что тут такого ужасного? Насколько ему известно, ни у кого язык не отсохнет от двух коротеньких слов: «Прости меня». Кэролайн у него в мозгу отреагировала на эту мысль с бессловесным сомнением.

«Ничего, — сказал он ей, идя вверх по дорожке к дому. — Я делаю это для себя, а не для него. Или для тебя, если уж на то пошло».

Он поразился и восхитился тем, каким виноватым заставила почувствовать его эта последняя мысль — почти как если бы он совершил святотатство. Но от этого мысль не стала менее истинной.

Он стал рыться в своем кармане, ища ключ, но увидел, что к двери пришпилена записка. Ральф поискал очки, пока не вспомнил, что оставил их наверху, на кухонном столе. Он отодвинулся и сощурился, чтобы разобрать каракули Билла:

Дорогие Ральф, Лоис, Фэй и все остальные!

Я, наверное, проведу большую часть дня в Домашнем Центре Дерри. Позвонила племянница Боба Полхерста и сказала мне, что на сей раз скорее всего по-настоящему: бедняга почти перестал бороться. Палата 313 в блоке интенсивной терапии Домашнего центра Дерри, и там, пожалуй, я меньше всего хотел бы находиться в чудесный октябрьский день, но, полагаю, мне лучше пробыть здесь до конца.

Ральф, прости, что я так обошелся с тобой сегодня утром. Ты пришел ко мне за помощью, а я вместо этого едва не разодрал тебе когтями лицо. Единственное, что я могу сказать в свое извинение, — вся эта история с Бобом совершенно расшатала мне нервы. Мир? Думаю, я задолжал тебе ужин… если ты, конечно, еще готов есть за одним столом с таким засранцем, как я.

Фэй, пожалуйста-пожалуйста-ПОЖАЛУЙСТА, прекрати доставать меня своим шахматным турниром, я обещал тебе, что буду играть, а свои обещания я выполняю.

Прощай, жестокий мир.

Билл.

Ральф выпрямился с чувством облегчения и благодарности. Если бы только все остальное, что происходило с ним за последнее время, могло уладиться так просто, как уладилась ссора с Макговерном!

Он поднялся наверх, встряхнул чайник и стал наполнять его водой, когда зазвонил телефон. Это был Джон Лейдекер.

— Послушайте, я так рад, что наконец застал вас, — сказал он. — А то я уже начал немного волноваться, старина.

— Почему? — спросил Ральф. — Что случилось?

— Может быть, ничего, а может, и кое-что. Чарли Пикеринг в конечном счете все-таки вышел под залог.

— Вы говорили мне, что этого не произойдет.

— Так я ошибся, идет? — произнес Лейдекер с явным раздражением. — И это не единственное, в чем я ошибался. Я говорил вам, что судья скорее всего назначит залог в пределах сорока тысяч долларов, но я не знал, что Пикеринг нарвется на судью Стедмана, известного своим высказыванием, что он даже не верит в невменяемость. Стедман назначил залог в восемьдесят штук. Адвокат Пикеринга ревел, как теленок в лунную ночь, но ничего не помогло.

Ральф опустил взгляд и увидел, что по-прежнему держит в одной руке чайник. Он поставил его на стол и спросил:

— И тем не менее он вышел под залог?

— Ага. Помните, как я говорил вам, что Эд вышвырнет его, как фруктовый ножик со сломанным лезвием?

— Да.

— Считайте это еще одной просечкой Джона Лейдекера. Сегодня утром в одиннадцать часов Эд явился в офис судебного пристава с чемоданом, набитым деньгами.

— Восемь тысяч долларов? — переспросил Ральф.

— Я сказал с чемоданом, а не с конвертом, — ответил Лейдекер. — Не восемь, а восемьдесят. Суд до сих пор гудит как улей. Черт, они там будут гудеть, пока не настанет время украшать рождественские елки.

Ральф попытался представить себе Эда Дипно в одном из его старых мешковатых свитеров и поношенных вельветовых штанах — наряд ученого-сумасшедшего, как называла их Кэролайн, — вытаскивающим перевязанные пачки двадцаток и пятидесятидолларовых купюр из своего чемодана, и не смог представить.

— По-моему, вы говорили, достаточно десяти процентов, чтобы выйти. — Достаточно, если вы можете предъявить что-то — например, дом или какую-то собственность, — близкое по стоимости к полной сумме залога. Естественно, Эд не мог этого сделать, но у него была небольшая наличность на черный денек под матрасом. Или так, или он провернул чертовски выгодную сделку с кокаином.

Ральф вспомнил про письмо, которое получил от Элен через неделю после того, как она вышла из больницы и переехала в Хай-Ридж. Она упомянула там про чек, который получила от Эда, — на семьсот пятьдесят долларов. Похоже, это свидетельствует о том, что он сознает свою ответственность, — написала она. Ральф прикинул, почувствовала бы она то же самое, если бы узнала, что Эд зашел в окружной суд Дерри с суммой, которой хватило бы на безбедное существование его дочери на пятнадцать лет вперед… И заплатил эти деньги, чтобы освободить психопата, любящего играть с ножами и коктейлями Молотова.

— Господи… Где же он их взял? — спросил он Лейдекера.

— Не знаю.

— И он не должен был объяснять? — Нет. У нас свободная страна. Как я понимаю, он сказал что-то про какие-то акции, превращенные в наличные.

Ральф мысленно вернулся в старые деньки — добрые старые денечки, еще до того, как Кэролайн заболела, а Эд лишь начинал заболевать. Он вспомнил, как они ужинали вчетвером примерно раз в две недели — готовая пицца у Дипно или запеченный в горшочке цыпленок на кухне у Робертсов. И вспомнил, как Эд сказал как-то раз, что угостит их шикарным ужином в «Красном льве» в Бангоре, когда получит дивиденды по своим акциям. «Это точно», — подтвердила Элен, улыбаясь и с обожанием глядя на Эда. Ее беременность тогда только-только становилась заметна, и выглядела она лет на четырнадцать — с конским хвостом и в клетчатом халатике, который все еще был велик ей. «Как ты думаешь, по каким заплатят раньше, Эдвард? По двум тысячам в «Юнайтед тойджем» или по шести тысячам в «Амальгамейтед соболз»?» И он рычал на нее в ответ, от чего все они смеялись, поскольку у Эда Дипно не могло быть ни малейших дурных намерений; каждый, кто был знаком с ним больше двух недель, знал, что Эд и мухи не обидит. Только Элен могла знать кое-что другое — даже тогда Элен почти наверняка знала кое-что другое, с каким бы обожанием она на него ни смотрела.

— Ральф? — окликнул его Лейдекер. — Вы еще тут?

— У Эда не было никаких акций, — сказал Ральф. — Ради Бога, он же работал химиком-исследователем, а его отец — старшим мастером на бутылочной фабрике в каком-то безумном местечке вроде Пластер-Рока, штат Пенсильвания. Никаких денег у него нет.

— Ну, где-то он их все же раздобыл, и я бы соврал, если бы сказал, что мне это нравится.

— Вы думаете, у других «друзей жизни»?

— Нет, не думаю. Прежде всего там нет богатых ребят, большинство «друзей» — это синие воротнички, герои рабочего класса. Они дают сколько могут, но чтобы столько? Нет. Полагаю, вместе они могли бы распродать собственность и собрать достаточно, чтобы выудить Пикеринга, но они этого не делали. Многие из них не стали бы делать, даже если бы Эд попросил. Эд теперь у них persona non grata[53], и я думаю, они желали бы никогда не слышать про Чарли Пикеринга. Дэн Дальтон вновь стал лидером «друзей жизни», и для большинства из них это явилось большим облегчением. Эд, Чарли и еще двое других — мужчина по имени Фрэнк Фелтон и женщина, которую зовут Сандра Маккей, — теперь, кажется, играют в свою игру. Мне ничего не известно про Фелтона, за ним ничего не числится, а вот дамочка Маккей побывала в тех же самых чудесных заведениях, что и Чарли. Ее, кстати, ни с кем не спутаешь — лицо цвета теста, полно прыщей, очки такие толстые, что глаза похожи на вареные яйца, весит около трехсот фунтов.

— Вы шутите?

— Нет. Она обожает обтягивающие штаны «Кмарта», и обычно ее можно встретить в компании разных бродяг. Нередко она носит большую майку с надписью ФАБРИКА МЛАДЕНЦЕВ спереди. Утверждает, что родила пятнадцать штук детей. На самом деле у нее не было ни одного, и скорее всего быть не могло.

— Зачем вы мне все это рассказываете?

— Затем, что я хочу, чтобы вы внимательно следили, не появится ли кто-то из них поблизости, — терпеливо, как ребенку, объяснил Лейдекер. — Они могут быть опасны. Чарли опасен, это вы и без меня знаете, и Чарли на свободе. Где Эд достал деньги, чтобы вызволить его, это второй вопрос; он достал их, вот что главное. Я ничуть не удивлюсь, если Пикеринг снова выйдет на вас. Он, или Эд, или двое других.

— А как насчет Элен и Натали?

— Они со своими друзьями — такими, которые встречают на ура угрозы, исходящие от мужей-забияк. Я отправил туда Майка Хэнлона, и он тоже присмотрит за ними. Мы полагаем, что в настоящее время Элен не угрожает никакая опасность — она по-прежнему остается в Хай-Ридж, — но делаем все, что можем.

— Спасибо, Джон. Я очень благодарен вам за звонок.

— Спасибо за благодарность, но я еще не закончил. Вам, мой друг, следует вспомнить, кому звонил и угрожал Эд, — не Элен, а вам. Она вроде бы не очень заботит его теперь, а вот вы, Ральф, крепко засели у него в мозгах. Я спросил шефа Джонсона, нельзя ли мне выделить человека — я бы выбрал для этого Криса Нелла, — чтобы он присмотрел за вами, по крайней мере пока эта сука, нанятая «Женским попечением», не побывает здесь и не уберется восвояси. Мне дали от ворот поворот. Слишком много всего предстоит на этой неделе, сказал он… Но то, как я получил от ворот поворот, навело меня на мысль, что если бы вы обратились с этой просьбой, то получили бы кого-то, кто прикрыл бы вам спину. Ну, что скажете?

Защита полиции, подумал Ральф. Вот как это называют в полицейских шоу по телику и вот о чем он толкует — защита полиции.

Он попытался обдумать эту мысль, но слишком много других вещей стояло на пути; они плясали в его мозгу как какие-то взбесившиеся засахаренные леденцы. Шляпы, врачи, халаты, газовые баллончики. Не говоря уже о ножах, скальпелях, а также ножницах, промелькнувших в линзах его старого бинокля. Если я начинаю, я действую стремительно, чтобы успеть потом что-то еще, подумал Ральф, а за эту мысль уцепилась другая: Путь обратно в Райский Сад неблизок, родной, так что не надо стонать по мелочам.

— Нет, — сказал он.

— Что?

Ральф закрыл глаза и увидел, как он берет эту же самую телефонную трубку и звонит в офис к иглоукалывателю, чтобы отменить свою встречу с ним. Опять повторяется то же самое, не так ли? Да. Он может добиться полицейской защиты от пикерингов, маккей и фелтонов, но это не тот путь, которым он должен идти. Он знал это, чувствовал с каждым ударом своего сердца и пульса.

— Вы слышали меня, — сказал он. — Я не хочу защиты полиции.

— Ради Бога, почему?

— Я сам могу за себя постоять, — произнес Ральф и слегка скривился от помпезной абсурдности этого заявления, которое он столько раз слышал в бесчисленных вестернах с Джоном Уэйном[54].

— Ральф, мне до смерти не хочется сообщать вам эту новость, но вы старик. В воскресенье вам повезло. Вам может не повезти в следующий раз.

Мне не просто повезло, подумал Ральф. У меня есть друзья в высоких сферах. Или, может быть, мне следует сказать: сущности в высоких сферах.

— Со мной все будет в порядке, — сказал он.

Лейдекер вздохнул:

— Если передумаете, позвоните мне, ладно?

— Да.

— И если вы увидите где-нибудь поблизости Пикеринга или огромную даму в толстых очках со светлыми волосами…

— Я позвоню вам.

— Ральф, пожалуйста, подумайте хорошенько. Просто парень в машине, припаркованной на вашей улице, — вот и все, что я имею в виду.

— Сделанного не воротишь, — пробормотал Ральф.

— М-м-м?

— Я говорю, что я премного благодарен, но отказываюсь. Поговорим позже.

Ральф аккуратно положил трубку на рычаг. Вероятно, Джон прав, подумал он, вероятно, Ральф Робертс действительно спятил, однако он никогда в жизни не чувствовал себя таким абсолютно нормальным.

— Устал, — пояснил он своей залитой солнцем пустой кухне, — но нормален. — Он помолчал, а потом добавил: — И еще, быть может, на полпути к тому, чтобы влюбиться.

Это вызвало у него ухмылку, и он все еще ухмылялся, когда наконец поставил кипятить чайник.

2

Он пил вторую чашку чая, когда вспомнил, что Билл написал в своей записке про ужин, который задолжал ему. Под влиянием минуты он решил пригласить Билла встретиться с ним в «От обеда до заката» и поужинать. Там они могут начать все сначала.

Думаю, нам необходимо начать все сначала, подумал он, потому что у того маленького психопата его шляпа, и, я почти уверен, это означает, что Билл в беде.

Что ж, зачем откладывать. Он снял трубку и набрал номер, который помнил хорошо: 941-5000. Номер больницы Дерри.

3

Регистраторша в больнице соединила его с палатой 313. Усталая женщина, ответившая на звонок, наверняка была Дениза Полхерст, племянница умирающего. Она сказала, что Билла сейчас нет. Еще четверо преподавателей из, как она выразилась, «времен расцвета дядюшки» появились около часу дня, и Билл предложил сходить перекусить. Ральф даже знал, какую фразу сказал при этом его сосед с нижнего этажа: лучше поздно, чем никогда. Одна из его любимых присказок. Когда Ральф спросил женщину, ожидает ли она его скорого возвращения, Дениза Полхерст сказала «да».

— Он такой преданный. Я не знаю, что бы я делала без него, мистер Роббинс.

— Робертс, — поправил он. — Билл отзывался о мистере Полхерсте как о замечательном человеке.

— Да, все так к нему относятся. Но, конечно, счета придут не в клуб его почитателей, не так ли?

— Да, — неловко произнес Ральф, — пожалуй, что так. В записке Билла сказано, что ваш дядя очень плох.

— Да. Врач говорит, что он, наверное, не протянет до конца дня, не говоря уже о ночи, но я слышала эту песенку и раньше. Прости меня Господи, но порой мне кажется, дядя Боб похож на одну из тех реклам Издательской расчетной палаты — всегда обещают и никогда не приносят. Наверное, это звучит ужасно, но я слишком устала, чтобы думать про это. Они отключили систему жизнеобеспечения нынче утром — я не могла сама взять на себя ответственность, но я позвонила Биллу, и он сказал, что так пожелал бы дядя. «Настало время Бобу исследовать следующий мир, — сказал он. — В этот он уже принес достаточно прекрасного». Разве это не поэтично, мистер Роббинс?

— Да. Моя фамилия Робертс, мисс Полхерст. Вы передадите Биллу, что звонил Ральф Робертс и просил его позво…

— Итак, ее отключили, и я уже приготовилась — наверное, можно сказать, собрала нервы в кулак, — а потом он не умер. Я не могу этого понять. Он — готов, я — готова, работа его жизни закончена… так почему же он не умирает?

— Я не знаю.

— Смерть жутко тупа, — произнесла она занудным и неприятным голосом, какой, кажется, бывает у человека лишь тогда, когда он очень устал или у него очень больное сердце. — Если бы какая-нибудь акушерка так медленно перерезала бы пуповину у младенца, ее уволили бы за профессиональную непригодность.

За эти дни мозг Ральфа привык плавать где-то далеко, но на сей раз он моментально включился.

— Что вы сказали?

— Простите? — Она казалась удивленной, словно ее собственный рассудок тоже плавал где-то далеко.

— Вы что-то сказали про перерезание нити.

— Я не имела в виду ничего плохого, — сказала она. Сварливый тон усилился… Только это был не сварливый тон, понял Ральф; это был скулеж, причем испуганный. Что-то там было не так. Сердце у него вдруг забилось быстрее. — Я ничего не имела в виду, — продолжала настаивать она, и вдруг телефонная трубка, которую держал Ральф, стала ярко-синего цвета.

Она думает о том, чтобы убить его, причем не абстрактно, — она думает о том, чтобы опустить подушку ему на лицо и придушить. «Это будет быстро», — думает она. «Это милосердие», — думает она. «Все наконец закончится», — думает она.

Ральф отодвинул трубку от уха. Голубой свет, холодный, как февральское небо, струился тонкими, не толще карандашных грифелей, лучами из дырочек.

Убийство синее, подумал Ральф, держа трубку на вытянутой руке. И, не веря своим широко раскрытым глазам, уставился на синие лучи, начавшие изгибаться и скользить к полу. Очень издалека до него доносился тревожный, кряхтящий голос Денизы Полхерст. Я никогда не хотел бы этого знать, но теперь, кажется, так или иначе знаю: убийство синее.

Он снова поднес трубку ко рту, подняв ее так, чтобы верхняя половина, окутанная льдинками ауры, не касалась его. Он боялся, что, если он поднесет этот конец трубки близко к уху, та может оглушить его своим холодным и яростным отчаянием.

— Передайте Биллу, что звонил Ральф, — сказал он. — Робертс, а не Роббинс. — И повесил трубку, не дожидаясь ответа. Синие лучи оторвались от трубки и устремились к полу. Они снова напомнили Ральфу льдинки; на этот раз — как они падают ровным рядком, когда ты проводишь рукой в перчатке под оконным карнизом в конце теплого зимнего дня. Лучи исчезли, не успев коснуться линолеума. Он огляделся вокруг. Ничего в комнате не мерцало, не сверкало и не вибрировало. Ауры снова исчезли. Он уже было вздохнул с облегчением, но тут снаружи, на Харрис-авеню, раздался выхлоп автомобиля.

В пустой квартире на втором этаже Ральф Робертс раскрыл рот и издал громкий отчаянный вопль.

4

Ему больше не хотелось чаю, но он все еще испытывал жажду. В холодильнике он нашел полбутылки диетической пепси, налил ее в пластиковый стаканчик с потускневшим фирменным знаком «Красного яблока» и вышел на улицу. Он больше не мог находиться в своей квартире, которая вся, казалось, пропахла горьким бодрствованием. В особенности после того, что произошло с телефоном.

День стал еще красивее, если такое было возможно; подул сильный мягкий ветер, катя всплески света и теней по западной стороне Дерри и сдувая с деревьев листья. Ветер нес их вдоль тротуаров шуршащими переливами оранжевого, желтого и красного цветов.

Ральф свернул налево не потому, что у него было сознательное желание вновь побывать на площадке для пикников возле аэропорта, а только лишь оттого, что хотел подставить ветру спину. Тем не менее минут десять спустя он уже входил на маленькую полянку. На этот раз она была пуста, и это его не удивило. Ветер не был резким и вовсе не заставил бы старух и стариков торчать дома, но нелегко удерживать карты на столе или шахматные фигурки на доске, когда порывы ветра все время пытаются сдуть их прочь. Когда Ральф приблизился к маленькому столику на козлах, за которым обычно председательствовал Фэй Чапин, он не очень удивился, заметив записку, придавленную камнем, и прекрасно понял, о чем там говорится, даже до того, как поставил на стол свой пластиковый стаканчик от «Красного яблока» и взял клочок бумаги.

Две прогулки; две встречи с лысым врачом со скальпелем; два старых человека, страдающих бессонницей и яркими цветными видениями; две записки. Это похоже на Ноя, ведущего животных в ковчег — не по одному, а парами… И пойдет ли еще один сильный дождь? Ну так что думаешь, старина?

Он не знал, что он думал, но… Записка Билла была своего рода некрологом с продолжением, и он нисколько не сомневался, что записка Фэя представляет собой то же самое. Ощущение того, что его тащат вперед без особых усилий и колебаний, было слишком сильным, чтобы усомниться в нем; это все равно как проснуться на какой-то незнакомой сцене и поймать себя на том, что произносишь строки (или по крайней мере продираешься сквозь них) из пьесы, которую совершенно не помнишь чтобы когда-то репетировал… или как увидеть какое-то осмысленное очертание там, где до тех пор виделась лишь полная чепуха… или обнаружить…

Обнаружить что?

— Еще один тайный город, вот что, — пробормотал он. — Дерри аур. — Потом он склонился над запиской и стал читать ее, а ветер весело играл его редеющими волосами.

5

Тем из вас, кто захочет отдать последнюю дань уважения Джимми Вандермиру, советую сделать это не позднее завтрашнего дня. Отец Коуглин приходил сегодня днем и сказал мне, что бедный старик быстро затухает. Однако его МОЖНО навещать. Он лежит в отделении интенсивной терапии Домашнего центра Дерри, в палате 315.

Фэй.

P.S. Помните, времени осталось мало.

Ральф перечитал записку дважды, положил ее обратно на стол и придавил камнем на случай, если придет еще один старый алкаш, потом просто встал там, засунув руки в карманы и опустив голову, и уставился из-под своих кустистых бровей на шоссе 3. Опавший лист, оранжевый, как одна из тыкв, которыми в Хэллоуин[55] скоро будет украшена вся улица, слетел с самого синего неба и приземлился на его растрепанные волосы. Ральф рассеянно стряхнул его и задумался о двух больничных палатах в отделении интенсивной терапии городской больницы — двух палатах, расположенных рядом друг с другом. В одной — Боб Полхерст, в другой — Джимми В. А следующая палата? 317-я, та самая, в которой умерла его жена.

— Это не совпадение, — тихо произнес он.

Но что же это такое? Тени в тумане? Тайный город? Обе эти фразы воскрешали что-то в памяти, но не отвечали ни на какие вопросы.

Ральф присел на пикниковый столик, стоявший рядом с тем, на котором Фэй оставил свою записку, снял ботинки и скрестил ноги. Порыв ветра взлохматил его волосы. Он сидел посреди опавших листьев, слегка склочив голову и задумчиво нахмурив брови. Он походил на изображение Будды работы Уинслоу Хомера[56], пока медитировал так, обняв колени; он тщательно анализировал свои впечатления от дока № 1 и дока № 2… А потом сравнивал эти впечатления с теми, которые возникли у него от дока № 3.

Первое впечатление: все три врача напомнили ему инопланетян в низкопробных журналах вроде «Инсайд вью» и на картинах, всегда сопровождавшихся надписью: «Концепция художника». Ральф знал, что эти лысые темноглазые образы таинственных пришельцев из космоса возникли очень много лет назад; люди сообщали о своих контактах с лысыми коротышками — так называемыми маленькими врачами — с давних пор, может быть, со времен первых сообщений про НЛО. Он был совершенно уверен, что читал об одном из таких случаев еще в шестидесятые годы.

— Ладно, стало быть, предположим, тут вокруг нас множество таких парней, — сказал Ральф воробью, только что присевшему на мусорный бак. — Не каких-то три врача, а три сотни. Или три тысячи. Не только Лоис и я видели их. И…

И разве большинство людей, сообщавших о подобных встречах, не упоминали также об острых предметах?

Да, но не о ножницах и скальпелях — по крайней мере так казалось Ральфу. Большинство людей, утверждавших, что их похитили маленькие лысые врачи, говорили о шприцах, верно?

Воробей улетел. Ральф этого не заметил. Он думал о маленьких лысых врачах, посетивших Мэй Лочер в ночь ее смерти. Что еще он знал о них? Что еще он видел? На них были белые халаты, как на врачах в телевизионных постановках пятидесятых и шестидесятых годов и какие до сих пор носят фармацевты. Только их халаты в отличие от того, который носил док № 3, были чистые. № 3 размахивал ржавым скальпелем; если на ножницах, которые держал в своей правой руке док № 1 и была ржавчина, Ральф ее не заметил. Даже после того, как навел на них бинокль.

Кое-что еще — может, и не важное, но, во всяком случае, ты это заметил. Щелкающий ножницами док не был левшой, по крайней мере судя по тому, как он держал свое оружие. Размахивающий скальпелем док — левша.

Нет, наверное, это не важно, но что-то в этом — еще одна тень в тумане, только маленькая — все равно не давало ему покоя. Что-то про разделение правого и левого.

— Налево пойдешь… — пробормотал Ральф, повторяя ключевую строку какого-то анекдота, который даже не помнил. — Направо пойдешь…

Ладно, оставим пока. Что еще ему известно про этих врачей?

Ну, их, конечно, окружали ауры — довольно красивые, зелено-золотистые, — и они оставляли эти

(следы белого человека)

пляшущие диаграммы Артура Меррея за собой. И хотя их черты поразили его полным отсутствием индивидуальности, их ауры вызывали ощущение силы… спокойствия… и…

— И достоинства, черт возьми, — сказал Ральф. Снова подул ветер, и еще больше листьев слетело с деревьев. Ярдах в пятидесяти от зоны отдыха, неподалеку от старой железнодорожной ветки, скрученное, с наполовину вылезшими корнями дерево, казалось, тянется в сторону Ральфа, протягивая к нему ветки, которые и в самом деле походили на сжатые в кулаки руки.

Ральфу неожиданно пришло в голову, что в ту ночь он довольно много увидел для старика, уже переступившего рубеж последнего жизненного десятилетия, которое Шекспир (и Билл Макговерн) называл «вторым детством»[57]. И ничто из этого — ни один штрих — не предполагало опасности или дурного намерения. Тот факт, что Ральф заподозрил дурное намерение, был вовсе не удивителен. Они были явными чужаками; он видел, как они выходили из дома больной женщины в такое время ночи, когда гости заходят редко, если их вообще зовут; он увидел их всего через несколько минут после пробуждения от жуткого ночного кошмара эпического масштаба.

Теперь же, при воспоминаниях обо всем, что он видел, всплывали другие моменты. Например, то, как они стояли на ступеньках крыльца миссис Лочер, словно имели все права находиться там; у него возникло впечатление, словно двое старых друзей затеяли небольшой разговор друг с другом перед тем, как отправиться по домам после долгого ночного труда.

Да, Ральф, у тебя возникло такое впечатление, но это не значит, что ты можешь довериться ему.

Но Ральф полагал, что может ему довериться. Старые друзья, давнишние коллеги, закончившие свою работу том ночью. Дом Мэй Лочер был их последней остановкой.

Хорошо, док № 1 и док № 2 отличались от третьего, как день от ночи. Они были чистыми, а он грязен; они обладали аурами, а у него ауры не было (по крайней мере Ральф ее не видел); у них были ножницы, а у него — скальпель; они казались разумными и спокойными, как пара пожилых сельских жителей, а № 3 — безумным, как сортирная крыса.

Однако одно здесь совершенно ясно, не так ли? Твои дружки — сверхъестественные существа, и, помимо Лоис, единственный человек, который, похоже, знает, что они есть, это Эд Дипно. Хочешь поспорить о том, сколько хорошего сна было у Эда в последнее время?

— Нет, — сказал Ральф. Он убрал руки с колен и поднес их к глазам. Они слегка дрожали. Эд упоминал о лысых врачах, и лысые врачи существовали на самом деле. Имел ли он в виду врачей, когда говорил про Центурионов? Этого Ральф не знал. Он почти что надеялся на это, поскольку само слово — Центурионы — будило гораздо более ужасный образ в его мозгу, стоило ему мысленно произнести его: Черные всадники из фантастической трилогии Толкина. Скелетообразные фигуры в капюшонах, обрушивающиеся на своих красноглазых конях на маленькую кучку съежившихся хоббитов возле «Таверны скачущего пони» в Бри.

Мысль о хоббитах заставила его вспомнить о Лоис, и руки у него задрожали сильнее.

Кэролайн: Путь обратно в Райский Сад неблизок, родной, так что не надо стонать по мелочам.

Лоис: В моей семье умереть в восемьдесят — значит умереть молодым.

Джо Уайзер: Медицинские эксперты обычно писали в графе причины смерти «самоубийство», а не «бессонница».

Билл: Его специальностью была Гражданская война, а теперь он даже не знает, что вообще такое гражданская война, не говоря уже о том, кто победил в нашей.

Дениза Полхерст: Смерть жутко тупа. Акушерку, которая так медленно перерезала бы пуповину у младенца…

Это было так, словно кто-то вдруг включил яркий фонарь в его голове, и Ральф испустил громкий крик прямо в солнечное небо осеннего полдня. И даже «Дельта-727», заходящая на посадку над шоссе 3, не смогла полностью заглушить этот крик.

6

Остаток дня он провел, сидя на крыльце дома, который делил с Макговерном, и с нетерпением ожидая возвращения Лоис с ее карточных посиделок. Он мог бы еще раз попытаться застать Макговерна в больнице, но не стал звонить. Необходимость разговора с Макговерном отпала. Ральф еще не понимал всего, но полагал, что понимает теперь гораздо больше, и, если неожиданная вспышка внутреннего видения на пикниковой площадке имела хоть какое-то значение, рассказывать Макговерну о том, что случилось с его панамой, было совершенно бессмысленно, даже если Билл поверит ему.

Я должен заполучить обратно эту шляпу, подумал Ральф. И еще я должен вернуть сережки Лоис.

Стоял великолепный ранний вечер. С одной стороны, ничего не происходило. С другой стороны, происходило все. Мир аур возникал и исчезал вокруг него, как ровно набегающие облака с западной стороны. Ральф сидел и с увлечением наблюдал, прерываясь лишь затем, чтобы немного перекусить и сходить в ванную. Он видел старую миссис Бенниган, стоящую на своем крыльце в ярко-красном плаще, с суковатой палкой в руке, разглядывающую свои осенние цветы. Он видел окружавшую ее ауру — чистого и здорового розового цвета только что выкупанного младенца — и надеялся, что у миссис Б. не так уж много родственников, ожидающих ее смерти. Он видел молодого человека не старше двадцати, движущегося прыгающей походкой к «Красному яблоку». В своих вылинявших джинсах и шерстяной безрукавке он выглядел воплощением здоровья, но Ральф видел «смертельный мешок», окружавший его как масляная пленка, и «воздушный шарик», поднимавшийся от его макушки, который был похож на сгнившую штору в доме с привидениями.

Он не замечал никаких лысых врачей, но вскоре после половины шестого пораженно уставился на луч лилового света, вырвавшийся из-под крышки канализационного люка посреди Харрис-авеню; луч поднимался в небо, как спецэффект в эпической ленте Сесиля Б. Де Милля по Библии, минуты три, а потом просто исчез. Еще он видел огромную птицу, похожую на доисторического ястреба, парящую между дымовыми трубами старого здания маслобойни на углу Говард-стрит, и чередующиеся голубые и красные тепловые лучи, лениво вращающиеся над Страуфорд-парком длинными лентами.

Когда в без четверти шесть закончилась футбольная тренировка в школе Фэйрмаунт, около дюжины ребятишек роем высыпали на автостоянку возле «Красного яблока», где они накупят тонны леденцов и кипы вкладышей с профессиональными футболистами, отличившимися в нынешнем сезоне, предположил Ральф. Двое из них остановились и заспорили о чем-то, и их ауры — одна зеленая, а другая как вибрирующая тень перезрелого апельсина — сгустились и начали мерцать вьющимися вверх спиралями красных нитей.

Осторожнее! — мысленно крикнул Ральф мальчику, находившемуся внутри оранжевого светового «конверта», как раз за мгновение до того, как Зеленый мальчик кинул на землю свои учебники и врезал Оранжевому в челюсть. Они сцепились и пустились в неуклюжую злую пляску, а потом брякнулись на тротуар. Вокруг них образовался маленький кружок радостно вопящих ребятишек. Пурпурно-красный купол наподобие грозовой тучи начал сгущаться вокруг и над дракой. Ральфу эта медленно вращающаяся против часовой стрелки форма показалась одновременно и жуткой, и красивой, и он прикинул, на что была бы похожа аура над полномасштабным сражением. В итоге он решил, что на самом деле не хотел бы знать ответа на этот вопрос. Как раз когда Оранжевый оседлал Зеленого и начал колотить его всерьез, из магазина вышла Сью и заорала, чтобы они, черт подери, прекратили драку на стоянке перед магазином.

Оранжевый мальчик нехотя слез с соперника. Вояки поднялись на ноги, грозно глядя друг на друга. Зеленый мальчик, стараясь казаться беспечным, повернулся и вошел в магазин. Лишь один быстрый взгляд через плечо, брошенный, чтобы удостовериться, что его соперник не преследует его, испортил эффект.

Одна часть зрителей последовала за Зеленым мальчиком, чтобы отовариться после тренировки, а другая столпилась вокруг Оранжевого с поздравлениями. Невидимая простым смертным злобная пурпурно-красная поганка над ними разваливалась, как облако под сильным ветром. Куски отрывались от нее и исчезали.

Улица — карнавал энергии, подумал Ральф. Зарядом, выброшенным этими двумя мальчишками за девяносто секунд, что они дрались, похоже, можно было бы освещать Дерри целую неделю, а если собрать энергию, выработанную зрителями — энергию этого грибовидного облака, — наверное, можно было бы освещать весь штат Мэн целый месяц. Можешь представить себе, каково было бы побывать в мире аур на Таймс-сквер за две минуты до полуночи в канун Нового года[58]?

Он не мог и не хотел. Он подозревал, что видел только что краешек силы, такой громадной и мощной, что в сравнении с ней все ядерное оружие, созданное с 1945 года, показалось бы не сильнее выстрела из детского капсульного пистолетика в пустую жестянку из-под персиков. Сила, быть может, достаточная для того, чтобы уничтожить Вселенную или… создать новую.

7

Ральф поднялся наверх, выложил бобы из консервной банки в одну кастрюлю, бросил несколько сосисок в другую и стал нетерпеливо расхаживать по квартире, щелкая пальцами и то и дело приглаживая волосы в ожидании простенького холостяцкого ужина. Глубочайшая, продирающая до костей усталость, которая невидимыми гирями висела на нем с середины лета, совершенно прошла — по крайней мере на данный момент; он чувствовал себя переполненным бешеной древней энергией, буквально набитым ею. Он полагал, именно поэтому многие любят бензедрин и кокаин, только у него было подозрение, что эта энергия гораздо лучше и что когда она покинет его, то не оставит ограбленным и истощенным, с пагубной иссушающей привычкой к ней.

Ральф Робертс, не подозревающий, что волосы, которые приглаживали его пальцы, стали гуще и что черные нити замелькали в них впервые за последние пять лет, приплясывая, бродил по квартире на цыпочках, сначала мурлыча себе под нос, а потом напевая во весь голос старую мелодию рок-н-ролла начала шестидесятых: «Эй, красотка, ты не можешь присесть… ты должна прыг-скок на вершок и через порог всю-ю дорогу…»

Бобы булькали в одной кастрюле, сосиски кипели в другой — только Ральфу казалось, будто они почти пляшут там под старую мелодию «Довеллс». Все еще распевая во всю мощь своих легких («Когда слышишь хиппаря на ударных, ты не можешь сидеть спокойно»), Ральф нарезал сосиски в бобы, влил полпинты кетчупа, добавил немного соуса чили, энергично перемешал все и направился к двери с ужином — в той же кастрюле — в одной руке. Он проворно сбежал с лестницы, как пацан, опаздывающий в самый первый день в школу. Выудил старый мешковатый кардиган — Макговерна, но какая, к черту, разница — из кладовки в нижнем холле и снова вышел на крыльцо.

Ауры исчезли, но Ральф не расстроился: сейчас его больше интересовал запах пищи. Он не мог припомнить, когда в последний раз был так голоден. Он уселся на верхней ступеньке, раздвинув костлявые колени, и начал есть. Сразу же он обжег губы и язык, но тем не менее стал есть еще быстрее.

Опорожнив половину кастрюли с бобами и сосисками, Ральф сделал паузу. Зверь в его желудке не уснул — пока, — но немного успокоился. Ральф непроизвольно рыгнул и взглянул на Харрис-авеню с таким чувством удовлетворения, какого не испытывал уже много лет. В данных обстоятельствах это казалось совершенно неоправданным, но тем не менее было именно так. Когда он в последний раз так хорошо себя чувствовал? Может быть, в то утро, когда мальчишкой проснулся в том сарае, где-то между Дерри, штат Мэн, и Поукипси, штат Нью-Йорк, восхищенный перекрещивающимися лучами света — казалось, их были тысячи, — пронизывающими теплое, сладко пахнущее убежище, в котором он только что спал.

А может быть, никогда.

Он засек миссис Перрайн, шедшую вверх по улице, вероятно, возвращавшуюся из надежного местечка — столовой и одновременно ночлежки для бездомных возле Канала. Ральф вновь изумился ее странной скользящей походке, получавшейся благодаря тросточке и, кажется, отсутствию малейшего раскачивания бедер из стороны в сторону. Ее волосы, все еще скорее черные, чем седые, сейчас придерживались — вернее, стягивались — сеткой, которую она надевала, работая на раздаче. Толстые чулки цвета ватного тампона поднимались от белых, без единого пятнышка, туфель медсестры… Впрочем, видел Ральф лишь небольшую часть ее ног: в этот вечер на миссис Перрайн было мужское шерстяное пальто, полы которого спускались почти до щиколоток. Казалось, она двигалась лишь за счет верхней части ног — признак какой-то хронической болезни спины, как предположил Ральф, — и этот способ передвижения в сочетании с пальто придавал приближавшейся Эстер Перрайн какой-то сюрреалистический вид. Она была похожа на черного шахматного ферзя — фигуру, движущуюся самостоятельно или продвигаемую чьей-то невидимой рукой.

Когда она приблизилась к тому месту, где сидел Ральф — все еще в рваной рубахе, и к тому же он ел свой ужин прямо из кастрюли, — ауры снова стали возвращаться в этот мир. Уже зажглись уличные фонари, и Ральф теперь видел изящные бледно-лиловые дуги над каждым из них. Еще он видел красные дымки, зависшие над некоторыми крышами домов, желтые дымки — над другими, и бледно-вишневые — над третьими. На востоке, где теперь сгущалась ночь, горизонт был испещрен тусклыми зелеными крапинками.

Когда миссис Перрайн подошла ближе, ему стала видна возникшая вокруг нее аура — ровного серого цвета, напомнившего ему форму морских пехотинцев в Вест-Пойнте. Несколько темных пятен, похожих на призрачные пуговицы, дрожали над ее грудью (Ральф мог лишь догадываться, что где-то под пальто у нее была спрятана грудь). Он не был уверен, но подумал, что эти пятна могут быть признаками какой-то надвигающейся болезни.

— Добрый вечер, миссис Перрайн, — вежливо произнес он и увидел, как слова снежинками замелькали перед его глазами.

Она кинула на него пронизывающий взгляд, казалось, одновременно изучивший и разжаловавший его в одно мгновение.

— Я вижу, ты все в той же рубашке, Робертс, — сказала она.

Не произнесла она вслух — но Ральф был уверен, что подумала, — следующее: Еще я вижу, ты сидишь здесь и ешь бобы прямо из кастрюли, как бездомный оборванец, не годный ни на что другое… а я умею запоминать то, что видела, Робертс.

— В той же, — сказал Ральф. — Кажется, я забыл сменить ее.

— Хм-м-м, — протянула миссис Перрайн, и он подумал, что теперь она обдумывает состояние его нижнего белья. Когда тебе в последний раз приходило в голову сменить его? Даже боюсь подумать, Робертс.

— Чудесный вечер, не правда ли, миссис Перрайн?

Еще один из этих быстрых птичьих взглядов, на сей раз куда-то в небо. Потом ответная реплика:

— Скоро похолодает.

— Вы полагаете?

— О да — бабье лето закончилось. Моя спина теперь годится разве что для предсказания погоды, но с этим она справляется очень хорошо. — Она помолчала. — По-моему, на тебе кардиган Билла Макговерна.

— Кажется, да, — согласился Ральф, прикидывая, спросит она сейчас, знает ли Билл, что он надел его кардиган, или нет. Он не стал бы ей врать.

Вместо этого она велела ему застегнуться.

— Ты ведь не хочешь стать кандидатом на воспаление легких, верно? — спросила она, а сжатые губы добавили: Равно как и в дурдом?

— Конечно, не хочу, — сказал Ральф. Он отставил кастрюлю в сторону, потянулся к пуговице кардигана, а потом застыл. На его левой руке все еще была надета стеганая кухонная рукавица. До этого момента он просто не замечал ее.

— Будет проще, если ты снимешь ее, — сказала миссис Перрайн. Кажется, в ее глазах появилось тусклое мерцание.

— Да, согласен, — неловко буркнул Ральф, сбросил рукавицу и застегнул кардиган Макговерна.

— Мое предложение остается в силе, Робертс.

— Прошу прощения?

— Мое предложение зашить тебе рубаху. Если ты, конечно, сумеешь расстаться с ней на денек-другой. — Она помолчала. — Полагаю, у тебя найдется другая рубашка? И ты бы ее поносил, пока я буду чинить ту, что сейчас на тебе.

— О-о да, — сказал Ральф. — Еще бы. Даже несколько.

— Тебе, наверное, трудновато менять их каждый день. У тебя бобовый соус на подбородке, Робертс. — После этого заявления глаза миссис Перрайн устремились вперед, и она зашагала дальше.

То, что Ральф сделал потом, он сделал совершенно безотчетно, сам не понимая зачем; это произошло так же инстинктивно, как резкий жест удара, которым раньше он отпугнул дока № 3 от Розали. Он поднял руку, на которой раньше была кухонная рукавица, и свернул ее трубочкой у рта. Потом он резко вдохнул в себя воздух, издав слабый шипящий свист.

Результат оказался поразительным. «Карандаш» серого цвета вырвался из ауры миссис Перрайн как игла дикобраза. Он быстро удлинился, пока сама почтенная дама шла вперед, пересек усеянную опавшими листьями лужайку и влетел в сложенные трубочкой пальцы Ральфа. Вдохнув, он ощутил, как «карандаш» вошел в него, и он словно проглотил сгусток чистой энергии. Он вдруг почувствовал себя зажженным как неоновый дорожный знак или афиша кинотеатра в большом городе. Взрывное ощущение силы — ощущение «бух!» — пронзило его грудь и живот, а потом сбежало вниз по ногам до самых кончиков пальцев. Одновременно оно рванулось и вверх, прямо ему в голову, угрожая сорвать макушку с черепа, словно тонкую пленку, закрывающую силосную яму.

Он увидел лучи света, серые, как пронизанный электрическими разрядами туман, поднимающиеся из щелей между пальцами его рук. Жуткое и приятное ощущение силы зажглось в его мыслях, но лишь на одно мгновение. Оно тут же сменилось стыдом и удивленным страхом.

Что ты делаешь, Ральф? Чем бы ни была эта штуковина, она не принадлежит тебе. Ты бы полез к ней в сумочку и вытащил бы оттуда ее деньги, пока она не смотрит?

Он почувствовал, как его лицо вспыхнуло, опустил свернутую в трубочку ладонь и закрыл рот. Как только его губы и зубы сомкнулись, он явственно услышал — и на самом деле ощутил, — как что-то хрустнуло внутри. Такой звук обычно получается, когда откусываешь кусок свежего ревеня.

Миссис Перрайн остановилась, и Ральф опасливо следил за тем, как она обернулась и оглядела Харрис-авеню. Я не хотел, мысленно сказал он ей. Честное слово, я не хотел, миссис П., но я еще только учусь обращаться с этим.

— Робертс?

— Да?

— Ты что-нибудь слышал? Какой-то звук — почти как выстрел.

Ральф почувствовал, как к его ушам приливает горячая кровь, и покачал головой:

— Нет… Правда, слух у меня теперь уже не тот…

— Наверное, просто выхлоп где-то там, на Канзас-стрит, — заявила она, отмахнувшись от его вялых оправданий. — Однако должна тебе сказать, у меня от него сердце замерло.

Она снова двинулась вперед все том же странном скользящей походкой шахматной фигуры, потом опять остановилась и оглянулась на него. Ее аура еще раньше начала уплывать из поля зрения Ральфа, но глаза ее он видел отлично — острые, как у ласки.

— Ты изменился, Робертс, — произнесла она. — Стал как-то моложе.

Ральф, ожидавший чего-то другого (например: Отдай мне то, что ты украл у меня, Робертс, и сию же секунду), сумел лишь промямлить:

— Вы полагаете… это очень… Я хочу сказать, спа…

Она нетерпеливо махнула рукой, заткнув ему рот:

— Наверное, это освещение. Советую тебе быть поаккуратнее с этим кардиганом, Робертс. На мой взгляд, мистер Макговерн из тех людей, что заботятся о своих вещах.

— Ему надо было получше позаботиться о своей шляпе, — буркнул Ральф.

Эти яркие глаза, уже начавшие снова отворачиваться от него, метнулись обратно.

— Прошу прощения?

— Его панама, — пояснил Ральф. — Он где-то потерял ее.

Миссис Перрайн на мгновение поднесла эту новость под свет своего интеллекта, а потом отбросила ее с очередным «хм-м-м».

— Ступай в дом, Робертс. Если будешь долго торчать здесь, застудишься насмерть. — С этими словами она пошла своей дорогой, и выглядела она вроде бы ничуть не хуже после невольной кражи Ральфа.

Кражи? Я совершенно уверен, что это не то слово, Ральф. То, что ты сейчас сделал, гораздо больше походит на…

— Вампиризм, — мрачно пробормотал Ральф. Он отставил кастрюлю с бобами в сторону и стал медленно потирать руки. Он чувствовал себя пристыженным… виноватым… и буквально взрывающимся от энергии.

Ты украл какую-то часть ее жизненной силы, а не крови, но вампир есть вампир, Ральф.

Да, действительно. И неожиданно Ральфу пришло в голову, что, должно быть, он уже не в первый раз совершает подобное.

Ты изменился, Робертс. Стал как-то моложе. Вот что сказала сегодня миссис Перрайн, но разные люди отпускали ему похожие замечания начиная с конца лета, не так ли? Главная причина, по которой его друзья не заставляли его сходить к врачу, заключалась в том, что внешне с ним все было в порядке. Он жаловался на бессонницу, но в то же время выглядел воплощением здоровья. Похоже, медовые соты и впрямь помогли, сказал Джонни Лейдекер перед тем, как они вдвоем вышли из библиотеки в воскресенье, — как ему теперь казалось, еще в железном веке. А когда Ральф спросил, что он имеет в виду, Лейдекер пояснил, что говорит о бессоннице Ральфа.

Вы выглядите в миллиард раз лучше, чем в тот день, когда я впервые встретил вас.

И Лейдекер был не единственным. Ральф кое-как проживал день за днем, чувствуя себя смятым, скрученным и разодранным на части… но все продолжали твердить ему, как прекрасно он выглядит, как свежо он выглядит, как молодо он выглядит. Элен… Макговерн… даже Фэй Чапин говорил что-то неделю или две назад, хотя Ральф не мог припомнить, что именно…

— Ну, конечно, помню, — проговорил он с тихим отчаянием. — Он спросил меня, не пользуюсь ли я кремом от морщин. Кремом от морщин, ради всего святого!

Неужели он уже тогда крал чужую жизненную силу? Крал, сам даже не подозревая об этом?

— Должно быть, так, — произнес он так же тихо. — Господи Иисусе, я — вампир.

Но верное ли это слово, неожиданно засомневался он. Не существовала ли по крайней мере вероятность того, что в мире аур крадущий жизнь назывался Центурионом?

Бледное искаженное лицо Эда всплыло перед его взором как призрак, который возвращается, чтобы обвинить своего убийцу, и Ральф в неожиданном приступе ужаса обнял руками колени и опустил на них голову.

Глава 15

1

Без двадцати семь хорошо ухоженный «линкольн-таун» выпуска конца семидесятых подкатил к тротуару возле Дома Лоис. Ральф, проведший последний час за бритьем, Душем и попытками успокоиться, стоял на своем крыльце и смотрел, как Лоис вылезает с заднего сиденья. Были произнесены все прощания, и ветерок донес до него веселый женский смех.

«Линкольн» отъехал, и Лоис пошла по дорожке к дому. На полпути она остановилась и обернулась. Долгое мгновение они наблюдали друг за другом с противоположных сторон Харрис-авеню, отлично видя, несмотря на сгущающуюся темноту и разделявшие их двести ярдов. В этой темноте они светились друг для друга, как потайные фонарики.

Лоис наставила на него палец. Жест был очень похож на тот, который она сделала перед тем, как выстрелить в дока № 3, но Ральфа это нисколечко не огорчило.

Цель, подумал он. Все преследует свою цель. В этом мире очень мало неправильностей, и… когда находишь свой путь, понимаешь, что в нем, быть может, правильно все.

Узкий блестящий серый луч силы появился на конце пальца Лоис и начал вытягиваться через сгущающуюся тень Харрис-авеню. Проезжавшая машина беспечно прокатила прямо сквозь него. Окна тачки на мгновение ярко осветились, а передние фары, кажется, коротко моргнули, и ничего больше.

Ральф тоже поднял палец, и из него вырвался голубой луч. Две узкие полоски света встретились в середине Харрис-авеню и переплелись, как вьюнки. Эта сплетенная косичка поднималась все выше и выше, слегка бледнея. Потом Ральф согнул палец, и его половинка любовного узелка в середине Харрис-авеню мигнула и исчезла. Мгновением позже половинка Лоис тоже пропала. Ральф медленно спустился по ступенькам крыльца и пошел через свою лужайку. Лоис пошла ему навстречу. Они встретились на середине улицы… там, где уже успели встретиться — в очень реальном смысле — несколько секунд назад.

Ральф обнял ее за талию и поцеловал.

2

«Ты изменился, Робертс. Стал как-то моложе».

Эти слова никак не выходили у него из головы — прокручиваясь снова и снова, как бесконечная пленка, пущенная по кругу, — пока Ральф сидел у Лоис на кухне и пил кофе. Он был не в силах оторвать от нее глаз. Она выглядела как минимум на десять лет моложе и на десять фунтов легче, чем та Лоис, которую он привык видеть в последние годы. Выглядела ли она такой молодой и красивой сегодня утром в парке? Ральф так не думал, хотя, конечно, она была расстроена и плакала, и, он полагал, разница могла быть в этом.

Но все же…

Да, но все же. Крошечные сетки морщин возле уголков ее рта исчезли. Равно как и намечающиеся складки на шее, и дряблые мешочки, уже свисавшие с ее мышц. Этим утром она плакала, а сейчас, вечером, вся лучилась от радости, но Ральф понимал, что все перемены, которые он видел, нельзя отнести только на этот счет.

— Я знаю, на что ты смотришь, — сказала Лоис. — Страшно, правда? Я хочу сказать, это отвечает на вопрос, не происходит ли все лишь в нашем воображении, но все равно это страшно. Мы нашли Источник Молодости. Забудь о Флориде; он все время находился прямо здесь, в Дерри.

— Мы нашли?

Секунду она выглядела удивленной… И немного раздосадованной, словно заподозрила, что он дразнит ее. Потешается над ней. Считает ее «нашей Лоис». Потом она потянулась через стол и стиснула его ладонь:

— Сходи в ванную. И посмотри на себя в зеркало.

— Я знаю, как я выгляжу. Черт, я только что побрился. Кстати, это заняло у меня кучу времени.

Она кивнула:

— Ты как следует постарался, Ральф… но тут дело не просто в твоей дневной щетине. Ты только взгляни на себя.

— Ты серьезно?

— Да, — твердо произнесла она. — Серьезно.

Он почти дошел до двери, когда она сказала:

— Ты не только побрился; ты еще сменил рубашку. Это хорошо. Я не хотела ничего говорить тебе, но та клетчатая была порвана.

— Правда? — спросил Ральф, повернувшись к ней спиной, чтобы она не видела его улыбку. — А я не замечал.

3

Он стоял, опершись на раковину и пристально глядя на свое лицо, добрых две минуты. Столько ему потребовалось, чтобы признаться себе, что он действительно видит то, что думает, будто видит. Черные полоски, блестящие, как черные перья, возвратившиеся в его волосы, были поразительны, равно как и исчезновение гнусных мешков под глазами, но он не мог отвести глаз от своих губ, с которых исчезли морщины и глубокие складки. Это мелочь, но… одновременно и фантастика. Рот молодого человека. И…

Ральф резко засунул палец в рот и провел по правому нижнему ряду зубов. Он не мог быть точно уверен, по ему казалось, они стали длиннее, словно на них возвратилась часть стершейся эмали.

— Черт возьми, — пробормотал Ральф, и его мысли вернулись к тому знойному дню прошедшего лета, когда он стоял лицом к лицу с Эдом Дипно на его лужайке. Сначала Эд предложил ему выпить пивка, а потом посвятил в то, что в Дерри вторглись злобные, убивающие младенцев существа. Крадущие жизнь существа. Все потоки силы начали собираться здесь, сказал ему Эд. Я знаю, в это трудно поверить, но это правда.

Ральфу становилось все легче верить в это. А вот в то, что Эд сумасшедший, верить становилось все труднее.

— Если это не прекратится, Ральф, — сказала Лоис с порога, пристально глядя на него, — нам придется пожениться и уехать из города. Симона и Мина просто не могли — буквально не могли — оторвать от меня глаз. Я наболтала черт знает что про какую-то новую косметику, которую купила в универмаге, по их этим не проведешь. Мужчину — да, но женщина знает, что делает косметика. И чего она сделать не может.

Они пошли обратно на кухню, и, хотя ауры снова исчезли — по крайней мере пока, — Ральф обнаружил, что одну он тем не менее видит: алеющую полоску над воротничком белой шелковой блузки Лоис.

— В конце концов я сказала им единственное, чему они могли поверить.

— Что именно? — спросил Ральф.

— Я сказала, что встретила мужчину. — Она поколебалась, а потом, когда алая краска добралась до ее щечек и они порозовели, выпалила: — И влюбилась.

Он взял ее за руку и развернул к себе. Взглянул на маленькую чистую складочку на внутренней стороне локтевого сгиба и подумал, как бы ему хотелось коснуться ее губами. Или, быть может, кончиком языка. Потом он поднял глаза на нее:

— И это правда?

Она ответила взглядом, исполненным искренней надежды.

— Я так думаю, — произнесла она тихим и ясным голосом, — но все теперь так странно. Я точно знаю, что хочу, чтобы это оказалось правдой. Мне нужен друг. Я очень долго была напугана, несчастна и одинока. Мне кажется, одиночество — это самое худшее в старении; не боль, не нытье в костях, не расстройство желудка или одышка на лестнице, которую в двадцать лет одолевала одним махом, а одиночество.

— Да, — кивнул Ральф. — Это действительно самое худшее.

— Никто больше не разговаривает с тобой. О-о, они обращаются к тебе иногда, но это уже совсем другое, и в большинстве случаев, похоже, люди даже не видят тебя. Ты когда-нибудь испытывал такое?

Ральф подумал о Дерри старых алкашей — городе, на который окружающий его спешащий-на-работу, спешащий-поразвлечься мир почти не обращает внимания, и кивнул.

— Ральф, ты не обнимешь меня?

— С удовольствием, — сказал он, нежно притянул к себе и заключил в кольцо своих рук.

4

Некоторое время спустя, помятые, ошеломленные, но счастливые, Ральф и Лоис сидели вдвоем в комнате на диване — настолько крошечном (вот уж точно для хоббитов), что скорее он походил на любовное гнездышко. Но никому из них это не мешало. Рука Ральфа обвивала плечи Лоис. Она распустила волосы, и он вертел ее локон в своих пальцах, удивляясь, как легко забывается ощущение от женских волос, столь поразительно отличающееся от ощущения от мужских. Она рассказала ему о своей карточной игре, и Ральф слушал внимательно, восхищенно, но, как он открыл для себя, без всякого удивления.

Их было около дюжины, и они играли каждую неделю в Ладлоу-Грандж по маленькой. Можно было отправиться домой, проиграв пятерку или выиграв десятку, но чаще всего игра кончалась долларом в плюс или мелочью в минус. Хотя там всегда присутствовало несколько хороших игроков и несколько раззяв (Лоис причисляла себя к первой категории), большей частью это был просто забавный способ провести полдень — дамская версия шахматного турнира старых алкашей.

— Только сегодня я просто не могла проиграть. Я должна была вернуться домой совершенно разбитой после всех их расспросов о том, какие витамины я принимаю и где я последний раз делала массаж, и всего прочего. Как можно сосредоточиться на глупой игре вроде «Двоек и валетов», «Человека с топором», «Семерок, берущих все», когда приходится все время рассказывать новые байки, стараясь не повторять те, которые уже говорила?

— Наверное, очень трудно, — кивнул Ральф, стараясь сдержать ухмылку.

— Да. Очень трудно! Но вместо того, чтобы проиграть, я все набирала и набирала. И знаешь почему, Ральф?

Он знал, но покачал головой, чтобы она сама сказала ему. Ему нравилось ее слушать.

— Все дело было в их аурах. Я не всегда знала, какие именно у них карты, но довольно часто. И даже когда не знала, я могла довольно точно понять, насколько хороша у них фишка. Ауры присутствовали не все время — ты же знаешь, как они появляются и исчезают, — но даже когда они исчезали, я все равно играла лучше, чем когда-либо в жизни. В последний час я начала проигрывать нарочно, чтобы они не возненавидели меня. И хочешь знать кое-что еще? Даже нарочно проигрывать было тяжело. — Она опустила взгляд на свои нервно сжавшиеся на коленях ладони. — А на обратном пути я сделала кое-что, чего теперь стыжусь.

Ральф начал снова улавливать ее ауру — тусклый серый призрак, в котором возникали и пропадали темно-синие пятнышки.

— Прежде чем расскажешь мне, — прервал он ее, — послушай-ка меня и посмотри, не покажется ли это тебе знакомым.

Он рассказал, как к его крыльцу подошла миссис Перрайн, когда он ужинал и ждал возвращения Лоис. Рассказывая о том, что он сделал с этой старой дамой, он опустил глаза и почувствовал, как у него снова вспыхнули уши.

— Да, — сказала она, когда он закончил. — Я сделала то же самое, только… Я не хотела, Ральф… Во всяком случае, я не думаю, что это было нарочно. Я сидела с Миной на заднем сиденье, и она начала опять бубнить и бубнить про то, как я изменилась, как молодо я выгляжу, и я подумала — мне неловко произносить это вслух, но все же лучше я скажу, — подумала: «Я заткну тебе глотку, ты, старая завистливая карга». Потому что это была зависть, Ральф. Я видела это в ее ауре. Большие заостренные копья цвета кошачьих глаз. Неудивительно, что зависть называют зеленоглазым чудовищем! Словом, я указала в окно и сказала: «О-о-о, Мина, ну разве не чудесный маленький домик?» И когда она отвернулась, чтобы взглянуть, я… Я сделала то же самое, что и ты, Ральф. Только я не сворачивала трубочкой ладонь. Я просто вытянула губы… вот так… — Она продемонстрировала, вызывая при этом такое желание поцеловать ее, что Ральф ощутил тягу (честно говоря, почти непреодолимую) воспользоваться моментом. — …И я вдохнула большое облако из ее штуковины.

— И что случилось? — спросил Ральф изумленно и испуганно.

Лоис виновато рассмеялась:

— С ней или со мной?

— С вами обеими.

— Мина подпрыгнула и шлепнула себя сзади по шее. «Там на мне жук! — закричала она. — Он меня укусил! Убери его, Лу! Пожалуйста, сними его с меня!» Разумеется, никакого жука на ней не было — это я была жуком, — но я все равно провела рукой по ее шее, потом раскрыла окно и сказала ей, что он улетел. Ей повезло, что я только провела рукой по ее шее, а не вышибла из нее мозги, так я разозлилась. Мне хотелось выскочить из машины и пробежать весь путь до дома на своих двоих.

Ральф кивнул.

— Это было чудесно… Слишком чудесно. Как в случаях с наркотиками, которые показывают по телевизору, — как сначала они отправляют тебя в рай, а потом запирают в аду. Что, если мы начнем это делать и уже не сможем остановиться?

— Ага, — сказал Ральф. — И что, если это приносит людям вред? Я все время думаю про вампиров.

— А знаешь, о чем я все время думаю? — Голос Лоис упал до еле слышного шепота. — О тех вещах, про которые, как ты рассказывал, говорил Эд Дипно. Про тех Центурионов. Что, если они — это мы, а, Ральф? Что, если они — это мы?

Он обнял ее и поцеловал в макушку. Худшие его страхи, слетевшие с ее языка, частично сняли тяжесть с его сердца, и это заставило его подумать о словах Лоис про одиночество — что оно самое худшее в старении.

— Я знаю, — сказал он. — И то, что я сделал с миссис Перрайн, было совершенно импульсивно — я не помню, чтобы я хоть капельку подумал об этом. Просто сделал, и все. У тебя это было так же?

— Да. Точно так же. — Она склонила голову ему на плечо.

— Мы больше не должны этого делать, — сказал он. — Потому что к этому действительно можно привыкнуть. Все, что доставляет такое наслаждение, должно вызывать привыкание, верно? Еще мы должны попытаться создать какую-то защиту, не позволяющую нам делать это бессознательно. Потому что, мне кажется, я сделал это именно так. Возможно, поэтому…

Его оборвал скрежет тормозов и визг шин, трущихся по асфальту. Широко распахнув глаза, они уставились друг на друга, а звук снаружи все продолжался, словно ища точку финального удара.

С улицы послышался глухой стук, когда визг шин и скрежет тормозов оборвались. Затем раздался короткий вскрик женщины или ребенка — Ральф не сумел точно определить. Кто-то еще крикнул: «Что случилось?» А потом: «Ох, бедняга!» — и звук чьих-то бегущих шагов по мостовой.

— Не вставай с дивана, — сказал Ральф и торопливо подошел к окну комнаты. Не успел он поднять жалюзи, как Лоис очутилась рядом с ним, и Ральф ощутил вспышку благодарности. Именно так в данных обстоятельствах поступила бы Кэролайн.

Они выглянули на кошмарный мир, пульсировавший странным цветом и потрясающим движением. Ральф знал, что сейчас они увидят Билла, знал это — Билла, сбитого машиной и валяющегося мертвым на улице, и его панаму с отгрызенным от полей куском, лежащую возле откинутой руки. Он обнял Лоис, и она стиснула его руку.

Но не Макговерн, выхваченный светом передних фар развернувшегося «форда», лежал посредине Харрис-авеню; там была Розали. Ее ранним утренним экспедициям по мусорным бакам пришел конец. Она лежала на боку в растекающейся луже крови; ее спина была переломана в нескольких местах. Когда водитель ударившей ее машины опустился на колени возле старой псины, безжалостное мерцание ближайшего уличного фонаря осветило его лицо. Джо Уайзер, аптекарь из «Райт эйд»; его оранжево-желтую ауру сейчас окутывали беспорядочные клубы голубого и красного дыма. Он гладил бок старой собаки, и каждый раз, когда его рука погружалась в отвратительно черную ауру, окутывавшую Розали, она исчезала.

Сонная волна ужаса накатила на Ральфа, понижая его температуру и морозя яйца до той стадии, пока они не стали ощущаться как маленькие твердые косточки от персиков. Вдруг снова настал июль 1992-го, Кэролайн умирала, часы смерти тикали, и что-то жуткое происходило с Эдом Дипно. Эд спятил, и Ральф увидел, как пытается удержать обычно добродушного мужа Элен от того, чтобы он накинулся на мужчину в кепке «Садовод Вест-Сайда» в попытке вырвать тому глотку. Потом — вишенкой в шарлотке, как сказала бы Кэрол, — появился Дорранс Марстеллар. Старина Дор. И что он сказал?

«Я бы на твоем месте не стал больше до него дотрагиваться. Мне не видно твоих рук».

Мне не видно твоих рук.

— Боже мой, — прошептал Ральф.

5

Его вернуло к реальности ощущение того, что Лоис навалилась на него так, словно она на грани обморока.

— Лоис! — резко произнес он, хватая ее за плечо. — Лоис, с тобой все в порядке? — Наверное… Но, Ральф… Ты видишь?

— Да, это Розали. Наверное, она…

— Да не ее — его! — Она указала рукой вправо.

К кузову «форда» Джо Уайзера прислонился док № 3; панама Макговерна залихватски торчала на затылке его лысого черепа. Он глянул в сторону Ральфа и Лоис, нагло ухмыльнулся, потом медленно приставил большой палец руки к носу и пошевелил остальными пальцами в их направлении.

— Ах ты, ублюдок! — рявкнул Ральф и с яростью ударил кулаком по стене рядом с окном. С полдюжины людей бежало к месту происшествия, но никто уже ничего не мог сделать; Розали отдаст концы раньше, чем первый из них подбежит к тому месту, где она лежит, выхваченная светом передних фар машины. Черная аура сгущалась, превращаясь в нечто похожее на обожженный кирпич. Она обволакивала собаку, как сшитый по мерке саван, и ладонь Уайзера исчезала аж до запястья всякий раз, когда ныряла в это жуткое одеяние.

Док № 3 поднял руку с торчащим указательным пальцем и склонил голову набок — такая явная учительская пантомима, что она почти вслух говорила: Попрошу внимания, пожалуйста! Он прошел вперед на цыпочках — что было совершенно необязательно, поскольку его все равно не мог видеть никто из стоявших там, но очень театрально — и потянулся к заднему карману брюк Джо Уайзера. Он оглянулся на Ральфа и Лоис, будто проверяя, внимательно ли они следят за ним. Потом снова двинулся на цыпочках вперед, вытянув левую руку.

— Останови его, Ральф, — простонала Лоис. — Ох, пожалуйста, останови его.

Медленно, словно в наркотическом кайфе, Ральф поднял руку и резко опустил ее. Клин голубого света сорвался с его пальцев, но растворился в стекле окна. Бледный туман вырвался слегка за пределы дома Лоис и тут же исчез. Лысый докторишка укоризненно погрозил пальчиком: Ах ты, противный мальчишка.

Потом он снова вытянул руку вперед и вытащил что-то из заднего кармана стоявшего на коленях возле собаки и горевавшего над ней Уайзера. Ральф не мог точно различить, что это было, пока существо в грязном халате не стащило со своей головы панаму Макговерна и не притворилось, что расчесывает этим свои несуществующие волосы. Он вытащил у Уайзера черную карманную расческу — из тех, что можно купить в любом магазинчике за доллар и двадцать девять центов. Потом он подпрыгнул в воздух, сжав пятки, как какой-то злобный эльф.

Когда лысый врач первый раз подходил к Розали, собака подняла голову. Теперь она снова опустила ее на мостовую и умерла. Окружавшая ее аура тут же исчезла, не тускнея постепенно, а просто перестав существовать, как лопнувший мыльный пузырь. Уайзер поднялся на ноги, повернулся к мужчине, стоявшему на тротуаре, и начал объяснять ему, что случилось, жестикулируя руками, чтобы показать, как собака выбежала перед его машиной. Ральф поймал себя на том, что в самом деле сумел прочесть полоску из шести слов, когда те вылетели из губ Уайзера: казалось, она выскочила просто из ниоткуда.

А когда Ральф перевел взгляд к бортику машины Уайзера, он увидел, что именно на это место вернулся маленький лысый врач.

Глава 16

1

Ральф сумел завести свой старый, проржавевший «олдсмобил», но все же у него ушло двадцать минут на то, чтобы пересечь город и добраться на нем до Домашнего центра Дерри. Кэролайн всегда понимала его растущее с годами недоверие к собственному водительскому мастерству и пыталась относиться к этому с сочувствием, но в ее характере присутствовала нетерпеливая, подгоняющая жилка, которую годы не очень-то притупили. В поездках дальше чем на милю она почти всегда не могла удержаться от замечаний. Некоторое время она сидела молча, погруженная в свои мысли, а потом принималась за критику. Если ей особенно надоедало их продвижение вперед — или отсутствие такового, — она могла спрашивать, не считает ли он, что клизма помогла бы ему вытащить затычку из задницы. Он любил ее, но она всегда была остра на язык.

На подобные замечания Ральф всегда отвечал, и всегда без злобы, предложением поменяться местами — чтобы она села за руль. Подобные предложения Кэрол неизменно отвергала. Она была убеждена в том, что по крайней мере в коротких поездках вести машину — обязанность мужа, а дело жены — подвергать его искусство вождения конструктивной критике.

И теперь он ждал от Лоис комментариев или насчет скорости, или по поводу его неуклюжей манеры вождения (он полагал, что теперь не сумеет вспомнить о необходимости включить указатель поворота даже под дулом револьвера), но она ничего не говорила — просто сидела на том месте, которое прежде тысяч пять раз занимала Кэролайн, держа сумочку на коленях, точь-в-точь как Кэролайн держала свою. Блики света — от неоновых магазинных вывесок, светофоров, уличных фонарей — пробегали как радуги по щекам и бровям Лоис. Задумчивый взгляд ее темных глаз блуждал где-то далеко. Она плакала после того, как Розали умерла, сильно плакала, и заставила Ральфа опустить жалюзи.

Ральф чуть было не плюнул на это. Первым его импульсом было выскочить на улицу, прежде чем Джо Уайзер успеет уехать. Сказать Джо, что тому следует быть очень осторожным. Сказать ему, что когда он сегодня вечером вывернет карманы, то не найдет дешевую расческу — вроде бы не велика важность, все теряют расчески, только на этот раз потеря велика, и в следующий раз в конце тормозного пути чьей-то тачки может лежать фармацевт из «Райт эйд» Джо Уайзер. Выслушай меня, Джо, и выслушай внимательно. Тебе нужно быть очень осторожным, поскольку имеются разнообразные новости из зоны гиперреальности, и относительно тебя все они заключены в черную рамку.

Однако тут возникали определенные сложности. Самая большая из них была связана с тем, что Джо Уайзер, проникнутый сочувствием, как в тот день, когда устроил Ральфа на прием к иглоукалывателю, решит, что Ральф спятил. Кроме того, как прикажете человеку защищаться от существа, которое тот даже не способен увидеть?

Поэтому он опустил жалюзи, но… Прежде чем сделать это, кинул последний жесткий взгляд на человека, который рассказывал ему, что раньше был Джо Уайзом, но теперь стал старше и мудрее. Ауры еще не исчезли, и ему был виден «воздушный шарик» Уайзера — яркий, оранжево-желтый, поднимающийся в целости и сохранности от его макушки. Так что с ним все еще было в порядке.

По крайней мере сейчас.

Ральф отвел Лоис в кухню и налил ей еще одну чашку кофе — черного и очень сладкого.

— Он убил ее, да? — спросила она, поднеся обеими руками чашку к губам. — Этот маленький звереныш убил ее.

— Да. Но я не думаю, что он сделал это сейчас. Думаю, на самом деле он совершил это сегодня утром.

— Почему? Почему?

— Потому что мог, — мрачно ответил Ральф. — Полагаю, этой причины ему достаточно. Просто потому что он может.

Лоис окинула его долгим взглядом снизу вверх, и постепенно в ее глазах показалось выражение облегчения.

— Ты все вычислил, правда? Я должна была заметить это в первую же минуту, как только увидела тебя сегодня вечером. Я бы и заметила, если бы столько всего другого не вертелось у меня в голове.

— Вычислил все? До этого и сейчас много миль, но у меня есть кое-какие идеи. Лоис, ты можешь съездить со мной в больницу?

Наверное, могу. Ты хочешь повидаться с Биллом?

Я не знаю точно, с кем я хочу повидаться. Это может быть Билл, но может быть и друг Билла, Боб Полхерст. Возможно даже, Джимми Вандермир… Ты его знаешь?

Джимми В.? Конечно, я его знаю! Еще лучше я знала его жену. Вообще-то она играла с нами в покер, пока не умерла. Сердечный приступ, причем такой внезапный… — Неожиданно она запнулась, и ее темные испанские глаза взглянули на Ральфа в упор. — Джимми в больнице? О Господи, у него рак, да? У него возобновился рак…

Да. Он лежит в соседней с другом Билла палате. — Ральф рассказал ей об утреннем разговоре с Фэем и записке, которую он днем нашел на столике в зоне отдыха. Он обратил внимание Лоис на странное совпадение номеров палат и их обитателей — Полхерст, Джимми В. и Кэролайн — и спросил ее, считает ли она это просто случайностью.

Нет. Я уверена, что это не случайно. — Она глянула на часы. — Поехали, по-моему, прием там кончается в девять тридцать. Если мы хотим успеть, нам лучше пошевелиться.

2

Теперь, свернув на подъездную дорожку к больнице (опять забыл включить этот чертов поворот, родной, заметила Кэролайн), он глянул на Лоис — Лоис, сидевшую рядом со сложенными на сумочке руками и пока что невидимой аурой, — и спросил, нормально ли она себя чувствует.

Она кивнула:

Да. Не особо, но в норме. Не беспокойся обо мне.

Но я беспокоюсь, Лоис, подумал Ральф. Здорово беспокоюсь. И кстати, ты видела, как док № 3 вытащил расческу из кармана Джо Уайзера?

Глупый вопрос. Конечно, она видела. Лысый карлик хотел, чтобы она видела. Он хотел, чтобы они оба это видели. Весь вопрос в том, сколько значения она этому придала.

Сколько ты на самом деле знаешь, Лоис? Сколько связей ты поняла? Мне приходится задаваться этим вопросом, потому что на самом деле эти связи не так уж трудно увидеть. Я хотел бы знать, но… я боюсь спрашивать.

На четверть мили дальше по этой дороге стояло низкое кирпичное здание — «Женское попечение». Несколько ярких фонарей (они недавно появились, можно не сомневаться) лучистыми веерами освещали лужайку перед зданием, и Ральф заметил двух мужчин, ходивших по ней туда-сюда, отбрасывая гротескно удлиненные тени… Дежурные полицейские, подумал он. Еще один новый штришок; еще одна соломинка, колыхающаяся на ветру зла.

Он свернул налево (на этот раз хотя бы не забыв про мигалку) и осторожно повел «олдсмобил» вверх по дорожке, ведущей к многоэтажному гаражу больницы. На самом верху путь преграждал оранжевый шлагбаум. ПРОСЬБА ОСТАНОВИТЬСЯ И ВЗЯТЬ БИЛЕТ — гласил знак рядом с ним. Ральф еще помнил времена, когда живые люди дежурили в подобных местах, казавшихся от этого не такими жуткими. Где ж вы, славные денечки? — подумал он, опуская стекло и беря билет в автомате.

— Ральф?

— М-м-м? — Он полностью сконцентрировался на том, чтобы не задеть задние бамперы машин, припаркованных по обеим сторонам поднимающихся проездов. Он знал, что на самом деле проходы достаточно широки, чтобы бамперы этих тачек не представляли никакой реальной угрозы для него; разумом понимал, но нутром чувствовал совсем другое. Как бы Кэролайн злилась и нудила от моей езды, подумал он с какой-то отвлеченной нежностью.

— Ты знаешь, что мы здесь делаем, или мы едем просто наудачу?

— Подожди минутку… Дай мне припарковать эту чертову штуковину.

Он миновал несколько отсеков на первом уровне, достаточно больших для его «олдса», но все-таки без того запаса пространства, который бы его устроил. На третьем уровне он отыскал три идущих друг за другом пустых отсека (в них хватило бы места для танка «шерман») и закатил «олдс» в средний. Потом он выключил мотор и повернулся к Лоис. Над и под ними урчали моторы, но определить их местонахождение было невозможно из-за эха. Оранжевый свет — ровное пронизывающее мерцание, кажется, теперь неизменно присутствующее во всех подобных местах, — покрывал их кожу как тонкий слой ядовитой краски. На ее припухших веках ему были видны следы слез, которые она пролила над мертвой Розали, но глаза смотрели спокойно и уверенно. Его поразило, насколько она изменилась даже с сегодняшнего утра, с момента, когда он наткнулся на нее, сидевшую сгорбясь на скамейке в парке и плачущую. Лоис, подумал он, если бы твой сын и твоя невестка увидали тебя сегодня вечером, думаю, они побежали бы прочь, вопя что есть мочи. Не потому, что ты выглядишь страшной, а потому, что та женщина, к которой они приезжали, чтобы заставить ее перебраться в Ривервью-Эстейтс, исчезла.

— Ну? — спросила она с тенью улыбки. — Ты ответишь или будешь просто смотреть на меня?

Ральф, вообще-то принадлежавший к типу застенчивых мужчин, безрассудно выпалил первое, что пришло ему в голову:

— Честно говоря, мне хочется съесть тебя, как мороженое.

Ее улыбка стала такой широкой, что в уголках рта появились ямочки.

— Может быть, позже мы проверим, какой аппетит у тебя к мороженому на самом деле. А сейчас только скажи мне, почему ты привез меня сюда. И не говори, что не знаешь, поскольку я думаю, что это не так.

Ральф закрыл глаза, сделал глубокий вдох и снова раскрыл их.

— Наверное, мы здесь для того, чтобы отыскать двух других лысых парней. Тех, которых я видел выходившими из дома Мэй Лочер. Если кто-то и может объяснить, что происходит, то только они.

— Почему ты думаешь, что найдешь их здесь?

— Я думаю, для них здесь есть работенка… Два человека, Джимми В. и друг Билла, умирают тут бок о бок. Я должен был понять, что такое эти лысые врачи — чем они занимаются, — в ту самую минуту, когда ребята из «Скорой помощи» вынесли миссис Лочер из дома, привязанную к носилкам и с прикрытым лицом. Я бы понял, если бы не был таким чертовски усталым. Достаточно одних ножниц… Но до меня дошло лишь сегодня днем, да и то лишь когда племянница мистера Полхерста кое-что сказала.

— Что именно?

— Что смерть тупа. Что, если бы акушерка столько времени перерезала пуповину у младенца, ее бы засудили за профессиональную непригодность. Это заставило меня вспомнить один миф, который я читал еще в школе, когда бредил богами, богинями и троянскими конями. История про трех сестер — вещих сестер[59]; а может, это что-то греческое. Черт, не спрашивай меня; я теперь уже забываю даже включать эти чертовы мигалки. Словом, эти сестры отвечали за течение всей человеческой жизни. Одна из них пряла нить, другая решала, какой длины она будет… Тебе ничего это не напоминает, Лоис?

— Конечно! — чуть не закричала она. — «Воздушные шарики»!

— Да, — кивнул Ральф. — «Воздушные шарики». Я не помню, как звали двух первых сестер, но никогда не забывал имя последней — Атропос. И согласно легенде, ее работа состояла в том, чтобы перерезать нить, которую пряла первая и отмеряла вторая. Можно было спорить с ней, можно было умолять ее, но это никогда ничего не меняло. Когда она решала, что время пришло, она перерезала ее.

Лоис кивнула:

— Да. Я помню эту легенду. Не знаю, читала я ее или кто-то мне рассказывал в детстве. Ральф, ты ведь на самом деле веришь в то, что это правда, верно? Только они оказались не вещими сестрами, а лысыми братьями.

— И да, и нет. Насколько я помню легенду, сестры все были на одной стороне — одной командой. И такое ощущение возникло у меня от тех двоих, что выходили из дома миссис Лочер, что они долгосрочные партнеры, питающие безмерное уважение друг к другу. Но другой малый — тот, которого мы снова увидели сегодня вечером, — не похож на них. Я думаю, док № 3 — жулик.

Лоис вздрогнула — нарочито театральный жест, ставший подлинным лишь в последнее мгновение.

— Он ужасен, Ральф. Я его ненавижу.

— Не могу осудить тебя за это.

Он потянулся к дверной ручке, но Лоис легким прикосновением остановила его:

— Я видела, как он сделал кое-что.

Ральф повернулся и взглянул на нее. Позвонки в его шее неприятно хрустнули. Он догадывался, что она собирается сейчас сказать.

— Он залез в карман того человека, который сбил Розали, — проговорила она. — Пока тот стоял на коленях возле собаки, лысый человечек залез ему в карман. Правда. Он взял всего лишь расческу. Но на том лысом человечке была шляпа… Я почти уверена, что узнала ее.

Ральф продолжал пристально смотреть на нее, горячо надеясь, что воспоминания Лоис об одеянии дока № 3 не простираются дальше.

— Это была шляпа Билла, правда? Панама Билла.

— Да, конечно, — кивнул Ральф.

— О Господи! — Лоис закрыла глаза.

— Ну, что скажешь, Лоис? Ты все еще желаешь играть?

— Да. — Она распахнула свою дверцу и выставила ноги из машины. — Но давай пойдем побыстрее, а то я совсем расклеюсь.

— Ну, мне-то можешь не объяснять, — сказал Ральф Робертс.

3

Когда они подошли к главному входу в Домашний центр Дерри, Ральф наклонился к уху Лоис и пробормотал:

— С тобой это происходит?

— Да. — Ее глаза были широко раскрыты. — Господи, да. В этот раз очень сильно, правда?

Когда они пересекли электронный луч и двери, ведущие в вестибюль больницы, распахнулись, поверхность нормального мира неожиданно отступила назад, открывая за собой другой мир, кипящий невидимыми красками и пронизанный невидимыми формами. Над их головами, на занимавшей весь потолок фреске, изображающей Дерри, каким он был в тихие милые деньки начала века, темно-коричневые стрелы гонялись друг за дружкой, сближаясь и сближаясь, пока наконец не соприкоснулись. Когда это произошло, они на мгновение осветились темно-зеленой вспышкой и устремились в разные стороны. Яркая серебряная воронка, похожая на водосточную трубу или на игрушечный циклон, спускалась по резной лестнице, ведущей на второй этаж, к конференц-залам, кафетерию и лекторию. Ее широкий верхний конец раскачивался взад-вперед, пока она передвигалась со ступеньки на ступеньку, и Ральфу она показалась дружелюбной, как человекообразный персонаж из мультфильмов Диснея. Пока Ральф наблюдал, двое мужчин с кейсами торопливо поднялись по лестнице, и один из них прошел прямо сквозь эту воронку. Он ни на секунду не прервал речи, обращенной к своему спутнику, но, когда вынырнул с другой стороны, рассеянно пригладил волосы, хотя… ни один волосок на его голове не сбился.

Воронка добралась до подножия лестницы, пронеслась по центру вестибюля четкой разноцветной восьмеркой, а потом исчезла, оставив за собой лишь бледно-розовый туман, который так же быстро растворился в воздухе.

Лоис ткнула Ральфа локтем в бок, начала было указывать рукой на пространство перед справочным бюро, потом сообразила, что вокруг полно народу, и показала туда кивком. Не так давно Ральф уже видел в небе тень, похожую на доисторическую птицу. Теперь он увидел нечто напоминающее длинную полупрозрачную змею. Она ползла по потолку над табличкой, гласящей: АНАЛИЗА КРОВИ ЖДИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ЗДЕСЬ.

— Она живая? — встревоженно прошептала Лоис.

Ральф вгляделся пристальнее и понял, что у штуковины не было головы… равно как и различимого хвоста. Она вся состояла из туловища. Он полагал, что она живая — на его взгляд, все ауры были в каком-то смысле живыми, — но не думал, что это настоящая змея, и сомневался, что она представляет какую-то опасность, во всяком случае, для таких, как они.

— Не надо стонать по мелочам, родная, — шепнул он ей, когда они встали в короткую очередь к справочному бюро, и стоило ему произнести это, как змееподобная штуковина вжалась в потолок и растаяла.

Ральф не знал, насколько важны такие явления, как птица и воронка, в общей структуре тайного мира, но он был уверен, что главное зрелище в нем — люди. Вестибюль Домашнего центра Дерри походил на поразительную сцену фейерверка Четвертого июля — сцену, в которой роль бенгальских огней и китайских фонариков[60] играли люди.

Лоис зацепила пальцем его воротник, чтобы заставить его наклонить к ней голову поближе.

— Говорить придется тебе, Ральф, — сказала она тихим, обессиленным голосом. — Все, что я смогу сделать, это постараться не замочить трусики.

Мужчина перед ним вышел из кабинки, и Ральф шагнул вперед. Стоило ему сделать это, как в его мозгу всплыл сладко-ностальгический образ Джимми В. Они были в пути куда-то в Род-Айленд — может быть, в Кингстон, — и по минутной прихоти решили посетить палаточный лагерь нудистов, раскинувшийся в поле неподалеку. Разумеется, они оба надрались, как мухи в бутылке с джином. Парочка хорошо вымытых молодых дам стояла возле откинутых краев палатки с брошюрами в руках, и, приблизившись к ним, они с Джимми принялись нашептывать друг другу, распространяя аромат алкоголя, что нужно казаться трезвее, черт побери, просто вести себя как трезвые… Зашли они в палатку в тот день? Или…

— Чем могу помочь? — спросила его сотрудница справочного бюро тоном, говорящим, что она оказывает Ральфу честь уже тем, что разговаривает с ним. Он взглянул на нее через стекло и увидел женщину, схороненную внутри тревожной оранжевой ауры, похожей на пылающий куст ежевики. Вот дамочка, которая обожает четкие инструкции и придерживается всех протоколов, какие только есть в ее распоряжении, подумал Ральф и тут же припомнил, что, стоило тем двум женщинам, стоявшим возле входа в палатку, кинуть один беглый взгляд на него и на Джимми В., как они вежливо, но твердо завернули их обоих. Он вспомнил, что они закончили вечерок в пивной и им еще повезло, что они не рухнули прямо за порогом, выпив по последней и двинувшись на выход.

— Сэр! — нетерпеливо окликнула его женщина в стеклянной кабинке. — Могу я чем-то помочь вам? Ральф вернулся к реальности, почти почувствовав глухой звук.

— Да, мэм. Мы с женой хотели бы навестить Джимми Вандермира на третьем этаже, если…

— Это ОИТ! — рявкнула она. — В ОИТ нельзя без специального пропуска. — Оранжевые крючки начали вздыматься вверх из мерцания вокруг ее головы, и ее аура стала походить на колючую проволоку, протянутую по какой-то призрачной безлюдной земле.

— Я знаю, — смиреннее, чем когда-либо, проговорил Ральф. — Но мой друг, Лафайет Чапин… он сказал…

— О-ох! — оборвала его женщина в кабинке. — До чего же чудесно — у каждого находится друг. Просто расчудесно. — Она подняла саркастический взгляд к потолку.

— Однако Фэй сказал, что к Джиму могут пройти посетители. Понимаете, у него рак, и вряд ли он долго протя…

— Что ж, сейчас я проверю списки, — буркнула женщина с недовольным видом человека, понимающего, что тратит время на дурацкие просьбы, — но компьютер сегодня работает очень медленно, так что это займет порядочно времени. Назовите мне ваше имя, а потом можете посидеть с женой вон там. Я позову вас, как только…

Ральф решил, что хватит с него унижений перед этой бюрократической сторожевой шавкой. В конце концов он же не просит выездную визу из Албании; ему нужен обычный пропуск в отделение интенсивной терапии, вот и все.

В основании стеклянной будки было окошечко. Ральф просунул в него руку и ухватил запястье женщины, прежде чем она успела его отдернуть. Возникло какое-то безболезненное, но ясное ощущение, когда те оранжевые крючки прошли прямо сквозь его плоть, не найдя ничего, за что они могли бы зацепиться. Ральф осторожно сжал руку и почувствовал, как маленький всплеск какой-то силы — нечто не больше таблетки, если бы ее можно было увидеть — перешел от него к женщине. Вдруг назойливая оранжевая аура вокруг ее левой руки и левого бока окрасилась в блекло-бирюзовый цвет ауры Ральфа. Она судорожно вздохнула и дернулась вперед на своем стуле, словно кто-то только что опрокинул за шиворот ее униформы чашку с кубиками льда.

[Не обращайте внимания на компьютер. Просто будьте добры, дайте мне пару пропусков. Прямо сейчас.]

— Да, сэр, — тут же сказала она, и Ральф отпустил ее запястье, чтобы она могла протянуть руку к своему столу. Бирюзовое мерцание вокруг ее руки снова стало принимать оранжевую окраску — смена оттенка ползла от ее плеча к запястью.

Но я мог всю ее сделать голубой, подумал Ральф. Захватить ее целиком. Завертеть по комнате, как игрушечный парашютик.

Вдруг он вспомнил, как Эд цитировал Евангелие от Матфея (Тогда Ирод, увидев себя осмеянным, весьма разгневался), и его обуяла смесь страха и стыда. Вернулись мысли о вампирах и вспомнилась строчка из известной старой комической песенки: «Врага мы повстречали, оказалось, он — мы сами». Да, наверное, он мог сделать почти все, что угодно, с этой грымзой с оранжевым нимбом; его батареи были заряжены под завязку. Единственная проблема заключалась в том, что ток в этих батареях — и в батареях Лоис тоже — был краденым.

Когда рука справочной дамы вынырнула из-под стола, она держала две розовые карточки в пластиковых конвертиках, помеченные штампом ИНТЕНСИВНАЯ ТЕРАПИЯ\ПОСЕТИТЕЛЬ.

— Пожалуйста, сэр, — произнесла она учтивым тоном, совершенно не похожим на тот, которым обращалась к нему вначале. — Желаю вам хорошо провести время и извините, что заставила вас ждать.

— Спасибо вам, — ответил Ральф, взял карточки и стиснул ладонь Лоис. — Пойдем, дорогая. Мы должны

[Ральф, что ты СДЕЛАЛ с ней?]

[По-моему, ничего… Я думаю, с ней все в порядке.]

подняться наверх и навестить его, пока не слишком поздно.

Лоис оглянулась на женщину в кабинке. Та обслуживала следующего посетителя, но так медленно, словно на нее снизошло какое-то поразительное откровение и теперь она должна была его хорошенько обдумать. Голубое мерцание сейчас было видно лишь на самых кончиках ее пальцев, и пока Лоис смотрела, оно тоже исчезло.

Лоис снова взглянула на Ральфа и улыбнулась.

[Да… С ней все в порядке. Так что прекрати грызть себя.]

[А я грыз?]

[По-моему, да… Ральф, мы опять так говорим.]

[Знаю.]

[Ральф!]

[Да?]

[Это так чудесно, правда?]

[Да.]

Ральф постарался скрыть от нее другие мысли: о том, что, когда настанет пора платить за такие потрясающие ощущения, цена может оказаться очень высока.

4

[Прекрати так пялиться на этого ребенка, Ральф. Из-за тебя его мать нервничает.]

Ральф взглянул на женщину, на руках которой спал ребенок, и увидел, что Лоис права, но… было трудно не смотреть. Младенец, не больше трех месяцев от роду, лежал в капсуле буйно вздымавшейся желто-серой ауры. Эта мощная, но беспокойная грозовая туча вертелась вокруг крошечного тельца с идиотской скоростью атмосферы газового гиганта — скажем, Юпитера или Сатурна.

[Господи, Лоис, это повреждение мозга, да?]

[Да. Женщина говорит, что была автомобильная авария.]

[Говорит? Ты разговаривала с ней?]

[Нет. Это - - - -]

[Я не понимаю.]

[Вступай в наш клуб.]

Просторный больничный лифт медленно двигался вверх. Люди в нем — хромые, изувеченные и несколько вполне здоровых, выглядевших виноватыми, — не разговаривали, а стояли или подняв глаза на табло, где высвечивались этажи, или рассматривая собственные ботинки. Единственным исключением была женщина с окутанным грозовой тучей младенцем. Она глядела на Ральфа с недоверием и ужасом, словно ожидала, что он в любой момент может прыгнуть и попытаться вырвать младенца у нее из рук.

Это не только потому, что я смотрю, подумал Ральф. Во всяком случае, я так не думаю. Она почувствовала, как я думаю о ее ребенке. Почувствовала меня… Ощутила меня… Услышала меня… Словом, что-то в этом роде.

Лифт остановился на втором этаже, и дверцы разъехались в стороны. Женщина с ребенком повернулась к Ральфу. Младенец при этом слегка приподнялся, и Ральф взглянул на его макушку. Там, на крошечном черепе, была глубокая складка и красный шрам по всей ее длине. Ральфу она показалась похожей на ручеек с протухшей водой, бегущий по дну канавы. Противная мутная желто-серая аура, окружавшая ребенка, выплескивалась из этого шрама, как пар из трещины в земной коре. «Воздушный шарик» ребенка был того же цвета, что и его аура, и не похож на все остальные «шарики», которые Ральф видел до сих пор: не нездоровый на вид, а короткий, противный и не больше жалкого огрызка.

— Вас что, мать никогда не учила приличным манерам? — спросила женщина, и резанул его не упрек, а то, как она его произнесла. Он здорово напугал ее.

— Мадам, уверяю вас…

— Ага, валяй уверяй мою задницу, — сказала она и шагнула из лифта. Дверцы лифта начали съезжаться. Ральф взглянул на Лоис, и они оба ощутили мгновенное полное взаимопонимание. Лоис тряхнула пальцем в направлении дверей, словно грозя им, и серая петлеобразная субстанция сорвалась с его кончика. Дверцы наткнулись на нее и скользнули назад в прорези, поскольку были запрограммированы реагировать так на любое препятствие на их пути.

[Мадам!]

Женщина остановилась и растерянно обернулась. Она подозрительно огляделась вокруг, пытаясь определить, кто это произнес. Ее аура была темной, маслянисто-желтой, со слабыми оранжевыми пятнышками, сочившимися из ее внутренних краев. Ральф поймал ее взгляд.

[Простите, если я обидел вас. Все это очень ново для моей подруги и меня. Мы словно дети на официальном обеде. Я приношу свои извинения.]

[- - - - - -]

Он не знал, что именно она пыталась передать — он словно смотрел, как кто-то говорит внутри звуконепроницаемой кабины, — но ощутил облегчение и сильную неловкость… неловкость, которую испытывают люди, когда полагают, что видели нечто такое, чего им не полагалось видеть. Ее неуверенный взгляд задержался на его лице еще на две секунды, потом она повернулась и быстро пошла по коридору в направлении таблички, гласившей: НЕВРОЛОГИЧЕСКИЙ ОСМОТР. Серая субстанция, которую Лоис швырнула в дверцы, становилась все тоньше, и, когда дверцы снова попытались закрыться, они легко прошли сквозь нее. Лифт продолжил свой медленный подъем.

[Ральф… Ральф, по-моему, я знаю, что случилось с ребенком.]

Она потянулась правой рукой к его лицу и приложила ее к верхней губе ладошкой вниз, между его носом и ртом. Она легонько прижала кончик большого пальца к одной его скуле, а кончик указательного — к другой. Это было проделано так быстро и неприметно, что никто в лифте не обратил внимания. Если бы кто-то из трех других пассажиров все-таки заметил, он (или она) увидел бы что-то вроде того, как заботливая жена вытирает капельку лосьона или след пены для бритья с лица мужа.

У Ральфа в мозгу словно кто-то включил высоковольтный рубильник, заставивший вспыхнуть целую гроздь прожекторов. В этой резкой мгновенной вспышке он увидел жуткий образ: руки, окутанные неистовой коричнево-лиловой аурой, лезущие в колыбельку и выдергивающие оттуда ребенка, которого они только что видели здесь. Они трясли младенца — его головка моталась на тоненьком стебельке шейки, как голова куклы Энди — и…

…и бросили…

Тут огни потухли, и Ральф испустил хриплый, дрожащий вздох облегчения. Он подумал о протестующих «друзьях жизни», которых только вчера вечером видел в новостях, — мужчинах и женщинах, размахивающих плакатами с портретами Сюзан Дэй и надписями РАЗЫСКИВАЕТСЯ ЗА УБИЙСТВО под ними; мужчинах и женщинах в рабочих комбинезонах; мужчинах и женщинах, несущих плакаты со словами ЖИЗНЬ — КАКОЙ ПРЕКРАСНЫЙ ВЫБОР.

Он прикинул, могло ли у младенца, окутанного грозовой тучей, быть иное мнение. Встретившись взглядом с изумленными, полными боли глазами Лоис, он взял ее за руки.

[Это сделал его отец, верно? Ударил ребенка о стену?]

[Да. Ребенок никак не переставал плакать.]

[И она знает. Она знает, но никому не сказала.]

[Да… Но она может сказать, Ральф. Она подумывает об этом.]

[А может, дождется следующего раза. А в следующий раз он может покончить с ребенком.]

И тогда к Ральфу пришла жуткая мысль; она прорезала его мозг, как метеор чертит мгновенный огненный след в полуночном летнем небе: может, было бы лучше, если бы отец покончил с ним. «Воздушный шарик» младенца напоминал всего лишь огрызок, но это был здоровый огрызок. Ребенок может прожить годы, не понимая, кто он и где, не говоря уже о том, для чего он существует, — просто наблюдая, словно сквозь туман, как люди приходят и уходят…

Лоис стояла сгорбив плечи, глядя на пол кабины лифта и излучая печаль, которая обручем сдавила сердце Ральфа. Он вытянул руку, положил палец ей под подбородок и увидел, как нежная голубая роза распустилась из того места, где его аура соприкоснулась с ее. Он поднял ей голову и не удивился, увидев слезы у нее на глазах.

— Ты по-прежнему думаешь, что все это чудесно, Лоис? — тихо спросил он и не услышал ответа на это ни ушами, ни у себя в мозгу.

5

Они были единственными, кто вышел на третьем этаже, где тишина была такой же плотной, как слой пыли под книжными полками в библиотеке. Две медсестры в белых халатиках стояли в середине коридора, прижимая папки к груди и переговариваясь тихим шепотом. Если бы кто-то вышел сейчас из лифта и взглянул на них, то предположил бы, что разговор идет о жизни, смерти и героических усилиях медперсонала; однако Ральф и Лоис, кинув взгляд на их ауры, тут же поняли, что речь шла о том, где бы выпить после окончания дежурства.

Ральф видел это и в то же время не видел, как поглощенный своими мыслями человек замечает дорожные знаки и подчиняется им, на самом деле не видя их. Большая часть его мозга была поглощена жутким ощущением deja vu, охватившим его в тот момент, когда они с Лоис вышли из лифта и очутились в этом мире, где слабый скрип линолеума под туфельками медсестер звучал почти как слабый сигнал системы жизнеобеспечения.

Четные номера палат — слева, нечетные — справа, подумал он, а 317-я, в которой умерла Кэролайн, находится там, возле комнаты медсестер. 317-я, я точно помню. Теперь, когда я здесь, я вспоминаю все. Помню, как ее карту всегда засовывали вверх ногами в маленький кармашек на двери. Как свет из окна падал в солнечные дни на ее кровать косым прямоугольником. Как можно было сидеть в кресле для посетителя и смотреть на медсестру за столом, а в ее обязанности входило следить за показаниями мониторов системы жизнеобеспечения, отвечать на телефонные звонки и заказывать по телефону пиццу.

Все как тогда. Все то же самое. Снова пришло начало марта, конец свинцово-мрачного дня, снег с дождем постукивал в единственное окно палаты 317, и он сидел с раннего утра в кресле для посетителя с закрытым «Взлетом и падением «третьего рейха» Ширера на коленях. Сидел так, не желая вставать хоть ненадолго, чтобы сходить в туалет, потому что у часов смерти к тому времени уже почти кончился завод, их тиканье было едва слышным, а паузы казались длиной в жизнь; его многолетней спутнице предстояло сесть на поезд, а он хотел быть на платформе, чтобы проводить ее. Существовала только одна возможность сделать это правильно.

Набирающий силу дождь был очень хорошо слышен, так как систему жизнеобеспечения отключили. Ральф сдался в последнюю неделю февраля; Кэролайн, которая никогда в жизни не сдавалась, потребовалось немного больше времени, чтобы получить послание. А что в точности говорилось в этом послании? Ну конечно, что в тяжелом, изнурительном бою в десять раундов — Кэролайн Робертс против Рака — нокаутом победил Рак, вечный чемпион-тяжеловес.

А Ральф сидел в кресле для посетителей, смотрел и ждал, пока ее дыхание становилось все менее и менее отчетливым — долгий слабый выдох, ровная, неподвижная грудь, нарастающая уверенность в том, что последний вдох оказался действительно последним, что часы остановились, поезд прибыл на станцию, чтобы забрать своего единственного пассажира… А потом следующий тяжелый бессознательный вдох, когда она вновь набирала в легкие враждебный воздух, уже больше не дыша в нормальном смысле этого слова, а лишь рефлекторно передвигаясь от одного вдоха к другому, как пьяный бредет по темному коридору дешевого отеля.

Тик-тик-тук-тук: дождь продолжал барабанить невидимыми ноготками по окну, пока грязный мартовский день переходил в грязные мартовские сумерки, а Кэролайн продолжала драться в последней половине своего последнего раунда. К тому времени она, конечно, доживала целиком и полностью на автопилоте; мозг, когда-то существовавший в этом прекрасно сделанном черепе, исчез. Его заменил мутант — тупой черно-серый убийца, который не умел ни чувствовать, ни думать, а мог лишь жрать, жрать и жрать, пока не зажрет самого себя до смерти.

Тик-тик-тук-тук, и Ральф увидел, что Т-образный дыхательный аппарат в ее носу покосился. Он выждал, пока она испустила один из своих жутких натужных выдохов, а потом наклонился и поправил маленькую пластиковую штуковину. Он помнил, что немного слизи попало тогда ему на пальцы и он вытер их салфеткой из коробки, стоявшей на столике возле кровати. Потом он откинулся в кресле, ожидая следующего вдоха и желая убедиться, что дыхательный аппарат не перекосится снова, но следующего вдоха не было, и он понял, что тикающий звук, который он слышал отовсюду с прошлого лета, кажется, прекратился.

Он помнил, как ждал, пока шли минуты — одна, потом три, потом шесть, — не в силах поверить, что все прекрасные годы и прекрасные времена (плохих было так немного, что о них и вспоминать не стоило) закончились так тихо и обыденно. Ее радио, настроенное на волну местной развлекательной станции, тихонько играло в углу, и он слушал, как Саймон и Гарфункель поют «Ярмарку Скарборо». Они пропели ее до конца. Их сменил Уэйн Ньютон, который запел «Данке шен» и тоже допел до конца. Затем последовала сводка погоды, по прежде чем диск-жокей закончил сообщать, какой будет погода в первый день вдовства Ральфа Робертса — всю эту ерунду про прояснение, похолодание и поднимающиеся на северо-востоке ветры, — до Ральфа наконец дошло. Часы перестали тикать, поезд пришел, боксерский поединок закончен. Все метафоры рухнули, и в комнате осталась лишь умолкнувшая навсегда женщина. Ральф заплакал. Плача, он побрел в угол палаты и выключил радио. Потом вспомнил то лето, когда они сходили на курсы рисования пальцем, и вечер, закончившийся тем, что они разрисовывали пальцами свои обнаженные тела. Эти воспоминания заставили его заплакать сильнее. Он подошел к окну, прислонил голову к холодному стеклу и, стоя так, плакал. В эту первую жуткую минуту понимания ему хотелось лишь одного: умереть самому. Медсестра услышала его плач и вошла в палату. Она попыталась измерить пульс Кэролайн. Ральф сказал, чтобы она прекратила валять дурака. Она подошла к Ральфу, и на мгновение ему показалось, что она собирается измерить ему пульс. Вместо этого она обняла его. Она…

[Ральф! Ральф, с тобой все в порядке?]

Он оглянулся на Лоис, хотел было сказать, что все нормально, а потом вспомнил, что очень мало может скрыть от нее, пока они находятся в этом состоянии.

[Грустно. Здесь слишком много воспоминаний. Не очень хороших.]

[Понимаю, но… Посмотри вниз, Ральф! Посмотри на пол!]

Он послушался ее, и его глаза расширились. Пол был покрыт множеством разноцветных следов — какие-то были свежими, большинство — почти невидимыми. Две дорожки следов, ярких, как бриллианты в груде грубых подделок, явственно отличались от прочих. Они полыхали зеленоватым золотом, в котором все еще плавало несколько крошечных красноватых искорок.

[Их оставили те, кого мы ищем, да, Ральф?]

[Да… Докторишки здесь.]

Ральф взял Лоис за руку — та была на ощупь очень холодной — и медленно повел ее по коридору.

Глава 17

1

Они не успели много пройти, когда случилось нечто очень странное и довольно пугающее. На мгновение мир перед ними взорвался белизной. Двери в палаты, идущие вдоль коридора, с трудом различимые за этой яркой белой пеленой, расширились до размера складских ворот. Сам коридор, казалось, вытянулся в длину и стал выше. Ральф почувствовал, что сердце у него ушло в пятки, как в те времена, когда он был подростком и частенько катался со снежных гор в Старом парке. Он услыхал стон Лоис и почувствовал, как она в страхе стиснула его ладонь.

Белая вспышка длилась всего секунду, и когда краски снова вернулись в мир, они стали ярче и насыщеннее, чем были за мгновение до этого. Вернулась нормальная перспектива, но предметы выглядели вроде бы толще. Ауры присутствовали по-прежнему, но стали тоньше и бледнее — пастельные очертания вместо ярких основных цветов. В то же время Ральф сообразил, что может видеть каждую трещинку и выбоину в отштукатуренной стене слева, и… Потом он понял, что способен видеть трубы, провода и изоляционный материал за стенами, если захочет; стоило только смотреть.

Боже мой, подумал он. Неужели это действительно происходит? Неужели такое возможно?

Отовсюду раздавались звуки: тихие звоночки, шум спускаемой воды в туалете, приглушенный смех. Звуки, которые обычно принимаются как должное, как часть повседневной жизни, но только не сейчас. Не здесь. Как и видимая реальность предметов, звуки, казалось, обладали удивительной чувственной фактурой, словно их покрывали топкие ракушки из шелка и стали.

Не все звуки, впрочем, были обычными; было в этой мешанине и множество экзотических. Он слышал, как где-то в глубине батареи отопления жужжит муха. Слышал звук трущейся мелкой шкурки, с которым медсестра натягивала колготки в туалете для обслуживающего персонала. Бьющиеся сердца. Циркулирующая по венам кровь. Тихий рокот дыхания. Каждый звук был совершенен сам по себе; слитые воедино, они составляли сложный и прекрасный слуховой балет — тайное «Лебединое озеро» булькающих животов, урчащих электрических установок, ураганов сушилок для волос, шепчущих колес у больничных каталок. Ральф слышал телевизор в конце коридора, за комнатой медсестер. Звук шел из палаты 340, где мистер Томас Рен, почечный пациент, смотрел «Плохого и красотку» с Кирком Дугласом и Ланой Тернер. «Если будешь со мной в одной команде, крошка, мы поставим этот городок на уши», — говорил Кирк, и по ауре, окружавшей эти слова, Ральф узнал, что мистер Дуглас страдал от зубной боли в тот день, когда снималась эта сцена. И это было еще не все; он знал, что может двинуться

(выше? глубже? шире?)

дальше, если захочет. Ральф почти точно не хотел. Как в Арденнских лесах[61], где человеку легко заблудиться. Или его съедят тигры.

[Господи Иисусе! Это другой уровень — точно, Лоис! Совсем другой!]

[Я знаю.]

[И ты справляешься?]

[Думаю, да, Ральф… А ты?]

[Как будто да, пока… Но если пол опять уйдет из-под ног, я не знаю. Пошли.]

Но прежде чем они успели вновь двинуться по зеленовато-золотым следам, из палаты 313 вышел Билл Макговерн с другим человеком, которого Ральф не знал. Они были поглощены своим разговором.

Лоис повернула искаженное ужасом лицо к Ральфу.

[О нет! Господи, нет! Ты видишь, Ральф? Ты видишь?]

Ральф сильнее сдавил ее ладонь. Он хорошо видел. Спутник Макговерна был окружен аурой сливового цвета. Она выглядела не особенно здоровой, но вместе с тем этот человек не показался Ральфу серьезно больным; просто у него было полно хронических недомоганий вроде ревматизма и камней в почках. «Воздушный шарик» такого же лилового цвета вздымался от верхушки ауры мужчины, робко покачиваясь, как дыхательная трубка ныряльщика в слабом течении.

Однако аура Макговерна была совершенно черной. Огрызок того, что когда-то было «воздушным шариком», неподвижно торчал из нее вверх. «Воздушный шарик» ребенка, окутанного грозовой тучей, был коротким, но здоровым на вид; то же, что перед ним предстало сейчас, было гниющим остатком после грубой ампутации. Перед Ральфом на мгновение возник образ такой яркости и силы, что он походил почти на галлюцинацию: глаза Макговерна сперва выкатываются, а потом выскакивают из глазниц, выдавленные потоком черных жуков. Ему пришлось на мгновение прикрыть свои собственные глаза, чтобы удержаться от крика, а когда он открыл их снова, Лоис рядом с ним уже не было.

2

Макговерн со своим другом шел в сторону комнаты медсестер, вероятно, к водяному фонтанчику. Лоис, тяжело дыша, бежала торопливой рысцой следом за ними. Ее аура вспыхивала вертящимися розоватыми искорками, похожими на неоновые звездочки. Ральф ринулся следом за ней. Он не знал, что случится, если она привлечет к себе внимание Макговерна, и не хотел этого знать. Тем не менее он предчувствовал, что все-таки узнает.

[Лоис! Лоис, не делай этого!]

Она не обратила на него внимания.

[Билл, постой! Ты должен меня выслушать! С тобой что-то неладно!]

Макговерн не обратил на нее никакого внимания; он болтал о рукописи Боба Полхерста «Позже, тем летом».

— Самая лучшая книга о Гражданской войне, какую я когда-либо читал, — говорил он человеку, окутанному аурой сливового цвета, — но, когда я предложил ему напечатать ее, он сказал, что об этом не может быть и речи. Представляешь? Мог получить Пулитцеровскую премию, но…

[Лоис, вернись! Не приближайся к нему!]

[Билл! Билл! Би…]

Лоис добежала до Макговерна как раз перед тем, как Ральф сумел добежать до нее. Она вытянула руку, чтобы схватить его за плечо. Ральф увидел, как ее пальцы окунулись в окружавший его мрак, а потом… скользнули в него самого.

Ее аура тут же изменилась; из серо-голубой, пронизанной этими розоватыми искорками, стала ярко-красной, как борт пожарной машины. Острые черные струи пронзили ее, как тучи крошечных роящихся насекомых. Лоис закричала и отдернула руку. На ее лице отразился ужас пополам с ненавистью. Она поднесла руку к глазам и снова закричала, хотя Ральф ничего не видел на ней. Узкие черные ленты теперь вертелись, вызывая головокружение, вокруг внешнего края ее ауры; Ральфу они показались похожими на орбиты планет, отмеченные на карте Солнечной системы. Она кинулась бежать. Ральф ухватил ее за руки выше локтей, и она слепо заколотила руками ему в грудь.

Тем временем Макговерн и его друг мирно продолжали свой путь по коридору к фонтанчику с питьевой водой, совершенно не подозревая о заходящейся в крике женщине менее чем в десяти футах позади них.

— Когда я спросил Боба, почему он не будет публиковать свою книгу, — продолжал Макговерн, — он сказал, что уж кто-кто, а я-то должен понимать причины. Я сказал ему…

Лоис заглушила его криком, похожим на пожарную сирену.

[!!!..!!!..!!!]

[Прекрати, Лоис! Прекрати немедленно! Что бы с тобой ни случилось, это уже позади! Все закончилось, и с тобой все в порядке!]

Но Лоис продолжала бороться, посылая эти беззвучные вопли прямо Биллу в голову, пытаясь сказать ему, как это ужасно, как он весь гниет, что внутри его какие-то штуковины, поедающие его заживо, и что, как это ни погано, это еще не самое худшее. Те штуковины знают, кричала она, что они поганые, и знают, что она здесь.

[Лоис, ты теперь со мной! Ты со мной, и все теперь в по…]

Один из ее мелькавших в воздухе кулачков ударил ему в челюсть, в глазах у него засверкали звезды. Он понимал, что они с Лоис перешли в такую плоскость реальности, где физический контакт с другими людьми невозможен — видел же он, как рука Лоис прошла прямо внутрь Макговерна, словно рука призрака, — но друг для друга они по-прежнему были достаточно реальны; доказательством тому служила ушибленная челюсть.

Он стиснул ее в объятиях, прижав ее кулачки к ложбинке между ее грудей. Однако ее крики

[!!!..!!!..!!!]

продолжали бухать и греметь у него в голове. Он сцепил свои руки между ее лопатками и сдавил сильнее, почувствовав, как сила снова уходит из него, как уже было утром, только на сей раз это ощущалось совершенно иначе.

Голубой свет просочился в буйную красно-черную ауру Лоис, смягчая ее. Ее сопротивление ослабло, а потом прекратилось. Он почувствовал, как она испустила дрожащий вздох. Голубое мерцание над ней и вокруг нее расширялось и тускнело. Черные полосы исчезали из ее ауры одна за другой, снизу вверх, а потом начал пропадать и этот жуткий болезненный красный оттенок. Она прижала голову к его плечу.

[Прости, Ральф… У меня опять ядерный взрыв, да?]

[Наверное, да, но не бери в голову. Теперь с тобой все нормально. Это самое главное.]

[Если б ты только знал, как это было ужасно… вот так дотронуться до него…]

[Ты очень понятно все объяснила, Лоис.]

Она кинула взгляд в коридор, где друг Макговерна сейчас пил воду из фонтанчика. Макговерн прислонился к стене рядом с ним, рассказывая про то, как Великий-и-Почитаемый-Боб-Полхерст всегда решал кроссворд в воскресном выпуске «Нью-Йорк таймс» сразу чернильной авторучкой.

— Он всегда говорил мне, что причина тут не в гордыне, а в оптимизме, — сказал Макговерн, и мешок смерти лениво колыхался вокруг него, пока он говорил, вдуваясь и выдуваясь у него изо рта и пульсируя между пальцами его красноречиво жестикулирующих рук.

[Мы ничем не можем ему помочь, да, Ральф? Мы ничегошеньки не можем сделать.]

Ральф быстро и сильно стиснул ее. Он видел, что ее аура стала полностью нормальной.

Макговерн с другом возвращался обратно по коридору, идя прямо к ним. Под влиянием импульсивного желания Ральф оторвался от Лоис и встал прямо на пути мистера Сливы, который слушал, как Макговерн распространяется насчет трагедии старости, и кивал в нужных местах.

[Ральф, не надо!]

[Все нормально, не волнуйся.]

Но неожиданно он утратил уверенность в том, что все действительно нормально. Будь у него в запасе еще секунда, он бы отступил назад. Однако прежде чем он успел это сделать, мистер Слива уставился ему прямо в лицо, не видя его, и прошел прямо сквозь него. Ощущение, охватившее тело Ральфа в этот момент, было хорошо ему знакомо: покалывание «иголочек» в конечности, которую отлежал во сне. На одно мгновение аура мистера Сливы и его собственная смешались, и Ральф узнал об этом человеке все, что можно было узнать, включая сны, которые тот видел в утробе своей матери.

Мистер Слива резко остановился.

— Что-нибудь случилось? — спросил Макговерн.

— Вроде бы нет… Ты не слышал, как где-то грохнуло? Вроде хлопушки или выхлопа у машины?

— По-моему, нет, но слух у меня уже не тот, что прежде, — усмехнулся Макговерн. — Если что-то и взорвалось, я надеюсь, это случилось не в лаборатории, где работают с радиоактивными веществами.

— Сейчас я уже ничего не слышу. Наверное, у меня просто разыгралось воображение, — пожал плечами мистер Слива, и они свернули в палату Боба Полхерста.

Миссис Перрайн говорила, это похоже на выстрел, подумал Ральф. Подруге Лоис показалось, что ее кусает какой-то жучок. Может быть, просто разница в способе прикосновения, как у разных пианистов бывают разные манеры исполнения. В любом случае они чувствуют, когда мы соприкасаемся с ними. Они могут не понимать, в чем дело, но точно — чувствуют.

Лоис взяла его за руку и подвела к двери в палату 313. Они встали в коридоре, заглянули внутрь и стали смотреть, как Макговерн усаживается в пластиковое кресло в ногах кровати. В палате собралось по меньшей мере человек восемь, и Ральф не мог четко разглядеть Боба Полхерста, но одно он видел ясно: хотя всего его плотно окутывал «мешок смерти», «воздушный шарик» Полхерста все еще был цел и невредим. Он был грязный, как ржавая труба, покореженный и треснутый в нескольких местах, но… все еще цел и невредим. Он повернулся к Лоис.

[Этим людям, возможно, придется ожидать дольше, чем они полагают.]

Лоис кивнула и указала вниз, на зеленовато-золотые отпечатки ног — следы белых человечков. Ральф видел, что они шли мимо 313-й и сворачивали в следующий дверной проем — в 315-ю, палату Джимми В. Они с Лоис подошли к двери и заглянули внутрь. У Джимми В. находилось трое посетителей, но тот, который сидел у постели, считал, что он единственный. Им был Фэй Чапин. Он рассеянно разглядывал двойную колоду карт, лежащую на столике возле кровати Джимми. Двумя другими были маленькие лысые врачи, которых Ральф впервые увидал на крыльце Мэй Лочер. Они стояли в ногах кровати Джимми В. — печальные, в чистых белых туниках, и теперь, когда Ральф очутился в непосредственной близи к ним, он увидел целые миры особенностей и отличий в этих лишенных черт, почти идентичных лицах; просто эти особенности были не из тех, которые можно рассмотреть в бинокль, а может, требовалось взобраться немного вверх по лестнице восприятия. Большую часть этого выражали глаза — темные, без зрачков, с мерцающими в глубине золочеными отблесками. В этих глазах светились разум и живое знание. Их ауры сверкали, полыхая, как мантии императоров…

…или Центурионов — во время официального визита.

Они взглянули на Ральфа и Лоис, которые стояли в дверях, держась за руки, как дети, потерявшиеся в сказочном волшебном лесу, и улыбнулись им.

[Здравствуйте, женщина.]

Это был док № 1. В правой руке он держал ножницы. У них были очень длинные лезвия, а кончики казались очень острыми. Док № 2 сделал шаг по направлению к ним и отвесил забавный маленький полупоклон.

[Здравствуйте, мужчина. Мы ожидали вас.]

3

Ральф почувствовал, как рука Лоис напряглась в его ладони, а потом расслабилась, когда она решила, что непосредственной опасности для них нет. Она сделала маленький шажок вперед, переводя взгляд с дока № 1 на дока № 2, а потом снова на № 1.

[Кто вы?]

Док № 1 скрестил руки на маленькой груди. Длинные лезвия ножниц доходили от локтя до самого его плеча.

[У нас нет имен, как это бывает у Краткосрочных… Но вы можете называть нас по именам персонажей той истории, которую этот человек уже рассказывал вам. То, что эти имена изначально принадлежали женщинам, ничего не значит для нас, поскольку мы — существа без половых различий. Я буду Клото, хотя и не пряду никакой нити, а мой коллега и старый друг будет Лахесис, хотя он ничего не отмеряет и никогда не гадает, подбрасывая монету. Входите, пожалуйста!]

Они вошли и робко встали между креслом для посетителей и кроватью. Ральф не думал, что врачи причинят им какой-то вред — по крайней мере пока, — но все равно не хотел подходить близко. Их ауры, такие потрясающе яркие по сравнению с аурами, принадлежащими обыкновенным людям, пугали его. И по расширившимся глазам и полуоткрытому рту Лоис он видел, что она испытывает то же самое. Она почувствовала его взгляд на себе, повернулась к нему и попыталась улыбнуться. «Моя Лоис», — подумал он, обнял ее за плечи и легонько прижал к себе.

Лахесис: [Мы назвали вам наши имена — во всяком случае, имена, которыми вы можете пользоваться; не сообщите ли вы нам свои?]

Лоис: [Вы хотите сказать, что не знаете их? Простите, по в это трудно поверить.]

Лахесис: [Мы могли бы узнать, но предпочитаем не делать этого. Нам нравится следовать правилам обычной вежливости Краткосрочных там, где можем. Они кажутся нам чудесными, поскольку передаются такими, как вы, из большой руки в малую и создают иллюзию долгих жизней.]

[Я не понимаю.]

Ральф тоже не понял и не был уверен, что хочет понять. Ему послышалась слегка покровительственная интонация в речи того, кто называл себя Лахесисом; нечто такое, что напомнило ему Макговерна, когда на того находило настроение разглагольствовать и поучать.

Лахесис: [Это не имеет значения. Мы точно чувствовали, что вы придете. Мы знаем, что вы, мужчина, следили за нами в понедельник утром у дома…]

В этом месте в речи Лахесиса возникла странная накладка. Казалось, он произнес две фразы в одно и то же время; определения сплелись вместе, как змея, засунувшая хвост себе в рот:

[…Мэй Лочер.] […скончавшейся женщины.]

Лоис сделала неуверенный шаг вперед:

[Меня зовут Лоис Чэсс. Моего друга — Ральф Робертс. А теперь, когда мы все как следует представились друг другу, может быть, вы скажете нам, что здесь вообще происходит.]

Лахесис: [Есть еще один, которого нужно назвать.]

Клото: [Ральф Робертс уже назвал его.]

Лоис взглянула на Ральфа, и он кивнул:

[Они говорят про дока № 3. Верно, ребята?]

Клото и Лахесис кивнули. На лицах у обоих появились одинаковые одобрительные улыбки. Ральф полагал, что это должно было ему польстить, но вместо этого ощутил страх и сильную злость: ими аккуратненько манипулировали, каждым их шагом. Это не было случайной встречей; с самого начала все было подстроено. Клото и Лахесис — два маленьких лысых доктора, держащих в своих руках время, — стояли в палате Джимми В. и ждали, когда же прибудут Краткосрочные, хо-хо…

Ральф кинул взгляд на Фэя и увидел, что тот вытащил из заднего кармана книжку под названием «50 классических шахматных задач» и стал читать ее, задумчиво ковыряя при этом в носу. После нескольких предварительных исследований одной ноздри Фэй полез глубже, вытащил козявку, внимательно изучил ее и присобачил на внутреннюю поверхность ночного столика. Ральф в смущении отвернулся, невольно вспомнив присказку своей бабушки: «Не подглядывай в замочную скважину — будет сплошное расстройство». Он дожил до семидесяти, так до конца и не поняв смысла этого высказывания; теперь он вроде бы наконец понял. Тем временем ему в голову пришел другой вопрос.

[Почему Фэй нас не видит? Почему, кстати, нас не видели Билл и его друг? И как мог тот человек пройти прямо сквозь меня? Или мне это просто почудилось?]

Клото улыбнулся: [Вам не почудилось. Попробуйте представить себе жизнь в виде здания, Ральф, — того, что вы называете небоскребом.]

Только Ральф уловил, что это не совсем то, о чем думал Клото. На одно краткое мгновение он, казалось, выхватил прямо из мозга человечка образ, показавшийся ему одновременно потрясающим и страшным: громадная башня, сложенная из темного прокопченного камня, стоящая посреди поля красных роз. Продольные разрезы окон вздымались вверх по закручивающейся спирали.

Потом все исчезло.

[Вы с Лоис и все остальные Краткосрочные существа живете на первых двух этажах этой конструкции. Конечно, там есть лифты…]

Нет, подумал Ральф. Только не в башне, которую я увидел в твоем мозгу, дружище. В этом здании — если такое здание действительно существует — нет никаких лифтов, а только узкие лестницы, затянутые паутиной, и двери, ведущие Бог знает к чему.

Лахесис смотрел на него со странным, почти подозрительным любопытством, но Ральф решил, что ему нет дела до этого взгляда. Он снова повернулся к Клото и кивнул, чтобы тот продолжал.

Клото: [Как я говорил, есть лифты, но Краткосрочникам не позволено пользоваться ими в обычных обстоятельствах. Вы не

[готовы] [подготовлены] [- - -]

Последнее объяснение было явно лучшим, но оно ускользнуло от Ральфа прежде, чем он успел ухватить его. Он взглянул на Лоис, отрицательно покачавшую головой, а потом снова на Клото и Лахесиса. Его злость усилилась. Все эти длинные, нескончаемые ночные сидения в кресле и ожидания рассвета; все эти дни, проводимые с ощущением, будто он — призрак внутри своей собственной шкуры; невозможность запомнить предложение, пока не прочитаешь его трижды; номера телефонов, когда-то прочно сидевшие в голове, а теперь выпадающие из памяти…

Тут к нему пришло одно воспоминание, одновременно подытожившее и определившее злобу, которую он испытывал к этим лысым существам с их темновато-золотистыми глазами и почти слепящими аурами. Он увидел самого себя, роющегося в шкафчике над кухонным столиком и ищущего пакетик растворимого супа, который, как утверждал его усталый и измученный рассудок, должен был лежать где-то там. Он увидел самого себя, как он рылся, отдыхал, а потом снова рылся там. Он видел выражение своего лица — выражение смутного замешательства, которое легко можно было принять за легкую умственную отсталость, но на самом деле бывшее следствием обыкновенной усталости. Потом он увидел, как опустил тогда руки и просто стоял и словно ждал, когда пакетик сам собой выпрыгнет из шкафчика.

До сих пор, до нынешнего момента и этого воспоминания, он даже не представлял себе, каким кошмаром стали для него последние месяцы. Оглядываться назад было все равно что смотреть в пустыню, выкрашенную в монотонные темно-красные и серые тона.

[Итак, вы посадили нас в лифт… Или, быть может, это не по чину таким, как мы, и вы просто потащили нас вверх по пожарной лестнице. Дали возможность привыкать постепенно, чтобы у нас окончательно не поехала крыша. И это было легко. Вам нужно было всего лишь украсть наш сон, пока мы почти не свихнулись. Сын и невестка Лоис хотят запихнуть ее в дом для стариков, вам это известно? А мой друг, Билл Макговерн, считает, что я уже готов для Джанипер-Хилл. Тем временем вы, маленькие ангелочки…]

Клото выдавил всего лишь тень своей прежней широкой улыбки:

[Мы не ангелы, Ральф.]

[Ральф, пожалуйста, не кричи на них.]

Да, он действительно кричал, и по крайней мере какой-то отголосок этого крика дошел до Фэя; он закрыл свою книжку с шахматными задачками, перестал ковырять в носу, выпрямился в своем кресле и тревожно оглядел палату.

Ральф перевел взгляд с Клото (сделавшего шаг назад и растерявшего остатки своей улыбки) на Лахесиса:

[Ваш друг говорит, что вы не ангелы. Тогда где же они? Играют в покер шестью или восемью этажами выше? А Господь Бог, я полагаю, сидит на чердаке, а дьявол подбрасывает уголь в котельной.]

Никакого ответа. Клото и Лахесис неуверенно переглянулись. Лоис вцепилась в рукав Ральфа, но он не обратил на нее внимания.

[Так что же мы должны сделать, а, ребята? Выследить ваше маленькое лысое подобие Ганнибала Лектера[62] и отобрать у него его скальпель? Да пошли вы все.]

Тут Ральф повернулся бы на каблуках и вышел вон (он видел за свою жизнь множество фильмов и знал, что такое эффектный уход), но перепуганная Лоис расплакалась, и это приковало его к тому месту, где он стоял. Выражение растерянной укоризны в ее глазах заставило его пожалеть о своем всплеске, по крайней мере чуть-чуть пожалеть. Он обнял Лоис за плечи и вызывающе взглянул на двух лысых человечков.

Они снова переглянулись, и что-то — на том уровне, который находился за пределами его и Лоис способности слышать и понимать, — между ними произошло. Какое-то общение. Когда Лахесис вновь повернулся к ним, он улыбался, но… глаза его были мрачны.

[Я чувствую ваш гнев, Ральф, но он несправедлив. Сейчас вы не верите этому, но потом, быть может, сумеете поверить. Теперь же мы должны отложить ваши вопросы и наши ответы — те ответы, которые мы можем дать, — в сторону.]

[Почему?]

[Потому что для этою человека настало время отделения. Смотрите внимательно, чтобы учиться и познавать.]

Клото шагнул к левому краю кровати. Лахесис приблизился справа, пройдя прямо сквозь Фэя Чапина. Фэй согнулся в неожиданном приступе кашля, а когда кашель стих, снова раскрыл свою книгу с шахматными задачками.

[Ральф, я не могу смотреть на это! Не могу смотреть, как они это делают!]

Но Ральф думал, что она сможет. Он думал, что они оба смогут, и прижал се к себе крепче, когда Клото и Лахесис склонились над Джимми В. Их лица светились любовью и заботой; они заставили Ральфа вспомнить лица, которые он однажды видел на полотне Рембрандта — кажется, оно называлось «Ночной дозор». Их ауры слились воедино над грудью Джимми, и вдруг лежащий в кровати открыл глаза. На мгновение он уставился сквозь двух лысых врачей в потолок со смутным удивлением, а потом его взгляд устремился к двери, и он улыбнулся.

— Эй! Гляньте-ка, кто здесь! — воскликнул Джимми В. Голос у него был хриплый и сдавленный, но Ральф все равно уловил его акцент умника из южного Бостона, у которого «здесь» выходило как «зеась». Фэй подпрыгнул на месте. Книжка с шахматными задачками слетела с его колен и упала на пол. Он наклонился и взял Джимми за руку, но Джим не обратил на него внимания и продолжал смотреть через всю палату на Ральфа и Лоис. — Это же Ральф Робертс! А с ним жена Поля Чэсса! Эй, Ральфи, помнишь тот денек, когда мы пытались забраться в ту палатку на молебен и послушать, как они распевают «Чудесное милосердие»?

[Я помню, Джимми.]

Похоже, Джимми улыбнулся, а потом его глаза снова закрылись. Лахесис положил ладони на щеки умирающего и слегка подвинул его голову, как парикмахер, готовящийся брить клиента. В тот же момент Клото наклонился еще ближе, раскрыл ножницы и двинул их вперед так, что длинные лезвия обняли черный «воздушный шарик» Джимми В. Когда Клото сомкнул ножницы, Лахесис наклонился и поцеловал Джимми в лоб.

[Иди с миром, друг.]

Раздался слабый, еле слышный звук — сник! Отросток «воздушного шарика» над ножницами поплыл вверх, к потолку, и исчез. «Мешок смерти», в котором лежал Джимми В., на мгновение вспыхнул яркой белизной, а потом исчез — точь-в-точь как «мешок» Розали. Джимми снова раскрыл глаза и взглянул на Фэя. Ральфу показалось, он начал было улыбаться, но потом его взгляд застыл где-то далеко. Ямочки, начавшие образовываться в уголках его рта, разгладились.

— Джимми? — Фэй потряс Джимми В. за плечо, просунув при этом руку сквозь бок Лахесиса. — Ты в порядке, Джимми?… Ох, черт.

Фэй встал и почти бегом выскочил из палаты.

Клото: [Видите ли вы и понимаете ли, что то, что мы делаем, мы делаем с любовью и уважением? Что, по сути дела, мы — врачи, приходящие в самом конце? Для наших отношений с вами, Ральф, очень важно, чтобы вы понимали это.]

[Да.]

[Да.]

Ральф не собирался больше соглашаться хоть с чем-то, произнесенным кем-то из них, но эта фраза — врачи, приходящие в самом конце, — легко и безболезненно прошла сквозь его злость. В ней ощущалась правда. Они освободили Джимми В. от мира, где для него не оставалось ничего, кроме боли. Да, они, несомненно, стояли вместе с Ральфом в палате 317 в дождливый полдень около семи месяцев назад и дали Кэролайн то же самое облегчение. Да, они выполняли свою работу с любовью и уважением — все сомнения, которые Ральф мог испытывать на этот счет, исчезли, когда Лахесис поцеловал Джимми В. в лоб. Но давали ли любовь и уважение им право проводить его — и Лоис тоже — через ад, а потом посылать их за сверхъестественным существом, которое слетело с катушек? Давало ли это им право хотя бы мечтать, будто двое обыкновенных людей, давно уже немолодых, могут справиться с таким созданием?

Лахесис: [Давайте покинем это место. Скоро здесь будет слишком людно, а нам нужно поговорить.]

[Разве у нас есть выбор?]

Их ответы: [Да, конечно!] [Всегда есть выбор!], окрашенные в тональность удивления, последовали почти немедленно.

Клото и Лахесис пошли к двери; Ральф и Лоис отступили назад, чтобы дать им пройти. Тем не менее ауры маленьких лысых врачей на мгновение накрыли их, и Ральф ощутил их вкус и фактуру: вкус сладких яблок, фактура сухой коры.

Когда они бок о бок вышли, печально и почтительно переговариваясь друг с другом, вернулся Фэй, уже в сопровождении двух медсестер. Эти новоприбывшие прошли сквозь Клото и Лахесиса, а потом сквозь Ральфа и Лоис, не сбавляя шага и не заметив никаких препятствий.

В коридоре жизнь шла своим чередом. Не звенели звонки, не вспыхивали лампы, санитары не бежали по коридору, толкая перед собой каталки. Никто не кричал: «Термостат!» — в динамики. Смерть была здесь слишком обычной гостьей для подобной шумихи. Ральф полагал, даже в подобных обстоятельствах ей не радовались, по она была знакомой и привычной. Он также полагал, что Джимми В. был бы вполне доволен своим уходом с третьего этажа Домашнего центра Дерри; он ушел без шума и суеты, и ему не пришлось предъявлять кому-то свои водительские права или свою Главную медицинскую карту Голубого Креста. Он умер с достоинством, часто присущим простым и ожидаемым событиям. Один или два проблеска сознания, сопровожденных чуть более широким восприятием того, что происходит вокруг него, а потом — ууух. Собери все мои заботы и печали, черный ворон, и прощай.

4

Они нагнали лысых врачей в коридоре, возле палаты Боба Полхерста. Через открытую дверь им были видны сгрудившиеся вокруг кровати старого учителя ожидающие его смерти посетители.

Лоис: [Ближайший к кровати — Билл Макговерн, наш друг. С ним что-то не так. Его ждет что-то ужасное. Если мы сделаем то, что вы хотите, не могли бы вы?…]

Но Лахесис и Клото уже отрицательно качали головами в унисон.

Клото: [Ничего нельзя изменить.]

Да, подумал Ральф. Дорранс знал: сделанного не воротишь.

Лоис: [Когда это случится?]

Клото: [Ваш друг принадлежит не нам, третьему. Тому, которого Ральф уже назвал Атропосом. Но Атропос не может назвать вам точный час смерти этого человека, точно так же, как и мы. Он даже не может сказать, кого он возьмет следующего. Атропос — посредник Случая.]

От этих слов по сердцу Ральфа прошел холод.

Лахесис: [Но здесь не место для нашего разговора. Пойдемте.]

Лахесис взял Клото за одну руку, а потом протянул свободную руку Ральфу. В тот же момент Клото потянулся к Лоис. Она поколебалась и взглянула на Ральфа.

Ральф, в свою очередь, мрачно посмотрел на Лахесиса:

[Лучше не делайте ей больно.]

[Никому из вас не будет больно, Ральф. Возьмите меня за руку.]

«Я чужестранец в раю», — пронеслось в мозгу Ральфа. Он вздохнул сквозь зубы, кивнул Лоис и ухватил протянутую руку Лахесиса. Шок узнавания, глубокого и приятного, как при неожиданной встрече со старым добрым другом, снова ударил его. Яблоки и кора; память о садах, где он гулял ребенком. Каким-то образом он знал, хотя на самом деле и не видел, что его аура сменила цвет и стала — по крайней мере ненадолго — зеленой с золотыми искорками, как у Клото и Лахесиса.

Лоис взяла Клото за руку, тихонько вздохнула сквозь стиснутые зубы, а потом неуверенно улыбнулась.

Клото: [Замкните круг, Ральф и Лоис. Не бойтесь. Все хорошо.]

Слушайте, разве я против, подумал Ральф, но, когда Лоис протянула ему руку, он сильно сжал ее пальцы. Ко вкусу яблок и фактуре сухой коры примешалась некая темная и неразличимая приправа. Ральф глубоко вдохнул ее аромат и улыбнулся Лоис. Она улыбнулась в ответ — в этой улыбке не было ни крупицы сомнения, — и Ральф ощутил слабый и далекий стыд. Как ты мог бояться? Как ты мог даже сомневаться, если то, что они принесли с собой, ощущается таким приятным и кажется таким правильным?

Мне стыдно, Ральф, но я все равно сомневаюсь, возразил какой-то голос.

[Ральф? Ральф!]

Ее голос звучал испуганно и в то же время легкомысленно. Ральф огляделся вокруг как раз вовремя, чтобы увидеть, как верхняя часть двери, ведущей в палату 315, проплывает вниз, мимо ее плеч… Только это не дверь опускалась; это Лоис поднималась вверх. Они все вместе поднимались вверх, образовав кольцо из сцепленных рук.

Едва Ральф успел сообразить это, как мгновенная темнота, острая как лезвие ножа, затмила его зрение словно тень, отбрасываемая пластинкой жалюзи. На мгновение он ухватил взглядом узкие трубы — вероятно, часть больничной противопожарной системы, — упакованные в подушечки изоляционных прокладок. Потом перед его взглядом очутилась напольная плитка длинного коридора. Больничная каталка двигалась прямо на его голову… которая — он вдруг понял — торчала, как перископ, из пола коридора на четвертом этаже.

Он услышал крик Лоис и почувствовал, как ее рука крепче вцепилась в его ладонь. Ральф инстинктивно закрыл глаза, ожидая, что приближающаяся каталка сейчас расплющит ему череп.

Клото: [Спокойнее! Пожалуйста, успокойтесь! Помните, что эти предметы существуют на совершенно ином уровне реальности, чем тот, на котором находитесь вы сейчас!]

Ральф открыл глаза. Каталка исчезла, хотя он по-прежнему слышал скрип ее колес. Теперь этот звук раздавался позади него. Как и друг Макговерна, каталка прошла прямо сквозь него. Теперь они вчетвером медленно влетали в коридор педиатрического отделения; сказочные существа прыгали и скакали вверх и вниз по стенам, а окна большой и ярко освещенной игровой площадки были разрисованы персонажами из диснеевских «Аладдина» и «Русалочки». Врач и медсестра, обсуждавшие какой-то диагноз, шли прямо на них.

— …дальнейшие анализы, похоже, подтверждают, но лишь в том случае, если мы сумеем быть уверены на девяносто процентов, что…

Врач прошел сквозь Ральфа, и Ральф тут же понял, что тот снова начал курить после пятилетнего перерыва и теперь чувствует себя жутко виноватым из-за этого. Потом они исчезли. Ральф посмотрел вниз как раз вовремя, чтобы увидеть, как его ноги отрываются от плиток пола. С робкой улыбкой он повернулся к Лоис:

[Это получше лифтов, верно?]

Она кивнула. Ее рука по-прежнему очень крепко сжимала его ладонь.

Они миновали пятый этаж, вынырнули в комнате отдыха врачей на шестом (там находились два доктора — нормальных габаритов, — один из которых смотрел по телику старую постановку «Подразделения Ф.», а второй храпел на отвратительного вида диванчике), а потом очутились на крыше.

Стояла дивная ночь — ясная и безлунная. Звезды мерцали на небосводе, излучая затуманенный, странный свет. Дул сильный ветер, и Ральф вспомнил, как миссис Перрайн говорила, что индейское лето закончилось, — похоже, она была права. Ральф слышал, как дует ветер, но не чувствовал его… Хотя у него возникла мысль, что он смог бы почувствовать его, если бы захотел. Просто для этого нужно было правильным образом сконцентрироваться…

Стоило появиться этой мысли, как он ощутил какую-то слабую мгновенную перемену в своем теле — что-то вроде щелчка. Вдруг его волосы стало сдувать со лба, и он услышал, как его брюки зашелестели на голенях. Он вздрогнул. Спина миссис Перрайн была совершенно права относительно перемены погоды. Ральф произвел еще один внутренний щелчок, и порывы ветра исчезли. Он оглянулся на Лахесиса:

[Могу я теперь отпустить вашу руку?]

Лахесис кивнул и разжал ладонь. Клото отпустил руку Лоис. Ральф взглянул на запад и увидел пульсирующие голубые огни на взлетной полосе аэропорта. За ними светились оранжевые дуги фонарей, освещавших Кейп-Грин — один из новых жилых кварталов по другую сторону Барренса. И где-то в брызгах огоньков к востоку от аэропорта находилась Харрис-авеню.

[Красиво, правда, Ральф?]

Он кивнул и подумал: ради того, чтобы стоять здесь и видеть раскинувшийся вот так в темноте город, стоило пройти через все, что происходило с ним с начала бессонницы. Это стоило всего и даже еще большего. Но он не очень-то доверился этой мысли.

Он повернулся к Лахесису и Клото:

[Ладно, объясняйте. Кто вы такие, кто такой он и чего вы от нас хотите?]

Двое лысых врачей стояли между двумя быстро вращающимися вентиляторами, выбрасывающими в воздух лилово-коричневые веера огненных струй. Они нервно переглянулись, и Лахесис почти неуловимо кивнул Клото. Клото сделал шаг вперед, перевел взгляд с Ральфа на Лоис и, казалось, собрался с мыслями.

[Очень хорошо. Прежде всего вы должны понять, что все, что происходит, хотя и неожиданно и печально, отнюдь не неестественно. Мой коллега и я делаем то, для чего предназначены мы; Атропос делает то, для чего он предназначен; а вы, мои Краткосрочные друзья, будете делать то, для чего предназначены вы.]

Ральф одарил его горькой улыбкой:

[Полагаю, это и называется свободой выбора?]

Лахесис: [Вы не должны так думать! То, что вы называете свободой выбора, есть часть того, что мы называем ка — великим колесом бытия.]

Лоис: [Мы видим словно сквозь закопченное стекло… Вы это имеете в виду?]

Клото, улыбаясь как-то очень по-юношески: [Полагаю, это из Библии. И очень неплохо сказано.]

Ральф: [И еще довольно удобно для ребят вроде вас, но давайте пока что оставим это. У нас есть поговорка не из Библии, джентльмены, но тем не менее довольно неплохая: «Не золотите пилюлю». Надеюсь, вы будете иметь это в виду.]

Однако Ральфу пришло в голову, что, быть может, он хочет слишком многого.

5

Затем Клото начал говорить, и говорил он довольно долго. Ральф понятия не имел, как долго, поскольку время на этом уровне было иным — каким-то сжатым. Порой в том, что он говорил, вообще не было слов; словесные термины заменялись простыми яркими образами вроде тех, что бывают в детских ребусах. Ральф полагал, что это телепатия — то есть явление поразительное, но ощущалось оно столь же естественным, как способность дышать.

Порой и слова, и образы терялись, прерванные странными обрывами

[. . . . . .]

в общении. Но даже тогда Ральфу, как правило, удавалось некоторым образом ухватить то, что Клото пытался передать, и ему казалось, что Лоис понимала, что скрывалось в этих пробелах, еще яснее, чем он сам.

[Прежде всего знайте, что есть лишь четыре константы в той плоскости существования, где ваши жизни и наши жизни

[. . . . . .]

перемежаются. Эти четыре константы есть Жизнь, Смерть, Цель и Случай. Все эти слова имеют для вас определенные значения, но сейчас ваше представление о Жизни и Смерти несколько переменилось, не так ли?]

Ральф и Лоис неуверенно кивнули.

[Лахесис и я — посланцы Смерти. Поэтому мы вселяем ужас в большинство Краткосрочных; даже те, кто притворяется, будто принимает наши функции как должное, обычно боятся нас. На картинах нас порой изображают в виде страшных скелетов или фигур в капюшонах, чьи лица не видны.]

Клото положил свои крошечные ручки на покрытые белой материей плечи и сделал вид, что содрогается. Пантомима заставила Ральфа усмехнуться.

[Но мы не только посланцы Смерти, Ральф и Лоис; мы еще и посланцы Цели. И теперь вы должны слушать внимательно, чтобы правильно понять меня. Некоторые из вас, людей, верят, что все происходит по плану, а некоторые верят, что все происходящее — вопрос Удачи и Случая. Истина заключается в том, что жизнь одновременно и случайна, и целенаправленна, хотя и не в равной степени. Жизнь похожа на…]

Тут Клото соединил руки кольцом, как маленький ребенок, пытающийся показать форму Земли, и внутри этого круга Ральф увидел потрясающий яркий образ: тысячи (а может быть, миллионы) игральных карт, выброшенных веером, искрящейся радугой червей, пик, бубен и треф. Еще в этой громадной колоде он увидел множество джокеров; не так много, чтобы составить полную колоду, но явно больше, чем те два или три, которые бывают в обычной колоде карт. Каждый из них ухмылялся, и на каждом была разодранная панама с выгрызенным кусочком из полей. Каждый держал в руке ржавый скальпель.

Ральф широко раскрытыми глазами уставился на Клото. Тот кивнул:

[Да. Я не знаю, что в точности вы увидели, но знаю, что вы увидели то, что я пытался передать. Лоис? Как насчет вас?]

Лоис, любительница карт, слегка склонила голову:

[Атропос — джокер в этой колоде… Вот что вы имели в виду.]

[Он — посланец Случая. Мы, Лахесис и я, служим другой силе — той, которая учитывает большинство событии как в жизни индивидуумов, так и в ее более широком потоке. На вашем уровне здания, Ральф и Лоис, каждое существо — Краткосрочное и имеет назначенное расстояние. Это не означает, что ребенок выскакивает из утробы матери с табличкой на шее, гласящей: ПЕРЕРЕЗАТЬ ШНУР В 84 ГОДА, 11 МЕСЯЦЕВ, 9 ДНЕЙ, 6 ЧАСОВ, 4 МИНУТЫ и 21 СЕКУНДУ. Это нелепое представление. Отрезки времени, как правило, действительно установлены, и, как вы оба могли наблюдать, одна из многих функций, выполняемых аурами Краткосрочных, это часы.]

Лоис шевельнулась, и, когда Ральф повернулся, чтобы взглянуть на нее, он увидел поразительную штуку: небо над головой бледнело. Должно быть, уже пять утра. Они приехали в больницу около девяти часов вечера во вторник, а сейчас вдруг настала среда, 6 октября. Ральф слышал выражение «время летит», но это же просто чушь…

Лоис: [Ваша работа — то, что мы называем естественной смертью, да?]

Ее аура заискрилась смутными, расплывчатыми образами. Мужчина (Ральф не сомневался, что это был покойный мистер Чэсс), лежащий в кислородной маске. Джимми В., раскрывший глаза, чтобы взглянуть на Ральфа и Лоис за секунду до того, как Клото отрезал его «воздушный шарик». Страничка некрологов из «Дерри ньюс», усеянная фотографиями — в основном не больше почтовых марок — тех, кто отправился в мир иной в местных больницах и домах для престарелых.

И Клото, и Лахесис покачали головами.

Лахесис: [На самом деле нет такого понятия, как «естественная смерть». Наша работа — целенаправленная смерть. Мы забираем старых и больных, но мы также забираем и других. Только вчера, например, мы забрали молодого человека двадцати восьми лет. Плотника. Две Краткосрочные недели назад он упал с лесов и разбил череп. В течение этих двух недель его аура была…]

Ральф уловил неясный образ ауры, похожей на грозовую тучу, вроде той, что окутывала ребенка в лифте.

Клото: [Наконец настала перемена — превращение ауры. Мы знали, что она настанет, но не когда она настанет. Когда это случилось, мы пришли к нему и отправили его.]

[Отправили куда?]

Вопрос задала Лоис, в общем-то случайно затронув скользкую тему жизни после смерти. Ральф ухватился за свой мысленный страховочный пояс, почти надеясь на один из тех странных пробелов, но когда последовали их накладывающиеся друг на друга ответы, они были совершенно ясными.

Клото: [Повсюду.]

Лахесис: [В другие миры, иные, чем эти.]

Ральф ощутил облегчение, смешанное с разочарованием.

[Это звучит очень поэтично, но, я полагаю, это означает — поправьте меня, если я не прав, — что жизнь после смерти такая же тайна для вас, ребята, как и для нас.]

Лахесис, жестковатым тоном:

[В другой раз у нас может найтись время для обсуждения подобных вещей, но не сейчас — как вы, несомненно, уже успели заметить, время течет быстрее на этом уровне здания.]

[Извините.]

Клото, улыбаясь: [Не стоит — нам доставляют удовольствие ваши вопросы, они освежают нас. Любопытство существует везде, где есть континуум жизни, но нигде его нет в таком изобилии, как здесь. То, что вы называете жизнью после смерти, не имеет места в четырех константах — Жизни, Смерти, Случае и Цели, — которые сейчас нас интересуют.]

[Приближение почти каждой смерти, которая служит Цели, идет по хорошо знакомому нам маршруту. Ауры тех, кто умрет целенаправленной смертью, становятся серыми по мере приближения момента конца. Эта серость постепенно сгущается до черноты. Нас призывают, когда аура

[. . . . . .],

и мы приходим точно так же, как вчера, когда вы нас видели. Мы даем облегчение тем, кто страдает; мир тем, кого обуял ужас; отдых тем, кто не может найти его. Большинство целенаправленных смертей ожидаемо и даже приветствуется, но не все. Порой нас призывают забирать мужчин, женщин и детей, которые пребывают в полном здравии… Однако их ауры превращаются неожиданно в серые, и наступает время их конца.]

Ральф вспомнил молодого человека в шерстяной безрукавке, который на его глазах нырнул в «Красное яблоко» вчера днем. Тот был образцом здоровья и бодрости на вид… если не считать окутывающей его маслянистой пленки. Ральф раскрыл было рот, быть может, чтобы упомянуть про этого молодого человека (или спросить о его судьбе), а потом снова закрыл его. Солнце уже стояло прямо над головой, и его вдруг охватила странная уверенность: будто он и Лоис стали предметом сальных сплетен в тайном городке старых алкашей.

Кто-нибудь видел их?… Нет?… Думаешь, убежали вместе?… Может, удрали, как любовнички?… Не-а, это им не по годам, но могли где-то залечь… Не знаю, осталась ли у Ральфи пара зарядов в его старом стволе, но она-то всегда казалась мне горяченьким кусочком… Да, ходит так, словно помнит, что с этим делают, верно?

Сильно увеличенный образ его «ствола», терпеливо ждущего за одной из увитых плющом кабинок общественного туалета Дерри, пока пружинки похотливо трещат и разворачиваются у него внутри, возник в воображении Ральфа, и он ухмыльнулся. Он ничего не мог с собой поделать. Мгновение спустя жуткая мысль, что он может выплескивать свои мысли в ауру, пришла ему в голову, и он тут же захлопнул дверцу за этой картинкой. Однако не взглянула ли Лоис на него с явным изумленным интересом?

Ральф торопливо переключил внимание снова на Клото.

[Атропос служит Случаю. Не все смерти, называемые Краткосрочными «бессмысленными», «необязательными» и «трагическими», его работа, но большинство из них — да. Когда дюжина пожилых мужчин и женщин умирают при пожаре в доме для престарелых, весьма вероятно, что Атропос побывал там, прихватывая сувениры и перерезая шнуры. Когда младенец умирает в своей колыбельке без каких-либо явных причин, чаще всего это дело Атропоса и его ржавого скальпеля. Когда собаку — даже собаку, поскольку судьба почти всех живых существ в мире Краткосрочных распределяется между Случаем и Целью — сбивает машина, потому что водитель, сбивший ее, выбрал неудачный момент, чтобы взглянуть на часы…]

Лоис: [Так случилось с Розали?]

Клото: [Атропос — вот что случилось с Розали. Приятель Ральфа Джо Уайзер явился лишь тем, что мы называем «исполняющим инструментом».]

Лахесис: [И Атропос явился тем, что случилось с вашим другом, покойным мистером Макговерном.]

Лоис выглядела так же, как почувствовал себя Ральф: опечаленной, но не удивленной по-настоящему. Было уже далеко за полдень, возможно, прошло уже целых восемнадцать Краткосрочных часов с тех пор, как они в последний раз видели Билла, а Ральф знал еще прошлым вечером, что тому оставалось очень недолго до конца. Лоис, неумышленно засунувшая руки в него, вероятно, знала это еще лучше.

Ральф: [Когда это произошло? Через сколько времени после того, как мы видели его?]

Лахесис: [Вскоре. Когда он выходил из больницы. Я скорблю о вашей потере и о том, что сообщил вам это известие таким неуклюжим образом. Мы так редко говорим с Краткосрочными, что забываем, как это делается. Я не хотел задеть вас, Ральф и Лоис.]

Лоис сказала ему, что все нормально, что она все понимает, но слезы все равно потекли у нее по щекам, и Ральф почувствовал, как ему тоже начинает жечь глаза. Мысль о том, что Билла больше нет — что маленький говнюк в грязном халате забрал его, — было нелегко переварить. Как поверить, что никогда больше Макговерн саркастически не приподнимет свою клочковатую бровь? Никогда больше не станет скулить о том, как погано стареть? Он резко повернулся к Клото:

[Покажите нам.]

Клото, удивленно, почти в смятении:

[Я… Я не думаю…]

Неожиданно заговорила Лоис:

[Да… Покажите. Только не больше, чем нужно, чтобы мы смогли узнать и принять это. Постарайтесь не делать нам больнее, чем сейчас.]

Клото и Лахесис посмотрели друг на друга и, казалось, пожали плечами, на самом деле даже не шевельнувшись. Лахесис взметнул средний и указательный пальцы правой руки вверх, создав сине-зеленый веер света, похожий на павлиний хвост. В нем Ральф увидел небольшое, до жути достоверное изображение коридора отделения интенсивной терапии. Медсестра, толкающая перед собой тележку с лекарствами, появилась в этой дуге и пропала. В самом дальнем углу изображения она, казалось, свернулась на мгновение, прежде чем исчезнуть из виду.

Лоис, восхищенно, невзирая на обстоятельства:

[Это все равно как смотреть кино в мыльном пузыре!]

Теперь Макговерн и мистер Слива вышли из палаты Боба Полхерста. Макговерн надел старый свитер с надписью ГОРОД ДЕРРИ, а его друг застегивал пиджак; они явно готовились провести у одра умирающего еще одну ночь. Макговерн шел медленно, хромая позади мистера Сливы. Ральф видел, что его сосед по дому и давний друг выглядел очень плохо.

Он почувствовал, как рука Лоис ухватила его за плечо и крепко стиснула. Он накрыл ее руку своей ладонью. На полпути к лифту Макговерн остановился, оперся одной рукой о стену и опустил голову. Он выглядел как совершенно выдохшийся бегун на финише марафона. Еще одно мгновение мистер Слива продолжал идти вперед. Ральф видел, как шевелятся его губы, и подумал: он не знает, что говорит в пустоту, — по крайней мере пока не знает.

Вдруг Ральф понял, что больше не хочет это видеть. Внутри сине-зеленой дуги Макговерн прижал одну руку к груди. Другая взметнулась к горлу и начала скрести его, как корявая ветка. Ральф не мог сказать наверняка, но ему казалось, что взгляд его соседа стал испуганным. Он вспомнил гримасу ненависти на лице дока № 3, когда тот понял, что Краткосрочный посмел вмешаться в его дела с одной из местных бродячих собак. Что он тогда сказал?

[Я тебя вышвырну, Краткий. Я вышвырну тебя за большое время. И я вышвырну всех твоих дружков. Ты меня понял?]

Жуткая мысль, почти уверенность озарила мозг Ральфа, пока он смотрел, как Билл Макговерн медленно сползает на пол.

Лоис: [Уберите это… Пожалуйста, уберите это!]

Она зарылась лицом в плечо Ральфа. Клото и Лахесис обменялись неловким взглядом, и Ральф понял, что уже начал менять свое мысленное представление о них как о всезнающих и всемогущих. Они могли быть сверхъестественными существами, но Братьями-Доктора-Всевышнего они не были. Ему также стало казаться, что они не очень-то способны предсказывать будущее; если у ребят имеются действительно эффективные хрустальные яички, вряд ли они выглядели бы именно так.

Они движутся ощупью, точно так же, как и все мы, подумал Ральф и против своей воли ощутил прилив явного сочувствия к мистеру К. и мистеру Л.

Сине-зеленая дуга света, плавающая перед Лахесисом — И заключенное внутри ее изображение, — вдруг исчезла.

Клото, оправдывающимся тоном: [Пожалуйста, не забывайте, что это был ваш выбор — увидеть, Ральф и Лоис. Мы показали вам это не по своему желанию.]

Ральф едва расслышал это. Его жуткая мысль все еще стояла перед ним как фотография, на которую не хочешь смотреть, но от которой не можешь отвернуться. Он думал о шляпе Билла… О потускневшем голубом ошейнике Розали… И о пропавших бриллиантовых сережках Лоис…

[…я вышвырну всех твоих дружков… Ты меня понял?]

Он перевел взгляд с Клото на Лахесиса, и его сочувствие к ним растаяло. На смену ему пришел глухой всплеск злобы. Лахесис говорил, что нет такого понятия, как «случайная смерть», а относилось это и к смерти Макговерна. Ральф не сомневался, что, когда Атропос забрал Макговерна, он сделал это по одной простой причине: он хотел причинить боль Ральфу, хотел наказать Ральфа за вмешательство в… — как называл это Дорранс? — долгосрочные дела.

Старина Дор посоветовал ему не делать этого — вне всякого сомнения, хороший совет, но на самом деле у Ральфа не было выбора… Потому что эти двое лысых коротышек заставили его вмешаться. Это они, в самом прямом смысле, устроили убийство Макговерна.

Клото и Лахесис увидели его злобу и отступили на шаг (хотя сделали это, казалось, не двинув ногами); на их лицах отразилась еще большая тревога.

[Вы двое — причина смерти Макговерна. Вот она, правда, верно?]

Клото: [Пожалуйста… Если вы только дадите нам закончить объяснения…]

Лоис тревожно и испуганно уставилась на Ральфа:

[Ральф? Что случилось? Почему ты так разозлился?]

[А ты не понимаешь? Эта их маленькая затея стоила Макговерну жизни. Мы здесь, потому что Атропос или сделал нечто такое, что не нравится этим парням, или готовится сде…]

Лахесис: [Вы делаете поспешные выводы, Ральф…]

[…Но есть одна, самая основная проблема: он знает, что мы видим его! Атропос ЗНАЕТ, что мы его видим!]

Глаза Лоис расширились от ужаса… И понимания.

Глава 18

1

Маленькая белая рука опустилась на плечо Ральфа и улеглась на нем как дым.

[Пожалуйста… если вы только позволите нам объяснить…]

Он ощутил перемену — тот щелчок, — происшедшую в его теле еще до того, как он полностью осознал, что пожелал ее. Он снова ощутил порыв ветра, вырвавшегося из темноты как лезвие холодного ножа, и вздрогнул. Прикосновение руки Клото теперь стало не более реальным, чем фантомная дрожь прямо под поверхностью его кожи. Он мог видеть их, всех троих, но теперь их силуэты были молочно-белыми и смутными. Теперь они стали призраками.

Я шагнул вниз. Не совсем туда, откуда мы начинали, но по крайней мере вниз, на тот уровень, где у них не может быть почти никакого физического контакта со мной. С моей аурой, с моим «воздушным шариком»… О, я уверен, они могут добраться до всего этого, но физическая часть меня, живущая моей реальной жизнью в Краткосрочном мире? Никоим образом, братишки.

Голос Лоис, отдаленный, как исчезающее эхо: [Ральф! Что ты делаешь со своей…]

Он взглянул на призрачные силуэты Клото и Лахесиса. Теперь они показались ему не просто тревожными или слегка виноватыми, но и здорово напуганными. Лица их были расплывчатыми и трудноразличимыми, однако их страх — явным и отчетливым.

Клото, далеким, но различимым голосом: [Вернитесь, Ральф! Пожалуйста, вернитесь!]

— Если я вернусь, вы прекратите играть в свои игры и будете с нами откровенны?

Лахесис, тускнея, исчезая: [Да! Да!]

Ральф снова вызвал этот внутренний щелчок. Те трое опять обрели резкость. В то же время цвет вновь заполнил мир, а время обрело свой прежний бег; он увидел бледнеющую луну, скользящую по дальнему краю неба, как капелька мерцающей ртути. Лоис обвила руками его шею, и мгновение он не был уверен, чего она хочет: обнять его или задушить.

[Слава Богу! Я подумала, ты меня бросишь!]

Ральф поцеловал ее, и на долю секунды его голову заполнила приятная смесь чувственного восприятия: вкус свежего меда, ощущение прикосновения к вычесанной шерсти и запах яблок. В мозгу мелькнула одна мысль

(каково было бы заниматься здесь любовью?),

и он тут же изгнал ее оттуда. Ему нужно было думать и говорить очень осторожно в последующие несколько

(минут? часов? дней?),

а мысли о подобных вещах лишь здорово затруднят это. Он повернулся к маленьким лысым врачам и смерил их взглядом:

[Надеюсь, вы говорили серьезно. Потому что, если нет, я думаю, нам лучше прекратить эти скачки прямо сейчас и отправиться каждому своим путем.]

На сей раз Клото и Лахесис не стали тратить время на переглядывания; они оба с готовностью закивали. Заговорил Лахесис — оправдывающимся голосом. С этими малышами гораздо приятнее иметь дело, чем с Атропосом, подумал Ральф, но они не больше привыкли подвергаться допросу — или испытанию характера, как сказала бы моя мать, — чем тот.

[Все, что мы вам сказали, Ральф и Лоис, правда. Мы могли оставить в стороне возможность того, что Атропос обладает немного большим пониманием ситуации, чем нам на самом деле хотелось бы, но…]

Ральф: [Что, если мы откажемся слушать дальше всю эту чушь? Что, если мы просто повернемся и уйдем?]

Никто не ответил, но Ральфу показалось, он увидел нечто ужасное в их глазах: они знали, что у Атропоса сережки Лоис, и они знали, что он знает. И только сама Лоис не знает этого — по крайней мере Ральф очень надеялся на это.

Она стиснула его руку:

[Не делай этого, Ральф… Пожалуйста, не делай. Нам надо выслушать их.]

Он снова повернулся к ним и резко кивнул, чтобы они продолжали.

Лахесис: [При обычных обстоятельствах мы не пересекаемся с Атропосом, равно как и он с нами. Мы не смогли бы пересечься с ним, даже если бы и захотели; Случай и Цель — как белые и черные клетки на шахматной доске, они разделены по контрасту. Но Атропос желает вмешиваться в то, как устроены вещи — вмешательство в очень реальном смысле и есть то, для чего он создан, — и в редких случаях возникает возможность сделать это действительно в большом масштабе. Попытки остановить его вмешательство случаются крайне редко…]

Клото: [Точнее говоря, практически никогда; на нашем веку ни разу не предпринималось попытки контролировать его или помешать ему.]

Лахесис: […и предпринимаются, лишь если ситуация, в которую он собирается вмешаться, очень деликатная, где очень много серьезных обстоятельств находятся в равновесии и могут его утратить. Сейчас возникла как раз такая ситуация. Атропос перерезал тот жизненный шнур, который ему лучше было бы оставить в покое. Это вызовет ужасные проблемы на всех уровнях, не говоря уже о серьезном нарушении равновесия между Случаем и Целью если эту ситуацию не исправить. Мы не можем справиться с тем, что происходит; ситуация вышла далеко за пределы нашего мастерства. Мы больше не можем ясно видеть, не говоря уже о том, чтобы действовать. Тем не менее в данном случае наша слепота вряд ли имеет значение, поскольку в конечном счете лишь Краткосрочные могут противостоять воле Атропоса. Вот почему вы оба находитесь здесь.]

Ральф: [Вы хотите сказать, что Атропос перерезал шнур кого-то, кто должен был умереть естественной смертью… в смысле целенаправленной?]

Клото: [Не совсем так. Некоторые жизни — их очень немного — не имеют четкого обозначения. Когда Атропос прикасается к подобным жизням, всегда возникает вероятность беды. «Все ставки сняты», как говорят у вас. Такие необозначенные жизни похожи на…]

Клото развел руки в стороны, и образ игральных карт опять вспыхнул между ними. Семь карт, лежащих в ряд, одну за другой быстро переворачивала чья-то невидимая рука. Туз, двойка, джокер, тройка, семерка, дама. Последняя карта, перевернутая невидимой рукой, была пустая.

Клото: [Картинка помогла?]

Ральф нахмурился. Он не знал, помогла картинка или нет. Где-то существует человек, который не является ни обычной игральной картой, ни джокером. Совершенно пустой человек. И его могла ухватить любая сторона. Атропос разрезал метафизический воздушный шланг этого парня, и теперь кем-то — или чем-то — объявлен тайм-аут.

Лоис: [Вы ведь про Эда говорите, правда?]

Ральф круто развернулся и пристально уставился на нее, но она смотрела на Лахесиса.

[Пустая карта — это Эд Дипно?]

Лахесис кивнул.

[Как ты узнала, Лоис?]

[А кто еще?]

Она не улыбалась ему, это точно, но Ральф испытал ощущение улыбки. Он вновь повернулся к Клото и Лахесису:

[Ладно, наконец-то мы до чего-то дошли. Итак, кто же дал красный свет этому делу? Не думаю, что это были вы, ребята; мне сдается, что по крайней мере в этом деле вы всего лишь ассистенты.]

Они на мгновение сдвинули головы и забормотали, но Ральф увидел бледный охровый оттенок, возникший как шрам в том месте, где их зелено-золотистые ауры смешались, и понял, что не ошибся. Наконец эти двое снова взглянули на Ральфа и Лоис.

Лахесис: [Да, основа именно такова. Вы обладаете способностью рассматривать предметы в перспективе, Ральф. У нас не было подобного разговора уже тысячу лет…]

Клото: [Если такой разговор вообще когда-то был.]

Ральф: [Вы должны говорить правду, ребята.]

Лахесис, обиженно, как ребенок: [Мы и говорили правду!]

Ральф: [Всю правду.]

Лахесис: [Хорошо; вот вся правда. Да, Атропос перерезал шнур Эда Дипно. Мы знаем это не потому, что видели — как я говорил, мы утратили тут способность ясно видеть, — а потому, что это единственное логическое заключение. Дипно не отмечен ни Случаем, ни Целью, это мы знаем, и его шнур должен был быть очень важным, раз он вызвал весь этот шум и тревогу. Сам факт, что он прожил так долго после того, как его жизненный шнур был отрезан, свидетельствует о его мощи и важности. Когда Атропос перерезал этот шнур, он привел в движение цепь ужасных событий.]

Лоис вздрогнула и придвинулась к Ральфу.

Лахесис: [Вы назвали нас ассистентами. Вы и не знали, насколько вы правы. В данном случае мы — просто посланцы. Наша задача — поставить вас и Лоис в известность о том, что произошло и что ожидается от вас, и эта работа теперь почти завершена. Что же касается того, кто «дал красный свет», то мы не можем ответить на этот вопрос, потому что действительно не знаем.]

[Я вам не верю.]

Но он уловил отсутствие убежденности в собственном голосе (если это был голос).

Клото: [Не глупите — вы не можете не верить! Как по-вашему, директора огромной автомобильной компании станут приглашать рабочего низшего звена в свой кабинет, чтобы объяснять побудительные мотивы политики всей компании? Или подробно объяснять ему, почему они решили закрыть один завод, а другой оставить?]

Лахесис: [Мы занимаем места чуть повыше, чем люди, работающие на конвейере автомобильного завода, но все равно мы — те, кого бы вы, Ральф, назвали «рабочими парнями».]

Клото: [Учтите вот что: помимо Краткосрочных уровней существования и Долгосрочных уровней, на которых существуем мы с Лахесисом и Атропосом, есть и другие. Они населены созданиями, которых мы можем назвать Бессрочными, созданиями, которые или вечны, или настолько близки к этому, что тут нет разницы. Краткосрочные и Долгосрочные живут в пересекающихся сферах существования — если хотите, на соседних этажах одного и того же здания, — управляемых Случаем и Целью. Над этими этажами, на уровнях, которые недоступны для нас, но тем не менее являются частью той же самой башни существования, живут другие создания. Некоторые из них удивительно прекрасны; другие настолько отвратительны, что это за пределами нашего понимания, не говоря уже о вашем. Эти создания могут называться Высшей Целью и Высшим Случаем… Или, быть может, нет никакого Случая выше определенного уровня; мы подозреваем, что в этом все дело, но точно сказать не можем. Мы точно знаем, что нечто с одного из этих высших уровней заинтересовано в Эде. И что нечто иное оттуда, сверху, сделало ответный ход. Этот ответный ход и есть вы, Ральф и Лоис.]

Лоис кинула на Ральфа отчаянный взгляд, который он едва заметил. Мысль о том, что нечто двигает ими, как шахматными фигурками в пресловутом турнире Фая Чапина, — мысль, которая при других обстоятельствах вызвала бы у него приступ ярости, — в ту минуту прошла где-то стороной. Он вспоминал тот вечер, когда Эд позвонил ему по телефону. Ты лезешь в глубокую воду, сказал он тогда, где плавают такие штуковины, которых ты даже представить себе не можешь.

Сущности, иными словами.

Создания, слишком отвратительные для понимания, как сказал мистер К., а мистер К. — джентльмен, который приносит смерть живым.

Они пока еще не заметили тебя, сказал ему Эд в тот вечер, но, если ты будешь продолжать валять дурака со мной, они заметят. А тебе это не нужно. Поверь мне, не нужно.

Лоис: [Прежде всего, как вы подняли нас на этот уровень? Это бессонница, да?]

Лахесис, осторожно: [В основном да. Мы способны совершать определенные небольшие изменения в аурах Краткосрочных. Эти изменения вызывают довольно специфическую форму бессонницы, которая влияет на то, как вы спите и как вы воспринимаете бодрствующий мир. Подправление аур Краткосрочных — очень деликатная и опасная работа. Всегда есть опасность безумия.]

Клото: [Временами вы могли чувствовать, что действительно сходите с ума, но никто из вас даже близко не подходил к этому. Вы оба намного крепче, чем сами о себе думаете.]

«Эти засранцы и впрямь считают, что успокаивают нас», — восхитился Ральф, а потом снова оттолкнул от себя злость. Сейчас у него просто не было времени, чтобы злиться. Быть может, позже он даст себе волю. Он надеялся на это. А пока он просто погладил ладонь Лоис и вновь повернулся к Клото и Лахесису:

[Прошлым летом, после того как Эд избил свою жену, он болтал со мной про создание, которое называл Малиновым королем. Это говорит вам о чем-то, ребята?]

Клото и Лахесис обменялись еще одним взглядом, который Ральф поначалу ошибочно принял за торжественность.

Клото: [Ральф, вы должны помнить, что Эд безумен и живет в иллюзорном состоянии…]

[Да-да, расскажите-ка мне об этом.]

[…но мы полагаем, что его Малиновый король действительно существует в той или иной форме и что когда Атропос перерезал жизненный шнур Эда Дипно, тот попал непосредственно под воздействие этого создания.]

Двое маленьких лысых врачей снова взглянули друг на друга, и на этот раз Ральф верно углядел то, что было написано на их одинаковых лицах: не торжественность, а ужас.

2

Начинался рассвет нового дня — четверга, и полдень был уже близок. Ральф не был точно уверен, но ему казалось, что скорость, с которой проходили часы там, на Краткосрочном уровне, возрастала; если они вскоре не закончат с этим разговором, Билл Макговерн будет не единственным их другом, которого они переживут.

Клото: [Атропос знал, что Высшая Цель пошлет кого-то, чтобы попытаться изменить то, что запущено, и теперь он знает, кого именно. Но вы не должны допустить, чтобы Атропос отвлек вас; вы должны помнить, что он — немногим больше пешки на этой доске. На самом деле вам противостоит не Атропос.]

Он сделал паузу и неуверенно взглянул на своего коллегу. Лахесис кивнул, и Клото продолжил, причем достаточно уверенно, но Ральф все равно почувствовал, как у него слегка екнуло сердце. Он не сомневался, что у двух лысых врачей были наилучшие намерения, но тем не менее они явно разыгрывали спектакль как по нотам.

Клото: [Вы также не должны напрямую приближаться к Атропосу. Мне трудно подобрать слова, чтобы достаточно подчеркнуть это. Он окружен силами, которые намного больше, чем он сам; силами злобными и могущественными; силами, которые сознательны и не остановятся ни перед чем, чтобы остановить вас. Однако мы думаем, что, если вы будете держаться подальше от Атропоса, вам, быть может, удастся предотвратить ту страшную вещь, которая вот-вот произойдет… Которая в очень реальном смысле уже происходит.]

Ральфу не очень понравилось невысказанное предположение, будто он и Лоис сделают все, что бы ни захотели эти два веселых парня, но сейчас, похоже, было не совсем подходящее время для сомнений.

Лоис: [Что должно случиться? Чего вы хотите от нас? Мы должны отыскать Эда и уговорить его не делать плохого?]

Клото и Лахесис посмотрели на нее с одинаковым выражением немыслимого ужаса.

[Разве вы не слушали, как мы…]

[…вы и думать не должны о…]

Они запнулись, и Клото кивнул Лахесису, чтобы тот продолжил.

[Если вы не слышали нас раньше, Лоис, услышьте сейчас: держитесь подальше от Эда Дипно! Нынешняя необычная ситуация снабдила его, как и Атропоса, огромной мощью. Даже приближение к нему вызовет риск посещения этого уровня сущностью, которую он считает Малиновым королем… А кроме того, его больше нет в Дерри.]

Лахесис оглядел улицу, где зажигались огни в вечерних сумерках четверга, а потом снова перевел взгляд на Ральфа и Лоис:

[Он уехал в…]

[. . . . . .]

Никаких слов, но Ральф уловил ясный чувственный образ, бывший частично запахом (масло, жир, выхлопы, морская соль), частично ощущением и звуком (ветер, колышущий что-то — возможно, флаг), а частично зрительной картинкой (огромное ржавое здание с громадной, раздвинутой на стальном треке дверью).

[Он на побережье, да? Или в пути?]

Клото и Лахесис кивнули, и выражения их лиц свидетельствовали, что расстояние в восемьдесят миль от Дерри очень хорошо подходит для Эда Дипно.

Лоис снова стиснула ладонь Ральфа, и он взглянул на нее.

[Ты видел это здание, Ральф?]

Он кивнул.

Ральф: [Это не Лаборатории Хокингс, но где-то неподалеку. Думаю даже, это место мне знакомо…]

Лахесис, торопливо, словно желая сменить тему: [На самом деле не важно, где он и что собирается сделать. Ваша задача лежит в другом месте, в более безопасных водах, но все равно вам может понадобиться вся ваша Краткосрочная сила, чтобы выполнить ее, и все равно остается угроза огромной опасности.]

Лоис тревожно взглянула на Ральфа:

[Скажи им, что мы никому не причиним вреда, Ральф; мы можем согласиться помочь им, если сумеем, но ни ради чего мы никому не станем причинять вред.]

Однако Ральф не стал говорить им ничего подобного. Он думал о том, как бриллиантовые сережки сверкали в мочках ушей Атропоса и как умело его поймали в ловушку — и, разумеется, Лоис вместе с ним. Нет, он сможет причинить кое-кому вред, чтобы вернуть сережки. Это даже не вопрос. Но как далеко он готов зайти? Пойдет ли он на убийство, чтобы вернуть их?

Не желая касаться этой темы — не желая даже смотреть на Лоис, по крайней мере сейчас, — Ральф снова повернулся к Клото и Лахесису и открыл рот, чтобы заговорить, но Лоис опередила его:

[И я хочу узнать еще кое-что, прежде чем мы пойдем дальше.]

Ответил ей Клото — слегка изумленным тоном, здорово напоминающим тон Билла Макговерна. Впрочем, Ральф не обратил внимания на тон Клото.

[Что же именно, Лоис?]

[Ральф тоже в опасности? У Атропоса есть что-то принадлежащее Ральфу, что нам нужно будет забрать? Что-нибудь вроде шляпы Билла?]

Лахесис и Клото боязливо переглянулись. Ральф не думал, что Лоис уловила их взгляд, но сам он уловил. Она подбирается слишком близко, говорил этот взгляд. Потом он исчез. Их лица опять разгладились, когда они повернулись к Лоис.

Лахесис: [Нет. Атропос ничего не взял у Ральфа, потому что такое действие до сих пор никак бы ему не помогло.]

Ральф: [Что вы имели в виду под словами «до сих пор»?]

Клото: [Вы провели свою жизнь как часть Цели, Ральф, но теперь ситуация изменилась.]

Лоис: [Когда она изменилась? Это произошло, когда мы начали видеть ауры, верно?]

Они посмотрели друг на друга, потом на Лоис, потом — тревожно — на Ральфа. Они ничего не сказали, и Ральфу в голову пришла интересная мысль: точно так же, как мальчишка Джордж Вашингтон в истории с вишневым деревом[63], Клото и Лахесис не могли лгать, и… В такие моменты, как сейчас, они, вероятно, жалели об этом. Поэтому они прибегли к единственно возможной тактике: держать рот на замке, надеясь, что разговор перейдет в более безопасное русло. Ральф решил, что не хочет — во всяком случае, пока не хочет, — чтобы Лоис случайно узнала, куда пропали ее сережки… Правда, можно предположить, что она уже знает, — такой вариант отнюдь не казался ему невозможным. Ему вспомнилась давняя фраза зазывалы из кегельбана: «Заходите, джентльмены, заходите… Но если вы хотите сыграть, вы должны платить».

[О нет, Лоис… Изменение произошло совсем не тогда, когда я начал видеть ауры. Я полагаю, множество людей то и дело заглядывают в Долгосрочный мир аур, и ничего плохого с ними не случается. Я думаю, что меня не вышибали из моего уютного безопасного местечка в Цели, пока мы не начали беседовать с этими двумя симпатягами. Что скажете, симпатяги? Вы ведь только что не оставили за собой след из хлебных крошек, хотя прекрасно знали, что произойдет вслед за этим. Разве не так?]

Они уставились на свои ноги, а потом медленно и неохотно перевели взгляд обратно на Ральфа. Ответил ему Лахесис:

[Да, Ральф. Мы привлекли вас к себе, хотя и знали, что это изменит вашу ка. Хорошего мало, но ситуация требовала того.]

Теперь Лоис спросит о себе, подумал Ральф. Теперь она должна спросить.

Но она не спросила. Она лишь молча смотрела на двух маленьких лысых врачей; непроницаемое выражение лица делало ее совершенно непохожей на «нашу Лоис». Ральф снова прикинул, сколько она знает и о чем догадывается; опять восхитился тому, что по ее лицу невозможно прочесть ничего, а потом… Все гадания захлебнулись в новой волне злости.

[Вы, ребята… Ох, ребята…]

Он не закончил, хотя и мог, если бы Лоис не стояла рядом с ним, сказать им: «Вы, ребята, сделали кое-что похлеще, чем просто поколдовали с нашим сном, верно? Не знаю насчет Лоис, но у меня была миленькая, уютненькая ниша в Цели… А вы, стало быть, намеренно сделали меня исключением из тех самых правил, которые соблюдаете всю вашу жизнь. В каком-то смысле я стал таким же пустым, как тот парень, которого мы должны отыскать. Как Клото это назвал? «Все ставки отменяются». До чего же, мать вашу, верно».

Лоис: [Вы говорили о том, чтобы использовать наши силы. Какие силы?]

Лахесис повернулся к ней, явно обрадованный сменой темы. Он соединил ладони, а потом развел их неожиданным восточным жестом. Между ладонями возникло два четких образа: рука Ральфа, выплескивающая стержень холодного голубого огня в момент движения, напоминающего удар в карате, и указательный палец Лоис, стреляющий маленькими серо-голубыми капсулками света, похожими на ядерные таблетки от кашля.

Ральф: [Да, верно, у нас есть что-то, но это ненадежно. Это вроде…]

Он сосредоточился и сам создал картинку-образ: ладони, снимающие крышку с задней стенки радио и вытаскивающие пару батареек «АА», покрытых серо-голубым налетом. Клото и Лахесис сосредоточенно нахмурились, не понимая.

Лоис: [Он хочет сказать, что мы не можем всегда делать это, а даже когда можем, то недолго. Понимаете, наши батарейки разряжаются.]

Понимание, смешанное с изумленной недоверчивостью, засветилось на их лицах.

Ральф: [Что здесь, черт возьми, непонятного?]

Клото: [Ничего… И все. Вы не представляете себе, какими странными вы с Лоис нам кажетесь: невероятно мудрыми и восприимчивыми — в один момент, и невероятно наивными — в следующий. Ваши, как вы их называете, батарейки не разрядятся никогда, потому что вы стоите рядом с бездонным резервуаром энергии. Мы полагали, что поскольку вы оба уже пили из него, то наверняка знаете об этом.]

Ральф: [Ради всего святого, о чем это вы?]

Лахесис снова сделал тот экзотический восточный жест. На этот раз Ральф увидел миссис Перрайн, прямо вышагивающую внутри ауры цвета униформы кадетов в Вест-Пойнте. Он увидел сверкающий клин серого света, тонкий и прямой, как игла дикобраза, вырывающийся из этой ауры.

На эту картинку наложилось изображение тощей женщины, окутанной туманной коричневой аурой. Она выглядывала из окошка машины. Голос — голос Лоис — произнес: «О-о, Мина, разве не чудесный маленький домик?» Мгновением позже раздался тихий свист всасываемого воздуха и узкий луч одного цвета с аурой женщины вырвался из ее затылка.

За этим последовал третий образ, мгновенный, но яркий: Ральф просовывает руку в окошко справочного бюро на первом этаже и хватает за запястье женщину с оранжевой аурой… Только в то же мгновение аура вокруг ее левой руки перестала быть оранжевой. Она моментально окрасилась в бледно-бирюзовый цвет, который можно было бы назвать Голубизной Ральфа Робертса.

Картинка растаяла. Лахесис и Клото пристально смотрели на Ральфа и Лоис, а те в шоке глядели на них.

Лоис: [О нет! Мы не можем этого делать! Это все равно что…]

Картинка: двое мужчин в полосатой тюремной одежде и черных полумасках выходят крадучись из хранилища банка с пухлыми мешками денег.

Ральф: [Нет, даже хуже. Это все равно что…]

Картинка: летучая мышь влетает в открытое окно, описывает два стремительных круга в серебряном потоке лунного света и превращается в Ральфа — Дракулу в кепи и старомодной визитке. Он подходит к спящей женщине — не молодой цветущей девственнице, а старой миссис Перрайн в строгой фланелевой ночной сорочке — и склоняется над ней, чтобы высосать ее ауру.

Когда Ральф снова взглянул на Клото и Лахесиса, они оба неистово мотали головами.

Лахесис: [Нет! Нет, нет, нет! Вы ужасно ошибаетесь! Разве вы не задумывались, почему вы — Краткосрочные и измеряете витки своей жизни десятилетиями, а не веками? Ваши жизни так коротки, потому что вы полыхаете, как фейерверки! Когда вы берете энергию от ваших собратьев, Краткосрочных, это похоже на…]

Картинка: ребенок на берегу моря, чудная маленькая девочка с золотыми локонами, спадающими ей на плечики, бежит по пляжу к волнорезу. В одной руке у нее красное пластиковое ведерко. Она становится на коленки и наполняет его водой из необъятного серо-голубого простора Атлантического океана.

Клото: [Вы — этот ребенок, Ральф и Лоис, а ваши собратья, Краткосрочные, — такое же море. Теперь вы понимаете?]

Ральф: [Неужели у человеческой расы действительно так много этой энергии в аурах?]

Лахесис: [Вы все еще не понимаете. Вот ее сколько…]

Тут вмешалась Лоис. Ее голос дрожал, хотя Ральф не мог точно определить, от чего — от страха или от восторга.

[Вот ее сколько в каждом из нас, Ральф. Вот ее сколько в каждом человеческом существе на земле!]

Ральф тихонько присвистнул и перевел взгляд с Лахесиса на Клото. Те кивали, подтверждая это.

[Вы хотите сказать, что мы можем брать эту энергию от любого, кто подвернется? Что это безопасно для тех, у кого мы ее берем?]

Клото: [Да. Вы точно так же не можете причинить им вред, как не смогли бы вычерпать Атлантический океан детским ведерком.]

Ральф от души понадеялся, что это так, поскольку догадывался, что и он, и Лоис неосознанно черпали энергию как сумасшедшие, — это было единственное объяснение, которое он мог придумать, всем комплиментам в его адрес. Ему говорили, что он потрясающе выглядит. Говорили, что он, должно быть, одолел свою бессонницу — несомненно, одолел, потому что выглядит здоровым и отдохнувшим. Говорили, что он выглядит моложе. Черт, подумал он, я и стал моложе.

Снова взошла луна, и Ральф с изумлением понял, что скоро взойдет утреннее солнце пятницы. Самое время возвратиться к главной теме дискуссии.

[Давайте-ка перейдем к делу, ребята. Зачем вы заварили всю эту кашу? Что мы должны остановить?]

И тогда, прежде чем кто-то из них успел ответить, его ударила вспышка озарения, слишком яркого и сильного, чтобы его можно было подвергнуть сомнению или отрицать.

[Дело в Сюзан Дэй, верно? Он хочет убить Сюзан Дэй. Прикончить ее.]

Клото: [Да, но…]

Лахесис: […не это важно…]

Ральф: [Давайте, ребята, разве не пора выкладывать остальные карты?]

Лахесис: [Да, Ральф. Время настало.]

С того момента, как они образовали круг и поднялись сквозь сообщающиеся этажи больницы на крышу, они почти не прикасались друг к другу, но теперь Лахесис положил свою легкую, словно перо из света, руку на плечи Ральфа, а Клото взял Лоис под руку, как престарелый кавалер, пригласивший даму на танец.

Аромат яблок, вкус меда, фактура шерсти… Но на сей раз удовольствие Ральфа от этой смеси ощущений не скрыло глубокого беспокойства, которое он ощутил, когда Лахесис повернул его налево и пошел с ним к краю плоской крыши больницы.

Как и многие более крупные города, Дерри, казалось, был сооружен в самом неподходящем с географической точки зрения месте, какое только могли отыскать его первые строители. Центр города расположился на крутых склонах долины; река Кендаскиг лениво пересекала заросшую чащу Барренса на самом нижнем уровне этой долины. При взгляде с крыши больницы Дерри был похож на городок, чье сердце пронзил узкий зеленый кинжал… Только в темноте этот кинжал казался черным.

С одной стороны долины находился Олд-Кейп — жилой район с облупившимися домами послевоенной постройки и сверкающим глянцем новым молом. Другая сторона представляла собой то, что люди, как правило, называли «центром». Центр Дерри размещался вокруг холма Ап-Майл. Уитчэм-стрит вела прямо на верхушку холма, круто поднимаясь вверх, прежде чем разветвиться сетью улиц (одна из них — Харрис-авеню), образовавших западную часть города. Мейн-стрит отходила от Уитчэм на полпути к вершине холма и устремлялась на юго-запад, вдоль более пустой стороны долины. Эта часть города была известна под двумя названиями: Мейн-стрит-хилл и Бассей-парк. И в верхней части Мейн-стрит…

Лоис, почти стонет:

[Боже мой, что это?]

Ральф попытался сказать что-нибудь успокаивающее, но издал лишь слабый хрип. Наверху Мейн-стрит-хилл над землей плавал огромный силуэт черного зонта, застилая звезды, которые уже бледнели на предутреннем небе. Ральф сначала пытался убедить себя, что это всего лишь дым, что там загорелся какой-то склад… Или заброшенное железнодорожное депо в самом конце Нейболт-стрит. Но склады располагались южнее, старое депо — западнее, и если бы эта жуткого вида поганка действительно была дымом, усилившийся ветер отрывал бы от нее клочья и разносил их по небу. Этого не происходило. Вместо того чтобы рассеиваться, молчаливое пятно в небе просто висело там, темнее, чем тьма.

И никто его не видит, подумал Ральф. Никто, кроме меня… и Лоис… и маленьких лысых врачей. Этих чертовых маленьких лысых врачей. Ральф прищурился, чтобы различить объект внутри этого гигантского «мешка смерти», но на самом деле в этом не было нужды; он прожил в Дерри большую часть своей жизни и мог пропутешествовать по всем его улицам с закрытыми глазами (разумеется, только за рулем). Тем не менее он сумел разглядеть здание внутри «мешка смерти», особенно сейчас, когда на горизонте уже замаячил рассвет. Плоская круглая крыша, взгромоздившаяся на резной фасад из кирпича и стекла, была хорошо видна издалека. В этом здании, выстроенном в стиле пятидесятых годов по вычурному проекту знаменитого архитектора (бывшего жителя Дерри) Бенджамина Хэнскома, находился новый Общественный центр Дерри, заменивший разрушенный наводнением 1985-го.

Клото развернул Ральфа к себе:

[Вы видите, Ральф, что были правы, — он действительно хочет убить Сюзан Дэй, но… не только Сюзан Дэй.]

Он помолчал, мрачно глянул на Лоис, а потом снова повернулся к Ральфу:

[Это облако — то, что вы совершенно верно называете «мешком смерти», — означает, что в каком-то смысле он уже совершил то, что надоумил его сделать Атропос. Сегодня вечером там соберется больше двух тысяч людей… И Эд Дипно собирается убить их всех.]

Лахесис шагнул вперед и встал рядом со своим коллегой.

[И только вы, Ральф и Лоис, можете предотвратить это.]

3

Мысленным взором Ральф увидел открытку с изображением Сюзан Дэй, выставленную в пустой витрине между аптекой «Райт эйд» и кафе «От обеда до заката». Он вспомнил слова, написанные на пыльном оконном стекле: УБИТЬ ЭТУ СУКУ. И что-то в этом роде вполне может случиться в Дерри, вот в чем дело. Дерри совершенно не похож на другие места. Ральфу казалось, что атмосфера городка намного улучшилась после большого наводнения, случившегося восемь лет назад, но все равно он вовсе не стал похожим на другие места. Дерри обладает одним опасным свойством: когда его жители выходят из себя, они, бывает, становятся способны на исключительно гадкие поступки.

Ральф вытер губы; собственная ладонь показалась ему чужой и какой-то шелковой, так что он даже растерялся на мгновение. Ему продолжали напоминать, что его статус бытия радикально изменился.

Лоис, с ужасом: [Как же нам это сделать? Если мы не можем приближаться к Атропосу и к Эду, как же нам предотвратить это?]

Ральф поймал себя на том, что уже вполне ясно видит ее лицо; светлело очень быстро, как в старом диснеевском фильме.

[Мы позвоним в полицию и сообщим об угрозе взрыва бомбы, Лоис. Это должно сработать.]

В глазах Клото при этом отразилось отчаяние; Лахесис просто хлопнул себя по лбу рукой и тревожно посмотрел на светлеющее небо. Когда он перевел взгляд на Ральфа, на его маленьком личике явно виделась тщательно скрываемая паника.

[Это не сработает, Ральф. Теперь послушайте меня, вы оба, и послушайте внимательно: что бы вы ни делали в последующие приблизительно четырнадцать часов, вы не должны недооценивать мощь тех сил, которые развязал Атропос, когда сначала отыскал Эда, а потом перерезал его жизненный шнур.]

Ральф: [Почему это не сработает?]

Лахесис, одновременно испуганно и раздраженно: [Мы не можем продолжать отвечать на ваши вопросы, Ральф, — с этого момента и дальше вам придется принимать все на веру. Вы уже знаете, как быстро течет время на этом уровне; если вы надолго задержитесь здесь, у вас не будет никаких шансов остановить то, что произойдет сегодня вечером в Общественном центре. Вы и Лоис должны снова спуститься вниз. Должны!]

Клото протянул руку коллеге, а потом повернулся к Ральфу и Лоис:

[Я отвечу на этот последний вопрос, хотя уверен, что если бы вы немного подумали, то смогли бы ответить на него сами. Уже поступило двадцать три угрозы взрывов бомб в связи с сегодняшним выступлением Сюзан Дэй. Полиция направила собак, натасканных на поиск взрывчатки, в Общественный центр, и последние двадцать четыре часа специалисты просвечивают рентгеном все пакеты и свертки, поступающие в здание. Они ожидают взрыва и относятся к угрозам серьезно, но в данном случае предполагают, что эти угрозы исходят от «друзей жизни», пытающихся заставить миссис Дэй отказаться от выступления.]

Лоис, глухо: [О Боже… Один мальчик несколько раз кричал про волка…]

Клото: [Совершенно верно, Лоис.]

Ральф: [Эд уже заложил бомбу? Заложил, верно?]

Яркий свет озарил крышу, вытянув тени от кружащихся вентиляторов, как конфеты-тянучки. Клото и Лахесис взглянули на эти тени и повернулись к востоку, где краешек солнца показался над линией горизонта, с одинаковым выражением отчаяния.

Лахесис: [Мы не знаем, и это не имеет значения. Вы должны предотвратить выступление, и есть только один способ сделать это: вы должны убедить ваших активисток отменить появление Сюзан Дэй. Вы понимаете? Она не должна появиться сегодня вечером в Общественном центре! Вы не можете остановить Эда, вы не смеете приближаться к Атропосу, значит, вы должны остановить Сюзан Дэй.]

Ральф: [Но…]

Прервал его не усиливающийся солнечный свет и не выражение растущего страха на лицах маленьких лысых докторишек. Это сделала Лоис. Она положила ладонь ему на щеку и легонько, но уверенно тряхнула его голову.

[Хватит. Мы должны спуститься вниз, Ральф. Сейчас.]

Вопросы вертелись и жужжали у него в мозгу, как комары, но если она говорит, что времени нет, значит, его нет. Он глянул на солнце, увидел, что оно целиком очистило горизонт от тьмы, и, кивнув, обнял ее за талию.

Клото, с тревогой: [Не подведите нас, Ральф и Лоис.]

Ральф: [Прекрати болтать, коротышка. Нам предстоит не футбольный матч.]

Прежде чем кто-либо из них успел ответить, Ральф закрыл глаза и сосредоточился на падении обратно, в Краткосрочный мир.

Глава 19

1

Возникло то самое ощущение — щелк! — и в лицо ему ударил холодный утренний ветерок. Ральф раскрыл глаза и посмотрел на женщину, стоявшую рядом с ним. Лишь на мгновение он уловил ее исчезающую ауру, похожую на газовую накидку у бального платья, а потом перед ним очутилась обыкновенная Лоис, выглядевшая на двадцать лет моложе, чем была на прошлой неделе, и еще… Выглядевшая совершенно неуместно в легком осеннем плаще и прекрасном костюме для-визитов-к-больным — здесь, на покрытой асфальтом и гравием крыше больницы.

Ральф прижал ее к себе крепче, поскольку она начинала дрожать. Клото и Лахесиса нигде не было видно.

Хотя они могут стоять рядом с нами, подумал Ральф. И наверное, так оно и есть.

Неожиданно он вновь вспомнил те слова зазывалы — о том, что надо платить, если хочешь играть, так что заходите, джентльмены, и выкладывайте денежки. Только чаще не ты играешь, а тобой играют. Как это — кто ты? Ну конечно, фраер. И почему у него сейчас именно такое чувство?

Потому что многое ты так и не выяснил, произнесла Кэролайн в его мозгу. Эти парни провели тебя по интересным боковым тропинкам и удержали вдали от главной дороги, а потом стало слишком поздно задавать те вопросы, на которые им, быть может, не хотелось отвечать… и я не думаю, что это могло произойти по чистой случайности, а ты?

И он так не думал.

То ощущение, будто чьи-то невидимые руки подталкивают его к какому-то темному туннелю, где может случиться все, что угодно, теперь стало еще сильнее. Ощущение, что им манипулируют. Он чувствовал себя маленьким… уязвимым… и обманутым.

— Ч-что ж, м-мы в-вернулись, — проговорила Лоис сквозь слегка лязгающие зубы. — Как по-твоему, который час?

Похоже, было около шести утра, но, когда Ральф взглянул на свои часы, он не удивился, увидев, что они встали. Он не мог вспомнить, когда в последний раз заводил их. Может быть, во вторник вечером.

Вслед за Лоис он взглянул на юго-восток и увидел Общественный центр, стоявший как остров посреди океана автомобильных стоянок. При раннем утреннем солнечном свете, яркими полосами отражавшемся в его причудливо вырезанных окнах, центр был похож на увеличенную копию здания, в котором размещался рабочий кабинет Джорджа Джетсона из мультфильма. Отвратительный «мешок смерти», окружавший его всего несколько мгновений назад, исчез.

О нет, не исчез. Брось дурачить себя, приятель. Быть может, ты не в состоянии видеть его сейчас, но он там — это точно.

— Рано, — сказал он, прижимая к себе Лоис еще крепче, и очередной порыв ветра откинул ему волосы — волосы, среди которых теперь было не меньше черных, чем седых, — со лба. — Но думаю, скоро уже станет поздно.

Она поняла, что он имеет в виду, и кивнула.

— А где Л-лахесис и К-к…

— Наверное, на том уровне, где ветер не отморозит им задницу. Пошли. Давай отыщем дверь и уберемся к черту с этой крыши.

Она задержалась еще на мгновение, хотя и дрожала, и окинула взглядом город.

— Что он сделал? — тихим голосом спросила она. — Если он не заложил там бомбу, что же он мог сделать?

— Может быть, он все-таки заложил бомбу, а ищейки просто еще не обнаружили ее. А может, там нечто такое, на что собаки не натасканы. Скажем, канистра, спрятанная в стропилах, — какая-нибудь маленькая гадость, которую Эд соорудил в своей ванной. В конце концов он зарабатывал на жизнь химией… По крайней мере до тех пор, пока не бросил работу и не стал профессиональным психопатом. Может, он собирается потравить их газом, как крыс.

— О Господи, Ральф! — Она прижала ладонь к груди и взглянула на него в отчаянии.

— Пошли, Лоис. Давай убираться с этой чертовой крыши.

На сей раз она послушно двинулась за ним. Ральф повел ее к двери, которая… Он горячо надеялся, что она окажется незапертой.

— Две тысячи человек, — почти простонала она, когда они добрались до двери. Ральф испытал облегчение, когда ручка легко повернулась под его рукой, но Лоис обхватила его запястье холодными пальцами, прежде чем он успел открыть дверь. Ее лицо осветилось страстной надеждой. — Может быть, те человечки лгали, а, Ральф? Может быть, у них свое шило в мешке… Что-то такое, что мы никогда не сможем понять, и они солгали.

— Я думаю, что они не могут лгать, — медленно произнес он. — Вот что самое поганое, Лоис, — я думаю, они не способны лгать. И потом, есть еще это. — Он указал на Общественный центр, на грязную мембрану вокруг него, которую они не видели, но оба знали, что она все еще там. Лоис не обернулась в ту сторону. Вместо этого она накрыла его руку своей холодной ладонью, толкнула дверь и начала спускаться вниз по лестнице.

2

Ральф приоткрыл дверь на лестницу, заглянул в коридор на шестом этаже, увидел, что тот пуст, и вывел Лоис из лестничного пролета. Они направились к лифтам, а потом оба остановились перед открытой дверью, рядом с которой, на стене, было выведено яркими красными буквами: КОМНАТА ВРАЧЕЙ. Эту комнату они видели по пути на крышу с Клото и Лахесисом — репродукции Уинслоу Хомера на стенах, чайник «Силекс» на небольшой электрической плитке, отвратительная мебель. Сейчас в комнате никого не было, но укрепленный на стене телевизор работал и их старая знакомая Лизетт Бенсон читала Утренние новости. Ральф вспомнил тот день, когда они с Лоис и с Биллом сидели в комнате Лоис, ели макароны с сыром и смотрели репортаж Лизетт Бенсон об инциденте с бросанием кукол в окна «Женского попечения». Вдруг ему пришло в голову, что Билл Макговерн никогда больше не посмотрит на Лизетт Бенсон и не забудет запереть входную дверь, и его охватило яростное, как осенняя буря, чувство утраты. Он не мог до конца поверить в это, во всяком случае, пока. Как мог Билл умереть так внезапно и так бесцеремонно? Он бы так не захотел, подумал Ральф, и не просто потому, что счел бы смерть от сердечного приступа в коридоре больницы дурным тоном. Ему бы это показалось театром абсурда.

Но он видел, как это случилось, а Лоис чувствовала, как что-то жрет Билла изнутри. По ассоциации Ральф подумал о «мешке смерти», окутывавшем Общественный центр, и о том, что должно произойти там, если они с Лоис не предотвратят выступление. Он вновь шагнул к лифту, но Лоис потянула его назад. Она смотрела на экран телевизора как зачарованная.

— …испытают огромное облегчение, когда сегодняшнее выступление феминистки и защитницы права на аборт Сюзан Дэй станет историей, — говорила Лизетт Бенсон, — но такое отношение характерно не только для полиции. Явно и «друзья жизни», и сторонники «Свободного выбора» начинают ощущать усиление активности в конфронтации. Посмотрите прямой репортаж Джона Киркленда из Общественного центра. Джон?

Рядом с Кирклендом стоял бледный неулыбчивый мужчина — Дэн Дальтон. На его рубашке была аппликация с изображением скальпеля, нацеленного на младенца, лежавшего с согнутыми коленками в позе зародыша. Картинку обрамлял красный кружок с пересекающей его красной полосой. На заднем плане Ральф разглядел полдюжины полицейских машин и два новеньких фургона — один из них с красными буквами Эн-би-си на боку. Полицейский в форме бежал через лужайку с двумя псами на поводках — ищейкой и немецкой овчаркой.

— Да-да, Лизетт, я нахожусь здесь, в Общественном центре, где обстановка сейчас спокойная, но люди встревожены и настроены решительно. Со мной Дэн Дальтон, президент организации «Друзья жизни», которая так страстно выступала против речи мисс Дэй. Мистер Дальтон, вы согласны с такой оценкой ситуации?

— С тем, что в воздухе полно тревоги? — переспросил Дальтон. Ральфу его улыбка показалась одновременно нервозной и презрительной. — Да, я полагаю, можно и так сказать. Мы встревожены тем, что Сюзан Дэй, одна из величайших преступниц в стране, разгуливает на свободе и желает здесь, в Дерри, замазать главный вопрос: каждый Божий день происходит от двенадцати до четырнадцати убийств беспомощных нерожденных младенцев.

— Но, мистер Дальтон…

— И мы, — перебил репортера Дальтон, — полны решимости показать всему наблюдающему народу, что не хотим становиться нацистами, что не все мы запуганы идеей политической корректности, не все мы на нее молимся.

— Мистер Дальтон…

— Мы также полны решимости показать народу, что некоторые из нас еще способны постоять за свои убеждения и выполнить священные обязанности, которые любящий нас Господь…

— Мистер Дальтон, «друзья жизни» собираются выражать свой протест какими-либо насильственными средствами?

Вопрос заткнул ему рот на секунду и по крайней мере на время стер искусственное воодушевление с его физиономии. Когда оно исчезло, Ральф увидел нечто жуткое: под напускным оживлением Дальтона скрывался смертельный испуг.

— Насильственными? — наконец переспросил он, выговорив это слово очень осторожно, словно при неловком движении мог порезать им рот. — Боже праведный, нет. «Друзья жизни» отвергают саму идею, что из двух зол может когда-либо получиться одно добро. Мы собираемся организовать массовую демонстрацию — к нашей борьбе присоединяются защитники жизни из Аугусты, Портленда, Портсмута и даже Бостона, — но никакого насилия не будет.

— Как насчет Эда Дипно? Вы можете поручиться за него?

Губы Дальтона, и так уже сжатые и похожие на шрам, теперь, казалось, вообще исчезли.

— Мистер Дипно больше никак не связан с «друзьями жизни», — сказал он. Ральфу показалось, что в тоне Дальтона прозвучали одновременно и страх, и злоба. — Равно как Фрэнк Фелтон, Сандра Маккей и Чарльз Пикеринг, если вы хотите спросить про них.

Джон Киркленд кинул в камеру короткий, но красноречивый взгляд, говорящий, что, по его мнению, Дэн Дальтон — явный псих-одиночка.

— Вы хотите сказать, что Эд Дипно и прочие личности — к сожалению, мне неизвестно, кто они — основали свою собственную группу по борьбе с абортами? Вроде как откололись?

— Мы не против абортов, мы — за жизнь! — выкрикнул Дальтон. — Есть огромная разница, но вы, репортеры, кажется, все время упускаете ее!

— Значит, вам неизвестно местонахождение Эда Дипно и планы — если таковые имеются, — которые он может вынашивать?

— Я не знаю, где он, мне плевать, где он, и мне плевать на все… расколы.

Однако ты боишься, подумал Ральф. И если уж такой самовлюбленный хер, как ты, боится, то я, пожалуй, просто в ужасе.

Дальтон повернулся и пошел прочь. Киркленд, явно решив, что не выжал из него все, потащился за ним, разматывая провод микрофона.

— Но разве не правда, мистер Дальтон, что, будучи членом «Друзей жизни», Эд Дипно явился подстрекателем нескольких протестов, связанных с насилием, включая тот эпизод месяц назад, когда начиненные фальшивой кровью куклы летели в…

— И вы туда же, да? — спросил Дэн Дальтон. — Я буду молиться за вас, друг мой. — И с этими словами он удалился.

Киркленд секунду с изумлением смотрел ему вслед, а потом снова повернулся к камере:

— Мы попытались связаться с главным оппонентом мистера Дальтона, Гретхен Тиллбери, которая взяла на себя трудную задачу по организации сегодняшнего мероприятия для «Женского попечения», — но она оказалась недосягаемой. Мы слышали, что миссис Тиллбери находится в Хай-Ридж, приюте, принадлежащем «Женскому попечению». Предположительно она и ее коллеги вносят последние поправки в планы, как они надеются, безопасного мирного шествия и выступления в Общественном центре сегодня вечером.

Ральф взглянул на Лоис и сказал:

— Ладно… Теперь мы по крайней мере знаем, куда нам идти.

Изображение переключилось на Лизетт Бенсон в студии.

— Джон, есть какие-то реальные признаки вероятности насилия в Общественном центре?

В кадре вновь появился Киркленд, вернувшийся на прежнее место перед полицейскими автомобилями. Он держал перед собой маленький белый прямоугольный листок с какой-то надписью.

— Ну, частная полицейская охрана здесь нашла сотни таких карточек, валявшихся на лужайке перед Общественным центром на рассвете. Один из охранников утверждает, что видел автомобиль, из которого их выбросили. Он говорит, это был «кадиллак» выпуска конца шестидесятых, черный или коричневый. Он не разглядел номера, но утверждает, что на бампере был плакат: АБОРТ — УБИЙСТВО, А НЕ ВЫБОР.

Снова студия со слегка заинтересовавшейся Лизетт Бенсон.

— Что там, на этих карточках, Джон?

Снова Киркленд.

— Своего рода загадка. — Он взглянул на карточку. — «Если у вас винтовка, заряженная всего двумя патронами, а вы оказались в одной комнате с Гитлером, Сталиным и приверженцем абортов, что вам делать?» — Киркленд глянул в камеру и сказал: — Ответ, напечатанный на обратной стороне карточки, таков: «Пристрелить любителя абортов дважды…» Джон Киркленд, прямой репортаж из Общественного центра Дерри.

3

— Я умираю с голоду, — сказала Лоис, когда Ральф осторожно выезжал на «олдсмобиле» из гаража, надеясь поскорее оказаться на свободе… если не пропустит какой-нибудь знак, конечно. — Может, я и преувеличиваю, но не намного.

— Я тоже, — сказал Ральф. — Учитывая, что мы ничего не ели со вторника, этого и следовало ожидать. Мы сядем и хорошенько позавтракаем где-нибудь по дороге в Хай-Ридж.

— У нас есть время? — Время выкроим. В конце концов, воин должен быть сыт.

— Наверное, хотя я и не чувствую себя таким уж воякой. Ты знаешь, где…

— Затихни на секундочку, Лоис.

Он резко затормозил, поставил «олдсмобил» на ручник и прислушался. Из-под капота раздавался щелкающий звук, который ему не очень нравился. Конечно, бетонные стены гаража усиливают звуки, но все равно…

— Ральф! — нервно окликнула она его. — Не говори мне, что с машиной что-то не так. Только не говори, ладно?

— Думаю, она в порядке, — сказал он и снова медленно двинулся к дневному свету. — Я просто слегка отвык от старушки с тех пор, как умерла Кэролайн. Забыл, какие она звуки издает. Ты хотела меня о чем-то спросить?

— Я хотела спросить: ты знаешь, где этот приют? Хай-Ридж?

Ральф отрицательно качнул головой:

— Где-то у городской черты Ньюпорта. Вряд ли они докладывают мужчинам, где он находится. Я надеялся, может, ты слышала.

Лоис тоже покачала головой:

— Слава Богу, мне никогда не приходилось бывать в таких местах. Нам придется позвонить этой Тиллбери. Ты встречался с ней и с Элен, значит, можешь поговорить с ней. Тебя она выслушает.

Она бросила на него беглый взгляд, согревший его сердце. Любой, у кого есть хоть капля разума, послушает тебя, Ральф, говорил он. Но Ральф не согласился с ней:

— Ручаюсь, сегодня она отвечает лишь на звонки из Общественного центра, или где там сейчас торчит Сюзан Дэй. — Он искоса взглянул на Лоис. — Знаешь, эта женщина не робкого десятка, коль скоро она притащилась сюда. Или просто набитая дура.

— Может быть, и то, и другое — понемногу. Если Гретхен Тиллбери не ответит на звонок, как же нам связаться с ней?

— Знаешь, я был коммивояжером большую часть моей, как выражается Фэй Чапин, настоящей жизни и ручаюсь, что еще не совсем растерял находчивость. — Он вспомнил даму с оранжевой аурой в справочном бюро и усмехнулся: — И быть может, убедительность.

— Ральф? — Голос ее прозвучал очень тихо.

— Что, Лоис?

— А мне это кажется настоящей жизнью.

Он погладил ее ладонь:

— Я тебя понимаю.

4

Знакомая тощая физиономия высунулась из будки больничного гаража; знакомая ухмылка (по меньшей мере полудюжины зубов недостает) растянула ее.

— Ээээй, Ральф, эдо ды? Черд меня подери, если нед. Здорово-здорово!

— Триггер? — медленно спросил Ральф. — Триггер Вэчон?

— Кто ж еще! — Триггер откинул свои прямые каштановые волосы с глаз, чтобы получше разглядеть Лоис. — А чдо эдо за красавица? Где-то я ее видел… Черд меня возьми, если не видел где-то!

— Лоис Чэсс, — сказал Ральф, вытаскивая свой парковочный талон из-за солнечного щитка. — Ты мог знать ее мужа, Поля…

— Черд, верно, знал! — вскричал Триггер. — Гуляли с ним вместе по выходным, давно, еще в семидесятом, а может, в семьдесят первом! Дорчали частенько в баре «У Пэн» до упора! Ну и дела! Как поживает Поль, мэм?

— Мистер Чэсс умер чуть больше двух лет назад, — сказала Лоис.

— Ох черд! Мне дак жаль эдо слышать. Одлнчный парень он был, Поль Чэсс. Просто классный парень. Его все любили. — Триггер выглядел таким огорченным, словно она сообщила ему, что Поль Чэсс умер сегодня утром.

— Спасибо вам, мистер Вэчон. — Лоис взглянула на свои часики, а потом подняла взгляд на Ральфа. В животе у нее буркнуло, словно желудок ставил последнюю точку в этом разговоре.

Ральф протянул парковочиый талон в открытое окошко машины, и, когда Триггер взял его, Ральф неожиданно сообразил, что по штампу будет видно, что они с Лоис пробыли здесь с вечера вторника. Почти шестьдесят часов.

— А что случилось с химчисткой, Триг? — торопливо спросил он.

— А-а-а, они меня выкинули, — сказал Триггер. — Я разве не говорил? Почди всех выкинули. Поначалу я совсем было сник, а потом в апреле устроился сюда, и… эээх! Мне здесь куда веселее. У меня маленький делик, чтобы смодреть, когда нед наплыва, и тут никдо не гудит мне в спину, если я не дрогаюсь в первую секунду на зеленый свет, и не подрезает на развилке. Все доропятся, ходяд попасть куда-до в другое место поскорее, а зачем — я не знаю. И вод еще чдо я вам скажу, Ральф: этот чердов фургон был холоднее, чем ведьмина дидька зимой. Прошу прощения, мэм. Лоис не ответила. Она изучала тыльные стороны своих ладоней с, казалось, неподдельным интересом. Тем временем Ральф с облегчением следил за тем, как Триггер скомкал парковочный талон и швырнул его в мусорную корзину, даже не взглянув на штамп с датой и временем. Затем он ткнул в кнопку на кассовом аппарате, и на экранчике в окошке кабинки засветились цифры: $0.00.

— Спасибо, Триг, это очень любезно с твоей стороны, — сказал Ральф.

— Эээх, да что дам, не сдоит, — отмахнулся Триггер и величественно нажал другую кнопку. Шлагбаум перед будкой поднялся. — Рад был вас повидать. Да, а помниде дод денек возле аэропорда? Черд! Жара была как в аду, а де два парня едва не подрались. Потом дождь ливанул как из ведра. И еще с градом. Вы ходели идти пешком, и я подбросил вас до дому. — Он пристальнее вгляделся в Ральфа. — А выглядите вы куда лучше сегодня, чем догда, Ральфи. Точно говорю. Черд, да вам ни за чдо не дашь больше пятидесяди пяди. Вод это да!

В животе у Лоис снова буркнуло, на этот раз громче. Она продолжала изучать свои ладони.

— Правда, чувствую я себя чуток постарше, — сказал Ральф. — Слушай, Триг, я рад тебя повидать, но нам надо…

— Черд, — сказал Триг, и взгляд его уставился куда-то вдаль. — Я должен был вам чдо-до сказать, Ральф. По крайней мере мне кажется, чдо я должен был. Насчет дого дня. Черд, ну чдо ж у меня за дупая башка!

Ральф выждал еще секунду, обуреваемый одновременно и раздражением, и любопытством.

— Брось, Триг, не расстраивайся. Это было давно.

— Чдо за черд?… — спросил Триггер сам себя и воздел глаза к потолку своей будки, словно там мог быть начертан ответ.

— Ральф, нам надо ехать, — сказала Лоис. — И дело не только в завтраке.

— Да. Ты права. — Он тихонько дал газу, и «олдсмобил» медленно покатился вперед. — Если вспомнишь, Триг, — позвони. Мой телефон в справочнике. Рад был тебя повидать.

Триггер Вэчон не обратил на это никакого внимания; он, казалось, вообще забыл про Ральфа.

— Чдо-до, чдо мы видели? — спросил он у потолка. — Или чдо-до, чдо мы сделали? Тьфу ды, пропасть!..

Он все еще пялился в потолок и чесал затылок, когда Ральф свернул налево и, махнув на прощание рукой, повел «олдсмобил» по больничной дорожке к низкому кирпичному зданию, в котором размещалось «Женское попечение».

5

Теперь, когда солнце было уже высоко, там остался один-единственный охранник и не было никаких демонстрантов. Их отсутствие заставило Ральфа вспомнить все эпические ленты о джунглях, которые он смотрел в молодости, особенно те моменты в них, когда барабаны туземцев смолкали и герой — Джон Холл или Фрэнк Бак — поворачивался к своему начальнику и говорил, что ему это не нравится — слишком уж тихо. Охранник вытащил из-под мышки папку, прищурился на «олдс» Ральфа и что-то записал — номер машины, решил Ральф. Потом он зашагал к ним по дорожке, усыпанной опавшими листьями.

В этот час утра Ральф легко нашел место для десятиминутной стоянки прямо напротив здания. Он выключил двигатель, вылез из машины и обошел ее вокруг, чтобы распахнуть дверцу для Лоис, как его когда-то учили.

— Как ты собираешься уладить это? — спросила она, когда он подал ей руку и помог выйти из машины.

— Нам, наверное, придется схитрить, только давай не будем увлекаться. Идет?

— Идет. — Она на ходу пробежалась нервной ладошкой по пуговицам своего плаща, а потом осветила охранника улыбкой как прожектором.

— Доброе утро, офицер.

— Доброе утро. — Он посмотрел на часы. — Не думаю, что там сейчас есть кто-нибудь, кроме регистратора и уборщицы.

— Регистратор нам и нужен, — радостно сообщила Лоис. Это явилось новостью для Ральфа. — Барби Ричардс. Ее тетушка Симона просила ей кое-что передать. Это очень важно. Просто скажите ей, что приехала Лоис Чэсс.

Охранник обмозговал это и кивнул на вход:

— Это не обязательно. Пройдите прямо туда, мэм.

Лоис, улыбаясь еще ослепительнее, обратилась к Ральфу:

— Мы ведь не задержимся, правда, Нортон?

— Туда и обратно, — согласно кивнул Ральф. Когда они подошли к зданию, оставив охранника позади, он нагнулся к ней и пробормотал: — Нортон? Бог ты мой, Лоис, Нортон?

— Первое имя, которое пришло мне в голову, — ответила она. — Наверное, я подумала про «Медовый месяц» — Ральф и Нортон, помнишь?

— Да, — сказал он. — В один прекрасный день Алиса… бух! Прямо на луну!

Две из трех дверей были заперты, самая крайняя слева отворилась, и они вошли внутрь. Ральф сжал ладонь Лоис и почувствовал ее ответное пожатие. В тот же момент он ощутил резкую концентрацию воли — узкий и яркий луч целеустремленности и понимания. Мир вокруг него, казалось, сначала моргнул, как глаз, а потом широко распахнулся. Вокруг них обоих.

Приемная была почти подчеркнуто скромна. Плакаты на стенах по большей части были из тех, что туристические агентства высылают по цене доставки. Единственное исключение висело справа от столика регистраторши: большое черно-белое фото молодой женщины в халатике для беременных. Она сидела на высоком стуле за стойкой бара с бокалом мартини в руке. ЕСЛИ ТЫ БЕРЕМЕННА, ТЫ НИКОГДА НЕ ПЬЕШЬ В ОДИНОЧКУ — гласила надпись под фотографией. Не было никаких признаков того, что здесь делают аборты.

Ну, подумал Ральф, а ты чего ожидал? Рекламы? Плаката с извлеченным зародышем в мусорной куче? Спустись на землю, Ральф.

Слева от них грузная женщина, которой было за сорок или под пятьдесят, протирала стеклянную поверхность кофейного столика; рядом с ней стояла тележка с разнообразными моющими средствами. Ее окутывала темно-синяя аура, усеянная нездоровыми на вид черными точками, вертевшимися, как странные насекомые, над теми местами, где располагались ее легкие и сердце. Она посмотрела на вошедших с нескрываемой подозрительностью.

Прямо впереди еще одна женщина внимательно наблюдала за ними, хотя и без особой подозрительности. Ральф узнал ее по репортажу в теленовостях в тот день, когда кое-кому пришло в голову пошвырять кукол. Племянница Симоны Кастонгуэй была темноволосой, лет тридцати пяти, и выглядела почти потрясающе даже в этот утренний час. Она сидела за строгим письменным столом из серого металла, очень подходящим ее внешности, внутри лесисто-зеленой ауры, выглядевшей намного здоровее, чем у уборщицы. Ваза прессованного стекла с осенними цветами стояла на одном углу ее стола.

Она вежливо улыбнулась им, не выказывая немедленного узнавания Лоис, потом указала кончиком пальца на настенные часы.

— Мы не открываем до восьми, — сказала она, — и в любом случае я не думаю, что мы сумеем вам сегодня помочь. Врачей нет — то есть доктор Гамильтон дежурит, но я даже не уверена, что смогу связаться с ней. Очень много всего происходит — сегодня у нас великий день.

— Я знаю, — сказала Лоис и снова сжала ладонь Ральфа, прежде чем выпустить ее. На мгновение он услышал у себя в мозгу ее голос, очень слабый — как на плохой линии международной связи, — но различимый:

[Стой где стоишь, Ральф. У нее…]

Тут Лоис послала ему картинку, даже еще более расплывчатую, чем мысль, и исчезнувшую почти сразу же, как только Ральф успел ухватить ее. Общение такого рода давалось намного легче на более высоких уровнях, но то, что он ухватил, оказалось вполне достаточным. Рука, которой Барбара Ричардс указывала на часы, теперь беззаботно лежала на письменном столе, но другая была под ним, где с одной стороны ниши для ног была вделана маленькая белая кнопка. Если кто-то из них поведет себя сколько-нибудь странно, она нажмет эту кнопку и вызовет сначала их приятеля с папкой, дежурившего снаружи, а потом почти всех легавых из частной охраны в Дерри.

И особенно внимательно она следит за мной, потому что я мужчина, подумал Ральф.

Когда Лоис приблизилась к столу, у Ральфа промелькнула неприятная мысль: при нынешней атмосфере в Дерри эта половая дискриминация — неосознанная, но очень явственная — может повредить этой хорошенькой темноволосой женщине… может быть, даже убить ее. Он вспомнил, как Лейдекер говорил ему, что в маленькой бригаде психопатов Эда есть и женщина. Лицо как тесто, говорил он, полно прыщей, очки такие толстые, что глаза похожи на вареные яйца. Ее зовут Сандра. Сандра как-ее-там… И если Сандра как-ее-там подошла бы к столу мисс Ричардс, как сейчас подходит к нему Лоис, сначала открывая свою сумочку, а потом роясь в ней, нажала бы женщина, одетая в лесисто-зеленую ауру, потайную кнопку тревоги?

— Вы, наверное, меня не помните, Барбара, — говорила Лоис, — потому что мы нечасто встречались с тех пор, как вы учились в колледже и дружили с мальчиком Спаркмейеров…

— Ох, Боже мой, Ленни Спаркмейер… Я не вспоминала о нем столько лет, — сказала Барбара и смущенно рассмеялась. — Но я помню вас. Лоис Деланси. Партнерша тети Симоны по покеру. Вы еще играете в карты с тетей?

— Чэсс, а не Деланси, и мы все еще играем. — Судя по голосу, Лоис была довольна, что Барбара вспомнила ее, и Ральф надеялся, что она не забудет, зачем они пришли и что должны сделать. Ему не стоило волноваться. — Как бы там ни было, Симона просила передать одно сообщение для Гретхен Тиллбери. — Она вытащила из сумочки листок бумаги. — Не могли бы вы передать это ей?

— Я очень сомневаюсь, что сегодня мне удастся поговорить с Гретхен даже по телефону, — сказала Ричардс. — Она так же занята, как и все мы. Даже больше.

— Еще бы! — Лоис издала поразительно искренний смешок. — Впрочем, вряд ли это так уж срочно. У Гретхен есть племянница, и она получила полную стипендию в университете Нью-Хэмпшира. Вы не замечали, насколько активнее люди пытаются связаться друг с другом, когда надо передать плохие новости? Странно, не правда ли?

— Наверное, — сказала Ричардс, потянувшись за сложенным листком бумаги. — В любом случае я с удовольствием оставлю это для Грет…

Лоис схватила ее запястье, и вспышка серого света — такая яркая, что Ральфу пришлось прищурить глаза, чтобы не ослепнуть, — ринулась вверх по руке женщины, к плечу и шее. Она полыхнула вокруг ее головы кратким ореолом, а потом исчезла.

Нет, не исчезла, подумал Ральф. Она не исчезла, она всосалась внутрь.

— Что это было? — подозрительно спросила уборщица. — Что хлопнуло?

— Выхлоп у какой-то машины, — сказал Ральф. — Только и всего.

— Хм-м, — буркнула та. — Эти чертовы мужики думают, они все знают. Ты слышала это, Барби?

— Да, — сказала Ричардс. Ральфу ее голос казался совершенно нормальным, и он знал, что уборщица не сумеет разглядеть жемчужно-серый туман, заволокший ее глаза. — Думаю, он прав, но, может, ты выйдешь к Питеру и проверишь? Лишняя осторожность не помешает.

— Да уж, еще бы, — сказала уборщица, поставила на место бутылочку жидкости для протирки окон, прошла к дверям (окинув напоследок Ральфа мрачным взглядом, говорившим: Ты старик, но ей-же-ей я ручаюсь, у тебя все равно где-то болтается пенис) и вышла на улицу.

Как только она исчезла, Лоис перегнулась через стол.

— Барбара, мы с моим другом должны поговорить с Гретхен сегодня утром, — сказала она. — С глазу на глаз.

— Ее здесь нет. Она в Хай-Ридж.

— Скажи нам, как туда добраться.

Ричардс перевела плавающий взгляд на Ральфа. Ее серые глазницы без зрачков показались ему очень зыбкими и неясными. Это было все равно что смотреть на каким-то образом оживающую классическую скульптуру. К тому же ее темно-зеленая аура заметно побледнела.

Нет, подумал он. Ее временно скрыла серая аура Лоис, вот и все.

Лоис быстро огляделась, проследила за взглядом Барбары Ричардс, устремленным на Ральфа, а потом снова повернулась к ней:

— Да, он мужчина, но на сей раз все нормально. Я тебе обещаю. Никто из нас не хочет причинить вреда ни Гретхен Тиллбери, ни любой другой женщине в Хай-Ридж, но мы должны поговорить с ней, поэтому скажи, как туда добраться. — Она снова коснулась запястья Ричардс, и новая порция серого света скользнула вверх по ее руке.

— Не сделай ей больно.

— Не буду, но она заговорит.

Она наклонилась к Ричардс:

— Где это? Скажи, Барбара.

— Выедете из Дерри по шоссе 33, — сказала та. — Старая дорога в Ньюпорт. Миль через десять слева от вас будет большой красный фермерский дом. За ним два сарая. После этого первый поворот налево…

Вернулась уборщица:

— Питер не слышал ниче… — Она резко запнулась — вероятно, ей не поправилось, как Лоис склонилась над столом ее подруги, а может, ей не понравился отсутствующий взгляд Барбары.

— Барбара? С тобой все в поря…

— Тихо, успокойтесь, — сказал Ральф тихим дружеским голосом. — Они разговаривают.

Он взял уборщицу за руку выше локтя, почувствовав при этом короткий, но мощный всплеск энергии. На мгновение все краски в мире стали ярче. Уборщицу звали Рэйчел Андерсон. Когда-то она была замужем за человеком, который сильно и часто бил ее, пока не исчез куда-то восемь лет назад. Теперь у нее была собака и подруги в «Женском попечении», и этого ей вполне хватало.

— А-а, конечно, — произнесла Рэйчел Андерсон сонным задумчивым голосом. — Они разговаривают, а Питер говорит, что все в порядке, так что мне, наверное, нужно успокоиться.

— Хорошая мысль, — сказал Ральф, все еще легонько придерживая ее за руку.

Лоис быстро оглянулась, желая убедиться, что Ральф владеет ситуацией, а потом вновь повернулась к Барбаре Ричардс:

— Свернуть налево за красным фермерским домиком с двумя сараями. Ладно, поняла. Что дальше?

— Очутитесь на незаасфальтированной дороге. Она идет вверх на пологий холм — около полутора миль, — а потом заканчивается у белого фермерского дома. Это и есть Хай-Ридж. Там чудесный вид…

— Еще бы, — кивнула Лоис. — Барбара, было здорово снова повидать тебя. А теперь мы с моим другом…

— Я тоже рада была повидать вас, Лоис, — далеким безучастным голосом произнесла Ричардс.

— Теперь мы с моим другом уедем. Все в порядке.

— Хорошо.

— Тебе не нужно помнить обо всем этом, — сказала Лоис.

— Совершенно не нужно, — согласно кивнула та.

Лоис начала было отворачиваться, потом снова повернулась к Барбаре и забрала листок бумаги, который раньше вытащила из своей сумочки, — тот упал на стол, когда Лоис ухватила запястье женщины.

— Почему бы вам не вернуться к своей работе, Рэйчел? — спросил Ральф уборщицу. Он осторожно отпустил ее руку, готовый тотчас же схватить снова, если появится необходимость усилить воздействие.

— Да, мне лучше взяться за работу, — произнесла она намного более дружелюбным тоном. — Я хочу закончить здесь к полудню, чтобы поехать в Хай-Ридж и помочь делать плакаты.

Когда Рэйчел Андерсон направилась к своей тележке с моющими средствами, Лоис присоединилась к Ральфу. Она выглядела одновременно обрадованной и немного потрясенной.

— С ними все будет в порядке, правда, Ральф?

— Да, не сомневаюсь. А с тобой? Не собираешься отключиться или что-нибудь в этом роде?

— Все нормально. Ты запомнил маршрут?

— Конечно. Она говорила о месте, которое раньше называлось Садами Барретта. Мы с Кэролайн ездили туда каждую осень собирать яблоки и покупать сидр, пока они не продали ферму в начале восьмидесятых. Подумать только — это и есть Хай-Ридж.

— Будешь удивляться потом, Ральф, — я действительно умираю с голоду.

— Хорошо. Кстати, что это за записка? Про племянницу с полной стипендией в Нью-Хэмпширском университете?

Она взглянула на него со слабой улыбкой и вручила ему листок. Это был ее счет за электричество за сентябрь.

6

— Удалось вам передать ваше сообщение? — спросил охранник, когда они вышли на улицу и зашагали по дорожке.

— Да, спасибо, — сказала Лоис и снова включила улыбку мощностью в мегаватт. При этом она не сбавила шага, а ее рука очень сильно сжимала ладонь Ральфа. Он понимал ее состояние; он и сам понятия не имел, как долго будут действовать внушения, которые они сделали тем двум женщинам.

— Хорошо, — сказал охранник, провожая их до конца дорожки. — Денек обещает быть долгим. Я буду рад, когда он закончится. Знаете, сколько людей из охраны будет ошиваться здесь с полудня до полуночи? Двенадцать. И это только здесь. Больше сорока пошлют к Общественному центру — плюс к местной полиции.

И это ничегошеньки не даст, подумал Ральф.

— И для чего? Чтобы одна блондиночка могла поболтать язычком. — Он взглянул на Лоис, словно ожидая, что она станет обвинять его в мужском шовинизме, но Лоис лишь снова засияла улыбкой.

— Я надеюсь, все у вас будет нормально, офицер, — сказал Ральф и повел Лоис обратно через улицу, к своему «олдсмобилу». Он запустил двигатель и с трудом развернулся на дорожке у «Женского попечения», ожидая, что или Барбара Ричардс, или Рэйчел Андерсон, а может, и обе выбегут из центрального входа с безумными глазами, тыча в них пальцами. Наконец он направил «олдс» в нужную сторону и облегченно вздохнул. Лоис глянула на него и сочувственно кивнула.

— Я думал, я — торговец, — сказал Ральф, — но, ей-богу, в жизни не видел, чтобы кто-нибудь так мастерски пудрил людям мозги.

Лоис улыбнулась с притворной застенчивостью и сложила руки на коленях.

Они подъезжали к гаражу больницы, когда из своей маленькой будки, размахивая руками, выскочил Триггер. Первой мыслью Ральфа было, что они все-таки не выберутся отсюда чистенькими — охранник с папкой засек что-то подозрительное и позвонил Триггеру или связался с ним по рации, чтобы тот задержал их. Потом он увидел лицо Триггера — взволнованное, но радостное — и то, что тот держал в своей правой руке. Это был очень старый и очень потрепанный бумажник. Он раскрывался и закрывался, как беззубый рот, с каждым взмахом руки владельца.

— Не беспокойся, — сказал Ральф, сбавляя скорость. — Не знаю, что ему надо, но уверен, что неприятностей это нам не сулит. По крайней мере пока.

— Меня не волнует, что ему надо. Все, что мне надо, так это поскорее убраться отсюда и немного поесть. Ральф, если он начнет показывать тебе фотографии со своей рыбалки, я сама нажму на газ.

— Аминь, — сказал Ральф, прекрасно зная, что на уме у Триггера Вэчона отнюдь не фотографии с рыбалки. Ему до сих пор было еще не все ясно, но одно он знал наверняка: ничто не происходит случайно. Теперь. Такова месть Цели. Он притормозил возле Триггера и нажал кнопку, опускающую стекло. Оно поехало вниз с раздраженным воем.

— Эээй, Ральф! — крикнул Триггер. — Я думал, уже не засдану вас!

— Ну что там, Триг? Мы вроде как спешим и…

— Да-да, это секундное дело. Она у меня прямо здесь, в бумажнике, Ральф. Слушай, я же ношу в нем все мои бумаги и никогда ничего не теряю.

Он раскрыл старую пасть отделения для бумаг, из которого торчали несколько смятых счетов, целлулоидный конвертик с фотографиями (и черт бы побрал Ральфа, если он не засек там фото Триггера, держащего большую рыбацкую корзинку) и по меньшей мере штук сорок визитных карточек, грязных и пожелтевших от времени. Триггер принялся перебирать их со скоростью ветерана банковского дела, считающего наличные.

— Я никогда не выбрасываю дакие шдуки, — говорил Триггер. — На них одлично можно чдо-до записать, лучше, чем в блокноде, и удобнее. Сейчас, одну секунду… одну секунду, а, чдоб дебя, куда ж ды подевалась?

Лоис кинула на Ральфа нетерпеливый тревожный взгляд и указала пальчиком вперед, на дорогу. Ральф не обратил внимания ни на взгляд, ни на жест. Он ощутил странное покалывание в груди. Мысленным взором он увидел, как вытягивает свой указательный палец и рисует что-то на ветровом стекле фургона Триггера Вэчона, запотевшем от летней грозы, разразившейся пятнадцать месяцев назад, — холодный дождь в жаркий день.

— Ральф, помнишь шарф, кодорый был на Дипно в тот день? Белый, с какими-до красными значками?

— Да, я помню, — сказал Ральф. Лизун, вопил тогда Эд на толстого парня. Трахал и лизал свою мамашу. И да, он помнил шарф — ну конечно, помнил. Но красные штуковины были не просто пятнами или какими-то бессмысленными узорами: это был символ или символы. Неожиданное сосущее чувство в верхушке живота Ральфа подсказало ему, что Триггер сейчас перестанет рыться в старых визитках. Он уже знал, в чем тут дело. Он знал.

— Вы были на войне, Ральф? — спросил Триггер. — На большой? На вдорой?

— В каком-то смысле, наверное, был, — сказал Ральф. — Большую ее часть я провоевал в Техасе. За океан отправился в начале 45-го, но всю дорогу был во втором эшелоне.

— Значид, Европа, — кивнул Триггер. — Вдорого эшелона на Дихом не было до самого конца.

— Англия. Потом Германия, — пояснил Ральф.

Триггер кивал, довольный.

— Если б вы были на Дихом, вы бы знали, чдо да шдуковина на шарфе — вовсе не кидайская.

— Японская, да? Да, Триг?

Триггер кивнул. Он держал в одной руке карточку, вытащенную из общей стопки. На пустой ее стороне Ральф увидел грубую имитацию двойного символа, который они видели на шарфе Эда, — двойного символа, который он сам начертил на запотевшем ветровом стекле. — О чем вы говорите? — спросила Лоис, и в голосе ее прозвучало уже не раздражение, а обыкновенный страх.

— Мне следовало знать, — услышал Ральф свой собственный испуганный голос. — Конечно, мне следовало знать.

— Знать что? — Она потрясла его за плечо. — Знать что?

Он не ответил. Словно во сне, он протянул руку и взял карточку. Триггер Вэчон больше не улыбался, и его темные глаза изучали лицо Ральфа с мрачной сосредоточенностью.

— Я срисовал его, пока он не расдаял на сдекле, — сказал Триггер, — подому чдо знал, чдо видел его раньше, и когда в ду ночь добрался до дому, понял, где. Мой сдарший брад Марсель в последний год войны дрался на Дихом. Среди разных шдучек он привез оддуда шарф — с такими же значками… Тоже красными. Я спросил его, чдоб знать наверняка, и он написал вод эдо на карточке. — Триггер ткнул в визитку, которую сжимал в руке Ральф. — Я ходел сказадь вам при первой же всдрече, долько позабыл. Я рад, чдо деперь вспомнил, долько деперь, глядя на вас, я понимаю, чдо, наверное, было бы лучше, если б я дак и не вспомнил.

— Нет, все нормально.

Лоис взяла у него визитку:

— Что это такое? Что это значит?

— Потом скажу. — Ральф потянулся к рычагу переключения скоростей. Его сердце лежало в груди как камень. Лоис глядела на символы, нарисованные на пустой стороне визитки, давая возможность Ральфу видеть буквы на обороте. Там было написано: Р.Х.ФОСТЕР, ШАХТЫ И СУХИЕ СТЕНЫ. Под этим старший брат Триггера написал черными заглавными буквами одно слово:

КАМИКАДЗЕ.

Часть III

МАЛИНОВЫЙ КОРОЛЬ

Мы из старого времени

и у каждого из нас закрытая бритва в руке.

Роберт Лоуэл. Прогулка в голубом

Глава 20

1

Пока «олдсмобил» катил по шоссе, между Ральфом и Лоис произошел один-единственный диалог, и диалог этот был кратким.

— Ральф?

Он глянул на нее, а потом быстро перевел взгляд на дорогу. Снова слышался тот пощелкивающий звук под капотом, но Лоис пока что не упоминала о нем. Он надеялся, что она не станет о нем говорить и впредь.

— По-моему, я знаю, где он. Я хочу сказать, Эд. Еще там, на крыше, я была почти уверена, что узнала это старое, ветхое строение, которое они показали нам.

— Что это было? И где?

— Это гараж для самолетов. Как там он называется? Ангар.

— О Господи, — произнес Ральф. — «Костал эйр» на шоссе Бар-Харбор?

Лоис кивнула:

— У них есть чартерные рейсы, полеты на гидропланах и все такое. Как-то однажды в субботу мы поехали прокатиться, и мистер Чэсс зашел туда и спросил человека, который там работал, сколько он возьмет с нас за полет на вертолете над островами. Тот сказал, сорок долларов, что было намного больше, чем мы могли себе позволить на такую ерунду, и летом, я уверена, тот парень не уступил бы ни цента, но стоял лишь апрель, и мистеру Чэссу удалось сбавить цену до двадцати. Мне казалось, это все равно слишком дорого для полета, который не продлится и часа, но я рада, что мы полетели. Это было страшно, но… красиво.

— Как ауры, — пробормотал Ральф.

— Да, как… — Голос ее дрогнул. Ральф взглянул на нее и увидел, что по ее пухлым щекам текут слезы. — …Как ауры.

— Не плачь, Лоис.

Она отыскала салфетку «Клинекс» в сумочке и вытерла глаза.

— Ничего не могу с собой поделать. Это японское слово на карточке означает камикадзе, да, Ральф? Божественный Ветер. — Она помолчала, губы у нее дрожали. — пилот-самоубийца.

Ральф кивнул. Он очень крепко сжимал рулевое колесо.

— Да, — сказал он. — Именно это оно и означает. Пилот-самоубийца.

2

Шоссе № 33 — в городе его называли Ньюпорт-авеню — проходило в четырех кварталах от Харрис-авеню, но Ральф вовсе не собирался прерывать их долгий путь на западную сторону. Причина была столь же простой, сколь и вынужденной: они с Лоис не могли допустить, чтобы кто-то из старых знакомых увидел их — помолодевших с понедельника лет на пятнадцать — двадцать.

Сообщил ли уже кто-нибудь из этих старых знакомых об их исчезновении в полицию? Ральф понимал, что такое возможно, но в то же время чувствовал, что может питать вполне реальную надежду на то, что до сих пор им удавалось избежать большого внимания — во всяком случае, среди их круга знакомых: Фэй и все остальные ребята, болтавшиеся возле развилки, наверняка слишком опечалены уходом сразу двух своих коллег по сообществу старых алкашей, чтобы тратить много времени на размышления, куда могла запропаститься эта старая задница Ральф Робертс.

И Билла, и Джимми могли уже успеть отпеть и похоронить к этому времени, подумал он.

— Если у нас есть время на завтрак, Ральф, пожалуйста, найди местечко как можно быстрее — я так голодна, что съела бы лошадь вместе со сбруей!

Они отъехали почти на милю на запад от больницы — достаточно далеко, чтобы Ральф почувствовал себя в относительной безопасности, — и он увидел впереди ресторан «Дерри». Включив указатель поворота и свернув на стоянку, он понял, что не был здесь с того времени, как заболела Кэролайн… По меньшей мере год, а может, и больше.

— Приехали, — сказал он Лоис. — И мы не просто поедим здесь, а съедим столько, сколько в нас влезет. У нас может не быть другого случая сегодня.

Она ухмыльнулась, как школьница:

— Ты сейчас ткнул пальцем в одну из самых больных моих ран, Ральф. — Она слегка поерзала на сиденье. — И еще мне надо пойти потратить монетку.

Ральф кивнул. Со вторника они не ели и не заходили в туалет. Если Лоис собиралась потратить монетку, то он намеревался заглянуть в мужской туалет и избавиться от пары долларов.

— Давай, — сказал он, выключив двигатель и заставив утихнуть это тревожное пощелкивание под капотом. — Сначала туалет, а потом обжираловка.

По дороге к двери она сказала ему (Ральфу показалось, что чересчур небрежно), что, по ее мнению, вряд ли Мина или Симона заявили о ее исчезновении, во всяком случае, пока. Повернувшись к ней, чтобы спросить, почему она так полагает, Ральф с изумлением и восхищением увидел, что она покраснела, как роза.

— Они обе знают, что я положила на тебя глаз много лет назад.

— Ты шутишь?

— Да нет, конечно, — проговорила она слегка растерянно. — И Кэролайн тоже знала. Некоторым женщинам это было бы неприятно, но она понимала, насколько это безобидно. Насколько я безобидна. Она была такой чудной, Ральф.

— Да. Была.

— Словом, они, наверное, решат, что мы… ну, знаешь…

— Решили смыться не прощаясь?

— Что-то вроде того, — рассмеялась Лоис.

— А тебе бы хотелось смыться со мной, Лоис?

Она встала на цыпочки и быстренько прильнула губами к мочке его уха.

— Если мы выберемся из этого живыми, ты только предложи мне.

Он поцеловал уголок ее рта, прежде чем открыть дверцу.

— Можете на это рассчитывать, леди.

Они разошлись по туалетам, и когда Ральф вышел оттуда, Лоис выглядела задумчивой и слегка потрясенной.

— Не могу поверить, что это я, — тихим голосом проговорила она. — Я хочу сказать, я, наверное, минуты две пялилась на себя в зеркало, и все равно не могу в это поверить. Все вороньи лапки под глазами исчезли, и мои волосы, Ральф… — Она подняла на него свои темные испанские глаза, сверкающие и изумленные. — А ты! Бог мой, ты вряд ли выглядел так, когда тебе было сорок.

— Не выглядел, но тебе стоило поглядеть на меня, когда мне было тридцать. Я был зверем.

Она хихикнула:

— Пойдем, дурачок, давай уже сядем и умнем побольше калорий.

3

— Лоис?

Она оторвалась от листка меню, который вытащила из стопки, засунутой между солонкой и перечницей.

— Когда я был в туалете, я попытался вернуть ауры. И на этот раз у меня не получилось.

— Зачем тебе это понадобилось, Ральф?

Он пожал плечами, не желая рассказывать ей про приступ дикого страха, охвативший его, когда он стоял у раковины, мыл руки и смотрел на свое странно молодое лицо в забрызганном водой зеркале. Ему вдруг пришло в голову, что он может быть здесь не один. Хуже того, Лоис в женском туалете за соседней дверью тоже могла быть не одна. За ее спиной к ней мог подкрадываться Атропос, совершенно невидимый, с бриллиантовыми сережками, сверкающими в крошечных мочках ушей… с вытянутым скальпелем…

Потом перед его мысленным взором вместо сережек Лоис или панамы Макговерна возникла скакалка, через которую прыгал Атропос, когда Ральф впервые засек его

(три-четыре-пять, гусыня пьет опять)

на пустыре между кондитерской и салоном загара, — скакалка, когда-то принадлежавшая маленькой девочке, которая однажды запуталась, играя с ней в квартире, выпала из окна второго этажа и умерла, сломав себе шею (какой ужасный несчастный случай, у нее вся жизнь была впереди, если есть Бог на свете, почему Он допускает такое, и прочее и прочее, не говоря уже об ай-ай-ай и ой-ой-ой).

Он приказал себе прекратить; сказал себе, что все и так достаточно паршиво без его отвратительных фантазий, где Атропос отрезает «воздушный шарик» Лоис. Но самовнушение не очень помогало, поскольку он знал, что Атропос на самом деле может быть здесь, в ресторане, и сделать с ними все, что захочет. Все, что угодно.

Лоис потянулась через стол и коснулась тыльной стороны его ладони:

— Не волнуйся. Цвета вернутся. Они всегда возвращаются.

— Наверное. — Он взял меню, раскрыл его и окинул взглядом перечень блюд на завтрак. Первым его впечатлением было, что он хочет каждое.

— Первый раз, когда ты увидел Эда, ведущего себя так, словно он спятил, тот выезжал из аэропорта, — сказала Лоис. — Теперь мы знаем, почему он оказался там. Он брал летные уроки, верно?

— Конечно. Триг даже сказал, когда подвозил меня обратно на Харрис-авеню, что нужен пропуск, чтобы проезжать через служебные ворота. Он спросил, не знаю ли я, как его раздобыл Эд, и я сказал, что нет. Теперь знаю. Их, должно быть, дают всем, кто учится в «Дженерал авиэйшн».

— Ты думаешь, Элен знала про это его хобби? — спросила Лоис. — Наверное, нет?

— Уверен, что не знала. Еще ручаюсь, он перешел в «Костал эйр» сразу после того, как напоролся на того парня — «Садовода Вест-Сайда». Тот случай мог подсказать ему, что он теряет контроль над собой и ему лучше перенести свои уроки чуть дальше от дома.

— А может быть, его убедил Атропос, — мрачно проговорила Лоис. — Атропос или кто-то даже повыше.

Ральф не придал значения этой мысли, однако она была похожа на правду. Сущность, подумал он и вздрогнул. Малиновый король.

— Его заставляют плясать как марионетку, да? — спросила Лоис.

— Ты хочешь сказать, Атропос заставляет?

— Нет. Атропос — маленький поганый ублюдок, но в остальном, мне кажется, он не очень отличается от Мистера К. и мистера Л. — служащий низшего разряда, в иерархии, быть может, лишь на одну ступень выше чернорабочего.

— Санитары?

— Ну да, что-то вроде, — кивнула Лоис. — Санитары и курьеры. Скорее всего Атропос выполнил основную часть работы с Эдом, и ставлю крекер на то, что он любит такую работенку, но я готова поставить дом на то, что ему приказывают сверху. Как по-твоему, это похоже на правду?

— Да. Мы никогда точно не узнаем, насколько Эд был психованным перед тем, как все это началось, и когда именно Атропос отрезал его «воздушный шарик», но в данный момент меня больше всего интересует вполне прозаичный вопрос. Мне бы очень хотелось узнать, как он, черт возьми, сумел выплатить залог за Чарли Пикеринга и как он платил за эти проклятые летные уроки.

Прежде чем Лоис успела ответить, к ним подошла официантка, вытаскивая на ходу из передника блокнот и шариковую ручку:

— Что вам, господа?

— Мне, пожалуй, омлет с грибами и сыром, — сказал Ральф.

— Угу. — Она перекатила комок жевательной резинки с одной стороны челюстей на другую. — Два яйца или три, а?

— Четыре, если вас не затруднит.

Она слегка приподняла брови и уткнулась в блокнот:

— Меня не затруднит, если не затруднит вас. Что-нибудь еще?

— Да, пожалуйста. Большой стакан апельсинового сока, порцию ветчины, порцию сосисок и порцию жареной картошки. Нет, лучше двойную порцию картошки. — Он подумал и ухмыльнулся: — Да, и у вас остался датский пирог?

— По-моему, есть один с сыром и один с яблоком. — Она глянула на него: — Слегка проголодался, родной?

— Да, словно не ел целую неделю, — кивнул Ральф. — Пожалуй, съем датский с сыром. И кофе для начала. Много черного кофе. Все записали?

— Ну конечно, родной. Только хочу взглянуть, на кого ты будешь похож, когда встанешь из-за стола. — Она перевела взгляд на Лоис: — Вам что, мэм?

Лоис сладко улыбнулась:

— То же самое, что и ему. Родная.

4

Ральф взглянул мимо удаляющейся официантки на настенные часы. Всего десять минут восьмого, и это хорошо. Они смогут добраться до Садов Барретта меньше чем за полчаса, а с их мысленными лазерами, обращенными на Гретхен Тиллбери, вполне возможно, что выступление Сюзан Дэй будет отменено — если хотите, ликвидировано в зародыше — уже к девяти утра. Однако вместо облегчения они испытывали неустанно ноющую тревогу… Как если бы у него чесалось там, куда невозможно дотянуться.

— Хорошо, — сказал он. — Давай подведем итог. Думаю, мы можем предположить, что Эда давно уже волновала проблема абортов, что он, вероятно, долгие годы поддерживал «Друзей жизни». Потом он начинает терять сон… слышать голоса…

— …Видеть маленьких лысых человечков…

— Ну, строго говоря, одного, — согласно кивнул Ральф. — Атропос становится его гуру, натравливая его на Малинового короля, Центурионов и всех прочих. Когда Эд говорил мне о царе Ироде…

— …Думал он про Сюзан Дэй, — закончила Лоис. — Атропос… как это называют по телевизору… программировал его психику. Превращал его в управляемую ракету. Как ты думаешь, где Эд достал шарф?

— Атропос, — сказал Ральф. — Ручаюсь, у Атропоса полным-полно таких вещичек.

— Как ты думаешь, что у него будет в самолете, на котором он полетит сегодня вечером? — спросила Лоис дрожащим голосом. — Взрывчатка или отравляющий газ?

— Скорее взрывчатка, если он действительно собирается прикончить всех; сильный ветер может осложнить ему задачу, если это газ. — Ральф сделал глоток воды и обратил внимание, что его рука слегка дрожит. — С другой стороны, мы не знаем, какие приправы он мог соорудить у себя в лаборатории, верно?

— Да, — тихо произнесла Лоис.

Ральф поставил стакан с водой на место.

— Меня не очень интересует, что он собирается использовать.

— А что же?

Вернулась официантка со свежим кофе, и один его запах, казалось, зажег нервы Ральфа, как неоновые лампы. Они с Лоис схватили чашки и принялись жадно пить, едва официантка отошла. Кофе был достаточно крепким и обжигал губы, но это было райское наслаждение. Когда Ральф поставил чашку на блюдечко, там оставалось меньше половины, а внутренности его согрелись, словно он проглотил горячий уголь. Лоис мрачно смотрела на него поверх ободка своей чашки.

— Меня интересует другое, — сказал Ральф. — Мы. Ты говоришь, Атропос превратил Эда в управляемую ракету. Это верно; это именно то, чем были пилоты-камикадзе во время второй мировой войны. У Гитлера были «Фау-2», у Хирохито — Божественные Ветры. Погано то, что Клото и Лахесис сделали то же самое с нами. Нас зарядили большим количеством определенных сил и запрограммировали лететь в Хай-Ридж в моем «олдсмобиле» и остановить Сюзан Дэй. Мне бы очень хотелось знать зачем.

— Но мы знаем, — возразила Лоис. — Если мы не вмешаемся, Эд Дипно сегодня покончит с собой во время выступления этой женщины и прихватит еще две тысячи человек.

— Ага, — сказал Ральф, — и мы сделаем все, что в наших силах, чтобы остановить его; не волнуйся, Лоис. — Он допил свой кофе и снова поставил чашку на место. Его желудок теперь окончательно проснулся и жадно требовал пищи. — Я не могу встать в сторонке и позволить Эду убить этих людей, как не мог бы стоять на месте и не пригнуться, если бы кто-то швырнул мне в голову бейсбольный мяч. Просто нам так и не представилась возможность прочесть то, что написано мелким шрифтом в самом конце договора, и это меня пугает. — Он запнулся на мгновение. — Это меня бесит.

— О чем ты говоришь?

— О том, что нас водят за нос, как парочку простофиль. Мы знаем, почему постараемся предотвратить выступление Сюзан Дэй; мы не можем смириться с мыслью о том, что какой-то фанатик убьет несколько тысяч ни в чем не повинных людей. Но мы не знаем, почему они хотят, чтобы мы сделали это. Вот что меня пугает.

— У нас есть шанс спасти две тысячи жизней, — напомнила ему она. — Ты хочешь сказать, что этого достаточно для нас, но маловато для них?

— Именно об этом я и толкую. Не думаю, что числа производят большое впечатление на этих парней; они вычищают нас не десятками или сотнями тысяч, а миллионами. И они привыкли смотреть, как Цель или Случай прибирают нас в рабочем порядке.

— Бедствия вроде пожара в роще кокосовых пальм, — пробормотала Лоис. — Или наводнения здесь, в Дерри, восемь лет назад.

— Да, но даже такие происшествия — обыкновенные крохи по сравнению с тем, что может произойти и происходит в мире каждый год. Наводнение 85-го здесь, в Дерри, унесло двести двадцать жизней или около того, но прошлой весной было наводнение в Пакистане, где погибло три с половиной тысячи человек, а при последнем большом землетрясении в Турции — больше четырех тысяч. А авария на атомной станции в России? Я читал где-то, что там было как минимум семьдесят тысяч жертв. Это очень много панам, скакалок и пар… очков, Лоис. — Он ужаснулся, так как чуть было не произнес: «Пар сережек».

— Не надо, — вздрогнув, попросила она.

— Мне нравится думать об этом не больше, чем тебе, — сказал он, — но мы должны думать хотя бы потому, что те двое ребят как проклятые старались не дать нам задуматься об этом. Ты понимаешь, к чему я клоню? Уже должна понять. Большие трагедии всегда были составной частью Случая; почему же эта так отличается?

— Я не знаю, — сказала Лоис, — но им было очень важно привлечь нас, и мне кажется, для них это был довольно серьезный шаг.

Ральф кивнул. Он почувствовал, как кофеин начал брать свое, ударяя в голову и заставляя чуть-чуть дрожать пальцы.

— Не сомневаюсь. Теперь вспомни, что происходило на крыше больницы. Ты когда-нибудь за всю свою жизнь слышала, чтобы двое парней объясняли так много и не объяснили ничего?

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду, — сказала Лоис, но выражение ее лица свидетельствовало о другом: она не хотела понимать, что он имел в виду.

— Все, что я имею в виду, сводится к одной главной мысли: вероятно, они не могут лгать. Предположим, что не могут. Если ты обладаешь определенной информацией, которую не хочешь выдавать, но при этом и лгать не можешь, что тебе остается делать?

— Стараться плясать подальше от опасной зоны, — сказала Лоис. — Или зон.

— Точно. И разве не этим они занимались?

— Ну, наверное, плясали, верно, но мне казалось, тебе не один раз удавалось направлять их в нужную сторону, Ральф. На меня действительно произвели впечатление те вопросы, которые ты им задавал. Мне было не до того — думаю, большую часть времени, которое мы провели на той крыше, я потратила, чтобы убедить себя в реальности происходящего.

— Конечно, я задавал вопросы, много вопросов, но… — Он запнулся, не зная, как выразить сложившуюся в его голове концепцию, которая казалась ему одновременно и сложной, и по-детски простой. Он снова сделал попытку подняться немного наверх, ища у себя в мозгу это ощущение щелчка, понимая, что, если ему удастся достичь ее разума, он сможет показать ей кристально ясную картинку. Ничего не вышло, и он раздраженно побарабанил пальцами по скатерти.

— Я был так же изумлен, как и ты, — в конце концов заговорил он. — Если мое изумление выражалось в вопросах, то это потому, что мужчин — во всяком случае, моего поколения — научили, что хуже нет, чем ахать и охать. Это годится для женского пола; для тех, чье дело вышивать занавесочки.

— Мужской шовинист, — улыбнулась она, но Ральф не смог ответить ей улыбкой. Он вспоминал Барби Ричардс. Если бы он приблизился к ней, она почти наверняка нажала бы кнопку, скрытую под столом; но она позволила Лоис подойти к ней, потому что слишком наглоталась старого бреда про сестричек-подружек.

— Да, — спокойно сказал он. — Я мужской шовинист, я старомоден и порой сам от этого страдаю.

— Ральф, я не хотела…

— Я знаю, что не хотела, и с этим все в порядке. Я лишь хочу объяснить тебе, что был так же изумлен… так же выбит из седла… как и ты. Поэтому я задавал вопросы — и что с того? Это были хорошие вопросы? Полезные вопросы?

— Наверное, нет, м-м-м?

— Ну, может, начал я и не так уж плохо. Насколько я помню, прежде всего я спросил, когда мы оказались на крыше, кто они такие и что им надо. Они ускользнули от этих вопросов с помощью долгой философской болтовни, но, полагаю, у них все-таки слегка вспотели затылки. Потом мы выслушали целую лекцию о Цели и Случае — завораживающую, но совершенно ненужную, чтобы съездить в Хай-Ридж и убедить Гретхен Тиллбери отменить выступление Сюзан Дэй. Черт, да нам лучше было бы получить от них четкие указания маршрута, чем вытряхивать их из племянницы Симоны, — время бы сэкономили.

— Это верно… — удивленно пробормотала Лоис.

— Ага. И пока мы болтали, время бежало, как оно бежит, когда поднимаешься на несколько уровней вверх. Они следили за тем, как оно бежало, можешь мне поверить. Они рассчитали всю сцену так, чтобы, когда они закончат посвящать нас в то, что нам действительно нужно знать, у нас не осталось бы времени на те вопросы, на которые они не хотели отвечать. Я думаю, они хотели внушить нам мысль, что все это делается во имя служения обществу, что главное тут — спасение всех этих жизней, но они не могли так прямо выйти и сказать это, потому что…

— Потому что это было бы ложью, а лгать они, вероятно, не могут.

— Верно. Лгать они, вероятно, не могут.

— Так что же им надо, Ральф?

Он покачал головой:

— У меня нет отгадки, Лоис. Даже намека.

Она допила свой кофе, осторожно поставила чашку на блюдечко, секунду изучала свои пальцы, а потом подняла на него глаза. Его снова поразила — почти физически ударила — ее красота.

— Они были хорошие, — сказала она. — Они правда хорошие. Я чувствую это… очень сильно. А ты — нет?

— Да, — почти неохотно произнес он. Конечно, он чувствовал это. Они обладали всем, чего не хватало Атропосу.

— И ты попытаешься, несмотря ни на что, остановить Эда — ты сам говорил, что не можешь не сделать этого, как не смог бы не увернуться от брошенного тебе в голову бейсбольного мяча. Ведь так?

— Да, — еще более неохотно выдавил он.

— Тогда ты должен плюнуть на все остальное, — спокойно сказала она, встретив своими темными глазами взгляд его голубых. — Оно только занимает место у тебя в голове, Ральф. Сбивает с толку.

Он видел, что она права, но все равно сомневался, что сумеет так вот просто разжать ладонь и позволить своим вопросам улететь. Может быть, лишь дожив до семидесяти, человек как следует понимает, насколько трудно убегать от своего воспитания. Его учили, как надо быть мужчиной, до прихода к власти Адольфа Гитлера, и он все еще оставался пленником того поколения, которое слушало Г.В. Кальтенборна и сестер Эндрюс по радио, — поколения мужчин, веривших в коктейли при луне и пешие прогулки длиной в милю за пачкой «Кэмел». Такое воспитание почти не принимало во внимание чудные моральные проблемы вроде той, кто действует во имя добра, а кто — во имя зла; главное было не давать жулью запорошить тебе глаза песком. Не давать водить себя за нос.

Вот как? — с холодным изумлением спросила Кэролайн. Как чудесно. Но позволь мне первой открыть тебе один маленький секрет, Ральф: это чушь. Это было чушью еще до того, как Гленн Миллер[64] исчез за горизонтом, и это чушь сейчас. В самой идее, что мужчина должен делать то, что он должен делать… может быть, и есть немного истины, даже в нынешний день и век. Но в любом случае путь обратно в Райский Сад неблизок, не так ли, родной?

Да. Очень долог путь обратно в Райский Сад.

— Чему ты улыбаешься, Ральф?

От необходимости отвечать его избавило появление официантки с тяжелым подносом. В первый раз он заметил значок, приколотый к оборке на груди ее передника. ЖИЗНЬ — ЭТО НЕ ВЫБОР — было написано на нем.

— Пойдете сегодня на шествие к Общественному центру? — спросил ее Ральф.

— Да, я буду там, — сказала она, ставя поднос на незанятый соседний столик, чтобы освободить руки. — Снаружи. Буду ходить кругами с плакатом.

— Вы принадлежите к «Друзьям жизни»? — спросила Лоис, когда официантка начала выставлять на стол омлеты и тарелки с закусками.

— А разве я не живая? — спросила та.

— Да, похоже, тут нет сомнений, — вежливо ответила Лоис.

— Что ж, наверное, это делает меня «другом жизни», так ведь? Убивать нечто, что в один прекрасный день может написать великую поэму или изобрести лекарство против СПИДа или рака, — нет, в моей черепушке этому места нет. Потому я и буду размахивать своим плакатом и постараюсь, чтобы феминистки Нормы Камали и либералы на «вольво» сумели разглядеть на нем слово УБИЙСТВО. Они ненавидят это слово. Никогда не произносят его на своих вечеринках с коктейлями и презентациях. Вам нужен кетчуп, а?

— Нет, — сказал Ральф. Он не мог отвести от нее глаз. Вокруг нее начало распространяться бледно-зеленое мерцание — казалось, оно струится из всех ее пор. Ауры возвращались, становясь все ярче.

— У меня вторая голова выросла или еще что, пока я отворачивалась? — спросила официантка. Она щелкнула своей жевательной резинкой и перекатила ее в другой уголок рта.

— Я уставился на вас, да? — спросил Ральф, чувствуя, как кровь приливает к его щекам. — Извините.

Официантка передернула мясистыми плечами, приведя верхнюю часть своей ауры в ленивое, странное движение.

— Знаете, я стараюсь не увлекаться этими штуками. Обычно я просто делаю свою работу и держу язык за зубами. Но я и не трусиха. Знаете, когда я начала маршировать перед этим кровавым кирпичным курятником в такую жару и в такую холодрыгу, что задница у меня то поджаривалась, то отмерзала?

Ральф и Лоис отрицательно покачали головами.

— В 1984-м. Целых девять лет назад. Знаете, что меня больше всего достает в этих приверженцах «Выбора»?

— Что? — тихонько спросила Лоис.

— Это ведь те самые люди, которые хотят запретить стволы, чтобы никто не стрелял друг в друга; те самые, кто говорит, что электрический стул и газовая камера — антиконституционны, потому что это жестокое и неправильное наказание. Они говорят все это, а потом поддерживают законы, позволяющие врачам — врачам! — вставлять вакуумные трубки в утробы женщинам и вытаскивать их неродившихся сыновей и дочерей по кусочкам. Вот что достает меня больше всего.

Официантка проговорила всю эту речь, которую она, похоже, не раз произносила и раньше, не повышая голоса и не выказывая ни малейших признаков злости. Ральф слушал ее вполуха; он в основном сосредоточил внимание на окружавшей ее бледно-зеленой ауре. Только та была не вся бледно-зеленая. Над ее правым боком медленно, как грязное колесо вагона, вращалось желтовато-черное пятно.

Печень, подумал Ральф. Что-то не так с ее печенью.

— Вы ведь все-таки не хотели бы, чтобы что-нибудь случилось с Сюзан Дэй, правда? — спросила Лоис, глядя на официантку тревожным взглядом. — Вы кажетесь очень милой женщиной, и я уверена, что вам бы не хотелось этого.

Официантка выдохнула через нос две струйки красивого зеленого тумана:

— Не такая я милая, какой кажусь, родная. Если бы Господь сделал с ней что-то, я бы первая размахивала руками и кричала: «Быть по сему», можете мне поверить. Но если вы говорите о каком-то психе, то, наверное, дело другое. Такие вещи топят нас всех, опускают на уровень тех самых людей, которых мы пытаемся остановить. Хотя психи смотрят на это иначе. Они ведь — джокеры в колоде.

— Да, — сказал Ральф. — Джокеры в колоде — это точно сказано.

— На самом деле я, наверное, не хочу, чтобы с этой женщиной случилось что-то плохое, — сказала официантка. — Но это может случиться. Ага, может. И что до меня, если что-то случится, ей некого будет в этом винить, кроме себя самой. Она играет с волками, а коли играешь с волками, чего удивляться, если тебя покусают.

5

Ральф не был уверен, что ему сильно захочется есть после всего этого, но оказалось, его аппетит довольно легко переварил взгляды официантки на аборты и Сюзан Дэй. Помогли ауры; никогда еще еда не казалась ему такой вкусной, даже когда он был подростком и ел по пять-шесть раз в день, если доставалось.

Лоис не отставала от него, по крайней мере какое-то время. В конце концов она отодвинула от себя остатки жареной картошки и два кусочка ветчины. Ральф играючи справлялся со своими порциями. Он обернул последний кусочек хлеба вокруг последнего кусочка сосиски, сунул его в рот, проглотил и с тяжелым вздохом откинулся на спинку стула.

— Твоя аура здорово потемнела, Ральф. Не знаю, значит ли это, что ты наелся или что ты умрешь от расстройства желудка.

— Может, и то, и другое, — сказал он. — Ты тоже снова их видишь, м-м-м?

Она кивнула.

— Ты знаешь, из всех благ на свете больше всего мне сейчас хотелось бы вздремнуть.

Да, в самом деле. Теперь, когда он согрелся и наелся, последние четыре месяца почти бессонных ночей, казалось, навалились на него как тяжкий груз. Веки словно сковало цементом.

— По-моему, сейчас это неудачная мысль, — с ужасом в голосе сказала Лоис. — Очень неудачная.

— Да, пожалуй, — согласился Ральф.

Лоис потянулась было за чеком, а потом опустила руку:

— А что, если позвонить твоему приятелю-полицейскому? Лейдекеру — так его фамилия? Он мог бы нам помочь? Стал бы помогать?

Ральф обдумал это тщательно, насколько ему позволил его сонный мозг, и отрицательно качнул головой:

— Я боюсь это делать. Что мы можем ему сказать, не оказавшись при этом замешанными? И это лишь одна сторона проблемы. Если он все-таки вмешается… но не так, как надо… вместо того, чтобы помочь, он может лишь ухудшить положение.

— Ладно. — Лоис сделала знак официантке. — Мы покатим туда с ветерком и заскочим в «Данкин донатс» в Олд-Кейп — выпьем по чашке классного кофе. Я угощаю.

Ральф улыбнулся. Улыбка вышла широкой, мутной и рассеянной — как у пьяного.

— Слушаюсь, мэм.

Когда официантка подошла и подала им чек, Ральф заметил, что на оборке ее передника больше не было значка с надписью ЖИЗНЬ — ЭТО НЕ ВЫБОР.

— Послушайте, — сказала она с искренностью, почти болезненно тронувшей Ральфа, — извините, если я обидела вас. Вы пришли сюда завтракать, а не слушать лекции.

— Вы нас не обидели, — сказал Ральф и взглянул на согласно кивающую Лоис.

Официантка слабо улыбнулась:

— Спасибо, что так говорите, но все равно я как-то глупо накинулась на вас. В любой другой день я не стала бы этого делать, но сегодня у нас в четыре часа свое представление, и я представляю мистера Дальтона. Мне сказали, что у меня есть три минуты, и их-то, наверное, я вам и выдала.

— Все нормально, — сказала Лоис и потрепала ее по руке. — Правда.

На этот раз улыбка у официантки вышла теплее, но, когда она начала отворачиваться, Ральф увидел, как у Лоис изменилось довольное выражение лица. Она смотрела на желтовато-черное пятно, плавающее прямо над правым бедром официантки.

Ральф вытащил торчавшую из его нагрудного кармана ручку, перевернул свою салфетку и быстро написал что-то на обратной стороне. Закончив, он достал бумажник и аккуратно положил пятидолларовую бумажку на салфетку. Когда официантка потянется за чаевыми, она наверняка заметит записку.

Он взял чек и помахал им перед Лоис.

— Наше первое свидание, кажется, вышло не особо галантным, — сказал он. — Мне не хватит трех баксов, если я оставлю ей пятерку. Пожалуйста, скажи, что ты не разорена.

— Кто, я — королева покера в Ладлоу-Грандж? Не будь дураком, милый. — Она вытащила из сумочки и вручила ему пригоршню купюр. Пока он выбирал из них нужные, она прочитала то, что он написал на салфетке:

Мадам!

У вас нелады с печенью, и вам нужно немедленно посоветоваться с врачом. И я очень рекомендую вам держаться подальше от Общественного центра сегодня вечером.

— Довольно глупо, я знаю, — сказал Ральф.

Она чмокнула его в кончик носа:

— Пытаться помочь другим никогда не бывает глупо.

— Спасибо. Впрочем, она все равно не поверит. Она решит, что мы оскорбились из-за ее значка и маленькой речи, что бы мы там ни говорили. Решит, что мы таким диким способом решили поквитаться с ней.

— Может быть, есть другой способ убедить ее.

Лоис уставилась на официантку, стоявшую рядом с проходом на кухню с чашкой кофе и разговаривавшую с поваром, темным, сосредоточенным взглядом. При этом Ральф увидел, как обычно серо-голубая аура Лоис потемнела и втянулась внутрь, превратившись во что-то вроде обнимающей тело капсулы.

Он точно не знал, что происходит, но… чувствовал это. Волосы на его затылке встали торчком, руки от локтей и выше покрылись гусиной кожей. Она набирается силы, подумал он, щелкает всеми рубильниками, включает все турбины и делает это ради женщины, которую никогда раньше не видела и вряд ли увидит вновь.

Спустя мгновение официантка тоже это почувствовала. Она повернулась и взглянула на них, словно ее окликнули по имени. Лоис небрежно улыбнулась и легонько пошевелила пальцами в дружеском жесте, но, когда она заговорила с Ральфом, голос ее дрожал от напряжения.

— Я уже почти… почти ухватила это.

— Почти ухватила что?

— Не знаю. То, что мне нужно. Еще секунда, и это придет. Ее зовут Зои. Пойди оплати счет. Отвлеки ее. Постарайся, чтобы она не смотрела на меня, а то мне очень трудно.

Он сделал, как она просила, и ему это удалось, несмотря на то, что Зои все время старалась заглянуть через его плечо и увидеть Лоис. При первой попытке сунуть чек в кассовый аппарат у Зои выскочила общая сумма — $234.20. Она нетерпеливо стерла цифры, а когда подняла глаза на Ральфа, лицо ее было бледным, а взгляд — расстроенным.

— Что с вашей женой? — спросила она Ральфа. — Я ведь извинилась, верно? Почему же она смотрит на меня так?

Ральф знал, что Зои не могла видеть Лоис, поскольку он едва не приплясывал, только чтобы заслонить Лоис, но он также знал, что официантка права: Лоис уставилась на нее.

Он попытался выдавить улыбку:

— Не знаю, о чем…

Официантка вздрогнула и с удивленным раздражением обернулась на повара.

— Перестань так греметь своими кастрюлями! — заорала она, хотя единственное, что доносилось до Ральфа из кухни, это легкая музыка по радио. Зои снова взглянула на Ральфа: — Господи, грохочет, словно Вьетнам там устроил. А вы могли бы сказать вашей жене, что это невежливо — так пяли…

— Пялиться? Она и не думает. Правда не думает. — Ральф отошел в сторону. Лоис стояла у двери спиной к ним и смотрела на улицу. — Видите? Несколько секунд Зои не отвечала, не отрывая глаз от Лоис. В конце концов она повернулась к Ральфу и сказала:

— Конечно, вижу. А теперь почему бы вам с ней не отправиться по вашим делам? — Ладно. Расстались друзьями? — Как хотите, — буркнула Зои, но так и не взглянула на него.

Когда Ральф догнал Лоис, он увидел, что ее аура стала прежней, более расплывчатой формы, но была намного ярче, чем раньше.

— Устала, Лоис? — мягко спросил он.

— Нет. Кстати говоря, теперь я чувствую себя отлично. Пошли.

Он начал открывать дверь перед ней, а потом застыл:

— Ты взяла мою ручку?

— Черт, нет… Наверное, оставила ее на столе.

Ральф вернулся к столику. Под его посланием Лоис торопливой скорописью приписала:

В 1989 году вы родили ребенка и отдали его на усыновление. Приют Святой Анны в Провиденсе, штат Род-Айленд. Зои, пойдите к врачу, пока не поздно. Это не шутка. И не фокус. Мы знаем, что говорим.

— Ну и ну, — сказал Ральф, догнав ее. — Это напугает ее до смерти.

— Если она отправится к врачу до того, как у нее лопнет печенка, мне наплевать.

Он кивнул, и они вышли на улицу.

6

— Ты узнала про ее ребенка, нырнув в ее ауру? — спросил Ральф, когда они шли по усыпанной листвой парковочной площадке.

Лоис кивнула. За стоянкой вся западная сторона Дерри сверкала ярким калейдоскопом цветов. Он возвращался — сильно, теперь очень сильно, — этот потаенный свет, струившийся вверх и вверх. Ральф вытянул руку и коснулся кузова своей машины. Дотрагиваться до него было все равно как пробовать на вкус густую микстуру от кашля с ликерной добавкой.

— Не думаю, чтобы я забрала очень много от ее… ее штуковины, — сказала Лоис, — но это было так, словно я проглотила ее всю.

Ральф вспомнил, что он читал не так давно в каком-то научном журнале.

— Если каждая клетка в нашем организме содержит полный срез информации о том, как мы сделаны, — сказал он, — то почему бы каждой частичке чьей-то ауры не содержать полной светокопии того, что мы есть?

— Звучит как-то не очень научно, Ральф.

— Пожалуй, не очень.

Она стиснула его ладонь и улыбнулась:

— Однако все-таки похоже на правду.

Он усмехнулся в ответ.

— Ты тоже должен взять немного, — сказала она. — Это по-прежнему кажется мне неправильным — вроде воровства, — но если ты не сделаешь этого, думаю, заснешь прямо на ходу.

— Как только смогу. Сейчас я только хочу поскорее оказаться в Хай-Ридж.

Однако стоило ему сесть за руль, как его рука отдернулась от ключа зажигания, как только он дотронулся до него.

— Ральф? В чем дело?

— Ни в чем… Во всем. Я не могу так вести машину. Мы врежемся в телеграфный столб или въедем в чью-нибудь гостиную.

Он глянул в небо и увидел одну из тех громадных птиц — на сей раз прозрачную, — сидевшую на тарелке спутниковой антенны, установленной на крыше дома напротив стоянки. Тонкая лимонного цвета дымка поднималась от ее сложенных доисторических крыльев.

Ты действительно видишь ее? — с сомнением спросила какая-то часть его разума. Ты уверен в этом, Ральф? Ты правда уверен?

«Еще как вижу. К счастью или к несчастью, но я ее вижу. Хотя если даже когда-нибудь и бывает уместно видеть такое, то явно не сейчас».

Он сосредоточился и услышал уже знакомый внутренний щелчок в глубине мозга. Птица исчезла, как образ призрака на телеэкране. Тепло мерцающая палитра красок, раскинувшихся в утреннем воздухе, утратила резонанс. Ральф продолжал воспринимать эту иную часть мира достаточно долго, чтобы увидеть, как цвета сливались друг с другом, образуя яркую серо-голубую пелену, которую он впервые увидел в тот день, когда зашел в «От обеда до заката» с Джо Уайзером выпить кофе и съесть пирог, а потом пелена тоже исчезла. Ральф ощутил почти непреодолимое желание свернуться в клубок, подложить руку под голову и заснуть. Вместо этого он начал делать долгие медленные вдохи, с каждым разом вдыхая воздух в легкие чуть глубже, а потом повернул ключ зажигания. Мотор ожил с ревом, сопровождаемым тем щелкающим звуком. Теперь он был гораздо громче.

— Что это? — спросила Лоис.

— Не знаю, — сказал Ральф, хотя полагал, что знает — или рулевая тяга, или поршень цилиндра. В любом случае, если не исправить это, у них будут неприятности. Наконец звук начал стихать, и Ральф нажал на сцепление. — Ты только толкни меня посильнее, Лоис, если увидишь, что я клюю носом.

— Можешь на меня рассчитывать, — сказала она. — А теперь поехали.

Глава 21

1

Закусочная «Данкин донатс» на Ньюпорт-авеню была похожа на веселую церквушку из розового сахара в окружении унылых, однообразных домов возле шоссе. Большинство из них были построены в одном и том же году — 1946-м — и теперь разваливались. Это и был Олд-Кейп, где бамперы старых машин с прикрученными проволокой глушителями и треснувшими ветровыми стеклами были утыканы наклейками вроде НЕ ВЗЫЩИТЕ, Я ГОЛОСОВАЛ ЗА ПЕРО и ВСЕГДА ПОДДЕРЖИМ НСА[65], где ни один дом не обходился без по меньшей мере одного мотоцикла, торчащего на унылой лужайке, где девчонки становятся взрывоопаснее динамита в шестнадцать лет и очень часто превращаются в толстозадых, тусклоглазых мамаш с тремя детьми к двадцати трем.

Двое мальчишек на светящихся, как флуоресцентные лампы, велосипедах с экстравагантными, похожими на изогнутые обезьяньи хвосты рулями выписывали круги на автостоянке, пересекая дорожки друг друга с ловкостью, свидетельствующей о солидном опыте в видеоиграх и возможной в будущем хорошо оплачиваемой профессии авиадиспетчеров… Если им, конечно, удастся держаться подальше от кокаина и автомобильных катастроф. Оба носили свои кепки задом наперед. Ральф мельком прикинул, почему они не в школе в пятницу утром или по крайней мере не на пути в школу, и решил, что ему наплевать. Наверное, им тоже.

Вдруг два велосипеда, с такой легкостью до этого момента разъезжавшиеся друг с другом, столкнулись. Оба парня упали на мостовую и почти тут же вскочили на ноги.

Ральф с облегчением увидел, что никто не пострадал; их ауры даже не мигнули.

— Сыкун чертов! — раздраженно крикнул парень в майке «Нирвана» своему дружку. Ему было лет одиннадцать. — Что с тобой стряслось? Ездишь, как старый пердун!

— Я что-то слышал, — сказал другой, напяливая кепку на свои грязно-светлые волосы. — Так здорово бухнуло. Ты что, хочешь сказать, что не слышал? Да ну-у-у-у!

— Ни хрена я не слышал, — буркнул парнишка в «Нирване». Он вытянул вперед свои ладони — теперь грязные (или, быть может, чуть грязнее, чем прежде) и слегка расцарапанные. — Смотри, ездок хренов!

— Будешь жить, — пожал плечами его дружок.

— Ага, но… — Парнишка в «Нирване» заметил Ральфа, прислонившегося к ржавой туше своего «олдсмобила», засунув руки в карманы, и наблюдавшего за ними. — На что ты, мать твою, уставился?

— На тебя и на твоего дружка, — сказал Ральф. — А больше ни на что.

— Больше ни на что, да?

— Ага… И только.

Парнишка в «Нирване» глянул на своего приятеля, а потом снова перевел взгляд на Ральфа. В глазах его мерцала такая откровенная подозрительность, которую, как Ральф знал по опыту, можно было встретить лишь здесь, в Олд-Кейп.

— Какие-то проблемы?

— Не у меня, — сказал Ральф. Он вдохнул порядочно от красно-коричневой ауры мальчишки в «Нирване» и теперь чувствовал себя суперменом на скоростной трассе. И еще он чувствовал себя приставалой к детишкам. — Я просто думал, что, когда я был мальчишкой, мы не разговаривали, как ты со своим приятелем.

— Да? — Парнишка в «Нирване» смерил его нахальным взглядом. — И как же вы разговаривали?

— Точно не помню, — сказал Ральф, — но не думаю, что это звучало похоже на ваш пустой треп. — Он отвернулся от них, когда хлопнула стеклянная дверь закусочной. Из «Данкин донатс» вышла Лоис, в каждой руке держа по большому термосу с кофе. Мальчишки тем временем вскочили на свои светящиеся велики и покатили прочь; парнишка в «Нирване» оглянулся и кинул через плечо последний подозрительный взгляд на Ральфа.

— Ты можешь пить это и одновременно вести машину? — спросила Лоис, протягивая ему термос с кофе.

— Думаю, да, — сказал Ральф, — но на самом деле мне больше не нужен кофе. Со мной все в порядке, Лоис.

Она проводила взглядом двух мальчишек и кивнула:

— Поехали.

2

Мир полыхал вокруг них, пока они съезжали с шоссе № 33 и направлялись туда, где когда-то были Сады Барретта, и им не нужно было скользить ни на дюйм вверх по лестнице восприятия, чтобы видеть это буйство красок. Город исчез из виду, и они ехали через молодой лесок, горящий красками осени. Небо голубой равниной простиралось над дорогой, и тень «олдсмобила» мчалась рядом с ними, мелькая по листьям и веткам.

— Господи, это так красиво, — сказала Лоис. — Правда, красиво, Ральф?

— Да. Здорово.

— Знаешь, чего я хочу? Больше всего на свете?

Он отрицательно качнул головой.

— Чтобы мы могли просто съехать на обочину, остановиться, выйти и погулять по лесу. Найти полянку, посидеть на солнышке и посмотреть на облака. Ты бы сказал: «Посмотри на это, Лоис, оно похоже на лошадь». А я бы сказала: «Взгляни вон на то, Ральф, это вылитый человек с метлой». Как бы было здорово, правда?

— Да, — сказал Ральф. Слева открылась узкая прогалина в лесу; столбы высоковольтной линии электропередачи спускались со склона как солдаты. Провода высоковольтки сверкали серебром между ними под лучами утреннего солнца, тонкие, как паутинки. Основания столбов зарывались в медные наносы красного сумаха, и, взглянув вверх, над прогалиной Ральф увидел ястреба, скользящего на воздушном потоке, таком же невидимом, как мир аур. — Да, — повторил он, — это было бы здорово. Может, нам даже удастся когда-нибудь сделать это. Но…

— Но что?

— Если я начинаю, я действую стремительно, чтобы успеть потом что-то еще, — сказал Ральф.

Она слегка изумленно уставилась на него:

— Что за жуткая мысль!

— Ага. Думаю, самые верные мысли действительно жуткие. Это из сборника стихов под названием «Кладбищенские ночи». Его дал мне Дорранс Марстеллар в тот самый день, когда он пробрался наверх, в мою квартиру, и положил баллончик с газом в карман моего пиджака.

Он глянул в зеркало заднего обзора и увидел как минимум две мили шоссе 33, простиравшегося за ними, — черная полоса, прорезающая полыхающий красками лес. Луч солнца вспыхнул на хромированной поверхности. Машина. А может быть, две или три. И быстро догоняют.

— Старина Дор? — изумилась она.

— Да. Знаешь, Лоис, я думаю, он тоже часть всего этого.

— Может быть, и так, — сказала Лоис. — И если Эд — особый случай, может, Дорранс — тоже особый.

— Да, это приходило мне в голову. Самое интересное в нем — я имею в виду старину Дора, а не Эда — то, что, по-моему, ни Клото, ни Лахесис о нем не знают. Он словно из совершенно другой местности.

— Что ты хочешь сказать?

— Я сам не уверен. Но ни мистер К., ни мистер Л. ни разу не упомянули о нем, и это… Это кажется мне…

Он взглянул в зеркало. Там появилась четвертая машина, едущая на большой скорости, и он увидел синие мигалки на крышах первых трех. Полицейские машины. Направляются в Ньюпорт? Нет, скорее чуть поближе.

Может быть, они гонятся за нами, подумал Ральф. Может быть, внушение Лоис дамочке Ричардс, чтобы она забыла про нас, не сработало.

Но стала бы полиция отправлять четыре патрульные машины за двумя престарелыми в такой ржавой рухляди, как «олдсмобил» Ральфа? Ральф так не думал. Вдруг в его мозгу вспыхнуло лицо Элен. Он почувствовал, как у него засосало в желудке, и вывел «олдс» на обочину.

— Ральф? Что… — Но тут же она услыхала нарастающее завывание сирен и круто повернулась на сиденье, а глаза ее расширились от ужаса. Первые три полицейских автомобиля с ревом пронеслись мимо них, выжимая больше восьмидесяти миль в час, обдав тачку Ральфа гравием и пустив хрустящие опавшие листья в пляску безумных дервишей у себя в кильватере.

— Ральф, — почти заорала она. — Что, если это в Хай-Ридж? Там Элен! Там Элен с ребенком!

— Я знаю, — сказал Ральф, и, когда четвертая машина промчалась так близко от них, что «олдсмобил» качнулся на рессорах, он почувствовал, как снова произошел тот внутренний щелчок. Ральф потянулся к рычагу переключения передач, а потом его рука застыла в воздухе за три дюйма до него. Его взгляд застыл на горизонте. Грязное пятно там было более призрачным, чем отвратительный черный зонт, который они видели висящим над Общественным центром, но Ральф знал, что это та же самая штука: «мешок смерти».

3

— Быстрее! — заорала Лоис. — Поезжай быстрее, Ральф!

— Не могу, — сказал он. Зубы его были крепко сжаты, и слова вышли сдавленными. — Больше из нее не выжать. — И еще, не стал он добавлять, с такой скоростью я не ездил тридцать пять лет. И я боюсь до смерти.

Стрелка спидометра дрожала в волоске от отметки 80; лес пролетал мимо смесью красных, желтых и бордовых полос; двигатель под капотом уже не просто щелкал, а грохотал, словно целый кузнечный цех. Несмотря на это, трио полицейских патрульных машин, которое Ральф раньше видел в зеркале, быстро приближалось.

На дороге впереди показалась крутая выбоина. Вопреки всем инстинктам Ральф не поставил ногу на тормоз. Он снял ее с педали газа, когда они въехали в канавку, а потом снова вдавил в пол, почувствовав, что задняя часть зависла в воздухе. Теперь он сидел, изо всех сил вцепившись в руль, крепко закусив нижнюю губу верхними зубами, с широко раскрытыми и вытаращенными глазами под серебристым прямоугольником сдвинутых бровей. Покрышки задних колес взвыли, и Лоис рухнула на него, шаря рукой по спинке своего сиденья, чтобы найти за что ухватиться. Ральф потными пальцами сжимал рулевое колесо и ждал, что машина застрянет. Однако «олдс» был одним из последних детройтских дорожных чудовищ — широким и тяжелым, с низкой посадкой. Он одолел выбоину, и Ральф увидел вдалеке слева красный фермерский домик. За ним стояли два сарая.

— Ральф, вон поворот!

— Вижу.

Их настигла новая упряжка полицейских машин — они шли на обгон. Ральф прижался как можно ближе к обочине, молясь, чтобы они не задели его на такой скорости. Они не задели; подлетели вплотную, бампер в бампер, рванулись влево и стали взбираться вверх по пологому холму, ведущему к Хай-Ридж.

— Держись, Лоис.

— Держусь, держусь, — пробормотала она.

«Олдс» едва не занесло, когда Ральф свернул налево, на дорогу, которую они с Кэролайн всегда называли Садовой. Если бы узкая проселочная дорога была заасфальтирована, большая тачка, должно быть, перевернулась бы, как каскадерская машина в каком-нибудь боевике. Однако асфальта не было, и вместо того, чтобы перекувырнуться, «олдс» неуклюже забуксовал, вздымая сухие волны пыли. Лоис издала тонкий задыхающийся вскрик, и Ральф кинул на нее быстрый взгляд.

— Поезжай! — нетерпеливо махнула она рукой, указывая на дорогу впереди, так похожая в этот момент на Кэролайн, что Ральфу показалось, будто он видит привидение. Он подумал, как бы отреагировала Кэрол, которая за последние пять лет своей жизни только и делала, что подгоняла его на шоссе, на этот маленький кросс за городом. — Не обращай на меня внимания, следи за дорогой!

Еще больше полицейских машин сворачивало теперь на Садовую дорогу. Сколько их было всего? Ральф не знал — он сбился со счета. Может быть, дюжина. Он стал забирать правее, пока оба правых колеса «олдсмобила» не очутились на самом краю поганой на вид канавы, и полицейские — три машины с золотыми буквами ПОЛИЦИЯ ДЕРРИ на боках и две патрульные тачки полиции штата — промчались мимо, окатив их грязью и щебенкой. Лишь на мгновение Ральф ухватил взглядом силуэт полицейского в форме, высунувшегося из одной из машин полиции Дерри и машущего им рукой, а потом «олдс» заволокло желтым облаком пыли. Ральф подавил сильное желание надавить на тормоз, подумав об Элен и Нат. Мгновение спустя он снова смог видеть — по крайней мере смутно. Первая группа полицейских машин была уже на середине холма.

— Легавый махнул тебе, чтобы ты убирался, да? — спросила Лоис.

— Еще бы.

— Они даже близко нас не подпустят. — Она уставилась на черное пятно на верхушке холма, и ее широко раскрытые глаза излучали отчаяние.

— Мы подъедем насколько будет нужно. — Ральф кинул взгляд в зеркало, ожидая увидеть новые машины, но не увидел ничего, кроме висевших в воздухе клубов дорожной пыли.

— Ральф?

— Что?

— Ты поднялся наверх? Видишь цвета?

Он быстро взглянул на нее. Она по-прежнему выглядела очень красивой и потрясающе молодой, но не было никаких признаков ее ауры.

— Нет, — сказал он. — А ты?

— Не знаю. Я по-прежнему вижу это. — Она указала через стекло на темное пятно на вершине холма. — Что это такое? Если это не «мешок смерти», то что?

Он открыл рот, чтобы сказать ей, что это дым и там, наверху, может гореть только одно, но прежде чем он успел выговорить хоть одно слово, из-под капота «олдсмобила» раздался жуткий треск. Капот вздрогнул и даже промялся в одном месте, словно его вдавил внутрь чей-то злобный кулак. Машина одним рывком дернулась вперед, словно икнув, потом зажглись красные аварийные огни и мотор заглох.

Ральф подвел машину к обочине, и, когда правые колеса заехали за кромку и тачка боком нырнула в канаву, у него возникло сильное и ясное ощущение, что он сейчас завершил свое последнее турне в качестве водителя автомобиля. Эта мысль не вызывала абсолютно никакого сожаления.

— Что случилось? — почти заорала Лоис.

— У нас вылетел поршень, — сказал он. — Похоже, нам придется тащиться пешком на этот холм, Лоис. Вылезай с моей стороны, чтобы не искупаться в грязи.

4

С запада дул легкий ветерок, и, как только они вылезли из машины, с вершины холма сильно потянуло дымом. Не обсуждая этого, они двинулись вперед быстрым шагом, держась за руки — им предстояло одолеть последнюю четверть мили. Когда они увидели патрульную машину полиции штата, перегородившую дорогу на верхушке холма, клубы дыма уже поднимались над деревьями, а Лоис здорово задыхалась.

— Лоис? С тобой все в порядке?

— Нормально, — выдохнула она. — Просто лишний вес…

Пах-пах-пах: пистолетные выстрелы за машиной, пере городившей дорогу. За ними последовал звук, похожий на торопливый хриплый кашель, который Ральф легко узнал по репортажам в телевизионных новостях о гражданских войнах в странах «третьего мира» и о дорожных перестрелках в американских городках третьего сорта: скоростная стрельба из автоматического оружия. Снова пистолетные выстрелы, а потом более громкий и грубый лай винтовки. За ним последовал вопль боли, заставивший Ральфа зажмуриться и вызвавший у него желание заткнуть уши. Ему показалось, что это женский крик, и он вдруг вспомнил то, что начисто выпало из его памяти: фамилия женщины, о которой упоминал Лейдекер. Маккей. Сандра Маккей.

Эта мысль, пришедшая так неожиданно, наполнила его беспричинным ужасом. Он попытался убедить себя в том, что кричать мог кто угодно — даже мужчина, ведь мужики порой кричат женскими голосами, когда они ранены, — но все равно он знал. Это она. Это они. Психопаты Эда. Они напали на Хай-Ридж.

Рев сирен за ними. Запах дыма, теперь еще сильнее. Лоис глядела на него с испугом и отчаянием и все еще задыхалась. Ральф глянул на верхушку холма и увидел серебристый почтовый ящик, стоявший на обочине. На нем, конечно, не было названия; женщины, управлявшие Хай-Ридж, делали все возможное, чтобы сохранять анонимность, — здорово же им это помогло сегодня. Флажок почтового ящика был поднят — знак для почтальона, что кто-то кинул письмо. Это заставило Ральфа вспомнить о письме, которое послала Элен ему из Хай-Ридж — осторожное письмо, но тем не менее полное надежды.

Еще выстрелы. Свист отлетающих рикошетом пуль. Звон разбитого стекла. Рев — возможно, от злобы, но скорее всего от боли. Голодный треск горячих языков пламени, пожирающих сухое дерево. Завывание сирен. И темные испанские глаза Лоис, уставившиеся на него, потому что он был мужчиной, а ее воспитали в вере в то, что мужчины знают, как вести себя в таких ситуациях.

Тогда делай что-нибудь, заорал он себе. Ради всего святого, делай что-нибудь!

Но что? Что?

— ПИКЕРИНГ! — проревел усиленный раструбом голос за тем местом, где дорога врезалась в рощу молодых канадских елей размером с рождественские елочки. Теперь Ральфу стали видны красные искры и оранжевые языки пламени в сгустившемся дыму, поднимавшемся над елями. — ПИКЕРИНГ, ТАМ ВНУТРИ ЖЕНЩИНЫ! ДАЙ НАМ СПАСТИ ЖЕНЩИН!

— Он знает, что там женщины, — пробормотала Лоис. — Разве они не понимают, что он знает это? Они что, дураки, Ральф?

Странный прерывистый крик прозвучал в ответ легавому с рупором, и у Ральфа ушла секунда или две на то, чтобы понять, что крик этот на самом деле был дребезжащим смехом. Раздалась еще одна автоматная очередь. Ей ответил шквал пистолетных и ружейных выстрелов.

Лоис холодными пальцами стиснула его ладонь:

— Что нам делать, Ральф? Что нам теперь делать?

Он поглядел на клубящийся серо-черный дым над деревьями, потом вниз, на взбирающиеся на холм полицейские машины — на этот раз их было около полудюжины, — и, наконец, снова на бледное, напряженное лицо Лоис. В мозгу у него слегка прояснилось — не совсем, но достаточно, чтоб сообразить, что есть лишь один ответ на ее вопрос.

— Идти наверх, — сказал он.

5

Щелк! — и языки пламени, мелькающие над рощей канадских елей, из оранжевых стали зелеными. Голодный треск огня стал приглушенным, словно звук хлопушек, взрывающихся в закрытой коробке. Все еще держа Лоис за руку, Ральф повел ее вокруг переднего бампера патрульной машины полиции штата, оставленной для блокировки шоссе.

Новоприбывшие полицейские тачки тормозили возле этого препятствия. Мужчины в синей униформе выскакивали из них, казалось, раньше, чем машины успевали затормозить. У некоторых полицейских были обрезы, и почти на всех были пухлые черные жилеты. Один из них промчался сквозь Ральфа, прежде чем тот успел отскочить в сторону, как порыв теплого ветра: молодой паренек по имени Дэвид Уилберт, подозревающий, что его жена крутит любовную интрижку со своим шефом в офисе фирмы по купле-продаже недвижимости, где работает секретаршей. Однако проблема жены отошла на задний план (по крайней мере временно) под давлением почти непреодолимого желания Дэвида Уилберта помочиться и настойчивой испуганной скороговорки, извивавшейся в его мозгу как змейка:

[Ты не опозоришься, ты не опозоришься, нет-нет-нет, не опозоришься.]

— ПИКЕРИНГ! — заревел усиленный динамиком голос, и Ральф обнаружил, что почти чувствует слова на вкус у себя во рту, как маленькие серебряные капсулки. — ТВОИ ДРУЗЬЯ МЕРТВЫ, ПИКЕРИНГ! БРОСАЙ ОРУЖИЕ И ВЫХОДИ ВО ДВОР! ДАЙ НАМ СПАСТИ ЖЕНЩИН!

Ральф и Лоис, невидимые для людей, бегающих вокруг них, срезали угол и вышли к скоплению полицейских машин, припаркованных в том месте, где шоссе переходило в подъездную дорожку, обрамленную с обеих сторон красивыми ящичками с яркими цветами.

Женская рука важна во все века, подумал Ральф.

Подъездная дорожка вела в передний дворик белого фермерского дома, которому было по меньшей мере лет семьдесят. Он был трехэтажный, с двумя крыльями и длинной террасой, идущей вдоль всего здания; с нее открывался потрясающий вид на запад, где в утреннем свете вздымались тускло-голубые горы. Дом на фоне мирного пейзажа когда-то служил семейству Барретт и их яблочному бизнесу, а с недавних пор стал пристанищем для десятков избитых и напуганных женщин, но Ральфу было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что с сегодняшнего утра в этом доме уже никто жить не будет. Южное крыло дома было охвачено огнем, перекинувшимся на ту сторону террасы; языки пламени вылетали из окон, сладострастно лизали карнизы, взметая вверх горящие лоскутья дранки. В дальнем конце террасы он увидел горящее плетеное кресло-качалку. До половины связанный шарф висел на одной из ручек кресла; торчащие из него спицы раскалились добела. Где-то вызванивал повторяющуюся сумасшедшую мелодию колокольчик.

Мертвая женщина в зеленом комбинезоне и расстегнутой куртке лежала вниз головой на ступеньках крыльца, уставясь в небо через испачканные в крови стекла очков. В волосах у нее была грязь, в руке — пистолет, и рваная черная дыра в туловище. На поручнях в северном конце террасы повис мужчина, касаясь ботинком газонокосилки. Он тоже был в комбинезоне и защитной куртке. На клумбе под ним валялась автоматическая винтовка с торчащим из нее рожком магазина. Кровь стекала по его пальцам и капала с ногтей. Для Ральфа капли крови выглядели черными и мертвыми.

Фелтон, подумал он. Если полицейские все еще орут на Чарли Пикеринга — если Пикеринг там, внутри, — тогда этот должен быть Фрэнком Фелтоном. А как насчет Сюзан Дэй? Эд сейчас где-то на побережье — Лоис, кажется, уверена в этом, и, по-моему, она права, — но что, если Сюзан Дэй там? Господи, неужели это возможно?

Он полагал, что да, но сейчас это не имело значения. Элен и Натали почти наверняка находились в доме с Бог знает сколькими еще беспомощными, обезумевшими от ужаса женщинами — вот что было важно.

Изнутри дома раздался звон бьющегося стекла, а вслед за ним тихий взрыв, прозвучавший почти как вздох. Ральф увидел, как новые языки пламени заплясали за стеклянными панелями входной двери.

Коктейли Молотова, подумал он. В конце концов Чарли Пикерингу удалось швырнуть парочку. Как же ему повезло.

Ральф не знал, сколько легавых скорчилось за машинами, припаркованными в начале подъездной дорожки, — похоже, не меньше тридцати, — но он сразу же засек тех двоих, которые в свое время арестовывали Эда Дипно. Крис Нелл съежился за передним колесом ближайшей к дому полицейской машины Дерри, а рядом с ним на одном колене стоял Джон Лейдекер. Рупор был у Нелла, и, когда Ральф с Лоис подошли к опорному пункту полицейских, Нелл вопросительно взглянул на Лейдекера. Лейдекер кивнул, указал на дом, а потом вытянул ладони к Неллу в жесте, который Ральф расшифровал без труда: будь осторожен. Но в ауре Криса Нелла он прочел нечто более обескураживающее — молоденький полицейский был слишком возбужден, чтобы соблюдать осторожность. Слишком распален. И в ту же секунду, словно из-за мысли Ральфа, аура Нелла начала менять цвет. Из бледно-голубого она стала темно-серой, а потом с кошмарной быстротой — мертвенно-черной.

— СДАВАЙСЯ, ПИКЕРИНГ! — проорал Нелл, не зная, что он уже мертвец, хотя пока и дышит.

Замотанный проволокой приклад автоматической винтовки разбил изнутри окно на нижнем этаже северного крыла и снова скрылся. В то же мгновение над входной дверью взорвался веер света, окатив крыльцо осколками стекла. Пламя с ревом вырвалось из прорехи. Секундой позже сама дверь дрогнула и распахнулась, словно ее толкнула невидимая рука. Нелл высунулся дальше, быть может, решив, что стрелок наконец одумался и собирается сдаться.

Ральф, крича: [Тяни его назад, Джонни! ТЯНИ ЕГО НАЗАД!]

Винтовка снова высунулась из окна, на этот раз стволом вперед.

Лейдекер потянулся к воротнику Нелла, но слишком медленно. Автоматическая винтовка издала серию торопливых кашляющих звуков, и Ральф услышал металлическое щелк-щелк-щелк — пули пробивали дырки в тонкой стали полицейской машины. Аура Криса Нелла теперь была совершенно черной — она превратилась в «мешок смерти». Когда пуля впилась ему в шею, он дернулся в сторону, разорвав хватку Лейдекера и растянувшись на переднем дворике с конвульсивно дергающейся ногой. Мегафон вывалился из его руки, успев издать короткий вопль. Какой-то полицейский, прячущийся за другой машиной, вскрикнул от изумления и ужаса. Крик Лоис был намного громче.

Новые пули защелкали по земле рядом с Неллом, а потом проделали несколько маленьких черных отверстий в его голубых форменных брюках, обтягивающих бедра. Ральф смутно видел человека внутри окутавшего его «мешка смерти»; тот делал судорожные попытки перевернуться и встать. Что-то жуткое было в этой борьбе — Ральфу казалось, он следит за животным, попавшимся в сеть, раскинутую в мелкой грязной воде.

Лейдекер высунулся из-за полицейского автомобиля, и его пальцы погрузились в черную оболочку, окутывающую Криса Нелла, и Ральф услышал голос старины Дора:

«Я бы на твоем месте не стал больше до него дотрагиваться. Мне не видно твоих рук».

Лоис: [Не надо! Не трогай его, он мертв, он уже умер!]

Торчавшая из окна винтовка начала двигаться вправо. Ствол неторопливо нацелился на Лейдекера; целившийся не обращал внимания на свист пуль, обрушившихся на него от других полицейских, — они его явно не задели. Ральф поднял правую руку и резко опустил ее в знакомом приеме карате, но на этот раз вместо клина света с его пальцев сорвалось что-то похожее на большую синюю каплю. Она окутала лимонную ауру Лейдекера как раз в тот момент, когда высовывающаяся из окна винтовка плюнула огнем. Ральф увидел, как две пули ударились в дерево справа от Лейдекера, выбили кусочки коры и оставили черные дырки в желтовато-белом стволе ели. Третья ударилась прямо в синее покрывало, окутавшее ауру Лейдекера, — Ральф засек мгновенную темно-красную вспышку прямо у левого виска детектива и услышал тихий вой, когда пуля или отрикошетила, или скользнула по синему «конверту», как гладкий камень скользит по поверхности пруда.

Лейдекер затащил Нелла за машину, взглянул на него, а потом распахнул дверцу и нырнул на переднее сиденье. Ральф больше не мог видеть его, но слышал, как он орет на кого-то по радио, спрашивая, куда, мать его, подевались машины «скорой помощи».

Снова звук бьющегося стекла, и Лоис, судорожно вцепившись в руку Ральфа, указывала на что-то — кирпич, влетевший на передний дворик. Он вылетел из одного из узких полуподвальных окошек, расположенных в основании северного крыла. Эти окна были почти скрыты из виду за цветочными клумбами, окружавшими дом.

— Помогите! — раздался крик из разбитого окна, как раз когда человек с винтовкой стал рефлекторно стрелять по кирпичу, вышибая из него клубы красноватой пыли и расщепив его на три неровных кусочка. Ни Ральф, ни Лоис никогда раньше не слышали, чтобы этот голос срывался на крик, но оба тут же узнали его; это был голос Элен Дипно. — Пожалуйста, помогите! Мы в подвале! У нас дети! Пожалуйста, не дайте нам сгореть заживо, У НАС ДЕТИ!

Ральф и Лоис взглянули друг на друга вытаращенными глазами и ринулись к дому.

6

Две фигуры в форме, больше похожие в своих раздутых жилетах на футбольных судей, чем на легавых, выскочили из-за одной из патрульных машин и побежали, не прячась, к крыльцу с винтовками под мышкой. Когда они пересекали дворик по диагонали, всклокоченный Чарли Пикеринг высунулся из своего окна, все еще дико хохоча. На него обрушился бешеный шквал огня, окативший его щепками оконной рамы и сбивший ржавую решетку над его головой — она ударилась о крыльцо с глухим бонннк, — но ни одна пуля не коснулась его.

Как они умудряются не задеть его? — подумал Ральф, когда они с Лоис взбирались на крыльцо, к лимонным языкам пламени, вырывавшимся из открытой парадной двери. Господи Иисусе, они же стреляют почти в упор, как же они ухитряются мазать?

Но он знал как… И почему. Клото говорил им, что и Атропоса, и Эда Дипно окружили силы хотя и злобные, однако защищающие их. Разве не могли эти силы позаботиться сейчас о Чарли Пикеринге, как и сам Ральф позаботился о Лейдекере, когда тот высунулся из-за полицейской машины, чтобы затащить обратно своего умирающего товарища?

Пикеринг открыл огонь по полиции штата, переключив винтовку на автоматическую стрельбу. Он целился низко, по ногам, чтобы не попасть в бронежилеты, которые были на них. Один из них рухнул бесформенной грудой; второй пополз обратно тем же путем, каким добежал сюда, вопя на ходу, что его задело, его задело, мать твою, здорово задело.

— Шашлык! — крикнул в окно Пикеринг своим визгливым, хохочущим голосом. — Шашлык! Шашлык! Святая поджарка! Пали этих сук! Божий огонь! Божий святой огонь!

Раздались другие крики — казалось, прямо из-под ног Ральфа, — и, посмотрев вниз, он увидел страшную картину: хаотическое переплетение аур струилось вверх из щелей между досками крыльца, как пар; разнообразие их цветов сглаживало кроваво-красное мерцание, поднимавшееся вместе с ними и… окутывавшее их. Это кроваво-красное облако было не совсем таким, как грозовая туча, образовавшаяся над дравшимися перед «Красным яблоком» Зеленым и Оранжевым мальчишками, но той же породы; единственная разница между ними заключалась в том, что это было порождено не злобой и агрессией, а страхом.

— Шашлык! — вопил Чарли Пикеринг и добавлял еще что-то насчет убийства дьявольских шлюх.

Вдруг Ральф ощутил такую ненависть к нему, какую не испытывал ни к кому в своей жизни.

[Пошли, Лоис; пойдем разберемся с этим засранцем.]

Он взял ее за руку и потащил за собой в горящий дом.

Глава 22

1

Дверь на крыльце открывалась в центральный коридор, ведущий от фасада дома к его задней части, и весь этот коридор сейчас лизали языки пламени. Ральфу они виделись зелеными, и когда они с Лоис прошли сквозь них, то ощутили прохладу — это было все равно что проходить сквозь толщу ментола. Треск горящего дома стал приглушенным; стрельба стала такой же отдаленной и не важной, как звук грома для плывущего под водой, и… да, вот на что это похоже, решил Ральф, — на подводное плавание. Невидимыми существами они с Лоис плыли в реке огня.

Он указал на дверной проем справа и вопросительно взглянул на Лоис. Она кивнула. Он потянулся к дверной ручке и с отвращением поморщился, когда его пальцы прошли сквозь нее. Конечно, это было к лучшему: если бы он действительно ухватил эту штуку, два верхних сустава его пальцев повисли бы на медной ручке поджаренными колбасками.

[Нам нужно пройти сквозь нее, Ральф!]

Он окинул ее оценивающим взглядом, увидел, что ее глаза полны страха и тревоги, но не паники, и кивнул. Они вместе прошли сквозь дверь, как раз когда люстра в середине коридора рухнула на пол с немузыкальным звоном осколков стекла и железной цепи.

По другую сторону двери была гостиная, и от того, что они увидели там, желудок Ральфа свела судорога ужаса. Две женщины привалились к стене под огромным плакатом Сюзан Дэй, изображенной в джинсах и рубахе в стиле Дикого Запада (НЕ ПОЗВОЛЯЙ ЕМУ НАЗЫВАТЬ ТЕБЯ БЭБИ, ЕСЛИ НЕ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ОН ОБРАЩАЛСЯ С ТОБОЙ КАК С ДУРОЧКОЙ — советовала надпись на плакате). Обеим выстрелили в голову в упор; мозги, клочья кожи и волос, осколки костей забрызгали обои в цветочек и высокие ковбойские сапоги Сюзан Дэй на плакате. Незнакомая ему женщина была беременна. Вторая — Гретхен Тиллбери.

Ральф вспомнил тот день, когда она пришла к нему домой с Элен, чтобы предупредить его и дать ему баллончик с какой-то дрянью под названием «Телохранитель»; в тот день она показалась ему красивой… Но в тот день, разумеется, ее хорошенькая головка была целехонькой, а половина ее чудесных светлых волос не была спалена выстрелом в упор. Через пятнадцать лет после того, как ей еле-еле удалось избежать смерти от руки насильника-мужа, другой мужчина приставил ствол к ее голове и отправил на тот свет. Никогда больше не расскажет она какой-нибудь другой женщине про то, как она заработала свой шрам на левом бедре.

На одно жуткое мгновение Ральфу показалось, что он сейчас потеряет сознание. Он сосредоточился и взял себя в руки, подумав о Лоис. Ее аура потемнела, став жутковатого красного цвета, и ее всю пронизывали беспорядочные черные полосы, похожие на черточки в кардиограмме человека со смертельным сердечным приступом.

[Ох, Ральф! Ох, Ральф… Боже мой!]

Что-то взорвалось в южном крыле дома с такой силой, что дверь, сквозь которую они только что прошли, рывком распахнулась. Ральф догадался, что это, должно быть, газовый баллон или несколько баллонов… Впрочем, это уже не имело значения. Из коридора в комнату влетели пылающие кусочки обоев, и он увидел, как обе занавески и остатки волос на голове Гретхен Тиллбери потянулись к дверному проему, когда огонь стал высасывать воздух из гостиной, чтобы подпитать себя. Сколько времени потребуется огню на то, чтобы превратить женщин и детей в подвале в обгорелые хрустящие мумии? Ральф не знал, но полагал, что это не имеет большого значения: люди, застигнутые там, внизу, умрут от удушья или дымового отравления гораздо раньше, чем начнут гореть.

Лоис в ужасе глядела на мертвых женщин. Слезы текли у нее по щекам. Призрачный серый свет, поднимавшийся от следов, которые они оставляли за собой, был похож на пар от сухого льда. Ральф провел ее через гостиную к закрытым двойным дверям в дальнем конце, задержался перед ними на мгновение, чтобы сделать глубокий вдох, потом обнял Лоис за талию и шагнул прямо в дерево.

Наступила секунда темноты, в которой не только его нос, но, казалось, и все тело ощутило сладкий аромат опилок, а потом они очутились в следующей комнате — самой северной во всем доме. Когда-то она, наверное, была кабинетом, но потом превратилась в комнату групповой терапии. В центре было расставлено в кружок около дюжины складных стульев. На стенах висели плакаты с изречениями вроде: Я НЕ МОГУ РАССЧИТЫВАТЬ НА ЧЬЕ-ТО УВАЖЕНИЕ, ПОКА САМА НЕ СТАНУ СЕБЯ УВАЖАТЬ. На классной доске, стоявшей возле одной стены, кто-то заглавными буквами написал: МЫ — СЕМЬЯ. ЗДЕСЬ, СО МНОЙ, МОИ СЕСТРЫ. Возле доски, у одного из восточных окошек, выходящих на крыльцо, тоже в бронежилете, напяленном на майку с собачкой Снупи, которую Ральф узнал бы где угодно, скорчился Чарли Пикеринг.

— Поджарить всех безбожниц! — заорал он. Пуля просвистела мимо его плеча; еще одна зарылась в оконную раму справа от него и выбила щепку, угодившую в одну из линз его очков в роговой оправе. Ральфу снова пришла в голову мысль, что Пикеринга кто-то ограждает от пуль, — на этот раз он почти не сомневался в этом. — Лесбийское жаркое! Дадим им попробовать их собственное лекарство! Покажем, каково оно на вкус!

[Стой на месте, Лоис, — прямо там, где сейчас стоишь!]

[Что ты собираешься делать?]

[Успокою его.]

[Не убивай его, Ральф! Пожалуйста, не убивай его!]

Почему бы и нет, злобно подумал Ральф. Я оказал бы миру большую услугу. Это было чистой правдой, но сейчас — неподходящий момент для споров.

[Хорошо, я не убью его! А теперь стой где стоишь, Лоис, — слишком много этих пуль здесь летает, чтобы мы оба рискнули спуститься вниз.]

Прежде чем она успела ответить, Ральф сосредоточился, вызвал щелчок у себя в мозгу и рухнул вниз, на Краткосрочный уровень. На этот раз все произошло столь быстро и резко, что он почувствовал себя так, словно спрыгнул со второго этажа на твердый асфальт. Часть цвета исчезла, ее заменил обрушившийся на него шум: треск огня, уже не приглушенный, а резкий и близкий; грохот выстрела из винтовки; торопливое щелканье пистолетной стрельбы. В воздухе чувствовался привкус сажи, комната плавилась от зноя. Что-то, по звуку похожее на насекомое, прожужжало у левого уха Ральфа. Ему показалось, это был «жучок» 45-го калибра.

Тебе лучше поторопиться, родной, посоветовала Кэролайн. Помни, когда пули попадают в тебя на этом уровне, они убивают.

Он помнил.

Пригибаясь, Ральф побежал к скорчившемуся спиной к нему Пикерингу. Его ноги хрустели по осколкам стекла и щепкам, но Пикеринг не обернулся. В руках у него была автоматическая винтовка, на бедре висел револьвер, а у левой ноги лежала маленькая зеленая спортивная сумка. «Молния» на сумке была расстегнута, и Ральф увидел внутри несколько винных бутылок. Из их открытых горлышек торчали мокрые тряпки.

— Убить этих сучек! — завопил Пикеринг, выпуская во двор еще одну очередь. Он оторвал магазин от винтовки и задрал свою майку, обнажив еще три или четыре рожка, засунутых за пояс. Ральф сунул руку в раскрытую спортивную сумку, схватил за горлышко одну из винных бутылок с бензином и занес ее над головой Пикеринга. В это мгновение он понял, почему Пикеринг не слышал, как он подходил: на мужике были стрелковые наушники. Не успел Ральф оценить иронию происходящего — человек, решившийся на самоубийственную акцию, заботится о собственном слухе, — бутылка раскололась при ударе о висок Пикеринга, обдав его пахучей жидкостью и осколками зеленого стекла. Пикеринг откачнулся назад, одной рукой ухватившись за пробитую в двух местах голову. Кровь показалась между его длинными пальцами — пальцами, которые должны были принадлежать пианисту или художнику, подумал Ральф, — и потекла вниз по шее. Он обернулся с широко распахнутыми безумными глазами за грязными линзами очков; его волосы встали торчком, сделав его похожим на персонаж мультфильма, пробитый сильным электрическим разрядом.

— Ты! — выкрикнул он. — Посланный дьяволом Центурион! Безбожный убийца младенцев!

Ральф подумал о двух женщинах в соседней комнате, и его снова захлестнула злоба… Только «злоба» — это мягко сказано… Слишком мягко… Он чувствовал себя так, словно нервы его полыхали огнем под кожей. В голове молотом билась мысль: Одна из них была беременна, так кто же убийца младенцев? Одна из них была беременна, так кто же убийца младенцев?…

Еще один «жучок» крупного калибра прожужжал у его лица. Ральф не заметил его. Пикеринг пытался поднять винтовку, из которой он, вне всякого сомнения, застрелил Гретхен Тиллбери и ее беременную подругу. Ральф вырвал винтовку у него из рук и наставил на него. Пикеринг заорал от страха. Этот крик разъярил Ральфа еще больше, и он забыл, что обещал Лоис. Он поднял винтовку, явно намереваясь разрядить ее в человека, который теперь жалко скорчился у стены (в тот напряженный момент никому из них не пришло в голову, что винтовка сейчас была без магазина), но прежде чем он успел нажать на курок, его отвлекла яркая вспышка света, возникшая в воздухе позади него. Сначала она была бесформенной — потрясающий детский калейдоскоп, чьи разноцветные огоньки каким-то образом вырвались из трубочки, где должны были находиться, — а потом приняла форму женщины с длинной серой газовой лентой, вздымавшейся от ее головы.

[Не убивай его!]

— Ральф, пожалуйста, не убивай его!

Еще мгновение он мог видеть классную доску и прочесть надпись, сделанную там мелом, прямо сквозь нее, а потом цвета превратились в ее одежду, волосы и кожу, когда она окончательно спустилась на этот уровень. Пикеринг уставился на нее в слепом ужасе. Он снова заорал, и ширинка его армейских защитного цвета штанов потемнела. Он сунул пальцы в рот, словно желая приглушить крик.

— Прифрак! — проорал он, не вынимая пальцев изо рта. — Хенфурион и прифрак!

Лоис не обратила на него внимания и ухватилась за ствол винтовки:

— Не убивай его, Ральф! Не надо!

Ральф неожиданно разозлился и на нее тоже:

— Ты что, рехнулась, Лоис? Совсем ничего не соображаешь? Он понимал, что делал! На каком-то уровне он понимал — я видел это в его поганой ауре!

— Это не важно, — сказала она, все еще держа винтовку так, что дуло смотрело в пол. — Не важно, что он там понимал или не понимал. Мы не должны делать то, что делают они. Мы не должны поступать как они.

— Но…

— Ральф, я хочу отпустить ствол этого ружья. Он горячий. Он жжет мне пальцы.

— Хорошо, — сказал он и отпустил винтовку одновременно с ней. Винтовка упала на пол между ними, и Пикеринг, медленно сползавший вниз по стене, с пальцами, все еще засунутыми в рот, и сверкающими остекленевшими глазами, уставленными на Лоис, ринулся к ней с быстротой жалящей кобры.

То, что затем сделал Ральф, он совершил абсолютно непреднамеренно и без всякой злобы — он действовал чисто инстинктивно, потянувшись к Пикерингу обеими руками и ухватив его лицо с двух сторон. Что-то ярко полыхнуло у него в мозгу, как только он сделал это, — что-то, по ощущениям напоминавшее линзу мощного увеличительного стекла. Он подпрыгнул на несколько уровней вверх, на долю секунды очутившись выше, чем кто-либо из них когда-то находился. В высшей точке этого прыжка он почувствовал, как страшная сила вспыхнула у него в голове и ринулась вниз, к рукам. Потом, рухнув вниз, он сам услышал звон — глухой, но интенсивный звук, очень отличавшийся от все еще продолжавших греметь ружей снаружи.

Тело Пикеринга судорожно дернулось, а ноги из-под него выбило с такой силой, что один ботинок слетел. Его ягодицы задрались, а потом брякнулись на пол. Зубы резко сомкнулись, закусив нижнюю губу, и кровь брызнула изо рта. На мгновение Ральф почти явственно разглядел крошечные голубые искры, соскакивающие с кончиков его спутанных волос. Потом они исчезли, и Пикеринг снова привалился к стене, уставясь на Ральфа и Лоис совершенно бессмысленным взглядом.

Лоис закричала. Сначала Ральфу показалось, что она кричит из-за того, что он сделал с Пикерингом, а потом он увидел, как она колотит себя руками по макушке. На нее упал кусок горящих обоев, и волосы ее объяло пламя.

Он обнял ее, сбил пламя свободной рукой, а потом накрыл ее тело своим, когда свежий шквал ружейных и винтовочных выстрелов обрушился на северное крыло дома. Одной рукой Ральф опирался на стену. Вдруг он увидел, как между средним и безымянным пальцами возникла дырочка от пули, словно в результате какого-то волшебного фокуса.

— Поднимаемся, Лоис! Поднимаемся

[сейчас же!].

Они поднялись вместе — превратились в цветной дымок перед пустыми глазами Чарли Пикеринга, а потом… исчезли.

2

[Что ты с ним сделал, Ральф? Ты на секунду исчез — был наверху, — а потом… потом он… Что ты с ним сделал?]

Она смотрела на Чарли Пикеринга в немом ужасе. Пикеринг сидел, привалясь к стене, почти в той же позе, что и две мертвые женщины в соседней комнате. Пока Ральф смотрел на него, большой розовый пузырь из слюны появился между его распустившимися губами, надулся, а потом лопнул.

Ральф повернулся к Лоис, взял ее за руки повыше локтей и нарисовал в уме картинку: распределительный щит в подвале его дома на Харрис-авеню. Руки открыли щит и быстро перевели все выключатели из положения «Вкл.» на «Выкл.». Он не был уверен, что это точно соответствовало действительности, — все случилось слишком быстро, чтобы он мог быть уверенным хоть в чем-то, — но полагал, что где-то близко.

Глаза Лоис слегка расширились, и она кивнула. Потом она взглянула на Пикеринга и снова повернулась к Ральфу:

[Он сам навлек это на себя, правда? Ты ведь сделал это не нарочно?]

Ральф кивнул, и тут новые крики раздались у них под ногами — крики, которые он наверняка слышал не ушами.

[Лоис?]

[Да, Ральф, — прямо сейчас.]

Его ладони скользнули вниз и стиснули ее руки — так они вчетвером брались за руки в больнице, — только на этот раз они отправились не вверх, а вниз, скользнув в деревянный пол, словно в бассейн с водой. Тьма вновь полоснула Ральфа по глазам как острие ножа, а потом они оказались в подвале, медленно опускаясь на грязный цементный пол. Он увидел тени труб отопления, темных от пыли, снегоочиститель, покрытый большим куском прозрачного пластика, садовое оборудование, сложенное у грязного цилиндра — по всей видимости, водонагревателя, и стоящие у стены картонные коробки — супы, бобы, соус для спагетти, кофе, туалетная бумага, пакеты для мусора. Все эти предметы немного смахивали на галлюцинации, словно они не совсем присутствовали там, и поначалу Ральф решил, что это новый побочный эффект от прыжка на другой уровень. Потом он сообразил, что виноват дым — подвал быстро наполнялся дымом.

В одном конце длинной темной комнаты сгрудились восемнадцать — двадцать человек, в основном женщины. Ральф также увидел маленького мальчика, лет четырех, прижавшегося к коленям своей матери (на лице у той виднелись затянувшиеся шрамы, возможно, следы несчастного случая, но скорее всего неслучайных побоев), девчушку, на год или два постарше, прижавшуюся личиком к животу другой женщины, и… Он увидел Элен. Она держала Натали на руках и дула в лицо малышке, словно могла так очистить воздух вокруг нее от дыма. Нат кашляла и издавала отчаянные, задыхающиеся крики. За женщинами и детьми Ральф смог разглядеть пыльный пролет ступенек, ведущих в темноту.

[Ральф? Нам нужно поскорее спуститься, да?]

Он кивнул, вызвал щелчок у себя в голове и вдруг тоже стал кашлять, вдохнув в легкие едкий дым. Они материализовались прямо перед толпой у подножия лестницы, но отреагировал на это лишь маленький мальчик, обнявший ручонками колени своей матери. В тот момент Ральф был уверен, что где-то видел этого мальчонку раньше, но понятия не имел где — тот день в конце лета, когда ребенок играл со своей матерью в Страуфорд-парке, был в данный момент самым далеким воспоминанием в его мозгу.

— Смотри, мама! — сказал мальчик, кашляя и указывая на них. — Ангелы!

Ральф услышал у себя в голове слова Клото: «Мы не ангелы, Ральф» — и ринулся сквозь сгущавшийся дым вперед, к Элен, не выпуская руки Лоис. Его глаза уже болели и слезились, и он слышал, как кашляла Лоис. Элен уставилась на него мутным, чужим взглядом — точно так же, как смотрела в августе, в тот день, когда Эд так здорово избил ее.

— Элен!

— Ральф?

— Элен, эти ступеньки! Куда они ведут?

— Что вы здесь делаете, Ральф? Как вы сюда попа… — Она согнулась пополам в судорожном приступе кашля. Натали чуть не выпала у нее из рук, и Лоис подхватила орущую малышку, прежде чем Элен успела выронить ее.

Ральф взглянул на женщину, стоявшую слева от Элен, увидел, что она еще меньше соображает, что происходит, потом снова схватил Элен и встряхнул ее:

— Куда ведут ступеньки?

Она посмотрела на лестницу через плечо.

— Выход из подвала, — сказала она. — Но это не поможет. Он… — Она снова согнулась и разразилась сухим кашлем, по звуку жутко напоминавшим треск автоматической винтовки Чарли Пикеринга. — Он заперт, — выговорила Элен. — Толстая женщина заперла его. У нее в кармане был замок. Я видела, как она навесила его. Почему она это сделала, Ральф? Откуда она знала, что мы спустимся сюда?

Куда же еще вы могли спуститься? — с горечью подумал Ральф и повернулся к Лоис:

— Взгляни, что ты можешь сделать, ладно?

— Ладно. — Она вручила ему орущую и кашляющую малышку и протолкалась сквозь маленькую толпу женщин. Насколько Ральф мог видеть, Сюзан Дэй среди них не было. В дальнем конце подвала обрушилась часть пола, выдав всплеск искр и обдав всех волной жара. Девочка, зарывшаяся личиком в живот своей матери, начала кричать.

Лоис взобралась на четыре ступеньки и протянула вперед ладони, как священник, дающий благословение. При свете кружащихся искр Ральф смутно видел наклонную тень двери, ведущей наружу. Лоис положила на нее свои ладони. Секунду ничего не происходило, а потом она на мгновение исчезла в радужном сплетении красок. Ральф услыхал резкий звук, словно аэрозольный баллончик взорвался в огне, и тут же Лоис вернулась. В это мгновение ему показалось, он видит пульсирующий белый свет прямо над ее головой.

— Что это было, мама? — спросил маленький мальчик, который раньше назвал Ральфа и Лоис ангелами. — Что это было?

Прежде чем та успела ответить, стопку занавесок на карточном столике футах в двадцати от них охватило огнем, и по лицам пойманных в ловушку женщин замелькали черные и оранжевые тени.

— Ральф! — крикнула Лоис. — Помоги мне!

Он протолкался сквозь толпу застывших женщин и поднялся по ступенькам.

— Что? — Глотку его словно смазали керосином. — Не можешь справиться?

— Я справилась, я почувствовала, как замок сломался, — в уме почувствовала, — но эта проклятая дверь слишком тяжела для меня! Придется тебе закончить. Дай мне ребенка.

Он передал ей Нат, потом вытянул руки и ощупал дверь. Она действительно была тяжелой, но Ральф сейчас работал на чистом адреналине, и, когда он уперся в нее плечом и надавил, она распахнулась. Поток яркого света и свежего воздуха ринулся вниз по узкой лестнице. В одном из любимых фильмов Ральфа подобные моменты обычно встречались криками радости и облегчения, но поначалу ни одна из очутившихся в этой ловушке женщин не издала ни звука. Они лишь молча стояли, задрав окаменевшие от изумления лица на прямоугольник голубого неба, устроенный для них Ральфом в крыше помещения, которое многие из них уже считали своей могилой.

И что они скажут потом? — спросил он себя. Если они останутся в живых, что они скажут потом? Что тощий мужчина с кустистыми бровями и дама, склонная к полноте (но с красивыми испанскими глазами), материализовались в подвале, сломали замок на наружной двери и вывели их?

Он взглянул вниз и увидел, как до странности знакомый маленький мальчик смотрит на него большими мрачными глазами. На переносице мальчугана виднелся крючкообразный шрам. Ральф догадывался, что этот мальчонка единственный по-настоящему видел их даже после того, как они спустились на Краткосрочный уровень, и Ральф почти точно знал, что он скажет потом: что спустились ангелы — ангел-мужчина и ангел-женщина — и спасли их. Получится интересный заголовок в сегодняшних новостях, подумал Ральф. Да, в самом деле. Лизетт Бенсон и Джону Киркленду это понравилось бы.

Лоис шлепнула ладонью по одному из столбиков лестничных перил:

— Давайте, ребята! Надо убраться отсюда, прежде чем огонь доберется до цистерн с горючим.

Женщина с маленькой девочкой первая сдвинулась с места. Она схватила свою плачущую девчушку на руки и побрела вверх по лестнице, плача и кашляя. За ней потянулись остальные. Маленький мальчик восхищенно уставился вверх на Ральфа, когда мать проводила его мимо. — Не волнуйся, дядя, — сказал он.

Ральф улыбнулся ему — просто не мог удержаться, — потом повернулся к Лоис и указал на ступеньки:

— Если у меня в голове еще не все перевернулось, они выходят на задний двор, за дом. Не давай им пока выходить к фасаду. Легавые вполне могут угробить половину из них, пока не поймут, что стреляют в тех самых людей, которых приехали спасать.

— Хорошо, — сказала она; и — ни единого вопроса, ни словечка, и Ральф ощутил прилив любви к ней за это. Она тут же пошла вверх по лестнице, задержавшись лишь затем, чтобы поднять Нат и подхватить одну женщину под руку, когда та споткнулась.

Теперь в подвале оставались лишь Ральф и Элен Дипно.

— Это Лоис? — спросила она его.

— Да.

— Она взяла Натали?

— Да.

Рухнул еще один большой кусок крыши подвала, взметнулись новые искры, и языки огня проворно побежали по верхним балкам к печи.

— Ты уверен? — Она схватилась за его рубашку и уставилась на него горящими, глубоко запавшими глазами. — Ты уверен, что она взяла Нат?

— Точно. А теперь пошли.

Элен огляделась и, казалось, просчитала что-то в уме. На лице ее отразился ужас.

— Гретхен! — воскликнула она. — И Меррили! Ральф, мы должны забрать Меррили, она же на седьмом месяце!

— Она наверху, — сказал Ральф, схватив Элен за руку, когда та захотела было отойти от лестницы и вернуться в горящий подвал. — И она, и Гретхен — обе наверху. Больше никого нет?

— Да, по-моему, никого.

— Хорошо. Пошли. Надо убираться отсюда.

3

Ральф и Элен вышли из подвала в облаке черно-серого дыма, как в финальном трюке первоклассного иллюзиониста. Они действительно оказались позади дома, неподалеку от бельевых веревок. Платья, брюки, нижнее белье и простыни колыхались на свежем ветерке. Пока Ральф смотрел на это, пылающая дранка упала на одну из простыней и подожгла ее. Языки пламени стали вырываться из кухонных окон. Жар был непереносим.

Элен навалилась на него, не потеряв сознания, а просто лишившись сил. Ральфу пришлось обнять ее за талию, чтобы она не рухнула. Она слабо уцепилась за его шею, пытаясь что-то сказать про Натали. Потом она увидала малышку на руках Лоис и чуть-чуть успокоилась. Ральф ухватил ее покрепче и полуотвел-полуоттащил от двери в подвал, мельком взглянув на то, что осталось от новенького навесного замка, валявшегося на земле возле двери. Замок был разорван на два куска и странным образом перекручен, словно разорван на части необычайно сильными руками.

Женщины находились футах в сорока от него, двигаясь к углу дома. Лоис стояла впереди, лицом к ним, что-то говоря и стараясь не пустить дальше. Ральф подумал, что с небольшой подготовкой и толикой везения с ними все будет в порядке, когда они пойдут; стрельба от полицейского бастиона не прекратилась, но явно стала реже.

— ПИКЕРИНГ! — раздался голос, похожий на голос Лейдекера, но так усиленный рупором, что трудно было сказать наверняка. — ПОЧЕМУ БЫ ТЕБЕ ХОТЬ РАЗ В ЖИЗНИ НЕ СЫГРАТЬ ПО-УМНОМУ И НЕ ВЫЙТИ, ПОКА ТЫ ЕЩЕ МОЖЕШЬ?

Приближались новые сирены и среди них — отчетливая трель «скорой помощи». Ральф подвел Элен к остальным женщинам. Лоис отдала ей Натали, потом повернулась в направлении усиленного рупором голоса и сложила ладони воронкой у рта.

— Эй! — заорала она. — Эй вы там, вы ме… — Она запнулась и так сильно раскашлялась, что ее едва не вырвало, когда она согнулась пополам, обхватив колени руками, со слезами, ручьем текущими из ее воспаленных от дыма глаз.

— Лоис, ты в порядке? — спросил Ральф. Уголком глаза он видел, как Элен покрывает поцелуями личико Единственной-и-Неповторимой-Малышки.

— Все нормально, — сказала Лоис, вытирая пальцами щеки. — Проклятый дым, только и всего. — Она снова сложила ладони рупором: — Вы меня слышите?

Стрельба утихла до нескольких разрозненных пистолетных щелчков. И все-таки, подумал Ральф, всего лишь одного такого слабого щелчка не в то место будет достаточно, чтобы убить ни в чем не повинную женщину.

— Лейдекер! — заорал он, сам сложив ладони рупором и приложив их ко рту. — Джон Лейдекер!

Возникла пауза, а потом усиленный мегафоном голос отдал приказ, согревший сердце Ральфа:

— ПРЕКРАТИТЬ ОГОНЬ!

Еще один щелчок, а потом тишина, нарушаемая лишь треском горящих перекрытий.

— КТО СО МНОЙ ГОВОРИТ? НАЗОВИТЕ СЕБЯ!

Но Ральф решил, что у него и без того достаточно сложностей.

— Женщины здесь, за домом! — прокричал он, теперь сам борясь с подступающим приступом кашля. — Я отправляю их за угол, к фасаду!

— НЕТ, НЕ ДЕЛАЙТЕ ЭТОГО! — ответил Лейдекер. — В ПОСЛЕДНЕЙ КОМНАТЕ НА ПЕРВОМ ЭТАЖЕ НАХОДИТСЯ ЧЕЛОВЕК С ВИНТОВКОЙ! ОН УЖЕ ЗАСТРЕЛИЛ НЕСКОЛЬКИХ ЧЕЛОВЕК!

Одна женщина при этих словах застонала и закрыла лицо руками.

Ральф как можно тщательнее прочистил свое горящее горло — в этот момент ему казалось, он отдал бы весь свой пенсионный фонд за одну бутылочку ледяной кока-колы — и крикнул в ответ:

— Не беспокойтесь о Пикеринге! Пикеринг…

Но что именно с Пикерингом? Чертовски уместный вопрос, не правда ли?

— Мистер Пикеринг без сознания! Поэтому он и перестал стрелять! — закричала Лоис.

Ральф не думал, что слова «без сознания» на самом деле подходят сюда, но это могло сойти. — Женщины выходят из-за дома с поднятыми руками! Не стреляйте! Скажите нам, что не будете стрелять!

За этим последовала секунда молчания. Потом:

— НЕ БУДЕМ, НО Я НАДЕЮСЬ, ЛЕДИ, ВЫ ОТДАЕТЕ СЕБЕ ОТЧЕТ В ТОМ, ЧТО ГОВОРИТЕ.

Ральф кивнул матери маленького мальчика:

— Идите. Вы вдвоем можете открыть этот парад.

— Вы уверены, что они не причинят нам вреда? — Зажившие шрамы на лице молодой женщины (лице, которое казалось Ральфу смутно знакомым) свидетельствовали, что вопросы о том, кто причинит или не причинит вред ей и ее сыну, до сих пор составляли огромную часть ее жизни. — Вы уверены?

— Да, — сказала Лоис, все еще кашляя и утирая слезы. — Только поднимите руки. Ты ведь умеешь это делать, правда, большой парень?

Малыш вскинул ручонки вверх с энтузиазмом опытного игрока в «полицейских и разбойников», но взгляд его сияющих глаз не отрывался от лица Ральфа.

Бледно-алые розы, подумал Ральф. Если бы я мог видеть его ауру, она была бы такого цвета. Он не знал наверняка, подсказывает ему интуиция или память, но знал, что не ошибается.

— А как же те люди внутри? — спросила другая женщина. — Что, если они станут стрелять? У них ружья — что, если они станут стрелять?

— Никакой стрельбы оттуда больше не будет, — сказал Ральф. — А теперь идите.

Мама маленького мальчика еще раз с сомнением взглянула на Ральфа, а потом на своего сынишку:

— Готов, Пат?

— Да! — ответил Пат и улыбнулся.

Его мать кивнула и подняла руку. Другой рукой она обняла сына жестом хрупкой защиты, тронувшим Ральфа прямо за сердце. Так они и пошли вокруг дома.

— Не трогайте нас! — закричала она. — Мы подняли руки, и со мной маленький мальчик! Не трогайте нас!

Остальные выждали мгновение, а потом женщина, закрывавшая лицо руками, двинулась вперед. К ней присоединилась та, что была с маленькой девочкой (теперь ребенок повис у нее на шее, но она все равно послушно держала руки поднятыми). Остальные двинулись следом с высоко поднятыми руками, большинство из них кашляли. Когда Элен хотела было завершить этот исход, Ральф дотронулся до ее плеча. Она взглянула на него покрасневшими глазами — одновременно спокойными и удивленными.

— Второй раз вы оказываетесь там, где нужны нам с Натали, — сказала она. — Вы наш ангел-хранитель, Ральф?

— Возможно, — кивнул он. — Может быть, и так. Послушай, Элен… У нас мало времени. Гретхен мертва.

Она кивнула и заплакала.

— Я знала. Я не хотела, но все равно каким-то образом знала.

— Мне очень жаль.

— День так хорошо начался, а потом они пришли… Я хочу сказать, мы нервничали, но еще много смеялись и много болтали. Мы собирались весь день готовиться к сегодняшнему выступлению. К празднику и к речи Сюзан Дэй.

— О вечере мне и надо тебя расспросить, — произнес Ральф как можно мягче. — Как ты думаешь, они все-таки будут…

— Когда они приехали, мы готовили завтрак, — продолжала она, словно не слыша его; Ральф полагал, что так оно и есть. Нат перегнулась через плечо Элен, и хотя все еще кашляла, плакать перестала. Находясь в безопасности в кольце материнских рук, она переводила исполненный живого любопытства взгляд с Ральфа на Лоис и обратно.

— Элен… — начала Лоис.

— Посмотрите! Видите его? — Элен указала на старый коричневый «кадиллак», припаркованный возле ветхого сарая, где в дни, когда Ральф и Кэролайн иногда приезжали сюда, помещался пресс для сидра; возможно, теперь сарай служил гаражом в Хай-Ридж. «Кадиллак» был в плохом состоянии — треснувшее ветровое стекло, дырявые панели, одна фара перемотана крест-накрест изоляционной лентой. Бампер был утыкан наклейками «Друзей жизни».

— Они приехали на этой машине. Объехали дом, словно хотели поставить ее в наш гараж. Думаю, это нас и одурачило. Они так уверенно объехали дом, словно жили здесь. — Она секунду разглядывала машину, а потом перевела свои покрасневшие от дыма невеселые глаза обратно на Ральфа и Лоис. — Кто-то должен был обратить внимание на наклейки на этой проклятой машине.

Ральф неожиданно вспомнил Барбару Ричардс там, в «Женском попечении», — Барбару Ричардс, которая мгновенно расслабилась, когда к ней приблизилась Лоис. Ей было не важно, что Лоис роется в своей сумочке и вытаскивает что-то; важно было то, что Лоис — женщина. За рулем «кадиллака» сидела Сандра Маккей; Ральфу не нужно было спрашивать Элен, чтобы узнать это. Они увидели женщину и не обратили внимания на наклейки. Мы — семья. Здесь, со мной, мои сестры.

— Когда Дини сказала, что вылезающие из машины люди вооружены и одеты в армейскую форму, мы подумали, она шутит. Правда, кроме Гретхен. Она велела нам как можно быстрее спуститься вниз. Потом она пошла в гостиную. Наверное, хотела вызвать полицию. Я должна была остаться с ней.

— Нет, — сказала Лоис и провела пальцами по шелковистым каштановым локонам Натали. — Ты должна была позаботиться о Нат, разве нет? И сейчас должна.

— Наверное, — глухо пробормотала Элен. — Наверное, должна. Но, Лоис, она была моей подругой. Моей подругой.

— Я знаю, родная.

Лицо Элен расползлось, как тряпка, и она стала плакать. Натали взглянула на свою мать с выражением комического изумления, а потом тоже начала реветь.

— Элен, — сказал Ральф. — Элен, послушай меня. Я должен тебя кое о чем спросить. Это очень, очень важно. Ты слушаешь?

Элен кивнула, но продолжала плакать. Ральф понятия не имел, слышит она его на самом деле или нет. Он глянул на угол дома, прикидывая, скоро ли из-за него появятся полицейские, а потом глубоко вздохнул:

— Как ты думаешь, есть шанс, что они не отменят сегодняшний сабантуй? Хоть один шанс? Ты знала Гретхен не хуже остальных. Скажи, что ты думаешь.

Элен перестала плакать и уставила на него свои неподвижные, широко распахнутые глаза, словно не могла поверить в то, что сейчас услышала. Потом эти глаза стали наливаться пугающей злобой.

— Как вы можете спрашивать? Как вы можете спрашивать о таком?

— Ну… потому что… — Он запнулся, не в силах продолжить. Меньше всего он ожидал столкнуться со злобой.

— Если они остановят нас сейчас, они победят, — сказала Элен. — Вы что, не понимаете? Гретхен мертва, Меррили мертва, Хай-Ридж сгорел дотла вместе со всем, что принадлежало некоторым из нас, и если они остановят нас сегодня, они победят.

Какая-то часть рассудка Ральфа — где-то в глубине — сделала жуткое открытие. Другая часть, которая любила Элен, дернулась, чтобы застопорить его, но дернулась слишком поздно. Ее глаза были похожи на глаза Чарли Пикеринга, когда тот сидел рядом с ним в библиотеке; ни одна разумная мысль на свете не может сделать человеческие глаза такими.

— Если они остановят нас сейчас, они победят! — выкрикнула она; Натали на ее руках заплакала сильнее. — Вы что, не понимаете? Не ПОНИМАЕТЕ, мать твою? Мы никогда не допустим этого! Никогда! Никогда! Никогда!..

Она резко вскинула свободную руку и направилась за угол дома. Ральф потянулся за ней и дотронулся кончиками пальцев до ее блузки. Вот и все.

— Не стреляйте в меня! — кричала Элен полицейским, находившимся с другой стороны дома. — Не стреляйте в меня, я из тех женщин! Я из тех женщин! Я из тех женщин!

Ральф ринулся за ней — не думая, чисто инстинктивно, — но Лоис удержала его сзади за ремень: — Лучше не ходи туда, Ральф. Ты мужчина, и они могут подумать… — Привет, Ральф! Привет, Лоис! Они оба обернулись на этот новый голос. Ральф тут же узнал его. И одновременно удивился и не удивился. Возле бельевых веревок, провисающих под весом горящих простыней и одежды, в вылинявших фланелевых брюках и старых высоких кроссовках, обмотанных изоляционной лентой, стоял Дорранс Марстеллар. Его волосы, такие же шелковистые, как у Натали (только не каштановые, а белые), развевались на октябрьском ветерке, прочесывавшем верхушку холма. Как обычно, в одной руке он держал книжку.

— Пошли, эй, — сказал он, махая им рукой и улыбаясь. — Поторопитесь. Времени осталось не много.

4

Он повел их в западном направлении от дома по заросшей сорняками, почти заброшенной тропинке. Сначала они миновали обширный огород, где весь урожай уже был собран, кроме кабачков и тыкв, потом прошли через яблоневый сад, где яблоки только созревали, а потом через густые кусты ежевики, где повсюду торчали колючки, стремившиеся разодрать их одежду. Когда они выбрались из зарослей ежевики в темную рощицу старых сосен и елей, Ральфу пришло в голову, что теперь они уже должны быть на ньюпортской стороне холма.

Дорранс шагал быстро для человека его возраста, и с его лица не сходила безмятежная улыбка. Книга, которую он нес, называлась «С любовью. Стихи. 1950–1960» и была написана человеком по имени Роберт Крили. Ральф никогда не слыхал о нем, но полагал, что мистер Крили тоже никогда не слыхал об Элморе Леонарде, Эрнесте Хэйкоксе или Луисе Л'Амуре. Он лишь один раз попытался заговорить со стариной Дором, когда они наконец добрались до скользкого и усеянного предательски острыми сосновыми иглами подножия склона. Прямо перед ним, пенясь, протекал холодный ручей.

— Дорранс, что ты здесь делаешь? Кстати, как ты вообще оказался здесь? И куда, черт возьми, мы идем?

— О, я почти никогда не отвечаю на вопросы, — широко улыбаясь, ответил старина Дор. Он оглядел ручей, потом поднял палец и указал на воду. Маленькая коричневая форель подпрыгнула в воздух, стряхнула яркие капельки с хвоста и снова плюхнулась в воду. Ральф и Лоис взглянули друг на друга с одинаковым выражением — Я в самом деле видел то, что мне сейчас показалось? — на лицах.

— Нет, нет, — продолжал Дор, сходя с берега и становясь на мокрый камень. — Почти никогда. Слишком трудно. Слишком много возможностей. Слишком много уровней… а, Ральф? Мир полон уровней, правда? Как дела, Лоис?

— Отлично, — рассеянно ответила она, следя за тем, как Дорранс переходит через ручей по нескольким удобно расположенным камням. Он расставил руки в стороны, приняв позу, делавшую его похожим на самого старого на свете акробата. Как только он добрался до противоположного берега, с холма позади них раздался… не то чтобы взрыв, а какой-то яростный всплеск.

А вот и цистерны, подумал Ральф.

Дор посмотрел на них с другой стороны ручья, улыбаясь безмятежно, как Будда. Ральф поднялся вверх на один уровень, на сей раз совершенно не собираясь этого делать и без всякого щелчка в мозгу. Цвета ворвались в день, но он почти не заметил их; все его внимание сосредоточилось на Доррансе, и почти на десять секунд он забыл дышать.

За последний месяц или около того Ральф видел множество разных аур, но ни одна из них даже близко не походила на чудесный «конверт», окутавший человека, которого Дон Визи однажды охарактеризовал как «чертовски милого, но абсолютно безмозглого старика». Аура Дорранса словно струилась сквозь призму… или радугу. Он разбрызгивал вокруг себя свет ослепительными дугами: голубой сменялся лиловым, лиловый — красным, красный — розовым, розовый — кремовым, желто-белым, как зрелый банан.

Он почувствовал, что ладонь Лоис ищет его руку, и сжал ее.

[Бог мой, Ральф, ты видишь? Ты видишь, как он красив?]

[Конечно.]

[Что он такое? Он вообще человек?]

[Не зна…]

[Прекратите, оба. Спускайтесь.]

Дорранс по-прежнему улыбался, но голос, который они услыхали в своих головах, прозвучал как приказ и отнюдь не был робким. И прежде чем Ральф сознательно сумел опустить себя вниз, он ощутил толчок. Цвета и иное качество звуков тут же исчезли.

— Сейчас на это нет времени, — сказал Дор. — Да, ведь уже полдень.

— Полдень? — переспросила Лоис. — Этого не может быть! Когда мы добрались сюда, еще не было и девяти, а с тех пор не могло пройти больше получаса!

— Время бежит быстрее, когда вы высоко, — сказал старина Дор. Он произнес это торжественно, но глаза его подмигивали. — Спросите у тех, кто попивает пивко и слушает музыку кантри в субботний вечер. Пошли! Поторапливайтесь. Часы тикают! Перебирайтесь через ручей!

Лоис пошла первой, осторожно ступая с камня на камень, разведя руки в стороны, как это делал Дорранс. Ральф двинулся следом, держа руки возле ее бедер, готовый поймать, если она хоть чуть-чуть утратит равновесие, но в конце именно он едва не свалился в ручей. Удалось избежать этого лишь ценой вымокшей по щиколотку ноги, и при этом ему почудилось, что где-то в глубине мозга прозвучал веселый смех Кэролайн.

— Ты можешь нам хоть что-нибудь сказать, Дор? — спросил он, когда они выбрались на противоположный берег. — Мы совсем заблудились.

Кстати, не только мысленно или духовно, подумал Ральф. Ему никогда в жизни не приходилось бывать в этих лесах — даже в молодые годы, когда он охотился на оленей и куропаток. Если тропинка, по которой они шли, исчезнет или старина Дор потеряет какие-то одному ему известные ориентиры — что тогда?

— Да, — немедленно отозвался Дор. — Я могу сказать тебе одну вещь, которую знаю совершенно точно.

— Какую?

— Это лучшие стихи, какие только когда-либо написал Роберт Крили, — сказал старина Дор, поднимая экземпляр книжки «С любовью», и прежде чем кто-то из них успел ответить, он повернулся и снова побрел по едва заметной тропинке, бегущей через лес на запад.

Ральф посмотрел на Лоис. Лоис взглянула на него в такой же растерянности. Потом она пожала плечами и сказала:

— Пошли. Нам лучше не терять его из виду. Я не захватила хлебные крошки.

5

Они взобрались на следующий холм, и с его верхушки Ральф увидел, что тропинка, на которой они стояли, выходит на старую лесную дорогу с полоской травы посередине. Дорога ярдов через пятьдесят упиралась в заросшую, вымощенную гравием полянку. Прямо у въезда на полянку стояла машина — совершенно незнакомый «форд» последней модели, который Ральф тем не менее явно знал. Когда дверца машины распахнулась и водитель вылез наружу, все встало на свои места. Конечно, он знал эту машину; он видел ее из окна комнаты Лоис во вторник вечером. Потом ее развернуло на середине Харрис-авеню, и водитель, освещенный фарами, встал на колени… Встал на колени рядом с умирающей собакой, которую сбил. Джо Уайзер услышал, как они подходят, поднял голову и махнул им рукой.

Глава 23

1

Он сказал, что хочет, чтобы я вел машину, — сообщил им Уайзер, осторожно разворачиваясь у въезда на полянку.

— Куда? — спросила Лоис. Она сидела сзади с Доррансом. Ральф сел спереди, рядом с Джо Уайзером, выглядевшим так, словно он точно не знает, где находится и кто он такой. Пожимая руку фармацевту, Ральф скользнул взглядом вверх — только чуть-чуть, — желая увидеть ауру Уайзера. И аура, и «воздушный шарик» были на месте и выглядели вполне здоровыми, только… яркий оранжево-желтый цвет показался ему слегка тускловатым. Ральфу пришло в голову, что это скорее всего влияние старины Дора.

— Хороший вопрос, — сказал Уайзер и издал тихий смущенный смешок. — Если честно, я понятия не имею. Сегодня самый дикий день за всю мою жизнь. Никаких сомнений.

Лесная дорога закончилась Т-образной развилкой — в обе стороны тянулось двухрядное шоссе с черным асфальтовым покрытием. Уайзер остановился, посмотрел, нет ли машин. И свернул налево. Они почти сразу проехали знак с указателем «НА Ф-95», и Ральф догадался, что на первом же перекрестке Уайзер свернет на север. Теперь он знал, где они находились — всего в двух милях южнее шоссе 33. Отсюда они смогут вернуться в Дерри меньше чем за полчаса, и Ральф не сомневался, что именно туда они и направляются.

Он резко рассмеялся.

— Ну вот мы и приехали, — сказал он. — Просто трое веселых ребят поехали днем покататься. Теперь их стало четверо. Добро пожаловать в чудесный мир гиперреальности, Джо.

Джо бросил на него пристальный взгляд, а потом расслабился и улыбнулся:

— Так вот что это значит? — И прежде чем Ральф или Лоис успели ответить, ответил сам: — Ага, похоже, что так.

— Ты прочел стихотворение? — спросил сзади Дор. — То, что начинается: «Если я начинаю, я действую стремительно, чтобы успеть потом что-то еще»?

Ральф обернулся и увидел, что Дор по-прежнему улыбается своей широкой безмятежной улыбкой.

— Да, прочел. Дор…

— Оно великолепно, правда? Так здорово написано. Стивен Добинс напоминает мне Харта Крэйна без его претенциозности. А может, я имею в виду Стивена Крэйна, но вряд ли. Конечно, у него нет музыкальности Дилана Томаса, но так ли уж это плохо? Наверное, нет. В современной поэзии главное не музыка. Главное в ней — нерв; у кого-то он есть, а у кого-то нет.

— О Господи, — пробормотала Лоис, и ее глаза округлились.

— Он, наверное, смог бы рассказать нам все, что нам нужно знать, если бы мы поднялись на несколько уровней, — сказал Ральф, — но ты ведь этого не хочешь, да, Дор?

— В точку, — ответил Дорранс. Впереди замаячили голубые указатели на северный и южный въезды на магистраль. — Полагаю, потом вам придется подняться — и тебе, и Лоис, поэтому сейчас очень важно сэкономить как можно больше времени. Сэкономить… время. — Он сделал до странности знакомый жест, сведя согнутые большой и указательный пальцы в воздухе, словно обозначив какой-то узкий проем.

Джо Уайзер включил указатель поворота, свернул налево, съехал на северную магистраль и повел машину к Дерри.

— Как вы впутались в это, Джо? — спросил его Ральф. — Почему из всех людей с западной стороны Дорранс привлек в качестве шофера вас?

Уайзер пожал плечами. Когда машина съехала на магистраль, она тут же пересекла осевую, выскочив на встречный ряд. Ральф быстро дотянулся до руля и выправил положение, напомнив себе: маловероятно, что Джо в последнее время хорошо высыпался. Он очень обрадовался, увидев, что шоссе было почти пустым, по крайней мере вдали от города. Это избавляло от некоторых тревог, а Бог свидетель, он сегодня хотел избавиться от тревог настолько, насколько сможет.

— Мы все повязаны Целью, — резко произнес Дорранс. — Это ка-тет, что означает одно, сделанное из многих. Как множество рифм создают лишь одно стихотворение. Понимаете?

— Нет, — произнесли Ральф, Лоис и Джо в унисон без всяких репетиций, а потом все вместе нервно рассмеялись. Трое бессонных из Апокалипсиса, подумал Ральф, и да спасет нас Господь.

— Это ничего, — сказал старина Дор, улыбаясь своей широкой улыбкой. — Уж поверьте мне на слово. Ты и Лоис… Элен и ее маленькая дочурка… Билл… Фэй Чапин… Триггер Вэчон… Я! Все мы — часть Цели!

— Это все отлично, Дор, — сказала Лоис, — но куда теперь нас ведет Цель? И что мы должны сделать, когда доберемся туда?

Дорранс наклонился вперед и зашептал что-то Джо Уайзеру, прикрывая губы своей пухлой ладошкой в старческих пятнах. Потом он снова откинулся назад и выглядел при этом глубоко удовлетворенным.

— Он говорит, что мы направляемся в Общественный центр, — сказал Джо.

— Общественный центр! — с ужасом воскликнула Лоис. — Нет, этого не может быть! Те двое маленьких человечков говорили…

— Не думайте о них сейчас, — сказал Дорранс. — Просто помните о главном — нерв. У кого-то он есть, а у кого-то нет.

2

На протяжении почти мили в машине Джо Уайзера царило молчание. Дорранс раскрыл книжку стихов Роберта Крили и начал читать одно стихотворение, водя по строчкам желтоватым ногтем старческого пальца. Ральф поймал себя на воспоминании об одной игре, в которую он иногда играл, когда был мальчишкой, — не очень приятной игре. Она называлась «Охота на бекаса». Надо было найти ребятишек немного младше себя и намного доверчивее, напичкать их россказнями про мифического бекаса, потом выдать им сачки и послать рыскать весь день по канавам и болотам в поисках несуществующей птицы. Эту игру еще называли «Погоней за диким гусем», и Ральфа неожиданно охватило непреодолимое чувство, что Клото и Лахесис сыграли с ним и с Лоис в эту игру на крыше больницы.

Он повернулся на сиденье и пристально взглянул на старину Дора. Дорранс загнул верхний уголок странички, которую читал, закрыл книгу и с учтивым интересом посмотрел на Ральфа.

— Они сказали нам, чтобы мы и близко не подходили к Эду Дипно и к доку № 3, — очень медленно и отчетливо произнес Ральф. — Они совершенно ясно сказали нам, чтобы мы и думать об этом не смели, поскольку ситуация снабдила этих двоих огромной силой и нас прихлопнут как мух. Еще, мне кажется, Лахесис сказал, что, если мы попытаемся приблизиться к Эду или к Атропосу, нам в конце концов может нанести визит один из парней верхнего уровня… некто, кого Эд называет Малиновым королем. Кстати, не очень славный парень, судя по всем докладам.

— Да, — слабым голосом произнесла Лоис. — Так они сказали нам на крыше больницы. Они сказали, что мы должны убедить женщин-устроительниц отменить приезд Сюзан Дэй. Поэтому мы приехали в Хай-Ридж.

— И вам удалось убедить их? — спросил Уайзер.

— Нет. Безумные дружки Эда приехали раньше нас, подожгли дом и убили по меньшей мере двух женщин. Застрелили их. Одна из них была как раз той, с которой мы хотели поговорить.

— Гретхен Тиллбери, — пояснил Ральф.

— Да, — кивнула Лоис. — Но нам наверняка больше нет нужды стараться… не могу представить себе, чтобы они теперь устроили выступление. Я хочу сказать, как бы они смогли? Бог ты мой, по крайней мере четыре человека мертвы! Может быть, больше! Им придется отменить ее выступление или хотя бы отложить его. Разве не так?

Ни Дорранс, ни Джо не ответили. Ральф тоже не ответил — он вспомнил покрасневшие яростные глаза Элен. Как вы можете спрашивать о таком? — говорила она. Если они остановят нас сейчас, они победят.

Если они остановят нас сейчас, они победят.

Был ли какой-нибудь законный способ, которым полиция могла остановить их? Наверное, нет. А городской совет? Может быть. Может быть, они могут созвать специальное заседание и отменить разрешение на мероприятие «Женского попечения». Но станут ли? Если две тысячи злобных, убитых горем женщин будут маршировать вокруг здания муниципалитета и хором орать: «Если они остановят нас сейчас, они победят!» — станет ли совет отменять разрешение?

Ральф почувствовал, как у него здорово засосало под ложечкой.

Элен явно считала проведение сегодняшней сходки более важным, чем когда-либо, и не одна она. Дело было уже не просто в выборе и не в том, у кого есть право решать, что женщине делать с собственным телом; теперь дело в вопросах, достаточно важных, чтобы умирать за них, и в отдании почестей подругам, которые уже умерли. Теперь речь шла не просто о политике, а о своего рода светской мессе и реквиеме по убиенным.

Лоис схватила его за плечо и сильно тряхнула. Ральф вернулся к реальности, но медленно, словно его разбудили посреди невероятно яркого сна.

— Они отменят это, ведь правда? А даже если нет, если по какой-то безумной причине они не отменят, большинство не придут, верно? После того, что произошло в Хай-Ридж, они побоятся прийти!

Ральф обдумал это и покачал головой:

— Большинство решит, что опасность уже позади. В новостях скажут, что двое радикалов, напавших на Хай-Ридж, мертвы, а третий в коме, или что-то в этом роде.

— Но Эд! Что будет с Эдом? — закричала она. — Ради Бога! Это же он их послал! Это же он их туда послал!

— Это может быть правдой, скорее всего так оно и есть, но как мы это докажем? Знаешь, что, по-моему, найдут полицейские там, где обретался Чарли Пикеринг? Заявление, где будет сказано, что это целиком его идея. Заявление, полностью оправдывающее Эда, возможно, в форме обвинения… Как, дескать, Эд бросил их в самый ответственный момент. А если они не найдут такого послания в комнате, которую снимал Чарли, они отыщут ее у Фрэнка Фелтона. Или у Сандры Маккей.

— Но это… это же… — Лоис запнулась, прикусив нижнюю губу, а потом взглянула на Уайзера полными надежды глазами: — А как насчет Сюзан Дэй? Где она? Кто-нибудь знает? Вы знаете? Мы с Ральфом позвоним ей по телефону и…

— Она уже в Дерри, — сказал Уайзер, — хотя я сомневаюсь, что даже полиции точно известно, где именно. Но я слышал в новостях, когда мы со стариком ехали сюда, что манифестация состоится сегодня вечером… и идея предположительно принадлежит ей самой.

Конечно, подумал Ральф. Конечно, ей самой. Шоу продолжается, шоу должно продолжаться, и она это знает. Та, что несла крест женского движения все эти годы — черт, с самой Чикагской конвенции 68-го, — различит момент истинного водораздела, когда увидит его. Она просчитала степень риска и сочла ее приемлемой. Или так, или она оценила ситуацию и решила, что утрата доверия, сопряженная с отступлением, будет неприемлема. А может, и так, и эдак. В любом случае она такой же пленник событий — этого ка-тета, — как и все мы.

Они снова очутились на окраине Дерри. На горизонте Ральф видел Общественный центр.

Теперь Лоис повернулась к старине Дору:

— Где она? Тебе это известно? Не важно, сколько при ней охранников; мы с Ральфом можем становиться невидимыми, когда захотим… И мы очень хорошо умеем заставлять людей менять свои решения.

— О, изменение решения Сюзан Дэй ровным счетом ничего не решит, — сказал Дор. У него на лице по-прежнему играла эта широкая, сводящая с ума улыбочка. — Они все равно явятся сегодня в Общественный центр. Если они придут и обнаружат двери запертыми, они взломают их, зайдут внутрь и все равно устроят свое шоу. Чтобы показать, что они не боятся.

— Сделанного не воротишь, — угрюмо проговорил Ральф.

— Точно, Ральф! — радостно воскликнул Дор и похлопал Ральфа по руке.

3

Пять минут спустя Джо провел «форд» мимо отвратительной пластиковой статуи Поля Баньяна, стоявшей перед Общественным центром, и свернул у знака, гласившего: ПАРКОВКА ВСЕГДА БЕСПЛАТНА У ВАШЕГО ОБЩЕСТВЕННОГО ЦЕНТРА! Стоянка располагалась между самим зданием Общественного центра и Бассей-парком. Если бы сегодня вечером должен был состояться рок-концерт, соревнования по гребле или по борьбе, они были бы одни на стоянке в столь ранний час, однако сегодняшнее событие отстояло на много световых лет от показательного баскетбольного матча или кошмарного силового шоу. На стоянке уже находилось шестьдесят или семьдесят машин, и собирающиеся в небольшие группы люди стояли повсюду и глазели на здание. Почти все — женщины. У некоторых были с собой пикниковые корзинки, кое-кто плакал, и почти у всех были черные повязки на рукавах. Ральф заметил женщину средних лет с усталым умным лицом, раздававшую повязки всем желающим из большой сумки. На женщине была майка с портретом Сюзан Дэй и надписью: МЫ ПОБЕДИМ.

Площадка перед входом в Общественный центр была еще более оживленной, чем автостоянка. Здесь стояло не меньше шести телевизионных автобусов, и несколько команд техников небольшими кучками толпились под треугольным бетонным навесом, обсуждая, как управиться с сегодняшним событием. И судя по свисавшей с навеса простыне-плакату, лениво трепыхавшейся на ветру, событие должно было состояться. МАНИФЕСТАЦИЯ СОСТОИТСЯ — гласили огромные, расплывающиеся, выведенные баллончиком с краской буквы — В 8 ВЕЧЕРА. ПРИХОДИТЕ И ПОКАЖИТЕ ВАШУ СОЛИДАРНОСТЬ, ВЫРАЗИТЕ ВАШ ГНЕВ, УТЕШЬТЕ ВАШИХ СЕСТЕР.

Джо остановил «форд» и, вопросительно подняв брови, повернулся к старине Дору. Дор кивнул, и Джо взглянул на Ральфа:

— Похоже, вам с Лоис здесь выходить, Ральф. Удачи вам. Я бы пошел с вами, если бы мог — я даже просил его об этом, — но он говорит, я не подготовлен.

— Все верно, — сказал Ральф. — Мы благодарны вам за все, что вы сделали, правда, Лоис?

— Да, конечно, — кивнула Лоис.

Ральф взялся за ручку дверцы, а потом отпустил ее и повернулся к Дору:

— В чем тут дело? Я имею в виду, по-настоящему. Ведь не в том, чтобы спасти две с лишним тысячи человек, которые, как говорили Клото и Лахесис, соберутся здесь вечером, — это уж точно. Для Бессрочных, про которых рассказывали они, две тысячи жизней — всего лишь смазка на шестеренки. Так в чем же тут дело, Дор? Зачем мы здесь?

Улыбка Дорранса наконец померкла; без нее он выглядел более молодым и каким-то странно грозным.

— Иов задавал тот же вопрос Богу, — сказал он, — и не получил ответа. Ты тоже его не получишь, но вот что я скажу тебе: вы стали центральной точкой для великих событий и злых сил. Работа Высшей Вселенной почти замерла, когда и Случай, и Цель вмешались и отметили ваш путь.

— Это замечательно, но я не понимаю, — сказал Ральф скорее смиренно, чем зло.

— Я тоже, но тех двух тысяч жизней для меня достаточно, — тихо проговорила Лоис. — Я бы просто не смогла дальше жить, если хотя бы не попыталась остановить то, что произойдет. Всю оставшуюся жизнь мне бы снился «мешок смерти» вокруг этого здания. Даже если бы я спала всего час в сутки, он все равно снился бы мне.

Ральф обдумал это и кивнул. Он распахнул дверцу и поставил одну ногу на асфальт.

— Это верно. И там будет Элен. Она даже может притащить с собой Нат. Наверное, для маленьких Краткосрочных недоумков вроде нас с тобой этого достаточно.

И может быть, подумал он, мне хочется сыграть матч-реванш с доком № 3.

Ох, Ральф, печально пробормотала Кэролайн. Клинт Иствуд? Опять?

Нет, не Клинт Иствуд. И не Сильвестр Сталлоне. И не Арнольд Шварценеггер. Даже не Джон Уэйн. Он не был супергероем или кинозвездой; он был обыкновенным старым Ральфом Робертсом с Харрис-авеню. Однако это нисколько не умаляло реальность его неприязни к врачу с ржавым скальпелем. И теперь эта неприязнь стала намного сильнее, чем после смерти бродячей собаки и бывшего учителя истории, прожившего с ним в одном доме около десяти последних лет. У Ральфа не шла из головы гостиная в Хай-Ридж и женщины, привалившиеся к стене под плакатом с Сюзан Дэй. Его мысленный взор сосредоточился не на животе беременной Меррили, а на волосах Гретхен Тиллбери — ее красивых светлых волосах, почти целиком спаленных выстрелом в упор, отнявшим у нее жизнь. Чарли Пикеринг нажал на курок, быть может, Эд Дипно вложил в его руки винтовку, но виновен был Атропос — Атропос, укравший скакалку; Атропос, укравший шляпу; Атропос, укравший расческу.

Атропос, стащивший сережки.

— Пошли, Лоис, — сказал он. — Давай…

Но она положила ладонь на его руку и покачала головой.

— Нет, подожди — залезай обратно в машину и закрой дверцу.

Он внимательно посмотрел на нее и сделал, как она сказала. Она помолчала, собираясь с мыслями, а когда заговорила, то не сводила глаз со старины Дора.

— Я все еще не понимаю, зачем нас послали в Хай-Ридж, — сказала она. — Они ни разу прямо не сказали, что нам нужно это сделать, но мы знаем — ведь правда, Ральф? — что они хотели от нас именно этого. И я хочу понять. Если нам следует быть здесь, зачем нам надо было отправляться туда? Я хочу сказать, мы спасли несколько жизней, и я рада, но, думаю, Ральф прав: несколько жизней не много значат для устроителей этого спектакля.

На мгновение воцарилось молчание, а потом Дорранс сказал:

— Скажите, Лоис, Клото и Лахесис действительно произвели на вас впечатление премудрых и всезнающих?

— Ну… Они умны, но наверняка вовсе не всезнайки и гении, — сказала она после секундного размышления. — Один раз они назвали себя чернорабочими, находящимися на много ступенек ниже кабинетов высшего начальства, на деле принимающего решения.

Старина Дор улыбался и кивал.

— Клото и Лахесис сами почти что Краткосрочные по большой шкале. У них — свои страхи и затмения. Еще они могут принимать плохие решения… Но в конечном счете это не имеет значения, потому что и они служат Цели. И ка-тету.

— Они считали, что мы проиграем, если столкнемся лицом к лицу с Атропосом, так? — спросил Ральф. — Поэтому они и уговорили себя, что мы сумеем выполнить то, что они хотят, войдя через заднюю дверь… То есть Хай-Ридж.

— Да, — сказал Дор. — Именно так.

— Здорово, — воскликнул Ральф. — Обожаю, когда мне доверяют. Особенно если…

— Нет, — сказал Дор. — Дело не в этом.

Ральф и Лоис озадаченно переглянулись.

— О чем ты говоришь?

— И то, и другое одновременно. Так очень часто бывает в рамках Цели. Понимаете… Ну… — Он вздохнул. — Ненавижу эти вопросы. Почти никогда не отвечаю на вопросы, разве я не говорил вам?

— Да, — кивнула Лоис. — Говорил.

— Да. И теперь — пожалуйста! Все эти вопросы. Противно! И бесполезно!

Ральф взглянул на Лоис, она не отвела взгляда. Никто из них не шевельнулся, чтобы выйти из машины.

Дор подавил вздох:

— Ладно… Но это последнее, что я скажу, так что слушайте внимательно. Клото и Лахесис могли послать вас в Хай-Ридж по неверным причинам, но Цель послала вас туда по верным. Вы выполнили вашу задачу там.

— Тем, что спасли женщин, — пробормотала Лоис.

Но Дорранс покачал головой.

— Тогда что же мы сделали? — почти крикнула она. — Что? Разве мы не имеем права знать, какую часть этой чертовой Цели мы выполнили?

— Нет, — ответил Дорранс, — во всяком случае, пока. Потому что вы должны сделать это снова.

— Это безумие, — сказал Ральф.

— Вообще-то нет, — ответил Дорранс. Теперь он крепко прижимал книжку «С любовью» к своей груди, раскрывая и закрывая ее и серьезно глядя на Ральфа. — Случай — безумен. Цель — нормальна.

Хорошо, подумал Ральф, что же мы сделали в Хай-Ридж, кроме того, что освободили людей из подвала? И разумеется, спасли Джона Лейдекера. Думаю, Пикеринг вполне мог убить его, как Криса Нелла, если бы я не вмешался. Может это иметь какое-то отношение к Лейдекеру?

Он полагал, что может, но это не ощущалось верным.

— Дорранс, — сказал он, — пожалуйста, не мог бы ты дать нам немного больше информации? Я хочу сказать…

— Нет, — не без сочувствия произнес Дор. — Больше никаких вопросов — больше нет времени. Мы хорошенько поужинаем вместе, когда это закончится, если… если, конечно, останемся тут.

— Умеешь ты поднимать настроение, Дор. — С этими словами Ральф открыл дверцу со своей стороны. Лоис открыла свою. И они оба вылезли из машины. Он нагнулся и взглянул на Джо Уайзера: — Что-нибудь еще? Может, вспомните что-то?

— Нет, вряд ли…

Дор наклонился вперед и прошептал что-то ему на ухо. Джо слушал его, все еще хмурясь.

— Ну? — спросил Ральф, когда Дорранс снова откинулся назад. — Что он сказал?

— Он велел не забывать о моей расческе, — сказал Джо. — Я понятия не имею, о чем он говорит, но это, кажется, в порядке вещей.

— Все в порядке, — кивнул Ральф с легкой улыбкой. — Это как раз одна из немногих вещей, которые я понимаю. Пошли, Лоис, — разомнем ноги. Пошатаемся немного в толпе.

4

На полпути через стоянку Лоис так сильно ткнула Ральфа локтем в бок, что Ральф пошатнулся.

— Посмотри! — прошептала она. — Прямо вон туда! Разве это не Конни Чанг?

Ральф посмотрел. Да, женщина в бежевом плаще, стоящая между двумя техниками со значками «Си-би-эс» на куртках, почти наверняка была Конни Чанг. Слишком много раз за ужином он восхищался ее хорошеньким умным лицом, чтобы сомневаться в этом.

— Если не ее сестра-близнец, — сказал он.

Лоис, казалось, совсем забыла про старину Дора, Хай-Ридж и лысых врачей; в этот момент она снова стала женщиной, которую Билл Макговерн любил называть «наша Лоис».

— Чтоб мне пусто было! Она-то что здесь делает?

— Ну, — начал Ральф и прикрыл рот ладонью, чтобы скрыть зевок, чуть не вывихнувший ему челюсть, — я думаю, то, что происходит в Дерри, теперь попадает в федеральные новости. Должно быть, она здесь, чтобы сделать прямой репортаж из Общественного центра для вечерних новостей. В любом случае…

Вдруг без малейшего предупреждения вернулись ауры. У Ральфа пресеклось дыхание.

— Господи! Лоис, ты видишь это?

Но он не думал, что она видит. Если бы видела, то Конни Чанг не удостоилась бы даже почетного упоминания в списке-достойных-внимания Лоис. Это было так чудовищно, что находилось почти за пределами осмысления, и Ральф впервые понял, что даже у яркого мира аур есть своя темная сторона — причем такая, которая заставила бы обыкновенного человека упасть на колени и возблагодарить Господа за ограниченность восприятия. А ведь это даже не подъем вверх по лестнице, подумал он. По крайней мере я так не думаю. Я лишь смотрю на этот кошмарный мир, как в окошко, а не нахожусь в нем реально.

Но он и не хотел в нем находиться. Просто смотреть на нечто подобное было достаточно, чтобы пожелать стать слепым.

— Что? Цвета? — нахмурилась Лоис. — Нет. Мне надо попытаться? Что-то в них не так?

Он хотел ответить и не сумел. Мгновение спустя он почувствовал, как ее ладонь болезненно вцепилась ему в руку выше локтя, и понял, что никаких объяснений уже не нужно.

— О Боже, — простонала она тихим задыхающимся голосом, в котором дрожали слезы. — О Боже, Боже праведный и Пресвятая Дева.

С крыши больницы Дерри аура, висевшая над Общественным центром, казалась противным мешкообразным зонтом — быть может, логотипом Страховой компании путешественников, выкрашенным черным детским мелком. Стоять же здесь, на автостоянке, было все равно как находиться внутри огромной отвратительной антикомариной сетки, такой старой и грязной, что ее топкие стенки разъедала черно-зеленая плесень. Яркое октябрьское солнце превратилось в тусклый кружок черненого серебра. Воздух приобрел тусклый туманный оттенок, напомнивший Ральфу фотографии Лондона в конце девятнадцатого века. Они уже больше не просто смотрели на «мешок смерти» вокруг Общественного центра; они были заживо погребены в нем. Ральф чувствовал, как тот прожорливо наваливается на него, пытаясь заполнить его ощущением страха, тоски и отчаяния.

К чему трепыхаться, подумал он, апатично смотря, как «форд» Джо Уайзера катит обратно по Мейн-стрит со стариной Дором, по-прежнему сидящим на заднем сиденье. Я имею в виду, черт возьми, какой смысл? Мы не можем изменить эту хреновину — никак не можем. Может, мы и сделали что-то в Хай-Ридж, но разница между тем, что было там, и что происходит здесь, все равно как разница между пятнышком и черной дырой. Если мы попробуем вмешаться в это дело, мы будем просто раздавлены.

Он услышал стон рядом с собой и понял, что Лоис плачет. Собравшись с силами, он обнял ее за плечи и сказал:

— Держись, Лоис. Мы можем противостоять этому.

Но он сомневался.

— Мы вдыхаем это в себя! — плача, прошептала она. — Мы как будто всасываем смерть! Ох, Ральф, давай уйдем отсюда! Пожалуйста, давай уйдем!

Мысль показалась ему настолько же приятной, насколько могла показаться приятной мысль о воде умирающему в пустыне от жажды, но он покачал головой:

— Две тысячи человек сегодня вечером умрут здесь, если мы не предпримем что-то. Я плохо разобрался во всем остальном, что касается этого дела, но это могу понять без труда.

— Ладно, — прошептала она. — Только не убирай руку, чтобы я не раскроила себе череп, если потеряю сознание.

Ральф решил, что это ирония. У них теперь были лица и тела людей, только-только вошедших в зрелый возраст, но они брели через автомобильную стоянку как парочка стариков, мускулы которых превратились в веревки, а кости — в стекло. Он слышал быстрое и затрудненное дыхание Лоис, похожее на дыхание серьезно раненной женщины.

— Я отведу тебя обратно, если хочешь, — сказал Ральф и понял, что действительно может сделать это. Он отведет ее обратно, на автостоянку, проводит до оранжевой скамейки на автобусной остановке, которая видна отсюда. А когда подойдет автобус, ей будет проще простого сесть в него и вернуться на Харрис-авеню.

Он чувствовал, как убийственная аура, окружающая это место, давит на него, пытаясь смять, как пластиковый пакет из химчистки, и он поймал себя на воспоминании о том, что Макговерн как-то сказал про эмфизему Мэй Лочер — она, мол, из тех болезней, которые никогда не отпускают. Как бы сильно он ни всасывал черный воздух и как бы глубоко ни пропихивал в себя, его все равно не хватало. Стучало сердце, стучало в голове, причем так, словно он страдал от самого тяжелого похмелья в жизни.

Он раскрыл рот, желая повторить, что может увести ее отсюда, когда она заговорила тихим прерывистым голосом:

— Наверное, я сумею справиться… только надеюсь… что это будет недолго. Ральф, как получается, что мы можем видеть что-то настолько поганое, даже когда не можем видеть цвета? Почему они не видят? — Она указала на телевизионщиков, толпящихся вокруг Общественного центра. — Неужели мы, Краткосрочные, такие бесчувственные? Мне отвратительна эта мысль.

Он покачал головой, давая понять, что не знает, но подумал, что, быть может, репортеры новостей, видеотехники и охранники, толпящиеся вокруг дверей и под раскрашенным плакатом, свисающим с козырька, все-таки чувствуют что-то. Он видел множество рук, держащих пластиковые стаканчики с кофе, но не видел, чтобы кто-нибудь действительно пил из них. На капоте фургона стояла коробка с пончиками, но единственный вытащенный из нее пончик кто-то положил на салфетку, откусив лишь маленький кусочек. Ральф пробежал взглядом по двум дюжинам лиц, не заметив ни единой улыбки. Сотрудники служб новостей занимались своей работой — устанавливали под нужным углом камеры, отмечали места, где будут находиться ведущие программ, протягивали кабель и прикрепляли его клейкой лентой к бетону, — но делали это без того возбуждения, которое, по мнению Ральфа, должно было бы сопутствовать такой большой сенсации.

Конни Чанг вышла из-под навеса с красивым бородатым оператором (МАЙКЛ РОЗЕНБЕРГ — гласила табличка на его пиджаке «Си-би-эс») и обвела рамку в воздухе своими маленькими ладошками, показывая таким образом, чтобы ей сняли свисающий с козырька плакат. Розенберг кивнул. Лицо Чанг было бледным и печальным, и Ральф увидел, как в какой-то момент своего разговора с бородатым оператором она запнулась и неуверенно поднесла руку к виску, словно потеряла нить своих мыслей или, быть может, почувствовала слабость.

В выражениях всех лиц, которые он видел, казалось, была какая-то подчеркнутая схожесть — общий аккорд, — и он думал, что знает причину: все они страдали от того, что называлось меланхолией в те дни, когда он был еще мальчишкой, и меланхолия была всего лишь эвфемизмом тоски.

Ральф поймал себя на воспоминании о том, как он порой испытывал эмоциональный эквивалент холодной струи во время купания или воздушной ямы в полете. Вот ты проживаешь день, иногда чувствуя себя прекрасно, иногда — всего лишь сносно, но вполне нормально, а потом… Без всяких видимых причин ты как будто с треском падаешь, объятый пламенем. И тебя переполняет ощущение «да какой, к черту, в этом толк» — совершенно не связанное ни с каким реальным событием в твоей жизни в этот момент, но все равно невероятно сильное, — и тебе хочется просто забраться в постель и укрыться с головой одеялом.

Быть может, вот такое и вызывает подобные ощущения, подумал он. Может, в этом все дело — какая-то огромная масса смерти или горя, что вот-вот случится, расползается и нависает над тобой как палатка, сотканная не из нитей и брезента, а из слез и паутинок. Мы не видим ее на нашем нижнем, Краткосрочном уровне, но мы чувствуем ее. О да, еще как чувствуем. И сейчас…

Сейчас ЭТО пыталось высосать из них все соки. Может быть, они не были вампирами, чего оба раньше боялись, но эта штука была. «Мешок смерти» жил своей замедленной, полусонной жизнью, и он высосет из них соки, если сумеет. Если они позволят ему.

Лоис прислонилась к нему, и Ральф приложил все усилия, чтобы они оба не растянулись на мостовой. Потом она подняла голову (медленно, словно ее волосы были погружены в раствор цемента), свернула ладонь трубочкой возле рта и резко вдохнула. В то же мгновение она вся слегка осветилась. При других обстоятельствах Ральф мог бы списать это мерцание на секундную вспышку у себя в глазах, но только не сейчас. Она скользнула наверх. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы подкрепиться.

Он не видел, как Лоис в ресторане вторглась в ауру официантки, но на сей раз все произошло у него на глазах. Ауры сотрудников служб новостей были похожи на маленькие, но ярко раскрашенные китайские фонарики, мерцающие в мрачной пещере. Вдруг тугой луч фиолетового света вырвался из одной из них — от Майкла Розенберга, бородатого оператора Конни Чанг. В дюйме или около того от лица Лоис он разделился надвое. Верхняя веточка тоже разделилась надвое и скользнула в ее ноздри; нижняя прошла сквозь раскрытые губы в рот. Ральф видел, как луч слабо мерцает за щеками, освещая ее изнутри, как свечка освещает стенки накрывающего ее стеклянного плафона.

Хватка ее руки ослабла, и вдруг давление ее навалившегося на него тела исчезло. Мгновение спустя фиолетовый луч исчез. Она повернулась к нему. Цвет — не очень яркий — возвращался на ее свинцово-серые щеки.

— Уже лучше — намного лучше. Теперь ты, Ральф!

Он не хотел — для него это все еще походило на воровство, — но это надо было сделать, если он не хотел просто свалиться здесь без сознания; он почти чувствовал, как остатки энергии, позаимствованной у паренька в майке с надписью «Нирвана», выходят наружу из всех пор кожи. Он свернул ладонь трубочкой возле рта, как делал это сегодня утром в «Данкин донатс», и медленно повернулся влево, ища мишень. Конни Чанг отступила на несколько шагов назад и оказалась ближе к ним, чем все остальные; она по-прежнему смотрела на свисающий с козырька плакат и обсуждала его с Розенбергом (который выглядел ничуть не хуже после вдоха Лоис). Без дальнейших размышлений Ральф резко вдохнул через свернутую трубочкой ладонь.

Аура Чанг была того же чудесного цвета слоновой кости или подвенечного платья, что и ауры Элен и Нат в тот день, когда они зашли к Ральфу домой с Гретхен Тиллбери. Вместо луча света из ауры Чанг вырвалось что-то похожее на длинную прямую ленту. Почти тут же Ральф почувствовал, как его начинает наполнять сила, поглощающая ноющую усталость в членах и мышцах. Он снова обрел способность ясно мыслить, словно из мозга его вымыли большую тучу грязи.

Конни Чанг запнулась, подняла на мгновение глаза к небу, а потом снова стала говорить что-то оператору. Ральф огляделся вокруг и увидел, что Лоис смотрит на него с тревогой.

Лучше? — шепотом спросила она.

Во всех смыслах, — ответил он, — но все равно я словно труп в пластиковом мешке.

По-моему… — начала было Лоис, а потом ее взгляд застыл на чем-то слева от дверей Общественного центра. Она закричала и прижалась к Ральфу, так широко вытаращив глаза, что они едва не выскакивали из глазниц. Он проследил за ее взглядом и почувствовал, как дыхание застряло у него в глотке. Строители попытались скрасить вид простых кирпичных стен здания, посадив вдоль них вечнозеленые кусты. Их запустили, а может, нарочно позволили расти до той черты, за которой они угрожали бы целиком скрыть узкую полоску травы, отделяющую их от бетонной дорожки вдоль мостовой.

Гигантские жуки, похожие на доисторических трилобитов, роями вылезали из этих кустов и заползали обратно, налезая друг на друга, стукаясь головами и порой рвя и пихая друг дружку передними лапами, как олени, бьющиеся рогами из-за самки во время гона. Они не были прозрачными, как птицы на тарелках спутниковых антенн, но все равно в них было что-то призрачное и нереальное. Их ауры лихорадочно вспыхивали всем спектром цветов; они были такими яркими и в то же время эфемерными, что чем-то неуловимо напоминали светлячков.

Только это не светлячки. Ты знаешь, что это такое.

— Эй! — раздался крик Розенберга, оператора Чанг, который окликнул их, но и большинство людей перед зданием тоже смотрели в их сторону. — С ней все нормально, приятель?

— Да, — крикнул в ответ Ральф. Он все еще держал свернутую трубочкой ладонь у рта и теперь быстро опустил ее, чувствуя себя дураком. — Она просто…

— Я увидела мышь! — крикнула Лоис, слабо и глуповато улыбаясь… Улыбкой «нашей Лоис», мельком подумал Ральф, очень гордый за нее. Она указала на вечнозеленый кустарник слева от дверей почти не дрожащим пальцем: — Она побежала вон туда. Господи, такая жирная! Нортон, ты видел ее?

— Нет, Алиса.

— Оставайтесь поблизости, леди, — посоветовал ей Майкл Розенберг. — Увидите здесь живность всех сортов сегодня вечером.

Раздалось несколько отрывистых, почти принужденных смешков, а потом они вернулись к своей работе.

— Господи, Ральф! — прошептала Лоис. — Те… те штуки…

Он взял ее за руку и сжал ладонь:

— Спокойнее, Лоис.

— Они знают, верно? Вот почему они здесь. Они — как стервятники.

Ральф кивнул. Пока он смотрел, несколько жуков вынырнули из верхушки куста и начали бесцельно ползти вверх по стене. Они двигались лениво и заторможенно — как ноябрьские мухи на оконном стекле — и оставляли за собой тонкие цветные следы. Следы быстро тускнели и исчезали. Другие жуки выползали из-под низа кустов на узенькую полоску газона. Один из комментаторов местного канала новостей пошел по направлению к зараженной местности, и, когда он обернулся, Ральф узнал Джона Киркленда. Он разговаривал с хорошенькой женщиной, одетой в один из так называемых «деловых» костюмов, который при нормальных обстоятельствах показался бы Ральфу чрезвычайно сексуальным. Он решил, что это продюсер Киркленда, и прикинул, позеленела ли бы аура Лизетт Бенсон в присутствии этой женщины.

— Они идут к этим жукам! — яростно зашептала ему Лоис. — Мы должны остановить их, Ральф, мы должны!

— Ничего подобного мы не сделаем.

— Но…

— Лоис, мы не можем начать вопить про жуков, которых никто, кроме нас, не увидит. Это кончится дурдомом. Кроме того, жуки здесь не ради них. — Он помолчал и добавил: — Я надеюсь.

Они смотрели, как Киркленд и его хорошенькая знакомая вышли на лужайку и… попали прямо в желеобразную массу ползающих и извивающихся трилобитов. Один из них скользнул на начищенный мокасин Киркленда, выждал, пока тот не перестал на секунду двигаться, и взобрался на штанину.

— Мне вообще плевать на Сюзан Дэй, — говорил Киркленд. — Мы делаем репортаж о «Женском попечении», а не о ней… Кругом рыдают женщины в черных повязках.

— Осторожнее, Джон, — сухо произнесла женщина. — Ты проявляешь чувствительность.

— Вот как? Черт побери.

Жук полз к его ширинке. Ральфу пришло в голову, что, если бы Киркленду вдруг дали возможность увидеть то, что вскоре заползет ему на яйца, он, наверное, сошел бы с ума.

— Ладно, но обязательно поговори с дамами, ведающими местным отделением, — говорила продюсер. — Теперь, когда Гретхен Тиллбери нет, нас интересуют Мэгги Петровски, Барбара Ричардс и доктор Роберта Харпер. Харпер, по-моему, собирается играть сегодня роль Большого Шамана… или в данном случае ее лучше назвать Большой Шаманшей. — Женщина сделала шаг в сторону от дорожки, и один из ее высоких каблучков проткнул неуклюже ползущего жука. Из него брызнула радужная струя внутренностей и какая-то белая, как воск, масса, похожая на несвежее картофельное пюре. Ральф догадался, что белая масса состояла из яиц.

Лоис уткнулась лицом ему в плечо.

— И не спускай глаз с леди по имени Элен Дипно, сказала продюсер, делая еще шаг к зданию. Жук, проткнутый каблуком ее туфли, корчился и волочился за ней.

— Дипно, — произнес Киркленд и постучал костяшками пальцев себе по брови. — При этом имени у меня где-то звякнул колокольчик.

— Не-а, там просто перекатывается твоя последняя действующая клетка серого вещества, — сказала продюсер. — Она — жена Эда Дипно. Они живут раздельно. Если тебе нужны слезы, она — твой лучший шанс. Они с Гретхен Тиллбери были хорошими подругами. Может быть, особыми подругами, если ты понимаешь, о чем я.

Киркленд злобно оскалился — лицо его стало так не похоже на его облик перед камерой, что Ральф слегка растерялся. Тем временем один из жуков забрался на носок туфли женщины и пополз вверх по ее ноге. В беспомощном ужасе Ральф следил, как он исчезает под каймой юбки. Это было все равно как наблюдать за котенком, забравшимся под полотенце. И вновь, казалось, собеседница Киркленда что-то почувствовала; продолжая говорить о различных интервью во время выступления Сюзан Дэй, она потянулась и рассеянно почесала бугорок на юбке, добравшийся уже почти до ее правого бедра. Ральф не слышал глухой хлопок, который издало хрупкое, мягкое создание, когда лопнуло, но мог легко вообразить — вернее, казалось, не мог не вообразить. И еще он легко представил себе, как внутренности жука стекают по ее ноге в нейлоновом чулке, как гной. Они останутся там по крайней мере до ее вечернего душа — незримые и неощущаемые.

Теперь те двое начали обсуждать, как им лучше подать всю последовательность мероприятий «Друзей жизни» на сегодняшнем вечере… если, конечно, предположить, что что-нибудь состоится. Женщина полагала, что даже «Друзья жизни» не окажутся такими тупыми кретинами, чтобы появиться в Общественном центре после всего, что произошло в Хай-Ридж. Киркленд возражал, что невозможно недооценивать идиотизм фанатиков; люди, способные заварить такую кашу, представляют собой силу, с которой необходимо считаться. И все время, пока они разговаривали, обмениваясь колкостями, предложениями и сплетнями, все больше разбухших разноцветных жуков деловито взбиралось вверх по их ногам и туловищам. Один первопроходец одолел весь путь до красного галстука Киркленда и явно направлялся к его физиономии.

Внимание Ральфа привлекло какое-то движение справа. Он повернулся к дверям как раз вовремя, чтобы заметить, как один из техников ткнул приятеля локтем и указал ему на них с Лоис. Неожиданно Ральф совершенно отчетливо представил себе картинку, которую те наблюдали: двое людей безо всяких видимых причин находиться здесь (никто из них не носил черную повязку, и они явно не принадлежали к представителям средств информации) зачем-то торчали на краю парковочной площадки. Леди, которая один раз уже орала здесь, уткнулась лицом в плечо джентльмена… А сей джентльмен пялился как дурак в пустое пространство.

Тихо, одним уголком рта, как заключенный, обсуждающий побег в старой эпической ленте компании «Уорнер Бразерс» о тюремных злоключениях, Ральф сказал:

— Подними голову. Мы слишком привлекаем к себе внимание.

На мгновение ему показалось, она не сумеет этого сделать, а потом… она очнулась и подняла голову. В последний раз она посмотрела на кустарник, растущий у стены, — испуганный, брошенный против воли взгляд, — а потом отвернулась и решительно взглянула на Ральфа и только на Ральфа.

— Ты не видишь никаких признаков Атропоса, Ральф? Мы ведь здесь за этим, правда?… Чтобы сесть ему на хвост?

— Может быть. Наверное. Честно говоря, я даже не смотрел — слишком много тут всего другого. Думаю, нам нужно подойти поближе к зданию.

Ему не очень хотелось делать это, но казалось очень важным сделать хоть что-нибудь. Он чувствовал «мешок смерти» вокруг них, его мрачное удушающее присутствие, которое пассивно сопротивлялось любому действию. Вот с этим им нужно было бороться.

— Хорошо, — сказала она. — Я попрошу автограф у Конни Чанг и буду хихикать при этом как можно глупее. Сможешь это перенести?

— Да.

— Отлично. Поскольку если они и будут на кого-то глазеть, то только на меня.

— Придумано неплохо.

Он кинул последний взгляд на Джона Киркленда и женщину-продюсера. Они продолжали спорить о том, какие события могут заставить их прервать рутину вечерних новостей прямым репортажем, не подозревая о неуклюжих трилобитах, ползающих по их лицам. Один из них как раз медленно заползал в рот Джона Киркленда.

Ральф торопливо отвернулся и позволил Лоис потянуть себя к тому месту, где рядом с телеоператором Розенбергом стояла мисс Чанг. Он увидел, как эти двое сначала посмотрели на Лоис, а потом переглянулись. На одну треть этот взгляд состоял из удивления, а на две трети — из усталой покорности (вот подходит одна из них), — но тут Лоис на мгновение сильно стиснула его ладонь, словно говоря: Не обращай на меня внимания, Ральф, делай свое дело, а я займусь своим, и спросила самым своим восторженным «ах-неужели-это-может-быть» голосом:

— Прошу прощения, но вы не Конни Чанг? Я увидела вас вон там и сперва сказала Нортону: «Или я спятила, или это та леди, что работает в паре с Дэном Разером». А потом…

— Я действительно Конни Чанг и очень рада с вами познакомиться, но я готовлюсь к вечерним новостям, поэтому прошу прощения…

— О да, конечно. У меня и в мыслях не было отрывать вас, я только хочу получить автограф — сойдет один быстрый росчерк, — потому что я ваша поклонница номер один, во всяком случае, в штате Мэн.

Мисс Чанг взглянула на Розенберга. Он уже держал в руке ручку, как хорошая сестра в операционной берет инструмент, который должен понадобиться врачу, еще прежде чем он попросит. Ральф переключил внимание на пространство перед Общественным центром и чуть-чуть приподнял уровень своего восприятия.

Перед дверями он увидел полупрозрачную черноватую субстанцию, сначала слегка озадачившую его. Она была около двух дюймов глубиной и походила на какое-то геологическое образование. Однако этого не могло быть или… Если бы то, на что он смотрел, было реальным (по крайней мере в том смысле, в каком были реальны предметы в Краткосрочном мире), штуковина мешала бы дверям открываться, а этого не происходило. Пока Ральф смотрел, двое телевизионных техников прошли сквозь штуковину, окуная в нее ноги по щиколотки, словно она была не тверже низкого тумана.

Ральф вспомнил про аурные отпечатки ног, которые люди оставляют за собой, — те, что похожи на диаграммы самоучителя танцев Артура Меррея, — и вдруг ему показалось, он понял. Такие следы исчезали, как сигаретный дым, только… Ведь на самом деле сигаретный дым не исчезает; он оставляет осадок на стенах, на окнах и в легких.

Человеческие ауры, видимо, оставляют свой осадок. Возможно, когда цвета тускнеют, осадка от одного человека недостаточно, чтобы он был виден, но ведь это же самое большое место людских сборищ в четвертом по величине городе штата Мэн. Ральф представил себе всех людей, которые входили и выходили из этих дверей — все банкеты, собрания, выставки, концерты, баскетбольные матчи, — и понял, что собой представляет эта полупрозрачная грязь. Это был эквивалент легкого налета, какой порой можно заметить посредине часто используемых лестниц.

Не обращай сейчас на это внимания, родной, — займись своим делом.

Рядом Конни Чанг царапала свое имя на обратной стороне счета Лоис за электричество за сентябрь месяц. Ральф разглядывал этот грязный осадок на бетонной площадке перед дверями, ища след Атропоса, что-нибудь такое, что могло ощущаться скорее как запах, а не как видимая сущность — гнилой аромат, как на аллейке, проходившей за мясной лавкой мистера Хастона, когда Ральф был еще мальчишкой.

— Спасибо, — ворковала Лоис. — Я сказала Нортону: «Она точно такая, как по телевизору, прямо маленькая китайская куколка». Да, точно, этими самыми словами.

— Я очень тронута, — сказала мисс Чанг, — но сейчас я действительно должна вернуться к моей работе.

— Ну конечно, должны. Передайте привет от меня Дэну Разеру, ладно? Скажите ему, я восхищаюсь им… скажите: «Так держать!»

— Обязательно скажу, — улыбнулась мисс Чанг и кивнула, отдавая ручку Розенбергу. — А теперь, надеюсь, вы нас извините…

Если это здесь, то оно выше, чем я сейчас, подумал Ральф. Мне придется скользнуть чуть выше.

Да, но ему следовало соблюдать осторожность, и не только потому, что время на вес золота. Просто если он поднимется слишком высоко, он исчезнет из Краткосрочного мира, а подобное событие может даже отвлечь сотрудников служб новостей от грядущего ралли защитников «Свободного выбора»… По крайней мере на время.

Ральф сосредоточился, но когда безболезненный спазм щелкнул в его голове, он на сей раз пришел не как щелчок, а как мягко опустившаяся плеть. Цвет бесшумно вспыхнул в окружающем мире; все вокруг стало необычайно ярким. И все же среди этих разных цветов основным гнетущим аккордом выделилась чернота «мешка смерти»; она была отрицанием всех остальных. Депрессия и чувство одуряющей слабости снова навалились на него, воткнувшись в сердце как раздвоенный конец гвоздодера. Он понял, что, если хочет заняться делом здесь, наверху, ему лучше сделать это побыстрее и съехать вниз, на Краткосрочный уровень, до того, как у него иссякнет вся жизненная сила.

Он снова посмотрел на двери. Одно мгновение по-прежнему ничего не было видно, кроме тускнеющих аур таких же Краткосрочных, как он сам… А потом то, что он искал, неожиданно прояснилось; так буквы, написанные лимонным соком, становятся видны, когда бумагу подносят к пламени свечи.

Он ожидал чего-то, по виду и запаху похожего на гниющие кишки в мусорных баках позади мясной лавки мистера Хастона, но реальность оказалась даже хуже — быть может, оттого, что была такой неожиданной. На самих дверях виднелись веерообразные следы кровавой слизистой субстанции — вероятно, следы, оставленные неутомимыми пальцами Атропоса, — и отвратительная большая лужа той же слизи впитывалась в затвердевший осадок перед дверями. Было в этой штуковине что-то настолько жуткое — настолько чужое, — что по сравнению с ней цветные жуки казались почти нормальным явлением. Это было похоже на лужу блевотины, оставленную собакой, страдающей каким-то новым и опасным видом бешенства. Следы этой штуковины тянулись прочь от лужи, перемежаясь подсыхающими сгустками и озерцами, а потом каплями помельче, похожими на пролитую краску.

Конечно, подумал Ральф. Вот почему мы должны были прийти сюда. Маленький ублюдок не может оставаться вдали от такого места. Это для него как кокаин для наркомана.

Он легко мог представить себе Атропоса, стоящего прямо там, где стоял сейчас он, Ральф, смотрящего… ухмыляющегося… потом делающего шаг вперед, кладущего руки на двери. Гладящего их. Оставляющего те мерзкие призрачные отпечатки. Он мог представить, как Атропос высасывает силу и энергию из той самой черноты, которая крала жизненную силу у него самого.

Конечно, у него есть куда идти и что делать — каждый день наверняка проходит в хлопотах у сверхъестественного психопата вроде него, — но ему, должно быть, трудно надолго расставаться с таким местом, как бы он ни был занят. А как он, интересно, чувствует себя при этом? Как кусок дерьма в летний полдень, вот как.

Лоис сзади потянула его за рукав, и он обернулся к ней. Она все еще улыбалась, но лихорадочная напряженность в ее взгляде делала выражение, застывшее на губах, подозрительно похожим на крик. За ней Конни Чанг и Розенберг шли обратно к зданию.

— Ты должен вытащить меня отсюда, — прошептала Лоис. — Я больше не выдержу. Я чувствую, что теряю рассудок.

[Ладно — нет проблем.]

— Ральф, я не слышу тебя… И я, кажется, вижу, как солнце светит сквозь тебя. Господи, я точно вижу!

[О… подожди-ка…]

Он сосредоточился и почувствовал, как мир вокруг него слегка вздрогнул. Цвета потускнели; аура Лоис, казалось, втянулась обратно под кожу.

— Лучше?

— Ну, во всяком случае, тверже.

Он слабо улыбнулся:

— Отлично. Пошли.

Он взял ее за локоть и повел обратно к тому месту, где их высадил Джо Уайзер. В том же направлении вели кровавые брызги.

— Ты нашел то, что искал? — Да.

Она тут же просветлела:

— Это здорово! Я видела, как ты поднялся… Знаешь, это было очень странно… все равно что смотреть, как ты превращаешься в фотографию оттенка сепии. А потом… мне показалось, я вижу, как сквозь тебя светит солнце… Это было очень странно. — Она строго взглянула на него.

— Погано, да?

— Нет… Не погано. Просто странно. А вот те жуки… Они были погаными. Фу!

— Я понимаю тебя. Но думаю, они по-прежнему там.

— Может быть, но нам предстоит еще долгий путь, чтобы выбраться из леса, правда?

— Ага… Путь обратно в Райский Сад неблизок… как сказала бы Кэрол.

— Ты только будь рядом со мной, Ральф Робертс, и не теряйся.

— Ральф Робертс? Никогда не слыхивал о таком. Нортон — вот настоящее имя.

И это, к его радости, заставило ее рассмеяться.

Глава 24

1

Они медленно шли через заасфальтированную стоянку, всю расчерченную желтыми полосами. Ральф знал, что сегодня вечером большая часть мест здесь будет занята. Прийти, посмотреть, послушать, себя показать… И самое главное, показать всему городу, а через него всей наблюдающей стране, что все чарли пикеринги на свете не могут тебя запугать. Даже то меньшинство, что не придет от страха, заменится охваченными болезненным любопытством.

Приблизившись к гоночному треку, они одновременно подошли и к краю «мешка смерти». Здесь он был плотнее, и Ральфу стало видно медленное круговое движение, словно «мешок смерти» был сделан из крошечных крапинок обуглившегося материала. Это было немного похоже на воздух над открытым мусоросжигателем, пронизанный жаром и частичками сгоревшей бумаги.

И до него доносились два звука — один, накладывающийся на другой. Верхний напоминал серебристое звяканье и вздохи. Такой звук мог бы издавать ветер, подумал Ральф, если бы он научился рыдать. Звук был не из приятных, но тот, что раздавался из-под него, вызывал активное отвращение — слюнявый, жующий шум, словно где-то рядом гигантский беззубый рот перемалывал большие куски мягкой пищи.

Когда они приблизились к темной, как бы состоящей из мелких частичек шкуре «мешка смерти», Лоис остановилась и испуганными виноватыми глазами уставилась на Ральфа. Голосом маленькой девочки она проговорила:

— Не думаю, что сумею пройти сквозь это. — Потом запнулась, сделала над собой усилие и наконец выпалила: — Знаешь, оно живое. Вся эта штуковина. Оно видит их. — Лоис указала большим пальцем через плечо на людей, толпящихся на стоянке, и сотрудников служб новостей, стоявших ближе к зданию. — И это погано, но оно видит и нас, а это еще хуже… потому что оно знает, что и мы видим его. Оно не любит, когда его видят. Когда чувствуют, еще ничего, но только не видят.

Теперь нижний звук — слюнявый и жующий, — казалось, превратился в почти различимые слова, и чем дольше Ральф вслушивался, тем больше уверялся, что так оно и было на самом деле.

[Воннтсюдаа. Убирайтесссь. Умааатвайте.]

— Ральф, — прошептала Лоис. — Ты слышишь это?

[Ненвшишу. Упппью. Сошшшрууу.]

Он кивнул и снова взял ее за локоть:

— Пошли, Лоис.

— Идти?… Куда?

— Вниз. До конца.

Мгновение она лишь молча смотрела на него, не понимая; потом лицо ее осветилось, и она кивнула. Ральф ощутил щелчок внутри себя — чуть сильнее, чем тот, похожий на взмах ресниц, который случился несколько секунд назад, — и вдруг день вокруг него прояснился. Туманный вихревой барьер перед ними растаял и исчез. Тем не менее они закрыли глаза и задержали дыхание, приблизившись к тому месту, где, как они знали, находился край «мешка смерти». Ральф почувствовал, как ладонь Лоис напряглась в его руке, когда она торопливо прошла сквозь невидимый барьер, а когда проходил сквозь него он сам, темный узел спутанных воспоминаний — медленная смерть жены, потеря любимой собаки в детстве, Билл Макговерн, согнувшийся и схватившийся рукой за грудь, — сначала, казалось, легонько окутал его мозг, а потом резко сжался, как сильная рука. Слух его заполонил тот серебристый всхлипывающий звук, такой постоянный и отдающий такой леденящей пустотой, как плач идиота от рождения.

Потом они очутились снаружи.

2

Как только они прошли под деревянной аркой, стоявшей на другом конце автомобильной стоянки (МЫ НА ГОНКАХ В БАССЕЙ-ПАРКЕ! — было написано на ней), Ральф подвел Лоис к скамейке и заставил ее присесть, хотя она яростно утверждала, что с ней все в порядке.

— Отлично, но мне самому нужно две-три секунды, чтобы снова собраться с силами.

Она убрала прядь волос с его виска и нежно поцеловала его в ямочку под ней:

— Отдыхай сколько хочешь, родной.

Отдых занял около пяти минут. Почувствовав, что может подняться на ноги без риска рухнуть на колени, Ральф снова взял ее за руку, и они вместе встали.

— Ты нашел, Ральф? Нашел его след?

Он кивнул:

— Чтобы увидеть его, нам надо подпрыгнуть уровня на два. Сначала я попробовал подняться наверх лишь так, чтобы видеть ауры, поскольку, мне кажется, это ничего не ускоряет, но — не сработало. Нужно чуть выше.

— Хорошо.

— Но нам надо соблюдать осторожность. Потому что когда мы можем видеть…

— Могут видеть нас. Да. И еще нам нельзя терять чувство времени.

— Точно. Ты готова?

— Почти. Думаю, мне сначала нужен еще один поцелуй. Сойдет и совсем малюсенький.

Улыбнувшись, он поцеловал ее.

— Теперь я готова.

— Ладно… Поехали.

Щелк!

3

Красноватые пятна следов вели их через грязную площадку на шоссе, находившуюся примерно на середине пути к окружной ярмарке, потом к беговой дорожке, где любители бегали с мая по сентябрь. Лоис на мгновение остановилась перед доходящим ей до груди забором, огляделась, желая убедиться, что вокруг никого нет, а потом подтянулась. Сначала она двигалась с легкостью девушки, но, перекинув одну ногу и оседлав забор, остановилась. На ее лице появилось выражение легкого удивления и досады.

[Лоис? С тобой все в порядке?]

[Да, все нормально. Только белье старое, залатанное! Наверное, я сбросила вес, потому что оно не на месте! А, чтоб ему!]

Ральф понял, что ему видна не только кружевная кайма нижней юбки Лоис, но еще три или четыре дюйма розового нейлона. Он подавил ухмылку, глядя, как она сидит верхом на широкой верхней планке забора, ругая одежду. Ему захотелось сказать ей, что она выглядит милее котенка, но он решил, что это могло показаться не вполне уместным сейчас.

[Отвернись, пока я поправлю эту чертову нижнюю юбку, Ральф. И убери эту дурацкую усмешку.]

Он повернулся к ней спиной и взглянул на Общественный центр. Если у него и была дурацкая усмешка на губах (ему казалось, Лоис увидала ее в его ауре), вид этого темного, медленно кружащегося «мешка смерти» быстро слизнул ее.

[Лоис, может, тебе будет удобнее, если ты просто снимешь ее?]

[Ты уж прости меня, грешную, Ральф Робертс, но я не так воспитана, чтобы стаскивать нижнее белье и оставлять его валяться на беговых дорожках, и если ты когда-нибудь был знаком с девчонкой, которая выкидывала такие штучки, я надеюсь, это было до того, как ты встретил Кэролайн. Мне бы только найти…]

У Ральфа в голове возник неясный образ сверкнувшей сталью английской булавки.

[Вряд ли у тебя найдется такая, а, Ральф?]

Он отрицательно качнул головой и послал в ответ свой образ: быстро сыплющийся песок в песочных часах.

[Хорошо-хорошо, я поняла. Думаю, я закрепила ее и она еще немного продержится. Теперь можешь повернуться.]

Он повернулся. Она легко и уверенно спускалась с другой стороны дощатого забора, но ее аура заметно побледнела и Ральфу снова стали видны темные круги под ее глазами. Однако бунт нижнего белья был подавлен, во всяком случае, на данный момент.

Ральф подтянулся, перекинул ногу через забор и очутился на другой стороне. Ему понравилось ощущение — казалось, оно разбудило какие-то давние воспоминания в костях.

[Нам скоро нужно будет снова подзарядиться энергией, Лоис.]

Лоис, устало кивая: [Я знаю. Ну, пошли.]

4

Они двинулись по следу через беговую дорожку, перелезли через еще один забор с другой ее стороны, потом спустились по заросшему кустарником холму к Нейболт-стрит. Ральф видел, как Лоис сердито придерживала нижнюю юбку через верхнюю, когда они спускались с холма, снова хотел спросить, не лучше ли будет просто выкинуть ее, но опять решил не лезть не в свое дело. Если юбка станет причинять ей серьезные неудобства, она выбросит ее без всяких его дальнейших советов.

Самая большая тревога Ральфа — что след Атропоса просто исчезнет на их глазах — поначалу оказалась беспочвенной. Тусклые розовые пятна вели прямо по щербатой, усеянной рытвинами поверхности Нейболт-стрит, между некрашеными домиками, которые нужно было бы снести много лет назад. Рваное белье колыхалось на провисших веревках; грязные детишки с сопливыми носами глазели на них из пыльных палисадников. Красивый лохматый мальчишка лет трех окинул Ральфа и Лоис подозрительным взглядом со ступеньки своего крыльца, потом одной рукой ухватился за мошонку, а другой показал им нос.

Нейболт-стрит упиралась в старый железнодорожный путь, и здесь Ральф и Лоис на мгновение потеряли след. Они стояли у перегораживающих старый прямоугольный ход в подвал козел для пилки дров — все, что осталось от старой пассажирской станции, — и разглядывали большой полукруг пустынной земли. Рыжие от ржавчины рельсы мерцали из зарослей подсолнечников и колючих сорняков; осколки от сотен разбитых бутылок сверкали на полуденном солнце. На выщербленном боку старого кожуха от дизеля ярко-розовой краской из баллончика были выведены слова: СЮЗИ, ОТСОСИ МОЙ БОЛЬШОЙ И ТОЛСТЫЙ. Этот чувственный призыв был обрамлен рамкой из пляшущих свастик.

Ральф: [Куда он, черт возьми, подевался?]

[Вон туда, Ральф, — видишь?]

Она указывала на то, что было основной веткой до 1963-го, единственной — до 1983-го, а теперь — просто колеей ржавых, заросших травой стальных рельсов, ведущих в никуда. Даже большая часть шпал исчезла, сожженная на вечерних кострах местными алкашами или бродягами, проходящими здесь по пути к картофельным полям округа Арустук, яблочным садам или рыболовным шхунам. На одной из оставшихся шпал Ральф увидел брызги розовой слизи. Они выглядели более свежими, чем те, по следу которых они шли по Нейболт-стрит.

Он уставился на полузаросшую травой железнодорожную ветку, пытаясь вспомнить. Если память не изменяла ему, эта ветка окружала муниципальное поле для гольфа на обратном пути к… Ну, на обратном пути к западной стороне. Ральф подумал, что, должно быть, это та самая заброшенная ветка, которая проходит вдоль края аэропорта и мимо зоны отдыха, где Фэй Чапин мог сейчас высиживать яйца перед грядущим шахматным турниром.

Все это одна большая петля, подумал он. Черт возьми, она отняла у нас прорву времени, но, кажется, в конце мы очутимся прямо там, откуда начали… Не в раю, а на Харрис-авеню.

— Здорово, ребята! Как делишки?

Ральфу почудилось, он узнал этот голос, и чувство усилилось при первом взгляде на человека, от которого он исходил. Тот стоял на месте, где заканчивался тротуар Нейболт-стрит. Он выглядел лет на пятьдесят или около того, но Ральфу подумалось, что на самом деле он лет на пять — десять моложе. На нем были футболка и старые рваные джинсы. Окружавшая его аура была зеленая, как стакан пива «День святого Патрика», и именно этот цвет включил рычажок в мозгу Ральфа. Это был тот самый пьяница, который подходил к ним с Биллом в тот день, когда он отыскал Билла в Страуфорд-парке оплакивающим своего старого приятеля Боба Полхерста… А тот, как обернулось, пережил его самого. Порой жизнь бывает непредсказуемой.

Странное чувство неизбежности охватило Ральфа, а вместе с ним — интуитивное понимание тех сил, которые теперь окружали их. Без последнего он вполне бы мог обойтись. Вряд ли имело значение, добрые эти силы или злые, Цель или Случай; они были гигантскими — вот что главное, и они заставляли все то, что говорили Клото и Лахесис о выборе и свободе воли, казаться забавной шуткой. Он чувствовал себя так, словно они с Лоис были привязаны к спицам гигантского колеса — колеса, продолжавшего откатывать их обратно к тому месту, откуда они пришли, хотя и затягивая их все глубже и глубже в этот кошмарный туннель.

— У вас не найдется немного лишней мелочишки, мистер?

Ральф чуть-чуть скользнул вниз, чтобы пьяница наверняка услыхал его слова, когда он заговорит.

— Готов спорить, твой дядюшка позвонил тебе из Декстера, — произнес Ральф, — сказал, что ты можешь по лучить свою прежнюю работу на фабрике, но… только если доберешься туда сегодня. Я верно излагаю?

Алкаш заморгал, удивленно уставившись на него:

— Ну… ага. Что-то вроде того. — Он порылся в памяти, вспоминая легенду, — наверное, он верил в нее теперь больше, чем все, кому он ее рассказывал, — и поймал ускользавшую нить. — Знаете, отличная работенка. И я могу заполучить ее. В два часа идет автобус в Бангор и Арустук, но билет стоит пять пятьдесят, а у меня пока что лишь гривенник и четвертак…

— У тебя есть семьдесят шесть центов, — сказала Лоис. — Два четвертака, два гривенника, пятачок и цент. Но, к чести твоей будет сказано, твоя аура выглядит исключительно здоровой, если учесть, сколько ты пьешь. Ты, должно быть, здоров как бык.

Алкаш окинул ее изумленным взглядом, отступил на шаг и вытер нос ладонью.

— Не волнуйся, — успокоил его Ральф, — моя жена везде видит ауры. Она увлекается спиритизмом.

— Чего? Правда, что ли?

— Угу. Еще она очень щедрая и, думаю, подкинет тебе куда больше, чем какую-то мелочишку. Разве не так, Алиса?

— Он же просто пропьет их, — сказала она. — Нет никакой работы в Декстере.

— Возможно, и нет, — кивнул Ральф, пристально посмотрев ей в глаза, — но его аура действительно выглядит чрезвычайно здоровой. Чрезвычайно.

— Чего-то у вас тоже спиритизм в ходу, — пробормотал пьяница. Его глаза настороженно бегали от Ральфа к Лоис, но в них не угасал осторожный огонек надежды.

— Знаешь, а это верно, — сказал Ральф. — И как раз недавно это проявилось как следует. — Он вытянул губы, словно ему в голову только что пришла интересная мысль, и вдохнул. Яркий зеленый луч вырвался из ауры попрошайки, пересек десять футов, отделявших его от Ральфа и Лоис, и влетел в рот Ральфа. Вкус был очень ясным и моментально узнаваемым: яблочное вино фермы Буна. Терпкое и грубое, но все равно приятное — была в нем какая-то изюминка для рабочего человека. Вместе с этим вкусом пришло ощущение возвращающейся силы, что было приятно, и резкой ясности мыслей, что оказалось даже еще приятнее. Лоис тем временем доставала двадцатидолларовую бумажку. Однако алкаш не сразу увидел ее; он задрал голову к небу. В ту же секунду еще один яркий зеленый луч иглой вырвался из его ауры. Он пронесся яркой вспышкой через заросшую сорняком полянку возле дыры в подвал и влетел в рот и в нос Лоис. Купюра в ее руке легонько вздрогнула.

[О Господи, до чего ж хорошо!]

— Эти чертовы реактивники с воздушной базы в Чарльстоне! — с обидой выкрикнул пьяница. — Им не положено бухать за звуковым барьером, пока они не долетят до океана! Я чуть было не замочил свои порт… — Тут его взгляд упал на бумажку, зажатую между пальцами Лоис, и он еще сильнее насупился: — Э-э-эй, что это вы за шутки здесь вздумали выкидывать, а? Знаете, я ведь не дурак. Может, я и люблю чуток выпить иногда, но это еще не делает меня дураком.

Подожди немного, подумал Ральф. Сделает.

— Никто не считает вас дураком, — сказала Лоис, — и это не шутка. Возьмите деньги, сэр.

Алкаш попытался сохранить сердитый вид, но после еще одного пристального взгляда на Лоис (и быстрого, уголком глаза — на Ральфа) его захлестнула широченная обаятельная улыбка. Он шагнул к Лоис, протянув руки за деньгами, которые, сам того не зная, честно заработал.

Лоис отдернула руку, прежде чем он успел схватить купюру:

— Только не забудьте купить себе что-нибудь поесть, а не только выпить. И вам стоило бы спросить себя, довольны ли вы тем, как живете.

— Вы совершенно правы! — с энтузиазмом воскликнул пьяница, не спуская ни на секунду глаз с купюры в руке Лоис. — Абсолютно, мэм! На другой стороне реки у них есть такая программа — знаете, «антиалк-реаб». Я подумываю о ней. Правда-правда. Думаю о ней каждый Божий день. — Однако его глаза были по-прежнему прикованы к двадцатке, и он почти что пускал слюни.

Лоис быстро с сомнением глянула на Ральфа, потом пожала плечами и отдала банкноту.

— Спасибо! Спасибо, леди! — Пьяница обернулся к Ральфу. — Эта дама — настоящая принцесса! Чтоб мне пропасть! Надеюсь, вы и сами это знаете!

Ральф любовно взглянул на Лоис.

— Вообще-то знаю, — сказал он.

5

Через полчаса они вдвоем шли между ржавыми стальными рельсами, мягко огибавшими муниципальное поле для гольфа… Только после встречи с пьяницей они поднялись еще чуть выше над Краткосрочным уровнем (может, потому что парень сам был в слегка приподнятом состоянии), и поэтому не совсем шли пешком. Прежде всего они почти или совсем не тратили сил на ходьбу, и хотя ноги их двигались, Ральфу казалось, они скорее скользят, чем идут. Кроме того, он не был уверен, что они сейчас видимы для Краткосрочного мира; белочки беззаботно прыгали у их ног, хлопотливо запасаясь кормом на грядущую зиму, и один раз он заметил, как Лоис резко пригнулась, когда воробей чуть не задел ее волосы. Птица дернулась влево и взмыла вверх, словно лишь в последний момент заметила, что перед ней человек. Игроки в гольф тоже не обращали на них никакого внимания. Ральф полагал, что любители гольфа всегда настолько поглощены своей игрой, что почти ничего не замечают вокруг, но все же такое полное отсутствие интереса казалось ему необычным. Если бы он увидел двух взрослых, аккуратно одетых людей, средь бела дня шагающих вдоль заброшенной железнодорожной ветки, то уж взял бы коротенький тайм-аут, чтобы попытаться угадать, что у них на уме и куда они могут направляться. Думаю, меня бы особо заинтересовало, почему леди все время бормочет: «Сиди где сидишь, старая дрянь» — и подтягивает юбку, подумал Ральф и ухмыльнулся. Но игроки в гольф даже не взглянули в их сторону, хотя требующий четырех ударов бросок к девятой лунке прошел так близко от них, что Ральф услыхал, как гольфисты с тревогой обсуждают тенденцию понижения на рынке облигаций. Предположение, что он и Лоис стали снова невидимыми — или по крайней мере очень смутными, — начало казаться Ральфу все более вероятным. Вероятным и… тревожащим. «Время идет быстрее, когда ты высоко», — говорил старина Дор.

Чем дальше они двигались на запад, тем свежее становился след, и Ральфу все меньше нравились эти потеки и брызги. Там, где слизь капала на стальные рельсы, она съедала ржавчину, как антикоррозийная кислота. Сорняки, на которые она попадала, почернели и умерли — даже самые стойкие. Когда Ральф и Лоис миновали третье муниципальное поле и вошли в заросли сухих деревьев и Кустарника, Лоис вцепилась ему в рукав. Она указывала на что-то впереди. Большие пятна слизи Атропоса блестели, как густая краска, на стволах деревьев, жмущихся теперь к железнодорожной ветке, и в некоторых ямках между рельсами стояли целые лужи — там, где когда-то лежали шпалы, подумал Ральф.

[Ральф, мы подходим к тому месту, где он живет.]

[Да.]

[Что мы станем делать, если он вернется и обнаружит нас у себя?]

Ральф пожал плечами. Он не знал и не был уверен, что это его заботит. Пусть силы, которые двигали ими, как пешками на шахматной доске — те, которые мистер К. и мистер Л. называли Высшей Целью, — беспокоятся об этом. Если Атропос появится, надо выдернуть у этого маленького лысого говнюка язык и удавить его им. И если это рассыплет чью-то корзину с яблоками, так тому и быть. Он не мог брать на себя ответственность за грандиозные планы и Долгосрочные дела; его дело — заботиться о Лоис, которая подвергалась опасности, и попытаться остановить резню, которая должна произойти неподалеку отсюда всего через несколько часов. И кто знает? Может, у него даже останется немного времени, чтобы постараться защитить свою собственную, слегка омоложенную, персону. Вот что он должен делать, и если маленький поганый ублюдок встанет у Ральфа на дороге, одним из них будет меньше. Если это не входит в планы больших ребят, что ж, тем херовее для них.

Лоис видела большую часть всего этого в его ауре — он смог прочесть это в ее собственной, когда она коснулась его руки и он обернулся к ней.

[Что это значит, Ральф? Что ты попытаешься убить его, если он встанет у нас на пути?]

Он обдумал это и кивнул:

[Ага… Именно так.]

Она подумала и тоже кивнула:

[Ральф?]

Он взглянул на нее, приподняв брови.

[Если это будет необходимо сделать, я помогу тебе.]

Его почему-то очень тронуло это, и он постарался скрыть от нее остальные мысли: о том, что единственная причина, по которой она все еще с ним, это чтобы он мог следить за ней и оберегать ее. Эта мысль возвращала его к ее сережкам, но он оттолкнул от себя их образ, не желая, чтобы она увидела — или хотя бы заподозрила — их присутствие в его ауре.

Тем временем мысли Лоис потекли в другом, более безопасном направлении.

[Даже если мы попадем туда и выберемся оттуда, так и не встретив его, он узнает, что кто-то побывал там, правда? И наверное, узнает кто.]

Ральф не мог отрицать этого, но не думал, что это имеет большое значение; их возможности и задачи были сейчас сведены лишь к тому, чтобы там побывать, во всяком случае, пока. Они будут идти шаг за шагом и просто надеяться на то, что, когда завтра утром взойдет солнце, они еще останутся здесь и смогут увидеть восход. Хотя, будь у меня выбор, я бы, наверное, проспал восход, подумал Ральф, и слабая задумчивая улыбка тронула уголки его рта. Господи, кажется, прошли годы с тех пор, как я просыпал его. Тут его мысли перескочили на любимую поговорку Кэролайн о том, как неблизок путь обратно в Райский Сад. Сейчас ему казалось, что Райским Садом может быть простая возможность спать до полудня или… быть может, чуть дольше.

Он взял Лоис за руку, и они снова двинулись вперед, по следу Атропоса.

6

В сорока футах к востоку от изгороди, идущей по краю аэропорта, ржавые рельсы обрывались. Однако след Атропоса шел дальше, хотя и недолго; Ральф был вполне уверен, что различает то место, где он кончался, и в его мозгу вновь вспыхнул образ их двоих, привязанных к спице огромного колеса. Если он не ошибся, берлога Атропоса была на расстоянии броска камня от того места, где Эд когда-то врезался в пикап толстяка с бочками удобрений.

Подул ветер, донося до них поганый гнилой запах откуда-то поблизости и с чуть более далекого расстояния голос Фэя Чапина, разглагольствующего перед кем-то на свою излюбленную тему: «…Что я всегда говорю! Маджонг похож на шахматы, шахматы похожи на жизнь, так что если ты умеешь играть хоть в одну из этих…» Ветер снова стих. Ральф по-прежнему слышал голос Фэя, если напрягал слух, но перестал различать слова. Впрочем, это не имело значения; он столько раз слышал эту лекцию, что прекрасно знал, как она будет развиваться.

[Ральф, эта вонь невыносима! Это он, да?]

Ральф кивнул, но не думал, что Лоис видела это. Она крепко сжимала его руку в своей, глядя прямо перед собой широко раскрытыми глазами. Грязный след, начинавшийся У дверей Общественного центра, заканчивался у основания пьяно наклонившегося мертвого дуба в двухстах футах от них. Дерево было мертво и склонилось так по вполне очевидной причине: одна сторона почтенного «старца» была очищена как банан ударом молнии. Трещины, пробоины и выпуклости его серой коры, казалось, принимали формы полузахороненных, молча вопящих лиц. Дерево простирало свои голые ветви к небу, как мрачные иероглифы, один из которых страшновато походил — во всяком случае, в воображении Ральфа — на японские значки, означающие «камикадзе». Молния, убившая дерево, не сумела повалить его, но потрудилась на славу. Часть широких разлапистых корней со стороны аэропорта была просто выдернута из земли. Эти корни, тянувшиеся под окруженным цепью забором, вытащили одну его секцию, вздернув и завалив ее вперед, как приподнятый с одной стороны колокол, заставивший Ральфа впервые за долгие годы вспомнить своего друга детства по имени Чарльз Энгстром.

— Не смей играть с Чакки, — вечно твердила Ральфу его мать. — Он грязный мальчишка.

Ральф не знал, грязный Чакки или нет, но хулиган — это точно. Чакки Энгстром любил прятаться за деревом в своем палисаднике, держа в руках длинную ветку, которую он называл «палка-гляделка». Когда мимо проходила женщина в длинной широкой юбке, Чакки подкрадывался к ней сзади на цыпочках, подцеплял «палкой-гляделкой» нижний край юбки и дергал вверх. Довольно часто ему удавалось посмотреть, какого цвета было у женщины нижнее белье (цвет дамского белья очаровывал Чакки), прежде чем она догадывалась, что произошло. И гналась за дико хохочущим пареньком до самого его дома, грозя пожаловаться его матери. Вздернутый корнями старого дуба и заваленный забор напомнил Ральфу то, как выглядели юбки жертв Чакки, когда он начинал поднимать их своей «палкой-гляделкой».

[Ральф!]

Он взглянул на нее.

[Кто такой Полк Глядка? И почему ты думаешь о нем сейчас?]

Ральф расхохотался:

[Ты увидела это в моей ауре?]

[Наверное… Я уже плохо различаю, откуда что беру. Кто он такой?]

[Расскажу в другой раз. Пошли.]

Он взял ее за руку, и они медленно пошли к старому дубу, где заканчивался след Атропоса, — прямо в сгущающуюся гнилую вонь, бывшую его родным запахом.

Глава 25

1

Они стояли у основания дуба, глядя вниз. Лоис крепко закусила нижнюю губу.

[Ральф, неужели мы должны спускаться туда? Действительно должны?]

[Да.]

[Но почему? Что мы должны там делать? Забрать что-то, что он украл? Убить его? Что?]

Кроме того, чтобы забрать расческу Джо и сережки Лоис, он ничего не знал… Но он точно чувствовал, что узнает, что они оба узнают, когда придет время.

[Думаю, сейчас нам лучше просто двигаться дальше, Лоис.]

Молния, как могучая длань, сильно наклонила дерево к востоку, открыв огромную нору у его подножия с западной стороны. Мужчине или женщине с Краткосрочным зрением нора, несомненно, показалась бы темной и, быть может, немного пугающей из-за осыпающихся стенок и едва заметных корней, извивающихся в глубине подобно змеям, — но в остальном не очень уж необычной.

Ребенок с хорошим воображением мог бы увидеть больше, подумал Ральф. Эта темная дыра у корней дерева могла навести его на мысли о пиратских сокровищах… убежищах преступников… берлогах троллей.

Но Ральф сомневался, что Краткосрочный ребенок даже с очень развитым воображением смог бы различить тусклое красное мерцание, струящееся из-под дерева, или понять, что эти извивающиеся корни были на самом деле грубыми ступеньками, ведущими в какое-то неизвестное (и, без сомнения, неприятное) место.

Нет… Даже наделенный очень большим воображением ребенок не увидел бы всего этого… Но он (или она) мог почувствовать.

Верно. И тот, кто почувствовал, будь у него хоть капля разума, повернулся бы и рванул прочь так, словно за ним гонятся все демоны преисподней. Как рванули бы они с Лоис, если бы почувствовали. Если бы не сережки Лоис. Если бы не расческа Джо Уайзера. Если бы не утраченное место самого Ральфа в Цели. И конечно, если бы не Элен (и, возможно, Нат) и две тысячи других людей, которые соберутся в Общественном центре сегодня вечером. Лоис права. Им предстоит сделать что-то, и, если они отступят сейчас, это что-то навечно останется несделанным, которого не воротишь.

Вот они, веревки, подумал он. Веревки, которыми некие высшие силы привязали нас, несчастных, сбитых с толку Краткосрочных существ, к своему колесу.

Сейчас он видел Клото и Лахесиса сквозь яркую призму ненависти и подумал, что, если бы эти двое оказались сейчас здесь, они обменялись бы одним из своих неловких взглядов, а потом торопливо отошли на шаг или два.

И правильно бы сделали, подумал он. Очень правильно.

[Ральф? Что случилось? Почему ты так разозлился?]

Он поднес ее ладонь с своим губам и поцеловал.

[Ничего. Пошли. Надо двигаться, пока мы окончательно не струсили.]

Еще мгновение она не отрывала от него взгляда, а потом кивнула. И когда Ральф сел и свесил ноги в разверзшуюся, увитую корнями пасть у подножия дерева, она очутилась рядом с ним.

2

Ральф скользнул под дерево на спине, прикрыв свободной рукой лицо, чтобы грязь не сыпалась в открытые глаза. Он пытался не вздрагивать, когда корни касались его шеи и царапали поясницу. Под деревом отвратительно воняло, как в обезьяннике, и от этой вони его желудок подкатывался к горлу. Он мог обманывать себя, убеждая, что привыкнет к запаху, пока не проделал весь путь в нору под деревом, а потом уговоры перестали действовать. Он приподнялся на локте, чувствуя, как маленькие корни впиваются ему в голову, а кусочки коры покалывают щеки, и выблевал весь остаток завтрака. Слева от него, судя по звуку, Лоис сделала то же самое.

Жуткие шальные фантазии перекатывались у него в мозгу как тяжелые волны. Вонь была такой густой, что он почти ел ее, и он видел красную штуковину, следы которой привели их к этому кошмарному месту под деревом, у себя на ладонях и руках. Даже смотреть на эту гадость было погано; теперь же он просто купался в ней, будь она проклята.

Что-то коснулось его руки, и он едва не ударился в панику, прежде чем сообразил, что это Лоис. Он погладил ее пальцы.

[Ральф, поднимись чуть-чуть! Так лучше! Можно дышать!]

Он мгновенно понял, что она имеет в виду, и в последний момент ему пришлось сдержать себя, как бы пригнуться. Не сделай он этого, он взлетел бы вверх по лестнице восприятия, как ракета на столбе пламени.

Мир дрогнул, и вдруг в этой вонючей норе стало чуть светлее и… немного просторнее. Запах не исчез, но стал хоть как-то выносим. Теперь он словно очутился в маленькой закрытой палатке, набитой людьми с грязными ногами и потными подмышками, — не очень приятно, но можно вытерпеть, во всяком случае, какое-то время.

Вдруг Ральф представил себе циферблат карманных часов со слишком быстро движущимися стрелками. Без вони, пытавшейся проскользнуть ему в глотку и удавить его, было лучше, но место все равно оставалось опасным — что, если они вылезут отсюда завтра утром, а от Общественного центра останется лишь дымящаяся яма на Мейн-стрит? Ведь так могло случиться. Следить за временем здесь, внизу — кратким временем, долгим или вечным, — было невозможно. Он взглянул на свои часы, но напрасно. Ему следовало поставить их раньше, но он забыл.

Плюнь на это, Ральф, — ты ничего не можешь с этим поделать, так что плюнь.

Он попытался, и, когда плюнул, ему пришло в голову, что старина Дор был на сто процентов прав в тот день, когда Эд врезался в пикап мистера Садовода Вест-Сайда; лучше было не лезть в долгосрочные дела. Однако они очутились здесь, самый старый в мире Питер Пэн и самая старая в мире Венди, скользя под волшебное дерево в какой-то болотистый подземный мир, который никому из них не хотелось видеть.

Лоис уставилась на него; лицо ее было освещено этим поганым красным мерцанием, а выразительные глаза полны ужаса. Он увидел темные полоски на ее подбородке и понял, что это кровь. Она не просто зажимала нижнюю губу зубами, а искусала ее.

[Ральф, с тобой все в порядке?]

[Я забрался под старый дуб с красивой девчонкой, а ты еще спрашиваешь. Со мной все отлично, Лоис. Но думаю, нам лучше поспешить.]

[Ладно.]

Он пошарил внизу под собой и поставил ногу на сучковатый корень. Тот выдержал его вес. И он скользнул вниз по каменистому склону, держась за другой корень и обнимая Лоис за талию. Ее юбка задралась до бедер, и Ральф снова мельком подумал о Чакки Энгстроме и его «палке-гляделке». Он испытал восхищение и одновременно раздражение, увидев, что Лоис пытается поправить юбку.

[Я знаю, что настоящая леди всегда старается поправить юбку, но, мне кажется, это правило отменяется, когда скользишь вниз по лестнице тролля под старым дубом. Идет?]

Она глянула на него со слабой, смущенной и испуганной улыбкой.

[Если бы я знала, чем мы будем тут заниматься, я бы надела брюки. Я думала, мы только съездим в больницу.]

Если бы я знал, чем мы будем заниматься, подумал Ральф, я бы превратил в наличность свои акции, падает их курс на рынке или нет, и купил нам билеты на самолет в Рио, моя дорогая.

Он стал осторожно нащупывать упор другой ногой, прекрасно сознавая, что если упадет, то очутится далеко от тех мест, где работает спасательная команда Дерри. Прямо над его глазами из земли выполз красноватый червяк, сбросив маленькие комочки грязи ему на лоб.

Какое-то время, показавшееся ему вечностью, он ничего не мог нащупать, а потом нога наткнулась на какую-то гладкую деревянную поверхность — на сей раз не корень, а что-то вроде настоящей ступеньки. Он скользнул вниз, все еще держа Лоис за талию, и выждал, выдержит ли штуковина, на которой они стояли, или треснет под их двойным весом.

Она выдержала и оказалась достаточно широкой для них обоих. Ральф глянул вниз и увидел, что это была верхняя ступенька узкой лестницы, спускавшейся вниз, в красноватую тьму. Она была сделана для существа (и, возможно, этим же существом) намного меньше их ростом, и поэтому им пришлось сгорбиться, но все равно это было лучше кошмара последних пяти минут.

Ральф посмотрел на разорванный лоскуток дневного света над ними, и в глазах его, глядящих с залитого потом и вымазанного грязью лица, мелькнула немая тоска. Никогда еще дневной свет не был таким желанным и таким далеким. Он повернулся к Лоис и кивнул ей. Она стиснула его ладонь и кивнула в ответ. Согнувшись почти пополам, вздрагивая каждый раз, когда торчащий корень касался спины или шеи, они начали спускаться вниз по лестнице.

3

Спуск казался бесконечным. Красный свет становился ярче, вонь Атропоса сгущалась, и Ральф сознавал, что они оба, спускаясь вниз, «поднимаются вверх»; ничего другого им не оставалось — в противном случае запах просто задушил бы их. Он продолжал убеждать себя в том, что они делают то, что должны делать, и что в такой большой операции должен участвовать некто следящий за временем — кто подтолкнет их, когда (и если) сроки станут поджимать, — но все равно тревога не покидала его. Потому что могло и не быть ни следящего за временем, ни главного арбитра, ни команды рефери в полосатых, как зебры, свитерах. «Все ставки сняты», — сказал Клото.

Как раз когда Ральф стал спрашивать себя, не ведут ли ступеньки прямо в преисподнюю, они кончились. Короткий, выдолбленный в камне коридор не выше сорока дюймов и не длиннее двадцати футов вел к аркообразному дверному проему. За ним то красное свечение пульсировало и вспыхивало, как отраженное мерцание открытой духовки.

[Пошли, Лоис, но будь готова ко всему. Будь готова встретить его.]

Она кивнула, снова подтянула упрямо сползавшую нижнюю юбку и двинулась рядом с ним по узкому проходу. Ральф поддел что-то (не камень) ногой и нагнулся, чтобы поднять предмет. Это оказался красный пластиковый цилиндр, чуть шире с одного конца, чем с другого. Мгновение спустя он понял, что это такое: ручка от детской скакалки. Три-четыре-пять, гусыня пьет опять.

Не суйся в то, что тебя не касается, Краткий, говорил Атропос, но он сунулся, и не только из-за того, что маленькие лысые врачи называли ка. Он оказался замешанным, ибо то, что собирался сделать Атропос, касалось его, что бы там ни думал этот маленький ублюдок. Дерри был его городом, Лоис Чэсс была его другом, и Ральф обнаружил в себе огромное желание заставить дока № 3 здорово пожалеть, что тому довелось наткнуться на сережки Лоис.

Он отшвырнул ручку скакалки прочь и двинулся дальше. Мгновением позже они с Лоис прошли под аркой и застыли там, глядя на подземную квартиру Атропоса. С широко раскрытыми глазами и соединенными руками они больше, чем когда-либо, походили на детей в сказке — теперь не на Питера Пэна и Венди, а на Гензеля и Гретель[66], наткнувшихся на конфетный домик ведьмы после многих дней блуждания по непролазному лесу.

4

[Ох, Ральф. О Господи… Ты видишь?]

[Тс-с-с, Лоис. Тс-с-с.]

Прямо перед ними находилась маленькая плохонькая комнатушка, служившая, по-видимому, и кухней, и спальней. Комнатка была одновременно убогой и жуткой. В середине стоял низкий круглый стол, показавшийся Ральфу отрезанной верхней частью бочки, с остатками еды в суповой кастрюле с отбитой эмалью — какая-то серая прогорклая каша, похожая на расплавленные, а потом застывшие мозги. В комнате стоял единственный грязный складной стул. Справа от стола разместился примитивный туалет, сделанный из ржавого стального барабана, а сверху лежало сиденье от унитаза. От него исходил жуткий, отвратительный запах. Единственным украшением в комнате служило висящее на стене большое продолговатое зеркало в бронзовой раме; его отражающая поверхность настолько потемнела от времени, что Ральф и Лоис в нем выглядели так, словно плавали в десяти — двенадцати футах под водой.

Слева от зеркала находилось спальное место, состоявшее из грязного матраса и джутового мешка, набитого соломой или перьями. И подушка, и матрас были смяты и блестели от пота существа, которое спало на них. Сны, застрявшие в этой подушке, свели бы меня с ума, подумал Ральф.

Где-то — одному лишь Богу известно, насколько глубже под землей — глухо капала вода.

С противоположной стороны помещения располагалась еще одна арка повыше, за которой была видна битком забитая, какая-то сюрреалистическая кладовка. Ральф два или три раза моргнул, желая убедиться, что ему не мерещится то, что он видит.

Точно, это то самое место, подумал он. То, за чем мы пришли, здесь.

Лоис как загипнотизированная двинулась к этой второй арке. Губы ее кривились от отвращения, но в глазах светилось непреодолимое любопытство — он не сомневался, что такое выражение должно было быть у жены Синей Бороды, когда она отпирала запретную дверь. Вдруг Ральфу показалось, что за этой аркой скорчился Атропос со своим ржавым скальпелем. Он торопливо шагнул вслед за Лоис и остановил ее как раз перед тем, как она успела шагнуть за арку. Он ухватил ее за руку выше локтя, приложил палец к губам и покачал головой, не давая ей заговорить.

Он нагнулся и коснулся кончиками пальцев грязного пола, словно спринтер, ожидающий выстрела стартового пистолета. Потом он рывком бросился через арку (даже в такой момент испытав удовольствие от реакции своего тела), рухнул на плечо и перекатился на другой бок. Его нога ударила картонный ящик, тот перевернулся, и из него посыпалась всякая всячина: разрозненные перчатки и носки, несколько книжек в дешевых бумажных обложках, пара шортов-бермуд, отвертка со следами какой-то коричневой дряни — может быть, краски, а может, крови — на стальном лезвии.

Ральф встал на колени и оглянулся на Лоис, стоявшую в проходе и уставившуюся на него со стиснутыми под подбородком ладонями. По другую сторону арки никого не было — да там ни для кого не хватило бы места. С каждой стороны стояли картонные коробки. Ральф с гадливым удивлением стал читать надписи на них: «Джек Дэниелс», «Джилбейс» «Смирнофф», «Джи & би». Казалось, Атропос обожал коробки из-под спиртного, как любой человек, не выносящий мысли о том, чтобы что-то выбросить.

[Ральф? Тут безопасно?]

Само слово прозвучало как шутка, но он кивнул и протянул ей руку. Она торопливо подошла к нему, резко подтянув вверх юбку, и с растущим изумлением огляделась вокруг.

Отсюда, по другую сторону арки в этой маленькой мрачной квартирке Атропоса, кладовка выглядела большой. Теперь, когда они очутились в ней, Ральф увидел, что она просто громадная; комнаты такого размера чаще называют складами. Среди огромных, беспорядочных груд вещей виднелись проходы. В коробки был сложен лишь хлам у двери; все остальное свалено кое-как в кучи, образующие что-то вроде лабиринта или скрытой ловушки. Ральф решил, что даже слово «склад» не слишком подходит — это был подземный пригород, и Атропос мог притаиться тут где угодно… А если он здесь, то скорее всего следит за ними.

Лоис не спрашивала, что это такое; по ее лицу он видел, что она уже поняла. Когда она заговорила, то в голосе ее прозвучала задумчивость, от которой у Ральфа по спине пробежал холодок.

[Он, должно быть, такой жутко старый, Ральф.]

Да. Такой жутко старый.

Ярдах в двадцати в глубине комнаты, освещенной тем же самым неизвестно откуда идущим тусклым красным мерцанием, что и лестница, Ральф заметил большое колесо и спицы, лежащие на стуле с плетеной спинкой, который, в свою очередь, стоял на спрессованной куче старой, рваной одежды. Вид этого колеса вызвал холодок у него внутри; казалось, метафора, за которую ухватился его мозг в попытке постичь концепцию ка, стала реальностью. Потом он заметил ржавую железную полоску, обрамлявшую внешнюю окружность колеса, и понял, что оно скорее всего от одного из тех двухколесных велосипедов веселых девяностых, которые похожи на трехколесных переростков.

Точно, это колесо от велосипеда, и ему не меньше ста лет, подумал он. Это навело его на мысль о том, сколько людей — сколько тысяч или десятков тысяч — умерло в Дерри и поблизости с тех пор, как Атропос каким-то образом затащил сюда это колесо. И сколько из этих тысяч были смертями Случая?

И как давно он вообще появился? Сколько сотен лет назад?

На это у него, конечно, ответа не было; может быть, с самого начала, когда бы и как бы это ни произошло. И все это время он брал какие-то мелочи у всех, с кем связывался… И все это находилось здесь.

Все это находилось здесь.

[Ральф!]

Он оглянулся и увидел, что Лоис выставила вперед обе руки. В одной была панама с выгрызенным кусочком полей. В другой — черная пластиковая расческа, которую можно купить в любом магазинчике за один доллар и двадцать девять центов. От нее все еще струилось призрачное оранжево-желтое мерцание, что не очень удивило Ральфа. Каждый раз, когда владелец пользовался ей, к ней, должно быть, приставало, как перхоть, немного свечения от его ауры и «воздушного шарика». Его также не удивило, что расческа оказалась вместе со шляпой Макговерна; в последний раз, когда он видел обе эти вещи, они были вместе. Он вспомнил саркастическую усмешку Атропоса, когда тот сдернул панаму со своей головы и сделал вид, что причесывает свой лысый череп этой расческой.

А потом он подпрыгнул и сдвинул пятки.

Лоис указала на старое кресло-качалку со сломанными полозьями.

[Шляпа лежала прямо здесь, на сиденье. Расческа была под ней. Она — мистера Уайзера, да?]

[Да.]

Она тут же протянула ее Ральфу.

[Возьми ее. Я не такая растяпа, какой меня всегда считал Билл, но порой я теряю вещи. А если я потеряю это, я никогда себе не прощу.]

Ральф взял расческу, начал было засовывать ее в задний карман брюк, а потом вспомнил, с какой легкостью Атропос вытащил ее из такого же кармана. Ему это проще пареной репы. Ральф сунул расческу в передний карман брюк и оглянулся на Лоис, уставившуюся на обкусанную шляпу Макговерна с печальным удивлением Гамлета, разглядывавшего череп своего старого приятеля Йорика. Когда она подняла глаза, Ральф увидел в них слезы.

[Он любил эту шляпу. Он думал, что выглядит в ней очень изящным и изысканным. На самом-то деле он выглядел просто как Билл, но ему казалось, он выглядит в ней чудесно, и это самое главное. По-твоему, нет, Ральф?]

[Да.]

Она швырнула шляпу обратно на сиденье старой каталки и повернулась, чтобы рассмотреть коробку с поношенной одеждой, словно выставленной на дешевой распродаже. Как только она повернулась к нему спиной, Ральф присел на корточки и заглянул под стул, надеясь различить там двойное мерцание в темноте. Если здесь была шляпа Билла и расческа Джо, то, быть может, и сережки Лоис…

Под качалкой не оказалось ничего, кроме пыли и розового вязаного детского носочка.

Следовало бы знать, что это будет не так просто, подумал Ральф, поднимаясь на ноги. Он вдруг ощутил, что выдохся. Они без труда отыскали расческу Джо, и это хорошо, пожалуй, даже замечательно, но Ральф боялся, что это просто везение новичка. Сережки Лоис по-прежнему оставались нерешенной проблемой… И конечно, что-то там еще, для чего их послали сюда. А что именно? Он не знал, и если кто-то сверху и посылал им инструкции, они не доходили до него.

[Лоис, ты хоть смутно представляешь себе…]

[Тс-с-с!]

[Что это? Лоис, это он?]

[Нет! Тише, Ральф! Замолкни и слушай!]

Он прислушался. Поначалу он ничего не услышал, а потом ощущение короткого напряжения — щелчок — снова возникло у него в мозгу. На этот раз оно было очень медленным и осторожным. Он скользнул чуть дальше вверх, легонько, как перышко в потоке теплого воздуха. И тут же услыхал низкий скрипучий звук, словно от бесконечно скрипящей двери. В нем было что-то знакомое — даже не в самом звуке, а связанных с ним ассоциациях. Он был похож на…

…сигнализацию от взломщиков или, может быть, дымоуловитель. Он сообщает нам, где находится. Он зовет нас. Лоис сжала его ладонь холодными как лед пальцами.

[Вот оно, Ральф, — вот то, что мы ищем. Ты слышишь?]

Да, конечно, он слышал. Но чем бы ни был этот звук, он не имел никакого отношения к сережкам Лоис, а без сережек Лоис он отсюда не уйдет.

[Пошли, Ральф! Пошли! Мы должны найти это!]

Он позволил ей повести себя в глубь комнаты. Почти везде груды сувениров Атропоса были по меньшей мере на три фута выше их голов. Как недоносок вроде Атропоса смог устроить этот фокус, Ральф понятия не имел — быть может, левитация, — но в результате он быстро утратил всякое ощущение направления, пока они блуждали тут, беспорядочно сворачивая и иногда, казалось, двигаясь в обратном направлении. Ральф был уверен только в том, что низкий стон звучал у него в ушах все громче; по мере приближения к его источнику звук становился все больше похож на крайне неприятное жужжание насекомого. Ральф все время ожидал, что вот они свернут за угол и гигантская саранча уставится на них своими тусклыми черно-коричневыми глазами, огромными, как грейпфруты.

Хотя ауры отдельных предметов, которыми был забит этот проход склада, совсем поблекли, как аромат лепестков цветка, зажатого между страничками книги, они все еще были тут, под вонью Атропоса, и на этом уровне восприятия, когда все чувства полностью проснулись и раскрылись, невозможно было не ощущать эти ауры и не поддаваться их воздействию. Эти безмолвные остатки мертвецов Случая были одновременно жуткими и величественными. Ральф понял, что это место — нечто большее чем музей или крысиное логово; это была богохульная церковь, где Атропос принимал свою версию причастия — горе вместо хлеба и слезы вместо вина.

Каждый неверный шаг по этим узким зигзагообразным проходам приносил отвратительные, надрывающие душу ощущения. Каждый не совсем бесцельный поворот открывал сотни новых предметов, которые Ральф хотел бы никогда не видеть и не помнить; каждый предмет издавал свой тихий вопль боли и изумления. Ему не надо было задаваться вопросом, испытывает ли Лоис то же самое, — она все время тихонько всхлипывала рядом с ним.

Вот валяются детские санки «Гибкий полет» с завязанной узлом веревочкой, все еще болтающейся на руле. Мальчик, которому они принадлежали, умер от судорог морозным январским днем в 1953 году.

Вот жезл с ручкой, обернутой пурпурно-белыми креповыми спиральками, предназначенный для девушки, участвовавшей в торжественном параде. Его владелицу изнасиловали и забили камнями осенью 1967-го. Ее убийца, которого так никогда и не поймали, засунул тело в маленькую пещеру, где ее кости — вместе с костями еще двух несчастных жертв — лежат до сих пор.

Вот брошка женщины, которую ударил свалившийся кирпич, когда она шла по Мейн-стрит, чтобы купить свежий номер журнала «Вог»; выйди она на тридцать секунд раньше или позже из дома, осталась бы в живых.

Вот нож мужчины, случайно убитого на охоте в 1937-м.

Вот компас бойскаута, упавшего и сломавшего себе шею, когда бродил по горе Катадин.

Кроссовка маленького мальчика по имени Гэйдж Крид, которого переехал мчавшийся грузовик с цистерной на шоссе № 15 в Ладлоу[67].

Кольца и журналы; цепочки от ключей и зонты; шляпы и очки; погремушки и радиоприемники. Разные вроде бы предметы, но Ральфу подумалось, что все они суть одно и то же: слабые, печальные голоса людей, оказавшихся вычеркнутыми из сценария в середине второго акта, когда они еще заучивали свои тексты на третий; людей, которых бесцеремонно вышвырнули до того, как они успели закончить свою работу, выполнить свои обещания; людей, чья единственная вина заключалась в том, что они родились в Случае… И приковали к себе взор безумца со ржавым скальпелем.

Лоис, всхлипывая: [Я ненавижу его! Как же я его ненавижу!]

Ральф ее понимал. Одно дело слушать рассказы Клото и Лахесиса о том, что Атропос тоже является частью большой картины, что он даже может сам служить Высшей Цели, и совсем другое — видеть вылинявшую кепку с эмблемой хоккейной команды «Бостон брюинз», принадлежавшую маленькому мальчику, который свалился в заросшую дыру погреба и умер в темноте, умер в агонии, потеряв голос после того, как шесть часов кричал, зовя свою мать на помощь.

Ральф протянул руку и быстро коснулся кепки. Ее владельца звали Билли Уэзерби. Последняя его мысль была о мороженом.

Рука Ральфа стиснула ладонь Лоис.

[Ральф, о чем ты? Я слышу, что ты думаешь — уверена, что слышу, — но это все равно как слушать шепот.]

[Я думал, что хочу нарубить котлет из этого маленького ублюдка, Лоис. Может, нам удастся показать ему, каково это — лежать ночью без сна. Как ты думаешь?]

Хватка ее ладони стала жестче. Она кивнула.

5

Они добрались до места, где коридор, по которому они шли, разветвлялся на узенькие дорожки. Низкое ровное жужжание раздавалось слева, причем, судя по звуку, не очень издалека. Теперь они уже не могли идти рядом, и чем дальше они пробирались по проходу, тем уже он становился. В конце концов Ральфу пришлось двигаться боком.

Красноватые выделения, которые оставлял за собой Атропос, были здесь очень густыми — они капали с наваленных груд сувениров и образовывали на грязном полу маленькие лужицы. Лоис теперь до боли сжимала руку Ральфа, но он не жаловался.

[Это как в Общественном центре, Ральф, — он проводит здесь много времени.]

Ральф кивнул. Вопрос состоял в том, к чему ходит причащаться мистер А. по этому проходу. Они уже приближались к концу, проход перегораживала толстая стена хлама, а он все еще не видел, что издавало этот звук. Жужжание начало сводить его с ума; в его голове словно бился здоровенный слепень. Когда они подошли к концу прохода, его охватила растущая уверенность в том, что предмет их поиска находится по другую сторону стены из хлама, перегораживающей проход; им или придется вернуться назад по своим следам и попытаться найти обход, или проломить стенку. И на то, и на другое может уйти больше времени, чем имеется в их распоряжении. Где-то в глубине мозга Ральф ощутил маленькие всплески отчаяния.

Но коридор не заканчивался глухим тупиком; слева виднелось отверстие — прямо под обеденным столом, заваленным тарелками и пачками зеленой бумаги, и…

Зеленой бумаги? Нет, не совсем. Пачками банкнот. Десятки, двадцатки и пятидесятидолларовые купюры в беспорядке лежали на тарелках. В треснутой соуснице валялась пачка сотен, а свернутая в трубочку пятерка пьяно торчала из пыльной рюмки.

[Ральф! Бог ты мой, это же целое состояние!]

Она смотрела не на стол, а на противоположную стену прохода. Верхние пять ее футов состояли из перевязанных серо-зеленых «кирпичей» банкнот. Они стояли на аллее, в буквальном смысле слова сделанной из денег, и Ральф понял, что теперь он может ответить хотя бы на один из мучивших его вопросов: откуда Эд добывал средства. Атропос купался в деньгах, но… Ральф полагал, что у маленького лысого сукина сына все же были проблемы с назначением свиданий.

Он слегка нагнулся, чтобы получше заглянуть в узкий проем под столом. Кажется, с другой стороны находилось еще одно помещение, только очень маленькое. Там медленно, словно чье-то бьющееся сердце, пульсировало красное мерцание. Оно отбрасывало неприятные блики света на их туфли.

Ральф указал туда и взглянул на Лоис. Она кивнула. Он встал на колени и прополз под заваленным деньгами столом в часовню, которую Атропос воздвиг вокруг предмета, лежавшего на полу. Это явно было то, за чем их послали, Ральф ни капельки не сомневался, но все равно понятия не имел, что это такое. Предмет размером не больше маленького камешка был окутан «мешком смерти», непроницаемым, как сердцевина «черной дыры» в космосе.

Ну, прекрасно — просто восхитительно. Что теперь?

[Ральф! Ты слышишь пение? Очень тихое.]

Он с сомнением взглянул на нее, а потом огляделся вокруг. Он уже начал ненавидеть это, и хотя по природе своей не страдал клаустрофобией, сейчас он почувствовал, как паническое желание убраться отсюда давит ему на мозг. В голове у него заговорил очень отчетливый голосок: Я не просто хочу этого, Ральф; мне это необходимо. Я изо всех сил постараюсь продержаться с тобой здесь, но если ты быстро не справишься с тем, за чем тебя, черт возьми, сюда прислали, уже не будет иметь значения, чего кто-то из нас хочет, — я просто возьму ноги в руки и дам стрекача.

Сдерживаемый ужас в этом голосе не удивил его, потому что место и в самом деле было жуткое — вовсе не комната, а дно глубокой шахты, стены которой были сделаны из хлама и украденных вещей: тостеров, подставок для обуви, радиоприемников с часами, фотоаппаратов, книг, стекольных рам, ботинок, грабель. Прямо перед глазами Ральфа на потрепанном ремешке висел побитый саксофон со словом «Джейк», выгравированным на нем тусклыми от пыли кусочками горного хрусталя. Ральф протянул руку, чтобы достать его, желая убрать проклятую штуковину от своего лица. Потом он представил себе, как вытаскивание этого одного предмета вызывает обвал, который обрушит на них все эти стены и похоронит заживо. Он убрал руку. В то же мгновение он раскрыл свой разум и все свои чувства насколько смог. На какую-то долю секунды ему показалось, он действительно слышит что-то — далекий вздох, словно шепот океана в морской раковине, — но потом это исчезло.

[Если здесь и есть голоса, Лоис, я их не слышу — эта чертова штуковина вымывает их отсюда.]

Он указал на предмет в середине круга, бывший чернее всех его устоявшихся представлений о черноте, — «мешок смерти», апофеоз всех «мешков смерти». Но Лоис отрицательно помотала головой:

[Нет, не вымывает их. Досуха высасывает.]

Она взглянула на орущий черный предмет с ужасом и отвращением.

[Эта штука высасывает жизнь из всего собранного вокруг нее хлама… и старается высосать жизнь и из нас.]

Да, конечно. Теперь, когда Лоис наконец произнесла это вслух, Ральф почувствовал, как «мешок смерти» — или предмет, находящийся у него внутри, — тянул что-то из самой глубины его мозга, дергал, вертел и тащил… стараясь вытащить это, как зуб из розовой десны.

Пытается высосать жизнь? Близко, но не в десятку. Ральф не думал, что штука внутри «мешка смерти» хотела их жизни или души… Во всяком случае, не совсем. Она хотела их жизненную силу. Их ка.

Как только Лоис уловила его мысль, глаза ее расширились, а потом… метнулись к чему-то, находившемуся прямо за его правым плечом. Стоя на коленях, она подалась вперед и протянула руку.

[Лоис, не стоит этого делать — ты можешь развалить все вокруг и…]

Слишком поздно. Она вытащила что-то, взглянула на это с ужасом и протянула ему.

[Это все еще живое — все здесь еще живое. Не знаю, как это возможно, но так и есть… Каким-то образом они все живые. Но очень слабые. Почему они такие слабые?]

Она протягивала ему маленькую белую кроссовку, женскую или детскую. Взяв ее, Ральф услышал, как та тихонько поет далеким голоском. Звук был одинокий, как ноябрьский ветерок в облачный полдень, но в то же время невероятно сладкий — как противоядие резкому звуку, исходящему от черного предмета на полу.

И это был знакомый ему голос. Он почти не сомневался в этом. На носке кроссовки виднелось бурое пятнышко. Сначала Ральф принял это за шоколадное молоко, а потом понял, что это было на самом деле: высохшая кровь. В ту же секунду он снова очутился перед «Красным яблоком», перехватывая Нат, прежде чем Элен успела выронить ее. Он вспомнил, как ноги у Элен заплелись, как она откачнулась назад и прислонилась к двери «Красного яблока», словно пьяница к фонарному столбу, протягивая к нему руки.

Дай мне мою малы-ышку… да-й мне На-али.

Он знал этот голос, потому что он принадлежал Элен. Эта кроссовка была на ней в тот день, и капельки крови на носке вытекли или из разбитого носа Элен, или из ее расцарапанной щеки.

А кроссовка все пела и пела, ее голосок еле-еле вырывался из-под жужжания той штуковины в «мешке смерти», и теперь, когда слух Ральфа — или то, что заменяло слух в мире аур, — полностью раскрылся, он услышал голоса, исходящие от всех остальных предметов. Они пели как какой-то затерянный хор.

Живые. Поющие.

Они могли петь; все эти вещи, сложенные вдоль стен, могли петь, потому что еще могли петь их владельцы.

Их владельцы были еще живы.

Ральф снова поднял взгляд и на этот раз заметил, что, хотя некоторые из предметов, которые он видел, и были старыми — побитый сакс, например, — среди них было много новых; в этом маленьком алькове не было колес от велосипедов времен веселых девяностых. Он увидел три радиоприемника с часами, причем — цифровыми. Бритвенный прибор, выглядевший так, словно им почти не пользовались. Губную помаду со все еще болтающимся на ней ярлыком от «Райт эйд».

[Лоис, Атропос забрал все это у людей, которые сегодня вечером будут в Общественном центре. Верно?]

[Да. Я не сомневаюсь в этом.]

Он указал на черный кокон, который орал на полу и почти полностью поглощал все песни вокруг себя… Поглощал, потому что питался ими.

[И что бы там ни было внутри этого «мешка смерти», оно имеет какое-то отношение к тому, что Клото и Лахесис называли главной нитью. Это та штука, которая связывает все эти разные предметы — все эти разные жизни — воедино.]

[Которая превращает их в ка-тет. Да?]

Ральф вернул кроссовку Лоис.

[Когда мы уйдем, она останется у нас. Это кроссовка Элен.]

[Я знаю.]

Лоис мгновение смотрела на него, а потом сделала, по мнению Ральфа, очень умную вещь: вытащила шнурки из двух верхних петелек и привязала кроссовку к своему левому запястью как браслет.

Он подполз ближе к маленькому «мешку смерти» и склонился над ним. Подбираться к нему ближе было тяжело, а оставаться поблизости — еще тяжелее, все равно как прислонять ухо к кожуху мотора мощной дрели, визжащей на полную мощность, или смотреть на яркий свет не щурясь. Сейчас уже казалось, что внутри жужжания звучат раздельные слова — те же, что доносились до них, когда они подходили к краю «мешка смерти» вокруг Общественного центра: «Воннтсюдаа. Убирайтесссь. Умаатвайте».

Ральф на мгновение зажал уши ладонями, но это, разумеется, ничего не дало. На самом деле звуки шли не снаружи. Он снова опустил руки и взглянул на Лоис.

[Что скажешь? Есть какие-нибудь идеи — что нам делать дальше?]

Он и сам точно не знал, что ожидал услышать от нее, но явно не тот быстрый и четкий ответ, который получил.

[Разрезать его и взять то, что внутри, причем сделать это прямо сейчас. Эта штука опасна. И еще, она может звать Атропоса — об этом ты подумал? Сплетничать, как сплетничала курочка про Джека в сказке про бобовый стебелек.]

Ральф на самом деле прикидывал подобную возможность, хотя и не в такой ясной форме. Ладно, подумал он, разрезать «мешок» и забрать приз. Только как нам это сделать?

Он вспомнил тот клин молнии, который он швырнул в Атропоса, когда маленький лысый недоносок пытался потащить Розали через улицу. Неплохой трюк, но здесь нечто подобное может принести больше вреда, чем пользы; что, если он заставит испариться ту штуковину, которую им нужно взять?

Вряд ли ты справишься.

Ладно, похоже на правду, и кстати, он тоже не думал, что справится, но… Когда тебя окружают вещи людей, которые могут оказаться мертвы до завтрашнего утра, риск кажется очень неудачной мыслью. Безумной мыслью.

Нужна мне не молния, а пара острых удобных ножниц вроде тех, которыми Клото и Лахесис пользовались, когда…

Он уставился на Лоис, пораженный четкостью образа.

[Не знаю, о чем ты сейчас подумал, но, что бы это ни было, поспеши. Действуй скорее.]

6

Ральф глянул вниз на свою правую руку — руку, с которой исчезли морщины и первые узелки артрита; руку, лежащую внутри яркой голубой короны света. Чувствуя себя глуповато, он прижал мизинец и безымянный палец к ладони и выставил средний и указательный, вспомнив игру, в которую они играли в детстве, — камень тупит ножницы, ножницы режут бумагу, бумага покрывает камень.

Пусть будут ножницы, подумал он. Мне нужна пара ножниц. Помоги мне.

Ничего. Он глянул на Лоис и увидел, что она смотрит на него с каким-то жутковато-безмятежным спокойствием. Ох, Лоис, если б ты только знала, подумал он, а потом выкинул это из головы… Поскольку что-то почувствовал, верно? Да. Что-то.

На сей раз он вызвал в своем мозгу не слова, а картинку: ножницы, но не те, которыми Клото отправил в мир иной Джимми В., а те, что торчали в рабочей корзинке мамы — с длинными тонкими лезвиями и заостренными, как у ножей, концами. Сосредоточившись еще сильнее, он даже сумел разглядеть два крошечных слова, выгравированных на металле, чуть ниже центральной точки: ШЕФФИЛДСКАЯ СТАЛЬ. И он вновь ощутил в мозгу тот переход, на этот раз не щелчок, а медленное — и очень мощное — усилие какой-то мышцы. Он пристально уставился на свои пальцы и заставил ножницы в своем воображении раскрыться и закрыться. Когда это получилось, он медленно развел и свел пальцы, расширяя и сужая букву «V».

Теперь он чувствовал, как энергия, взятая у мальчишки в майке с надписью «Нирвана» и алкаша возле старого депо, сначала сгустилась у него в голове, а потом потекла вниз, по правой руке к пальцам, как судорога.

Аура, окружавшая вытянутые указательный и средний пальцы его руки, начала сгущаться и… удлиняться. Начала принимать форму тонких заостренных лезвий. Ральф выждал, пока они не вытянулись дюймов на пять от ногтей, а потом снова пошевелил пальцами. Лезвия открылись и закрылись.

[Давай, Ральф! Сделай это!]

Да, он не мог позволить себе выжидать и экспериментировать. Он чувствовал себя аккумуляторной батареей, которая должна завести слишком большой для нее мотор. Он ощущал, как вся его энергия — и та, которую он позаимствовал, и его собственная — стекает по правой руке в эти лезвия. Долго это продолжаться не может.

Он подался вперед, сжав пальцы, и воткнул кончик ножниц в «мешок смерти». Он так сильно сосредоточился сначала на создании ножниц, а потом на управлении ими, что перестал слышать это ровное хриплое жужжание — во всяком случае, сознательной частью рассудка, — но когда кончик ножниц воткнулся в черную шкуру «мешка смерти», тот вдруг издал пронзительную трель на новой ноте — смесь боли и тревоги. Ральф увидел, как капли густой черной слизи потекли из «мешка» по полу. Они были похожи на какие-то заразные сопли. В тот же момент он ощутил, как расход силы внутри его почти удвоился, и понял, что видит ее: его собственная аура стекала вниз по руке и тыльной стороне ладони медленными толчками. И он чувствовал, как она тускнеет вокруг всего тела по мере того, как становится тоньше ее основная защитная пленка.

[Быстрее, Ральф! Скорее!]

Он сделал громадное усилие и рывком развел пальцы. Мерцающие голубые лезвия тоже раскрылись, проделав маленький разрез в черном яйце. Оно завопило, и две яркие рваные вспышки красного света промчались по его поверхности. Ральф свел пальцы и увидел, как выросшие на них лезвия защелкнулись, разрезав плотную черную штуковину, бывшую частично скорлупой, а частично плотью. Он закричал, испытывая не боль, а скорее ощущение жуткой усталости. Наверное, так чувствуешь себя, когда истекаешь кровью, подумал он.

Что-то внутри «мешка» мерцало ярким золотом.

Ральф собрал все свои силы и попытался раскрыть пальцы для нового надреза. Сначала ему показалось, он не сумеет этого сделать — пальцы словно склеило универсальным клеем, — а потом они разошлись, расширив прорезь. Теперь предмет внутри стал почти виден ему — что-то маленькое, круглое и блестящее. Это может быть только одним, подумал он, а потом сердце его неожиданно затрепыхалось в груди. Голубые лезвия замерцали.

[Лоис! Помоги мне!]

Она схватила его за запястье. Ральф ощутил, как в него большими волнами врывается свежая сила. Он с изумлением смотрел, как ножницы вновь налились огнем. Только теперь лишь одно лезвие было голубым. Второе было жемчужно-серым.

Лоис, громко вопя у него в голове: [Режь его! Режь скорее!]

Он снова свел пальцы. И на этот раз лезвия сделали широкий разрез в «мешке смерти». Тот издал последний дрогнувший крик, весь покраснел и исчез. Ножницы, выросшие на кончиках пальцев Ральфа, вспыхнули и тоже исчезли. Он на мгновение прикрыл глаза, вдруг почувствовав, как капли пота стекают по его щекам, словно слезы. Во тьме за опущенными ресницами перед его взором мелькали безумные тени, похожие на танцующие лезвия ножниц.

[Лоис? Ты порядке?]

[Да… Только выдохлась. Понятия не имею, как вернусь обратно к тем ступенькам под деревом, не говоря уже о том, чтобы взобраться по ним наверх. Я даже не уверена, что смогу подняться на ноги.]

Ральф раскрыл глаза, уперся ладонями в бедра и снова подался вперед. На полу, там, где раньше был «мешок смерти», лежало мужское обручальное кольцо. Он легко сумел прочесть надпись, выгравированную на широком внутреннем ободке:

«Э.Д. — Э.Д. 5.8.87».

Элен Дипно и Эдвард Дипно. Поженились 5 августа 1987 года.

Это было то, за чем они пришли. Символ Эда. Теперь оставалось лишь взять его… сунуть в кармашек для часов… отыскать сережки Лоис… и убраться отсюда к черту.

7

Когда он потянулся за кольцом, в мозгу у него мелькнул обрывок стишка — на сей раз не Стивена Добинса, а Дж. Р.Р. Толкина, выдумавшего хоббитов, про которых Ральф в последний раз вспоминал в уютной, набитой картинками комнатке. Почти тридцать лет минуло с тех пор, как он читал историю Толкина про Фродо, Гэндальфа, Саурона и Темного Властелина — историю, в которой был символ, показавшийся ему теперь, когда он вспомнил про него, очень похожим на этот, — но возникшие на мгновение строчки вспыхнули так же ярко, как лезвия ножниц секунду назад:

И Одно — Властелину на черном престоле

В Мордоре, где вековечная тьма:

Чтобы всех отыскать, воедино созвать

И единою черною волей сковать

В Мордоре, где вековечная тьма[68].

Я не смогу поднять его, подумал он. Оно будет так же крепко прикреплено к колесу ка, как мы с Лоис, и я не сумею поднять его. Или же это будет все равно как схватить кабель под высоким напряжением, и я умру прежде, чем пойму, что случилось.

Только на самом деле он не верил ни в то, ни в другое. Если кольцо не предназначалось для того, чтобы он его взял, почему оно было защищено «мешком смерти»? Если кольцо не предназначалось для него, то зачем силы, стоящие за Клото и Лахесисом, — и Дорранс, он не мог забыть Дорранса, — вообще послали его и Лоис в это путешествие?

Чтобы всех отыскать, воедино созвать и единою черною волей сковать, подумал Ральф и сомкнул пальцы на обручальном кольце Эда. На мгновение он почувствовал глубокую, острую боль в ладони, запястье и выше локтя; в тот же самый момент тихо поющие голоса предметов, собранных здесь Атропосом, поднялись в громком мелодичном крике.

Ральф издал какой-то звук — может быть, крик, а может, всего лишь стон — и поднял кольцо, крепко сжав его в правой руке. Чувство победы запело в его венах, как вино, или как…

[Ральф.]

Он взглянул на нее, но Лоис смотрела вниз в страхе и смятении на то место, где раньше лежало кольцо Эда…

То место, где раньше лежало кольцо Эда… И где оно лежало по-прежнему. Оно лежало точно так же, как и раньше, — мерцающий золотой кружок с выгравированной на внутреннем ободке надписью: «Э.Д. — Э.Д. 5.8.87».

Ральф ощутил мгновенно подступившую дурноту и с трудом справился с ней. Он разжал ладонь, почти ожидая увидеть, что кольцо исчезло, несмотря на то, что подсказывало ему осязание, но оно по-прежнему лежало в середине ладони, аккуратно устроившись на развилке его линии любви и линии жизни, мерцая в тусклом красном свете этого поганого места. «Э.Д. — Э.Д. 5.8.87».

Оба кольца были совершенно идентичны.

8

Одно — у него в руке; другое — на полу; абсолютно никакой разницы между ними. Во всяком случае, такой, какую мог бы различить Ральф.

Лоис потянулась к кольцу, заменившему то, которое взял Ральф, поколебалась, а потом схватила его. На их глазах призрачно-золотой кружок померцал прямо над полом, а потом сгустился в третье обручальное кольцо. Как и на первых двух, на его внутреннем ободке было выгравировано: «Э.Д. — Э.Д. 5.8.87».

Ральф поймал себя на воспоминании о еще одном рассказе — не длинной сказке Толкина о Кольце, а рассказе доктора Сиусса, который он читал одному из малышей сестры Кэролайн еще в пятидесятых. Это было давно, но он не забыл окончательно тот рассказ — более выразительный и мрачный, чем обычная чепуха доктора Сиусса про крыс, летучих мышек и беспокойных кошек. Он назывался «Пятьсот шляп Бартоломью Куббинса», и Ральф ничуть не удивился тому, что рассказ вспомнился ему именно сейчас.

Бедняга Бартоломью был деревенским косарем, имевшим несчастье оказаться в большом городе, когда там проезжал король. Каждый был обязан снять шляпу в присутствии этой августейшей персоны. И Бартоломью старался изо всех сил, но у него ничего не получалось: каждый раз, когда он снимал шляпу, под ней возникала другая — точно такая же.

[Ральф, что происходит? Что это значит?]

Он покачал головой, ничего не ответив, и только без конца переводил взгляд с кольца на своей ладони на кольцо в руке у Лоис и на то, что лежало на полу. Три кольца, все — совершенно одинаковые, совсем как шляпы, которые пытался стащить с головы Бартоломью Куббинс. Ральф вспомнил, как бедный парень старался продемонстрировать свои хорошие манеры королю даже тогда, когда палач вел его по резной лестнице к плахе, где ему должны были отрубить голову за непочтительность…

Только это было не так, поскольку шляпы на голове бедняги Бартоломью через некоторое время все-таки начинали меняться — становились все более невероятными и вычурными.

А одинаковы ли кольца, Ральф? Ты уверен?

Нет, пожалуй, он не был уверен. Взяв первое кольцо, он почувствовал, как по его руке тут же потекла глубинная боль, похожая на ревматическую, но Лоис не выказала ни малейших признаков боли, когда взяла второе.

И голоса — я не слышал их крика, когда она взяла свое.

Ральф потянулся и ухватил третье кольцо. Не возникло никакого всплеска боли и никакого крика от предметов, из которых были составлены стены комнаты, — они лишь продолжали тихонько петь. Тем временем на том месте, где лежали первые три кольца, материализовалось четвертое — в точности как очередная шляпа на голове несчастного Бартоломью Куббинса, но Ральф лишь мельком глянул на него. Он смотрел на первое кольцо, лежавшее на развилке линии любви и линии жизни его правой ладони.

Чтобы всех отыскать, воедино созвать, подумал он, и единою черною волей сковать. И я думаю, это ты, красавец. Я думаю, остальные — просто хитроумные подделки.

И возможно, есть способ проверить. Ральф поднес оба кольца к своим ушам. То, что было в левой руке, молчало; то, что было в правой, которое находилось внутри «мешка смерти», когда он разрезал его, издало слабое, отдающее холодом эхо от последнего вопля «мешка».

Кольцо в правой руке было живое.

[Ральф.]

Ее ладонь, холодная и требовательная, легла на его руку. Ральф взглянул на нее, отшвырнул прочь кольцо, лежавшее в левой руке, поднял другое и взглянул сквозь него на напряженное, странно молодое лицо Лоис как в подзорную трубу.

[Вот это оно. Остальные, мне кажется, просто занимают место — как нули в сложной математической задаче.]

[Ты хочешь сказать, они не имеют значения?]

Он заколебался, не зная, как ответить, потому что… Они имели значение, вот в чем дело. Он только не знал, как облечь свое интуитивное понимание в слова. До тех пор пока фальшивые кольца продолжали появляться в этой маленькой поганой комнатушке, как шляпы на голове у Бартоломью Куббинса, будущее, представленное «мешком смерти» вокруг Общественного центра, оставалось единственно настоящим будущим. Но первое кольцо — то, которое Атропос стащил с пальца Эда (быть может, когда тот мирно спал рядышком с Элен в маленьком доме на Кейп-Код, который теперь опустел), — могло все это изменить.

Дубликаты были символами, сохранявшими форму ка точно так же, как спицы, выходящие из втулки, сохраняют форму колеса. Однако настоящее…

Ральф подумал, что настоящее и есть втулка: …и единою черною волей сковать.

Он крепко сжал золотой кружок, почувствовав, как твердая грань впивается в его ладонь и пальцы, а потом сунул в кармашек для часов.

Одну вещь про ка они нам не сказали, подумал он. Оно скользкое. Скользкое, как какая-нибудь противная старая рыбешка, что не желает слезать с крючка и только бьется в руке.

И еще это было все равно что карабкаться по песчаной дюне — на каждые два шага, которые умудряешься пройти вперед, приходится один шаг назад. Они поехали в Хай-Ридж и совершили нечто — Ральф не знал, что именно, но Дорранс заверил их, что это так; судя по его словам, они выполнили там свою задачу. Теперь они пришли сюда и взяли символ Эда, но этого все еще было недостаточно, а почему? Потому что ка подобно рыбе, ка подобно песчаной дюне, ка подобно колесу, которое не желает останавливаться, а катится и катится дальше, сминая все, что может оказаться у него на пути. Колесу со множеством спиц.

Но, быть может, главным образом ка подобно кольцу. Обручальному кольцу.

Он вдруг понял то, что не в силах были выразить все разговоры на больничной крыше и все попытки Дорранса что-то объяснить: неопределенный статус Эда вкупе с тем, что Атропос обнаружил этого несчастного, растерянного человека, навлек на него невероятную силу. Дверь приоткрылась, и демон, зовущийся Малиновым королем, проскользнул в нее — демон куда сильнее Клото, Лахесиса и Атропоса, вместе взятых. И в намерения этого монстра не входило, чтобы его остановил какой-то старый алкаш из Дерри по имени Ральф Робертс.

[Ральф?]

[Чтобы всех отыскать, воедино созвать.]

[О чем ты? Что ты имеешь в виду?]

Он похлопал свой кармашек для часов, чувствуя там маленький, но твердый выступ от кольца Эда. Потом протянул руку и обнял ее за плечи.

[Заменители, фальшивые кольца — спицы, но вот это — втулка. Уберешь втулку, и колесо не сможет вертеться.]

[Ты уверен?]

Да, он был уверен. Он только не знал, как это сделать.

[Да. А теперь пошли — давай уберемся отсюда, пока мы еще можем это сделать.]

Ральф дал ей первой проползти под заваленным пачками банкнот столом, а потом сам встал на четвереньки и пополз следом. На полпути он остановился, обернулся назад и увидел жуткую вещь: хотя жужжащий звук не вернулся, вокруг дубликата обручального кольца начал образовываться «мешок смерти». Яркое золото уже потускнело и превратилось в туманный призрачный ободок.

Он пялился на него несколько секунд как завороженный, почти загипнотизированный, а потом с усилием оторвал взгляд и пополз вслед за Лоис.

9

Ральф боялся, что они потеряют много драгоценного времени, пытаясь отыскать обратный путь через лабиринт коридоров, пересекающих склад сувениров Атропоса, но тут не возникло никаких сложностей. Они шли по своим собственным, тускнеющим, но все еще видимым, следам.

Когда они покинули эту жуткую маленькую комнатушку, Ральф ощутил некоторый прилив сил, но Лоис теперь передвигалась с трудом. К тому времени, как они добрались до арки между складом и грязной квартиркой Атропоса, она уже шла, цепляясь за него. Он спросил, все ли с ней в порядке. Лоис с трудом пожала плечами и выдавила усталую улыбку.

[Главная трудность для меня — это находиться здесь. Как бы высоко мы ни взлетели, это место все равно отвратительно, и я ненавижу его. Думаю, как только я вдохну глоток свежего воздуха, все будет нормально. Честно.]

Ральф надеялся, что она права. Нырнув под арку в квартирку Атропоса, он стал придумывать предлог, под которым смог бы послать ее вперед. Это дало бы ему возможность быстренько обыскать место. Если сережки не обнаружатся, ему придется предположить, что они все еще на Атропосе.

Он заметил, что ее нижняя юбка опять высовывается из-под края платья, открыл было рот, чтобы сказать ей об этом, и уголком левого глаза засек какое-то движение. Он понял, что на обратном пути они утратили осторожность — отчасти потому, что здорово вымотались, — и теперь могли дорого заплатить за это…

[Лоис, осторожнее!]

Слишком поздно. Ральф почувствовал, как ее рука отдернулась, когда оскалившееся существо в грязной тунике обхватило ее за талию и потащило назад. Голова Атропоса доходила ей лишь до подмышки, но этого было достаточно, чтобы он сумел занести над ней свое ржавое лезвие. Стоило Ральфу сделать инстинктивное движение вперед, Атропос опустил свою бритву так, что она коснулась жемчужно-серой нити, поднимавшейся от ее макушки. Он оскалился на Ральфа в непередаваемой словами ухмылке.

[Ни шагу дальше, Краткий… Ни одного!]

Что ж, по крайней мере ему не нужно было больше тревожиться о потерянных сережках Лоис. Они мерцали тусклым розово-красным светом в крошечных мочках ушей Атропоса. И скорее их вид, а не крик Атропоса, пригвоздил Ральфа к месту.

Скальпель немножко отодвинулся, но… только немножко.

[А теперь, Краткий, — ты только что взял кое-что мое, верно? Не пытайся отрицать это; я знаю, — ты отдашь это обратно.]

Скальпель вновь пододвинулся к «воздушному шарику» Лоис; Атропос погладил его тупой стороной лезвия.

[Ты отдашь это обратно, или эта сука умрет здесь на твоих глазах — можешь стоять и смотреть, как ее «мешок» станет черным. Ну так что скажешь, Краткое Создание? Давай это сюда.]

Глава 26

1

На губах Атропоса засветилась улыбка, полная отвратительного триумфа и полная… Полная страха. Он поймал тебя тепленького, он приставил свой скальпель к «воздушному шарику» Лоис и держит ее за горло, но все равно он до смерти напуган.

Почему?

[Давай! Не трать время попусту, засранец! Отдай мне кольцо!]

Ральф медленно полез в кармашек для часов и ухватил кольцо, прикидывая, почему Атропос не убил Лоис сразу. Наверняка он не собирается отпускать ее… Отпускать их.

Он боится, что я могу врезать ему еще одним телепатическим ударом карате. И это еще не все. Думаю, он к тому же боится дать маху. Боится существа — сущности, — которое управляет им. Боится Малинового короля. Ты дрожишь перед боссом, не так ли, мой маленький грязный дружок?

Он зажал кольцо между большим и указательным пальцами и снова взглянул сквозь него.

[Почему бы тебе не подойти и не взять его, а? Не стесняйся.]

Лицо Атропоса перекосилось от ярости. Его физиономия, искаженная нервной, злорадной ухмылкой, стала похожа на нахмуренную рожицу из мультика.

[Я убью ее, Краткий, ты что, не слышишь меня? Ты этого хочешь?]

Ральф медленно и спокойно поднял левую руку. Он сделал ею взмах напоказ и с радостью увидел, как Атропос дернулся, когда ребро ладони оказалось направлено прямо на него.

[Если ты посмеешь задеть ее этим лезвием, я врежу тебе так, что ты будешь выковыривать свои зубы из стенки перочинным ножиком. Даю слово.]

[Отдай мне кольцо, Краткий.]

Они не могут лгать, подумал Ральф. Не помню, говорили мне об этом, или я просто интуитивно понял, но уверен, что это так — они не могут лгать. А вот я могу.

[Вот что я тебе скажу, мистер А.: обещай мне, что будет баш на баш, и я отдам его тебе.]

Атропос кинул на него взгляд, в котором сквозила смесь сомнения и подозрения.

[Баш на баш? Что такое баш на баш?]

[Ральф, нет!]

Он глянул на нее, а потом снова на Атропоса. Потом поднял левую руку, чтобы почесать щеку, не сообразив, как воспримет этот жест маленький лысый доктор. Скальпель моментально вновь прижался к «воздушному шарику» Лоис — на этот раз с такой силой, что сделал вмятину и в месте прикосновения появилось темное пятнышко. Оно походило на выступившую капельку крови. Крупные капли пота выступили над бровями Атропоса, и, когда он заговорил, голос его вырвался паническим криком.

[Не смей бросать в меня свои молнии! Если бросишь, баба умрет!]

Ральф торопливо опустил руку, а потом убрал обе руки за спину, словно раскаивающийся мальчишка. Обручальное кольцо Эда было по-прежнему у него в руке, и он, почти не думая, засунул его в задний карман брюк. И только в этот момент он с полной ясностью понял, что не собирается отдавать кольцо. Даже если это будет стоить жизни Лоис — жизни их обоих, — он не отдаст кольцо.

Но возможно, до этого не дойдет.

[Баш на баш означает, что мы разойдемся, мистер А., — я даю тебе кольцо, ты отдаешь мне мою подругу. Все, что ты должен сделать, это пообещать не причинять ей вреда. Что скажешь?]

[Нет, Ральф, нет!]

Атропос не произнес ни звука. В его уставленных на Ральфа глазах светилась трусливая и злобная беспомощность. За всю свою долгую жизнь Ральф ни разу не желал обрести способность лгать, но в этот момент он жаждал научиться говорить неправду. Ему нужно всего лишь сказать: «Идет, я согласен», — и мяч снова окажется на его стороне. Но он не мог этого сказать, потому что не мог.

Он понимает, что загнан в угол, подумал Ральф. И даже не важно, перережет он ее нить или отпустит ее, — он думает, что я-то в любом случае надую его, и он не ошибается.

Насколько большой урон ты действительно можешь ему нанести, родной? — с сомнением спросила Кэролайн из того места, которое она занимала в его мозгу. Какой заряд у тебя остался после того, как ты разрезал «мешок смерти» вокруг обручального кольца?

К сожалению, ответ — небольшой. Может быть, хватит, чтобы опалить его лысую башку, но вряд ли достаточно, чтобы снести ее. И…

Тут Ральф увидел нечто, что ему не очень понравилось: паника в усмешке Атропоса начала сменяться осторожной уверенностью. И он почувствовал, как эти безумные глаза алчно обшаривают его — лицо, тело, но главным образом его ауру. Перед Ральфом вдруг возник ясный образ механика, проверяющего щупом, сколько масла осталось в автомобиле.

Сделай что-нибудь, взглядом умоляла его Лоис. Пожалуйста, Ральф.

Но он не знал, что делать. У него не было ни одной мысли.

Ухмылка Атропоса обрела противный злорадный оттенок.

[Ты не заряжен, Коротышка, верно? Ха, как грустно.]

[Тронь ее, и увидишь, ты, поганый кусок дерьма.]

Улыбка Атропоса стала еще шире.

[С тем, что у тебя осталось, ты и с крысой не справишься. Почему бы тебе не стать умницей и не отдать мне кольцо, прежде чем я…]

[Ах ты ублюдок!]

Это была Лоис. Она больше не смотрела на Ральфа; она уставилась в противоположный конец комнаты, в зеркало, перед которым Атропос наверняка красовался и примерял свои последние аксессуары — скажем, ошейник Розали или панаму Билла Макговерна. Ее глаза были широко раскрыты и полны ярости, и Ральф понял, что она увидела.

[Это МОИ, маленький поганый ворюга!]

Она яростно рванулась назад и своим грузным телом придавила Атропоса к боку арки. У него вырвался изумленный рык. Рука, сжимавшая скальпель, взметнулась вверх; лезвие выбило сухие комочки грязи из стены. Лоис повернулась к нему; ее лицо исказил злобный оскал — выражение, столь не похожее на «нашу Лоис», что Макговерн мог бы при виде его лишиться чувств от шока. Ее ладони вцепились в его физиономию с обеих сторон и потянулись к ушам. Один ее палец зарылся ему в щеку. Атропос взвизгнул, как собака, которой наступили на лапу, потом снова обхватил ее за талию и развернул спиной к себе.

Он повернул скальпель острием внутрь, готовый нанести удар. Ральф резким жестом выбросил в его направлении указательный палец правой руки. Бледная, почти невидимая вспышка света сорвалась с ногтя и ударилась в кончик скальпеля, на мгновение отбросив его от «воздушного шарика» Лоис. И это было последнее, что имелось в его распоряжении; Ральф почувствовал, что теперь его личный арсенал совершенно иссяк.

Атропос оскалил на него зубы из-за плеча Лоис, пока она извивалась в его руках, пытаясь вырваться. Но она не делала попытки убежать: она старалась развернуться и напасть на него. Ее ноги взметнулись вверх, когда она снова навалилась на него всем своим весом, пытаясь вдавить его в стену, и Ральф, не имея ни малейшего понятия, что он собирается делать, ринулся вперед, распростер руки и рухнул на колени. Он был похож на безумца, яростно предлагающего руку и сердце, и одна из взметнувшихся ног Лоис едва не ударила его в горло. Он вцепился в край ее нижней юбки, и та соскользнула с нее с легким шелестом розового нейлона. Лоис тем временем все еще орала.

[Поганый маленький ворюга! Вот тебе кое-что на закуску! Нравится?]

Атропос заверещал от боли, и, подняв глаза, Ральф увидел, что Лоис впилась зубами в правое запястье противника. Его левая рука, сжимавшая скальпель, слепо ринулась к ее «воздушному шарику» и промахнулась меньше чем на дюйм. Ральф вскочил на ноги и, все еще понятия не имея, что делает, натянул розовую нижнюю юбку на руку со скальпелем и… на его голову.

[Беги от него, Лоис! Беги!]

Она выпустила изо рта маленькую белую руку и, пошатываясь, двинулась к столу из днища бочки, стоявшему посреди комнаты, стирая с губ кровь Атропоса с запоздалой гадливостью, но главным образом с яростью. Сам Атропос — в данный момент лишь орущая и корчащаяся фигурка под розовой юбкой — потянулся за ней свободной рукой. Ральф отбросил ее в сторону и снова притиснул его к боку арки.

[Нет, постой-ка, дружок, даже и не думай.]

[Отпусти меня! Отпусти меня, ты, ублюдок! Ты не можешь этого делать!]

И самое дикое то, что он действительно верит в это, подумал Ральф. Все так долго выходило так, как он хочет, что он совсем забыл, на что способны Краткосрочные. Думаю, я сумею восполнить этот пробел.

Ральф вспомнил, как Атропос перерезал «воздушный шарик» Розали после того, как собака лизнула ему руку, и ненависть к этому важничающему, злобному и откровенно безумному существу вдруг взорвалась в его голове, как зеленая вспышка светофора. Он ухватил одну сторону нижней юбки Лоис и дважды перекрутил материю в кулаке, затянув так туго, что черты лица Атропоса проступили сквозь розовый нейлон, как на посмертной маске.

Потом, как только лезвие скальпеля проткнуло ткань и начало резать ее, Ральф раскрутил Атропоса, как камень на веревке, и швырнул в арку. Полет причинил бы Атропосу меньше вреда, если бы тот упал, но этого не случилось; его ножки задевали друг друга, но так и не заплелись. Он ударился о каменную арку с глухим стуком, издал приглушенный вскрик от боли и рухнул на колени. Капли крови расцвели на нижней юбке Лоис, как лепестки. Скальпель исчез в прорехе, которую только что проделал. Тут же он вновь высунулся и удлинил первоначальный разрез, освободив изумленную и растерянную физиономию существа. Ральф прыгнул за ним. Из носа Атропоса текла кровь; со лба и из правого виска — тоже. Прежде чем Атропос начал подниматься, Ральф ухватил скользкие розовые бугры — его плечи.

[Прекрати! Предупреждаю тебя, Краткий! Я заставлю тебя так пожалеть, что…]

Ральф не обратил внимания на эту беспомощную угрозу и с силой швырнул Атропоса вперед. Руки карлика были по-прежнему спутаны юбкой, и он брякнулся на пол лицом. В крике его звучало изумление, но в основном — боль. Невероятно, но в глубине своего мозга Ральф услышал Лоис, говорившую ему, что уже хватит, что не надо по-настоящему калечить его — не надо калечить этого коротышку-психопата, который только что пытался убить ее. Атропос попытался перевернуться на спину. Ральф уперся коленями в середину его спины и снова распластал его на полу.

[Не шевелись, дружок. Ты нравишься мне именно в такой позе.]

Он поднял глаза на Лоис и увидел, что ее жуткая ярость исчезла так же неожиданно, как возникла, — словно какой-то каприз погоды. Может быть, смерч, слетевший с чистого голубого неба, сорвавший крышу с сарая и тут же исчезнувший. Она указала на Атропоса:

[Он стащил мои сережки, Ральф. Этот маленький поганый ворюга стащил мои сережки. Они на нем!]

[Знаю. Я видел.]

Оскаленная физиономия Атропоса одним боком высунулась из прорехи в нейлоне, словно личико самого поганого на свете младенца в момент его рождения. Ральф чувствовал, как мышцы спины маленького существа вздрагивают, придавленные его коленом, и вспомнил старую поговорку, которую читал где-то… Может быть, на пакетике с чаем: «Если схватил тигра за хвост, не вздумай отпустить». Теперь, торча в этом жутком убежище под землей и чувствуя себя персонажем сказки, выдуманной каким-то маньяком, Ральф подумал, что наконец-то до него дошел смысл этой поговорки. С помощью неожиданной вспышки ярости Лоис и старого доброго везения он взял верх — во всяком случае, временно — над этим маленьким грязным пидором. Вопрос — причем довольно неотложный — заключался в том, что делать дальше.

Рука, сжимавшая скальпель, взметнулась вверх, но удар вышел и слабым, и слепым. Ральф легко уклонился от него. Всхлипывая и бранясь, даже сейчас не испуганный, но явно пораненный и весь охваченный бессильной яростью, Атропос снова махнул скальпелем в его сторону:

[Отпусти меня, ты, краткосрочный переросток! Старый седой ублюдок! Морщинистый козел!]

[В последнее время я выгляжу чуть получше, дружок! Ты разве не заметил?]

[Засранец! Тупой краткосрочный засранец! Ты у меня пожалеешь! Ох как ты у меня пожалеешь!]

Что ж, подумал Ральф, по крайней мере он не умоляет. А я уже почти ожидал, что сейчас он начнет умолять меня.

Атропос продолжал вяло размахивать скальпелем. Ральф два-три раза легко уклонился от этих взмахов, а потом протянул одну руку к глотке существа, лежавшего под ним.

[Ральф! Нет! Не надо!]

Он качнул головой, сам не зная, что хочет этим выразить: то ли отмахивался от нее, то ли успокаивал, а возможно, пытался сделать и то, и другое. Он коснулся кожи Атропоса и почувствовал, как тот вздрогнул. Лысый док издал сдавленный вскрик отвращения, и Ральф понял, что тот чувствует. Это было болезненно для них обоих, но он не убрал руку. Вместо этого он попытался сжать ее на горле Атропоса и не очень удивился, обнаружив, что не может этого сделать. И все же, разве не говорил Лахесис, что лишь Краткосрочные могут противостоять воле Атропоса? Кажется, да. Весь вопрос — как? Под ним Атропос гадко рассмеялся.

[Пожалуйста, Ральф! Пожалуйста, возьми мои сережки, и мы уйдем!]

Атропос вытаращил глаза в ее направлении, а потом перевел взгляд на Ральфа.

[Ты думал, ты сможешь убить меня, Краткий? Подумай-ка получше.]

Нет, он так не думал, но ему нужно было узнать наверняка.

[Жизнь — сучья штуковина, верно, Краткий? Почему бы тебе просто не вернуть мне кольцо? Рано или поздно я все равно заполучу его, это я тебе гарантирую.]

[Да в рот тебя, маленькая ты крыса.]

Крутой ответ, но слова не многого стоят. На самый животрепещущий вопрос ответа так и не было: что, черт возьми, ему делать с этим монстром?

Ты ничего не сумеешь сделать, пока Лоис стоит там и наблюдает за тобой, посоветовал ему холодный голос, не совсем принадлежавший Кэролайн. Она сделала полезное дело, пока была в ярости, но теперь она уже немного успокоилась. Она слишком мягкосердечна для того, что здесь произойдет, Ральф. Ты должен спровадить ее отсюда.

Он повернулся к Лоис. Ее глаза были полузакрыты. Она выглядела так, словно была готова свернуться в клубочек у основания арки и заснуть.

[Лоис, я хочу, чтобы ты уходила. Прямо сейчас. Поднимись по лестнице и подожди меня под де…]

Скальпель снова взметнулся вверх и на этот раз едва не отсек кончик носа Ральфа. Он отпрянул. И его колено скользнуло по нейлону. Атропос с силой рванулся и уже был на волосок от того, чтобы выскользнуть из-под Ральфа. В последнюю секунду Ральф тыльной стороной ладони снова придавил голову человечка — похоже, правила это допускали — и прижал его спину коленом.

[О-о-о-о! О-о-о-о! Прекрати! Ты меня убиваешь!]

Не обращая на него внимания, Ральф взглянул на Лоис:

[Давай, Лоис! Ступай наверх! Я приду, как только смогу!]

[Вряд ли я сумею сама взобраться туда — я слишком устала.]

[Ничего, сможешь. Ты должна и сможешь.]

Атропос снова затих — во всяком случае, на секунду, — словно выключился маленький задыхающийся моторчик под коленом Ральфа. Но этого было далеко не достаточно. Время бежало по-верхнему, то есть быстро, и в данный момент настоящим врагом было время, а не Эд Дипно.

[Мои сережки…]

[Я захвачу их, Лоис. Обещаю тебе.]

Сделав, казалось, огромное усилие, Лоис выпрямилась и печально взглянула на Ральфа:

[Ты не должен причинять ему вред без крайней необходимости, Ральф. Это не по-христиански.]

Да, совсем не по-христиански, согласилось маленькое дурашливое существо в мозгу Ральфа. Не по-христиански, но все равно… Я не могу дожидаться крайней необходимости.

[Давай, Лоис. Оставь его мне.]

Она продолжала грустно смотреть на него.

[Ничего не даст, если я попрошу тебя не причинять ему вреда, да?]

Он подумал и кивнул:

[Да, но я пообещаю вот что: я не сделаю больше того, к чему он меня вынудит. Этого достаточно?]

Лоис тщательно обдумала это и кивнула:

[Думаю, да. И может быть, я сумею подняться наверх, если буду делать это спокойно и не торопясь, но… Как же ты?]

[Со мной все будет нормально. Подожди меня под деревом.]

[Хорошо, Ральф.]

Он проследил, как она прошла через комнату с болтающейся на запястье кроссовкой Элен. Она нырнула в арку, отделяющую жилье от лестницы, и стала медленно подниматься. Ральф дождался, пока ее ноги исчезли из поля его зрения, а потом снова повернулся к Атропосу:

[Ну, приятель, вот мы и снова вместе — прямо как два старинных дружка. Что же нам делать? Поиграть немного? Ты ведь любишь играть, правда?]

Атропос стал так дико извиваться, что давить на него коленом было все равно что прижимать к земле змею. Ральф не обращал внимания на вопли, брыкания и слепые взмахи скальпелем. Вся голова Атропоса теперь целиком высовывалась из прорехи, и это сильно облегчало задачу. Он ухватил сережки Лоис и потянул их. Они остались на месте, но это принесло ему громкий болезненный вскрик Атропоса. Ральф слегка улыбнулся и нагнулся вперед:

[Для проколотых ушек, верно, парень?]

[Да! Да, черт тебя возьми!]

[Цитируя тебя, жизнь — это сучья штуковина, верно?]

Ральф снова ухватил сережки и вырвал их из мочек. Брызнуло два маленьких фонтанчика крови, когда крошечные дырочки в мочках ушей Атропоса превратились в рваные лохмотья. Резкий вопль лысого человечка резанул его мозг, как острый наконечник сверла. Ральф ощутил неприятную смесь жалости и презрения.

Маленький ублюдок привык ранить других, но не привык к тому, что ему делают больно. Может быть, ему никогда не делали больно. Что ж, приятель, познакомься с новыми для тебя ощущениями.

[Прекрати! Прекрати! Ты не можешь делать это со мной!]

[У меня для тебя приятная новость, дружище… Я уже делаю это. Почему бы тебе просто не принять это как данность?]

[Чего ты этим добиваешься, Краткий? Ты ведь знаешь, это все равно произойдет. Все те люди в Общественном центре помашут ручкой, и, взяв кольцо, ты этого все равно не остановишь.]

Как будто я сам не знаю, подумал Ральф.

Атропос все еще тяжело дышал, но прекратил бороться. Ральф почувствовал, что может на мгновение оторвать от него взгляд, и быстро оглядел комнату. Наверное, на самом деле он искал вдохновения — сгодился бы даже маленький глоточек.

[Могу я дать тебе один совет, мистер А.? В качестве твоего нового приятеля и партнера по играм? Я понимаю, ты очень занят, но тебе все-таки стоит выкроить время и немного привести в порядок это местечко. Я не настаиваю на том, чтобы превращать его в Дом Красоты или что-то в этом роде, но — бр-р-р-р! Что за свинарник!]

Атропос, осторожно и одновременно сердито: [Полагаешь, меня колышет, что ты думаешь, Краткий?]

Ральф видел только один способ действия. Этот способ ему не нравился, но все равно он собирался им воспользоваться. Он должен был им воспользоваться; в его мозгу возникла картинка, которая подтверждала это. На этой картинке Эд Дипно подлетал к Дерри со стороны побережья на легком самолете с загруженной в носовой отсек мощной взрывчаткой или контейнером с нервно-паралитическим газом.

[Что же я могу с тобой сделать, мистер А.? Какие идеи?]

Ответ последовал мгновенный и недвусмысленный:

[Отпустить меня. Вот тебе ответ. Единственный ответ. Я оставлю тебя в покое — вас обоих. Предоставлю вас Цели. Ты проживешь еще десять лет. Черт, может, даже двадцать — это вполне возможно. Вам одно надо сделать — тебе и твоей маленькой леди: убраться восвояси. Уйти домой. И когда грянет большой гром, посмотреть его в новостях по телевизору.]

Ральф постарался, чтобы его вопрос прозвучал так, словно он честно обдумывает это предложение.

[И ты оставишь нас в покое? Ты пообещаешь, что оставишь нас в покое?]

[Да!]

На физиономии Атропоса засветилась надежда, и Ральф увидел, как первые признаки ауры стали окутывать маленького недоноска. Она была такого же тусклого и противно красного цвета, как пульсирующее мерцание, освещавшее его жилище.

[Знаешь, что я тебе скажу, мистер А.?]

Атропос, с еще более обнадеженным выражением:

[Нет, а что?]

Ральф выбросил одну руку вперед, обхватил запястье Атропоса и резко вывернул его. Атропос издал агонизирующий вопль. Его пальцы на рукоятке скальпеля ослабли, и Ральф выдернул его с легкостью опытного карманника, вытаскивающего бумажник.

2

[Отдай его! Отдай! Отдай! Отдай е…]

Атропос мог продолжать биться в этой истерике часами, и Ральф положил этому конец самым простым способом. Он нагнулся и сделал неглубокий вертикальный надрез на затылке большой лысой головы, высовывавшейся из прорехи в нижней юбке Лоис. Ничья невидимая рука не пыталась помешать ему, и его собственная рука двигалась легко и свободно. Кровь — пугающее количество — выплеснулась из надреза. Аура вокруг Атропоса стала цвета темно-красной гниющей раны. Он снова заорал.

Ральф качнулся вперед и приятельски зашептал ему в ухо:

[Может, я не могу убить тебя, но я точно могу тебя вздрючить, верно? И для этого мне вовсе не нужно подзаряжаться психическим током. Эта маленькая штучка отлично сойдет.]

Он провел скальпелем поперечную линию, нарисовав таким образом строчную букву «t» на затылке Атропоса. Тот завопил и стал дико извиваться. Ральф с отвращением обнаружил, что какая-то часть его — какой-то дурашливо-злобный гномик — жутко наслаждается этим.

[Если хочешь, чтобы я продолжал резать тебя, валяй борись. Если хочешь, чтобы я перестал, тогда ты перестань.]

Атропос мгновенно затих.

[Ладно. Теперь я задам тебе пару вопросов. Думаю, ты понимаешь, что в твоих интересах ответить на них.]

[Спрашивай что угодно! Все, что хочешь! Только не режь меня больше!]

[Вот это уже неплохой подход, дружище, но, думаю, все всегда можно улучшить, как по-твоему? Давай посмотрим.]

Ральф снова взмахнул скальпелем, на сей раз сделав длинный разрез на боку черепа Атропоса. Атропос взвыл. Ральф ощутил в верхушке желудка судорогу отвращения, затем она прошла… Заговорив/подумав, он изо всех сил постарался скрыть свои чувства:

[Ладно, это моя наглядная лекция, док. Если мне придется ее повторить, тебе понадобится Мертвый Клей, чтобы твоя макушка не отлетала на сильном ветру. Ты меня понял?]

[Да! Да!]

[И ты мне веришь?]

[Да! Да, старая седая образина, ДА!]

[Ладно, это хорошо. Вот мой вопрос, мистер А.: если ты даешь обещание, ты повязан им?]

Атропос медлил с ответом — обнадеживающий признак. Ральф приставил скальпель плоской поверхностью к его щеке, чтобы ускорить процесс. В награду он получил еще один вопль и мгновенное сотрудничество.

[Да! Да! Только не режь меня больше! Пожалуйста, больше не режь меня!]

Ральф убрал скальпель. След от лезвия горел на абсолютно гладкой щеке существа, как родимое пятно.

[Ладно, солнышко, слушай внимательно. Я хочу, чтобы ты пообещал, что оставишь меня и Лоис в покое, пока не закончится представление в Общественном центре. Никаких преследований, никакой поножовщины, ничего подобного. Обещай мне это.]

[В рот тебя! Возьми свое обещание и засунь его себе в задницу!]

Это не вывело Ральфа из себя; его улыбка стала даже шире. Потому что Атропос не сказал: «Я не стану», — и, что даже еще важнее, Атропос не сказал: «Я не могу». Он резко отказал. Иными словами, просто небольшая оттяжка, причем легко устранимая.

Стиснув зубы, Ральф провел скальпелем прямо по середине спины Атропоса. Лезвие разрезало юбку, грязную белую тунику под юбкой и плоть под туникой. Кровь хлынула наружу мощным потоком, и надрывный воющий вопль Атропоса резанул слух Ральфа.

Он нагнулся и снова зашептал в маленькое ушко, морщась и стараясь не запачкаться в крови, насколько это было возможно:

[Мне не нравится это делать, дружище, — на самом деле еще два пореза, и меня замутит, — но я хочу, чтобы ты знал, что я могу это делать и буду продолжать, пока ты или не пообещаешь то, что мне надо, или пока сила, не давшая мне задушить тебя, снова не остановит меня. Думаю, если ты станешь дожидаться этого, то превратишься в вопящий комок мяса. Ну, что скажешь? Пообещаешь или предпочтешь, чтобы я выдавил тебя как виноградинку?]

Атропос рыдал. Это был жуткий, вызывающий тошноту звук.

[Ты не понимаешь! Если тебе удастся остановить то, что уже началось — шанс невелик, но все-таки это возможно, — меня накажет существо, которое ты называешь Малиновым королем!]

Ральф снова стиснул зубы и опять опустил скальпель — губы его были так плотно сжаты, что рот стал похож на длинный шрам. Лезвие скальпеля чуть задержалось, наткнувшись на хрящик, а потом левое ухо Атропоса шмякнулось на пол. Кровь хлынула из дырки на боку его лысой башки, а его крик на этот раз был достаточно громким, чтобы Ральфу заложило уши.

А им и вправду далеко до богов, подумал Ральф. Ему стало дурно от ужаса и отчаяния. Единственная настоящая разница между ними и нами в том, что они живут дольше и их немного труднее увидеть. И похоже, солдат из меня никудышный: от одного вида этой крови я почти теряю сознание. Черт.

[Ладно, я обещаю! Только перестань резать меня! Не надо! Пожалуйста, не надо больше!]

[Для начала неплохо. Но тебе придется немного уточнить. Я хочу услышать, как ты говоришь, что обещаешь держаться подальше от меня, от Лоис и от Эда тоже, пока не закончится представление в Общественном центре.]

Он ожидал новых уверток и уловок, но Атропос удивил его:

[Я обещаю! Обещаю держаться подальше от тебя и от этой суки, с которой ты бегаешь тут…]

[Лоис. Произнеси ее имя. Лоис.]

[Да, да, от нее — Лоис Чэсс! Я согласен держаться подальше от нее и от Дипно тоже. От вас ото всех, пока ты больше не режешь меня. Ты доволен? Этого достаточно, черт бы тебя взял?]

Ральф решил, что он доволен… Во всяком случае, насколько может быть доволен человек, которому невыносимо противны его собственные действия и методы. Он не думал, что в обещании Атропоса скрыты какие-то ловушки; маленький лысый человечек знал, что он может дорого заплатить позже за то, что уступил сейчас, но это не могло отменить ту боль и ужас, которые Ральф обрушил на него.

[Да, мистер А., думаю, этого вполне достаточно.]

Ральф сполз со своей маленькой жертвы с бунтующим желудком и ощущением — должно быть, ложным, — что его глотка открывается и закрывается, как раковина улитки. Мгновение он смотрел на испачканный в крови скальпель, потом отвел руку назад и швырнул его изо всех сил. Переворачиваясь в воздухе, тот пролетел через арку и исчез в складском помещении.

Неплохое избавление, подумал Ральф. Во всяком случае, я не так уж много на себя взял. Вот так-то. Теперь ему уже не хотелось блевать. Ему хотелось плакать.

Атропос медленно поднялся на колени и огляделся вокруг мутным взглядом человека, пережившего убийственную бурю. Он увидел свое ухо, лежавшее на полу, поднял его, повертел в своих маленьких ручках и взглянул на обрывки хрящика. Потом он посмотрел на Ральфа. В его глазах стояли слезы боли и унижения, но было в них и еще кое-что — ярость, такая глубокая и смертельная, что Ральф отшатнулся. Все его предосторожности казались жалкими и глупыми на фоне этой ярости. Он сделал нетвердый шаг назад и погрозил Атропосу чуть дрожащим пальцем.

[Помни свое обещание.]

Атропос оскалил зубы в отвратительной усмешке. Болтающийся лоскут кожи с одной стороны его лица раскачивался туда-сюда, как провисший парус, а открытая рана под ним сочилась кровью.

[Конечно, я помню — как же мне забыть? На самом деле я хочу дать тебе еще одно. Можно сказать, целых два — по цене одного.]

Атропос сделал жест, который Ральф отлично помнил по происходившему на больничной крыше — расставил два пальца правой руки буквой «V» и взметнул их вверх, соорудив в воздухе красную дугу. В ней Ральф увидел человеческую фигуру. За ней, словно сквозь кровавый туман, тускло мерцал магазин «Красное яблоко». Он хотел было спросить, кто стоит впереди, на кромке тротуара Харрис-авеню, и… вдруг он понял. В шоке он поднял глаза на Атропоса.

[Господи Иисусе, нет! Нет, ты не можешь!]

Ухмылка на физиономии Атропоса стала шире.

[Знаешь, именно это я думал про тебя, Краткий. Только я ошибся. Как и ты — сейчас. Смотри.]

Атропос раздвинул пальцы чуть пошире. Ральф увидел, как кто-то в бейсбольной кепке «Ред сокс» вышел из «Красного яблока», и на этот раз моментально понял, кого он видит. Этот человек позвал того, кто стоял на другой стороне улицы, а потом начало происходить что-то ужасное. Ральфу стало дурно, и он отвернулся от кровавой дуги будущего, мерцающей между маленькими пальцами Атропоса.

Но когда это произошло, он услышал.

[Та, которую я показал тебе первой, принадлежит Случаю, Краткий, — другими словами, мне. И вот мое обещание: если ты и дальше будешь стоять у меня на дороге, то, что я тебе сейчас показал, случится. Ты ничего не сможешь сделать, никакое предупреждение этого не остановит. Но если ты сейчас уберешься — если ты и твоя женщина просто постоите в сторонке и дадите событиям развиваться своим чередом, — тогда я задержу свою руку.]

Вульгарности, составлявшие ранее такую огромную часть речей Атропоса, слетели как ненужная шелуха, и в первый раз Ральф ясно ощутил, каким поистине старым, злобным и мудрым было это существо.

[Помнишь, что говорят наркоманы, Краткий: умирать легко, жить — тяжело. Верно сказано. Кому это знать, как не мне. Ну так что скажешь? Есть какие-нибудь мысли?]

Ральф стоял посреди грязной каморки, опустив голову и стиснув кулаки. Сережки Лоис в одном из них жгли его, как горячие угольки. Кольцо Эда тоже, казалось, жгло, и он знал, что ничто на свете не помешало бы ему вытащить кольцо из кармана и швырнуть в другое помещение вслед за скальпелем. Он вспомнил рассказ, который читал в школе тысячу лет назад. Он назывался «Леди или тигр?», и теперь Ральф понимал, каково бывает, когда тебя наделяют такой страшной силой и… дают такой страшный выбор. На поверхности все вроде было довольно просто: что в конце концов такое — одна жизнь против двух тысяч?

Но эта одна жизнь!..

Но ведь на самом деле вряд ли кто-то когда-нибудь узнает, холодно подумал он. Никто, кроме, быть может, Лоис… А Лоис согласится с моим решением. Кэролайн могла бы не согласиться, но они очень разные женщины.

Да, но есть ли у него право?

Атропос и это прочел в его ауре — поразительно, как много видело это существо.

[Конечно, оно у тебя есть, Ральф, — в этом на самом деле и заключаются вопросы жизни и смерти: у кого есть право? На сей раз оно у тебя. Так что же ты скажешь?]

[Я не знаю, что я скажу. Я не знаю, что думаю. Но я знаю, чего хочу: чтобы все вы трое ОСТАВИЛИ МЕНЯ, МАТЬ ВАШУ, В ПОКОЕ!]

Ральф Робертс задрал голову к пронизанному корнями деревьев потолку берлоги Атропоса и испустил вопль.

Глава 27

1

Пять минут спустя голова Ральфа высунулась из норы под старым склоненным дубом. Он тут же увидел Лоис. Она стояла перед ним на коленях, тревожно вглядываясь сквозь спутанные корни в его перевернутое лицо. Он поднял грязную, испачканную в крови руку, и она, крепко схватив ее, помогла ему одолеть несколько последних ступенек — сучковатые корни были больше похожи на лестничные перекладины.

Ральф выкарабкался из-под дерева, перевернулся на спину и стал глубоко вдыхать в себя сладкий воздух. Никогда в жизни воздух еще не казался ему таким вкусным. Несмотря на все остальное, он жутко радовался, что выбрался оттуда. Радовался свободе.

[Ральф? С тобой все в порядке?]

Он повернул ее руку, поцеловал ладонь и положил сережки на то место, которого только что касался губами.

[Да. Все нормально. Вот они.]

Она взглянула на них с таким любопытством, словно никогда раньше не видела сережек — ни этих, ни каких-либо других, — а потом сунула их в кармашек платья.

[Ты увидела их в зеркале, да, Лоис?]

[Да, и это разозлило меня, но… вряд ли удивило по-настоящему.]

[Потому что ты знала.]

[Да. Наверное, знала. Может быть, с того момента, когда мы впервые увидели Атропоса в шляпе Билла. Я просто старалась… ну, знаешь… не думать об этом.]

Она смотрела на него внимательно и осторожно.

[Оставим сейчас мои сережки. Что произошло там, внизу? Как ты освободился?]

Ральф боялся, что если она будет долго смотреть вот так на него, то увидит слишком много. Еще ему пришло в голову, что если он вскоре не сдвинется с места, то может не сдвинуться никогда: усталость его была теперь так велика, словно какой-то огромный, покрытый коростой предмет — быть может, давно затонувший океанский лайнер — лежал у него внутри, взывая к нему и стараясь утащить вниз. Он поднялся на ноги. Он не мог допустить, чтобы кого-то из них утащило вниз — только не сейчас.

Новость, поведанная небом, была не такой скверной, как можно было ожидать, но все же радоваться нечему — уже почти шесть часов. Жители Дерри, которым наплевать на то, как решится проблема абортов (а таких, как принято говорить, подавляющее большинство), заняты исключительно поглощением ужина. А ведь совсем скоро распахнутся двери Общественного центра и телевизионщики начнут прямой репортаж с места события. Они направят камеры прямо на проходящих мимо адвокатов и «друзей жизни», которые собрались там со своими плакатами. И кто-то вот-вот начнет повторять любимую присказку Эда Дипно, начинающуюся со слов: «Эй, эй, Сюзан Дэй, сколько убила сегодня детей?» Что бы ни предприняли они с Лоис, им нужно сделать это в ближайшие шестьдесят — максимум девяносто — минут. Часы уже тикали.

[Пошли, Лоис. Надо двигаться.]

[Мы возвращаемся в Общественный центр?]

[Нет, начнем не оттуда. Думаю, для начала мы должны…]

Тут Ральф обнаружил, что просто не сможет дождаться и услышать то, что должен произнести. С чего же, по его мнению, им следует начать? Обратно в городскую больницу Дерри? В «Красное яблоко»? К нему домой? Куда идти, если тебе нужно отыскать парочку доброжелательных, но далеко не всезнающих ребят, которые вовлекли тебя и нескольких твоих друзей в мир боли и несчастий? И можешь ли ты резонно полагать, что они отыщут тебя?

Возможно, они не хотят отыскивать тебя, родной. На самом деле они могут прятаться от тебя.

[Ральф, ты уверен, что ты…]

Неожиданно он подумал о Розали и понял.

[В парк, Лоис. Страуфорд-парк. Вот куда нам нужно идти. Но по пути мы должны сделать одну остановку.]

Он повел ее вдоль забора, и вскоре они услышали шум перекликающихся голосов. До Ральфа также донесся запах жареных сосисок, и после зловония в берлоге Атропоса этот запах показался ему нектаром. Минуту или две спустя они с Лоис вышли на край площадки для пикников возле шоссе № 3.

Там в центре своей потрясающей многоцветной ауры стоял Дорранс и наблюдал, как легкий самолет выруливает на взлетную полосу. Позади него, за одним из пикниковых столиков сидели Фэй Чапин и Дон Визи с шахматной доской между ними и наполовину опорожненной бутылкой «Блю нан» на столе. Стэн и Джорджина Эберли пили пиво и переворачивали в жаровне шампуры с нанизанными на них сосисками — Ральфу эта жаровня казалась странно розовой, как песок кораллового цвета.

На мгновение Ральф застыл там, где стоял, оглушенный их красотой — той призрачной, властной красотой, бывшей, как он думал, главной чертой Краткосрочной жизни. Ему вспомнился обрывок песенки по крайней мере двадцатипятилетней давности: «Мы — звездная пыль золоченая…» Аура Дорранса была иной — совершенно иной, — но даже самая простенькая из прочих мерцала, как редкие и бесконечно желанные драгоценные камни.

[О, Ральф, ты видишь? Ты видишь, как они прекрасны?]

[Да.]

[Как жаль, что они не знают этого!]

Но так ли? В свете всего, что случилось, Ральф не был в этом уверен. У него возникла мысль — смутная, но сильная интуиция, которую он никогда бы не смог облечь в слова, — что, быть может, истинная красота — это нечто недоступное сознательному восприятию; работа, которая всегда в развитии, предмет скорее бытия, чем видения.

— Давай, раззява, делай ход, — произнес чей-то голос. Ральф вздрогнул, поначалу решив, что голос обращается к нему, но это был Фэй, разговаривавший с Доном Визи. — Ты копаешься медленнее, чем старый червяк.

— Отстань, — сказал Дон. — Я думаю.

— Думай хоть пока ад не замерзнет, умник, а мат все равно через шесть ходов.

Дон налил немного вина в бумажный стаканчик и вытаращил глаза.

— О-о, проклятие! — вскричал он. — Я и не знал, что играю с Борисом Спасским! Я-то думал, это просто старый Фэй Чапин! Каюсь, только б не гореть в аду, и хожу!

— Вот это прикол, Дон. С таким ходом можешь сесть у дороги и заработать миллион. Кстати, тебе не придется долго ждать, чтобы сделать это, — можешь отсчитывать шесть ходов начиная с этого.

— Плохо сечешь, — заявил Дон. — Ты просто не знаешь, когда…

— Ш-ш-ш-ш! — резко произнесла Джорджина Эберли. — Что это было? Такой звук, словно что-то взорвалось!

«Этим» была Лоис, высасывающая струю дрожащей зелени цвета леса после дождя из ауры Джорджины. Ральф поднял правую руку, свернул ее трубочкой у губ и принялся вдыхать похожую струю ярко-голубого света из ауры Стэна Эберли. Он почувствовал, как его тут же наполнила свежая сила — словно флуоресцентные лампы зажглись в мозгу. Но тот тяжелый затонувший корабль, бывший не чем иным, как платой за четыре месяца бессонных ночей, по-прежнему оставался внутри и все еще пытался засосать его вниз — туда, где лежал сам.

Решение тоже по-прежнему было там — еще не исполненное тем или иным способом, но лишь отложенное.

Стэн тоже огляделся вокруг. Сколько бы ни забрал Ральф от его ауры (а ему казалось, он высосал немало), источник оставался таким же ярким и сочным, как прежде. То, что им говорили когда-то про неисчерпаемые резервуары энергии, окружавшие каждое человеческое существо, явно было совершеннейшей правдой.

— Ну, — протянул Стэн, — я тоже слышал что-то…

— А я — нет, — заявил Фэй.

— Конечно, нет, ты же глух как тетерев, — возразил Стэн. — Можешь помолчать минутку, а? Я хотел сказать, это не цистерна с горючим, потому что нет никакого огня и дыма. И явно не Дон пернул, поскольку белки не попадали с деревьев с опаленными шкурками. Наверное, это просто выхлоп у какого-то большого грузовика воздушной национальной гвардии. Не волнуйся, дорогая, я тебя прикрою.

— Прикрой-ка вот это, — сказала Джорджина, приставив ребро ладони к внутреннему сгибу локтя и показав ему кулак. Однако при этом она улыбалась.

— О Господи, — пробормотал Фэй. — Гляньте на старину Дора.

Они все повернулись и посмотрели на Дорранса, который улыбался и махал рукой в направлении развилки Харрис-авеню.

— Кого ты там видишь, старина? — с усмешкой спросил Дон Визи.

— Ральфа и Лоис, — ответил Дор, лучисто улыбаясь. — Я вижу Ральфа и Лоис. Они только что вышли из-под старого дерева!

— М-да, — сказал Стэн, прикрыл глаза ладонью и указал прямо на них. Это дало приличную встряску нервной системе Ральфа, и он успокоился, лишь когда понял, что Стэн просто указывает туда, куда махал рукой Дорранс. — И гляньте! Прямо из-за них выходит Гленн Миллер! Ну и дела!

Джорджина двинула локтем в его направлении, и Стэн проворно отступил, ухмыляясь.

[Привет, Ральф! Привет, Лоис!]

[Дорранс! Мы собираемся в Страуфорд-парк! Это правильно?]

Дорранс, радостно улыбаясь: [Не знаю, теперь это уже долгосрочные дела, а я с ними покончил. Скоро я возвращаюсь домой и буду читать Уолта Уитмена. Ночка выдастся ветреная, а когда дует ветер, лучше всего читать Уитмена.]

Лоис, почти яростно: [Дорранс, помоги нам!]

Ухмылка сползла с лица Дорранса, и он печально взглянул на нее:

[Я не могу. Это уже не в моей власти. Все, что нужно сделать, теперь должно быть сделано тобой и Ральфом.]

— Ух, — произнесла Джорджина. — Терпеть не могу, когда он смотрит вот так. Начинаешь почти верить в то, что он в самом деле видит кого-то. — Она взяла свою длинную вилку и начала поджаривать новую сосиску. — Кстати, а кто-нибудь видел Ральфа и Лоис?

— Нет, — сказал Дон.

— Они залегли в одном из тех мотельчиков, отмеченных крестиком, на побережье с чемоданом пива и бутылкой детского масла «Джонсон», — сказал Стэн. — Громадной бутылкой. Я же говорил вам вчера.

— Старый пошляк, — пробормотала Джорджина и выбросила вперед локоть с чуть большей силой и намного большей точностью.

Ральф: [Дорранс, ты что, совсем не можешь нам помочь? Скажи хоть по крайней мере, на верном ли мы пути?]

На мгновение его охватила уверенность, что Дорранс собирается ответить. Потом сверху раздался приближающийся гул, и старик задрал голову. На лице его снова заиграла идиотская и красивая улыбка.

— Взгляните! — закричал он. — Старая Желтая Птица Граммэн! Ну и красота!

С этими словами, повернувшись к ним спиной, он потрусил к забору с цепями, чтобы посмотреть, как приземляется маленький желтый самолетик. Ральф взял Лоис за руку и попытался улыбнуться. Это давалось с трудом — он полагал, что никогда еще за всю свою жизнь не был так напуган и растерян, — но он врубил всю свою старую студенческую закалку.

[Давай, дорогая. Пойдем.]

2

Ральф вспомнил, как ему показалось — когда они двигались вдоль старой железнодорожной ветки, которая в конце концов вывела их обратно к аэропорту, — что они не совсем шли пешком; это больше походило на скольжение. От пикниковой площадки в конце шоссе № 3 они двигались обратно к Страуфорд-парку таким же образом, только скольжение было более быстрым и отчетливым. Их словно влекла вперед невидимая корзина подвесного транспортера.

Ради эксперимента он перестал шагать. Дома и фасады магазинов продолжали тихо проплывать мимо. Желая убедиться в этом, он взглянул вниз, на свои ноги, — да, они были совершенно неподвижны. Казалось, движется тротуар, а не он.

Вот показался мистер Дагэн, глава департамента ссуд, упакованный в свой сшитый на заказ костюм-тройку и в очках без оправы. Как и всегда, он показался Ральфу единственным человеком за всю мировую историю, родившимся без дырки в заднице. Однажды он ответил отказом на заявление Ральфа о ссуде по чековой оплате, что, по мнению Ральфа, могло послужить причиной его негативного отношения к этому человеку. Теперь он увидел, что аура Дагэна была тускло-серого цвета, как коридор в больнице для ветеранов, и решил, что это не очень его удивляет. Он зажал нос, как человек, вынужденный переплывать какой-то грязный канал, и прошел прямо сквозь банкира. Дагэн даже не вздрогнул.

Это восхитило Ральфа, но, когда он взглянул на Лоис, его восхищение как рукой сняло. Он увидел тревогу на ее лице и все вопросы, которые ей хотелось задать. Вопросы, на которые у него не было ответов.

Впереди раскинулся Страуфорд-парк. Пока Ральф смотрел туда, неожиданно зажглись уличные фонари. Маленькая детская площадка, где они с Макговерном — и частенько с Лоис — стояли, наблюдая за детишками, была почти пуста. Два подростка-старшеклассника сидели рядышком на качелях, курили и болтали, но мамы и маленькие детишки, приходящие сюда днем, уже все разошлись. Ральф подумал о Макговерне — его несмолкаемой, назойливой болтовне и его жалости к себе, которую так трудно заметить, когда видишь его впервые, по которой так трудно скучать, когда уже достаточно побыл в его обществе, и о том, как обе эти черты каким-то образом просветлялись и превращались в нечто лучшее благодаря его дерзкому остроумию и удивительным импульсивным вспышкам доброты — и почувствовал, как его охватывает глубокая печаль. Краткосрочные могли быть звездной пылью, даже золотой пылью, но, уходя, они уходили точно так же, как мамы и детишки, ненадолго приходящие сюда в летние солнечные дни поиграть.

[Ральф, что мы здесь делаем? «мешок смерти» висит над Общественным центром, а не над Страуфорд-парком.]

Ральф подвел ее к скамейке, где отыскал ее несколько веков назад плачущей после ссоры с сыном и невесткой… И потери сережек. У подножия холма два туалета белели в сгущающихся сумерках.

Ральф закрыл глаза. Я схожу с ума, подумал он, и мчусь в безумие на скором поезде, а не на местной электричке. Что же будет? Леди или… тигр?

[Ральф, мы должны что-то сделать. Те жизни… те тысячи жизней…]

Из-под опущенных ресниц Ральф увидел, как кто-то выходит из «Красного яблока». Фигурка в темных вельветовых брюках и кепке «Ред сокс». Скоро опять начнет происходить что-то страшное, и, поскольку Ральф не хотел этого видеть, он открыл глаза и взглянул на женщину, стоявшую рядом с ним.

[Каждая жизнь важна, Лоис, разве ты не согласна? Каждая, одна-единственная жизнь.]

Он не знал, что она увидела в его ауре, но это явно ужаснуло ее.

[Что случилось внизу, когда я ушла? Что он сделал или сказал тебе? Скажи мне, Ральф! Скажи мне!]

Так что же будет? Одна или много? Леди или тигр? Если он вскоре не выберет, возможность выбора уплывет у него из рук просто из-за течения времени. Так какой вариант? Который?

— Никакого, или… оба, — хрипло вымолвил он, не сознавая в своем жутком волнении, что говорит вслух и сразу на нескольких разных уровнях. — Я не стану выбирать между одним и другим. Не стану. Ты слышишь меня? Он отпрыгнул от скамейки и дико оглянулся вокруг.

— Ты слышишь меня? — заорал он. — Я отвергаю выбор! У меня будет и то, и другое, или не будет НИЧЕГО!

На одной из тропинок к северу от них алкаш, рывшийся в мусорном баке в поисках бутылок и банок, кинул взгляд на Ральфа, а потом повернулся и побежал прочь. Он увидел человека, казалось, охваченного огнем.

[Ральф, что это? Кто это? Я? Ты? Потому что если это я, если ты отступаешь из-за меня, я не хочу…]

Он сделал глубокий вдох, а потом лбом прижался к ее лбу и заглянул ей в глаза.

[Это не ты, Лоис, и не я. Будь это кто-то из нас, возможно, я сумел бы сделать выбор. Но это не мы, и черт меня побери, если я снова буду пешкой.]

Он высвободился из ее рук и сделал шаг в сторону. Его аура вспыхнула так ярко, что ей пришлось заслонить глаза ладонью; это было так, словно он взорвался. И когда раздался его голос, он прогрохотал в ее голове как гром:

[КЛОТО! ЛАХЕСИС! ВЫХОДИТЕ КО МНЕ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, И ВЫХОДИТЕ НЕМЕДЛЕННО!]

3

Он сделал еще два или три шага и остановился, глядя на подножие холма. Мальчишки-старшеклассники, сидящие на качелях, смотрели на него с одинаковым выражением удивленного страха на лицах. Как только взгляд Ральфа высветил их, они вскочили и исчезли, как пара оленей, ринувшись к огням на Уитчэм-стрит и оставив свои сигареты тлеть в отпечатках ботинок под качелями.

[КЛОТО! ЛАХЕСИС!]

Он весь горел, как электрическая дуга, и вдруг вся сила вытекла из ног Лоис, как вода. Она сделала шаг назад и рухнула на скамейку. Голова у нее кружилась, сердце наполнилось ужасом, а подо всем этим ощущалось то самое громадное истощение. Ральф воспринимал его как затонувший корабль; Лоис представила себе яму, вокруг которой ее заставляли ходить по сужающейся спирали, — яму, в которую она в конце концов должна упасть.

[КЛОТО! ЛАХЕСИС! ЭТО ВАШ ПОСЛЕДНИЙ ШАНС! Я НЕ ШУЧУ!]

Секунду все оставалось по-прежнему, а потом двери туалетов у подножия холма одновременно отворились. Клото вышел из двери с табличкой ДЛЯ МУЖЧИН, Лахесис — из двери с табличкой ДЛЯ ЖЕНЩИН. Их ауры цвета ярко-зеленых летних стрекоз мерцали в пепельном свете уходящего дня. Они двигались друг к другу, пока их ауры не слились, а потом медленно пошли к верхушке холма, почти соприкасаясь плечами в белых халатах. Они были похожи на испуганных детей.

Ральф повернулся к Лоис. Его аура все еще сверкала огнем.

[Оставайся здесь.]

[Да, Ральф.]

Она подождала, пока он прошел полпути вниз с холма, потом набралась храбрости и крикнула ему вслед:

[Но если ты этого не сделаешь, я сама попытаюсь остановить Эда. Я не шучу.]

Конечно, она не шутила, и сердце его рванулось навстречу ее храбрости, но… Она не знала того, что знал он. Она не видела того, что видел он.

Он на мгновение обернулся к ней, а потом спустился к тому месту, где два маленьких лысых врача стояли и смотрели на него светящимися испуганными глазами.

4

Лахесис, нервно: [Мы не лгали вам… Не лгали.]

Клото, даже еще более нервно (если такое возможно): [Дипно идет своим путем. Вы должны его остановить, Ральф, — должны хотя бы попытаться.]

На самом деле я ничего не должен, и это светится на ваших лицах, подумал он. Потом он повернулся к Лахесису и был награжден тем, что маленький лысый человечек отшатнулся от его взгляда и опустил свои темные глаза без зрачков.

[Так ли? Когда мы стояли на крыше больницы, вы велели нам держаться подальше от Эда, мистер Л. Вы очень настаивали на этом.]

Лахесис неловко напрягся и потер ладошки. [Я… то есть мы… мы способны ошибаться. На этот раз так и случилось.]

Только Ральф знал, что слово «ошибка» не очень подходит к тому, что произошло; скорее уж «самообман». Он хотел выругать их за это — о, сказать по правде, ему хотелось выругать их прежде всего за то, что они вовлекли его во все это дерьмо, — и обнаружил, что не может. Поскольку, судя по словам старины Дора, даже их самообман послужил Цели: их отходной маневр — поездка в Хай-Ридж — по каким-то причинам оказался вовсе не отходным. Он не понимал, почему и каким образом так получилось, но намеревался выяснить, если это было возможно.

[Давайте на время забудем об этом аспекте, джентльмены, и поговорим о том, почему все это происходит. Если вы рассчитываете на помощь от меня и от Лоис, думаю, вам лучше рассказать мне все.]

Они взглянули друг на дружку своими большими испуганными глазами, а потом снова посмотрели на Ральфа.

Лахесис: [Ральф, вы сомневаетесь в том, что все те люди действительно умрут? Потому что если это так…]

[Нет, но я устал от того, что мне все время тычут ими в лицо. Если бы здесь должно было произойти землетрясение, служащее Цели, и список жертв исчислялся бы десятью тысячами, а не двумя с хвостиком, вы бы глазом не моргнули, верно? Так что же такого особенного в данной ситуации? Расскажите мне.]

Клото: [Ральф, мы точно так же не устанавливаем правила, как и вы. Мы полагали, вы это понимаете.]

Ральф вздохнул:

[Вы снова хитрите и только теряете время, причем не чье-то, а ваше собственное.]

Клото, нехотя: [Хорошо, возможно, картина, которую мы вам нарисовали, была не совсем ясной, но у нас было мало времени, и мы были напуганы. И вы должны понимать, что безотносительно ко всему остальному те люди умрут, если вы не сумеете остановить Эда Дипно!]

[Хватит говорить о других! Я хочу знать лишь об одном из них — том, кто принадлежит Цели и которого нельзя отдать только лишь потому, что у какого-то неотмеченного козла поехала крыша и он ринется туда на самолете, набитом взрывчаткой. Кого вы никак не можете отдать Случаю? Кто это? Сюзан Дэй, верно? Сюзан Дэй.]

Лахесис: [Нет. Сюзан Дэй — часть Случая. Она не наша забота, не наша тревога.]

[Тогда кто?]

Клото и Лахесис снова переглянулись. Клото едва заметно кивнул, и они опять повернулись к Ральфу. Лахесис вновь взметнул указательный и средний пальцы правой руки вверх, создав раскрывшийся веером «павлиний хвост» света. На этот раз Ральф увидел в нем не Макговерна, а маленького мальчика со светлыми волосами, челкой на лбу и похожим на крючок шрамом не переносице Ральф тут же узнал его: малыш из подвала в Хай-Ридж. Тот самый, у матери которого лицо со шрамами. Тот, что назвал их с Лоис ангелами.

И маленький ребенок может управлять ими, изумленно подумал он. Бог ты мой. Он недоверчиво уставился на Клото и Лахесиса:

[Я правильно понимаю? Все это затевалось ради одного этого маленького мальчика?]

Он ожидал новых уверток, но ответ Клото прозвучал просто и недвусмысленно: [Да, Ральф!]

Лахесис: [Он сейчас в Общественном центре. Его матери, чью жизнь вы также спасли сегодня утром, меньше часа назад позвонила нянька и сказала, что здорово порезалась куском стекла и никак не сможет остаться с ребенком сегодня вечером. Конечно, к этому времени было уже поздно искать другую няньку, а эта женщина многие недели жила надеждой увидеть Сюзан Дэй… пожать ей руку, даже стиснуть в объятиях, если представится такая возможность. Для нее Сюзан Дэй — все равно что идол.]

Ральф, помнивший зажившие шрамы на ее лице, полагал, что способен понять такое идолопоклонство. Кое-что еще он понимал даже лучше: порезанная рука няньки не была случайностью. Нечто очень стремилось привести маленького мальчика с лохматыми светлыми волосами и покрасневшими от дыма глазками в Общественный центр и ради этого согласно было перевернуть небо и землю. Его мать взяла его с собой не потому, что была плохой матерью, а потому, что ее, как и любого другого, побуждала к тому человеческая природа. Она не хотела упускать своего единственного шанса повидать Сюзан Дэй, вот и все.

Нет, не все, подумал Ральф. Еще она взяла его с собой, поскольку полагала, что это безопасно теперь, когда Пикеринг и психопаты из «Хлеба насущного» все мертвы. Ей должно было казаться, что самое худшее, от чего ей придется защищать своего сына сегодня вечером, это горстка размахивающих плакатами «друзей жизни» и что молния не может ударить в нее и ее сына дважды за один день.

Ральф перевел взгляд с Уитчэм-стрит на Клото и Лахесиса:

[Вы уверены, что он там? Совершенно уверены?]

Клото: [Да. Сидит на верхнем северном балконе рядом со своей матерью, с открыткой «Макдоналдс» для раскрашивания и несколькими книжками сказок. Вас удивит, если вы узнаете, что одна из сказок — «Пятьсот шляп Бартоломью Куббинса»?]

Ральф отрицательно покачал головой. На данном этапе его уже ничто не могло удивить.

Лахесис: [Самолет Дипно врежется именно в северную сторону Общественного центра. Если не предпринять каких-то шагов, чтобы предотвратить это, маленький мальчик будет убит мгновенно… А этого не должно случиться. Этот мальчик не должен умереть раньше назначенного ему срока.]

5

Лахесис серьезно смотрел на Ральфа. Веер зеленовато-голубого света между его пальцами исчез.

[Нам нельзя больше стоять так и болтать, Ральф… Он уже в воздухе — меньше чем в сотне миль отсюда. Скоро уже будет поздно, чтобы остановить его.]

Это вызвало у Ральфа страшную тревогу, но тем не менее он не сдвинулся с места. В конце концов они и хотели, чтобы он ощутил сильную тревогу. Чтобы они с Лоис оба ощутили ее.

[Говорю вам, все это не имеет никакого значения, пока я не пойму, каковы ставки. Я не позволю, чтобы это имело значение.]

Клото: [Тогда слушайте. Время от времени появляется мужчина или женщина, чья жизнь повлияет не только на тех, кто живет рядом с ними, и даже не только на всех, кто живет в Краткосрочном мире, но и на тех, кто находится на много уровней выше и ниже Краткосрочного мира. Эти люди — Великие, и их жизни всегда служат Цели. Если забрать их слишком рано, все изменится. Весы утратят равновесие. Вы можете, например, представить себе, насколько иным был бы мир сегодня, если бы Гитлер утонул в ванне ребенком? Вы можете полагать, что мир от этого стал бы лучше, но я могу сказать вам, что, случись такое, мир бы вообще не существовал. Что, если бы Уинстон Черчилль умер от отравления еще до того, как стал премьер-министром? Что, если бы Цезарь родился мертвым, удавившись на пуповине? А тот, которого вы можете спасти, намного важнее, чем любой из них.]

[Черт, Лоис и я уже один раз спасли этого малыша! Разве это не закрыло вопрос и не вернуло его к Цели?]

Лахесис, терпеливо: [Да, но ему угрожает Эд Дипно, потому что у Дипно нет предназначения ни в Случае, ни в Цели. Из всех людей на земле только Дипно может причинить ему вред до того, как настанет его час. Если Дипно потерпит неудачу, мальчик снова окажется в безопасности — он спокойно проживет свой срок, пока не наступит момент, когда он выйдет на сцену, чтобы сыграть свою краткую, но чрезвычайно важную роль.]

[Выходит, одна жизнь так много значит?]

Лахесис: [Да. Если ребенок умрет, Башня всего существования падет, а последствия такого падения лежат за пределами вашего понимания. И нашего тоже.]

Ральф на мгновение опустил взгляд на собственные ботинки. Голова его, казалось, весит тысячу фунтов. Во всем этом присутствовала ирония, которую, несмотря на его усталость, он легко сумел уловить. Атропос явно привел в действие Эда, воспламенив в нем своего рода комплекс мессии, который мог тлеть в нем и раньше… быть может, в качестве побочного эффекта его неотмеченного статуса. Но Эд не понимал — и никогда бы не поверил, если бы ему сказали, — что Атропос и его шефы на верхних уровнях намеревались использовать его, чтобы убить Мессию, а не спасти.

Он снова поднял глаза на тревожные лица маленьких лысых врачей:

[Ладно, не знаю, как мне остановить Эда, но я попытаюсь.]

Клото и Лахесис переглянулись, и лица их озарили одинаковые (и очень человеческие) широкие улыбки облегчения. Ральф предупреждающе поднял палец:

[Подождите. Вы еще не все услышали.]

Улыбки растаяли.

[Я хочу от вас кое-что взамен. Одну жизнь. Я обменяю жизнь вашего четырехлетнего мальчика на…]

6

Лоис не расслышала конца фразы; его голос на мгновение упал ниже предела слышимости. Но когда она увидела, как сначала Клото, а потом Лахесис начали отрицательно качать головами, сердце ее упало.

Лахесис: [Я понимаю ваше горе, и да, Атропос наверняка может выполнить свою угрозу. Однако вы должны понимать, что эта одна жизнь вовсе не так важна, как…]

Ральф: [Но она важна для меня, разве вы не поняли? Для меня она важна. Вам, ребята, надо крепко уяснить себе одно: для меня обе жизни одинаково…]

Она снова не расслышала его, но без труда расслышала Клото; в отчаянии тот почти завывал:

[Но это совсем другое! Жизнь мальчика — другое дело!]

Тут она ясно расслышала Ральфа, заговорившего (если это была речь) с бесстрашной и безжалостной логикой, напомнившей Лоис ее отца:

[Все жизни разные. Они все имеют значение, или не имеет ни одна. Конечно, это всего лишь мой близорукий Краткосрочный взгляд, но, полагаю, вам, парни, придется плясать от него, поскольку это я тот, у кого в руках молот. Во главе угла следующее: я обменяюсь с вами даже покруче. Жизнь кого-то из вас за мою жизнь. Все, что вы должны, — это дать слово — и дело сделано.]

Лахесис: [Ральф, пожалуйста! Пожалуйста, поймите, что нам действительно нельзя!]

Последовала долгая пауза. Когда Ральф заговорил, голос его звучал тихо, но был все еще слышен. Однако это было последнее, что Лоис четко и полностью расслышала в их разговоре.

[Есть громадная разница между «не можем» и «нельзя», разве не так?]

Клото что-то сказал, но она уловила лишь обрывок

[обмен мог бы состояться]

фразы. Лахесис яростно покачал головой. Ральф что-то ответил, и Лахесис в ответ мрачно пошевелил пальцами, как ножницами.

К ее удивлению, Ральф ответил на это кивком и смехом. Клото положил руку на плечо своего товарища и серьезно сказал ему что-то, после чего опять повернулся к Ральфу.

Лоис стиснула ладони на коленях, моля, чтобы они достигли какого-то соглашения. Любого соглашения, лишь бы не дать Эду Дипно убить всех тех людей, пока они стоят здесь и чешут языками.

Вдруг весь склон холма осветился необычайно ярким белым светом. Поначалу Лоис подумала, что свет идет с неба; мифы и религия научили ее верить, что небо — источник всех сверхъестественных явлений. В действительности же он, казалось, шел отовсюду — от деревьев, от неба, от земли, даже от нее самой, струясь из ее ауры, как ленты тумана. Потом возник голос… или, вернее, Глас. Он произнес всего три слова, они зазвенели в голове Лоис, как железные колокола:

[ТАК МОЖЕТ БЫТЬ.]

Она увидела, как Клото — его маленькое личико превратилось в маску ужаса и благоговения — потянулся в задний карман и вытащил свои ножницы. Он повертел их в руках и едва не выронил — нервозная промашка, заставившая Лоис ощутить подлинное родство с ним. Потом он поднял их вверх и раскрыл, держа в каждой руке по кольцу.

Снова раздались три слова:

[ТАК МОЖЕТ БЫТЬ.]

На этот раз их сопроводило такое яркое сверкание, что Лоис на мгновение решила, будто ее ослепило. Она закрыла глаза ладонями, но успела заметить — в последнее мгновение, когда еще могла что-то увидеть, — что свет сконцентрировался на ножницах, которые Клото поднял кверху, как двузубую стрелу молнии.

От этого света не было спасения; он превращал ее веки и загораживающие глаза ладони в стекло. Сверкание обрисовало контуры костей ее пальцев, словно рентгеновскими лучами, струясь сквозь ее плоть. Откуда-то издалека она услышала женщину, подозрительно смахивающую на Лоис Чэсс, вопящую во всю мощь своего мысленного голоса:

[Выключите его! Господи, пожалуйста, выключите, пока он не убил меня!]

И наконец, когда ей показалось, что она больше не выдержит, свет начал меркнуть. Когда он исчез — за исключением яростного голубого отсвета, плававшего во вновь наступившей тьме, как фантомные ножницы, — она медленно раскрыла глаза. Какое-то мгновение она по-прежнему ничего не видела, кроме этого яркого голубого креста, и подумала, что в самом деле ослепла. Потом, как на постепенно проявляющейся фотографии, мир начал выплывать на поверхность. Она увидела, как Ральф, Клото и Лахесис опускают свои ладони и оглядываются вокруг в слепом изумлении, как семейство кротов, вывернутых из земли плугом.

Лахесис смотрел на ножницы в руке своего коллеги так, словно никогда их раньше не видел, и Лоис готова была поручиться, что он действительно никогда не видел их такими, как сейчас. Лезвия все еще сияли, излучая таинственное сказочное мерцание света, похожее на капли тумана.

Лахесис: [Ральф! Это был…]

Дальше она не расслышала, но он произнес это тоном простого крестьянина, открывшего дверь своей хижины и увидевшего, что сам папа римский заехал к нему помолиться и исповедаться.

Клото по-прежнему не сводил глаз с лезвий ножниц. Ральф тоже уставился на них, но в конце концов оторвал взгляд и перевел его на лысых врачей.

Ральф: […боль?]

Лахесис, голосом человека, вынырнувшего из глубокого сна: [Да… недолго, но… агония будет сильной… передумали, Ральф?]

Лоис вдруг испугалась этих сияющих ножниц. Ей захотелось крикнуть Ральфу, чтобы он плюнул на свою ставку, чтобы просто отдал им их долю, их маленького мальчика. Ей захотелось попросить его сделать все, что угодно, лишь бы они снова спрятали эти ножницы.

Но ни одного слова не вылетело ни из ее рта, ни из мозга.

Ральф: […вовсе не… просто хотел знать, чего ожидать.]

Клото: […готовы?…должно быть…]

Скажи им нет, Ральф, мысленно попросила она его. Скажи им НЕТ!

Ральф: […готов.]

Лахесис: [Поняли… условия, которые он… и цена?]

Ральф, уже нетерпеливо: [Да, да. Пожалуйста, можно мы только…]

Клото, с огромной серьезностью: [Хорошо, Ральф. Так может быть.]

Лахесис обнял Ральфа за плечи; они с Клото провели его чуть ниже по склону холма, к тому месту, с которого маленькие детишки зимой начинают скатываться на санках с горы. Там была небольшая, круглая по форме, плоская площадка размером примерно с эстраду в ночном клубе. Когда они подошли к ней, Лахесис остановил Ральфа и повернулся к нему так, что они с Клото встали лицом к лицу.

Лоис вдруг захотела закрыть глаза и обнаружила, что не может этого сделать. Она могла лишь следить за происходящим и уповать на то, что Ральф знает, что делает.

Клото что-то пробормотал ему. Ральф кивнул, стащил с себя кардиган Макговерна, сложил его и аккуратно положил на осыпанную листвой траву. Когда он снова выпрямился, Клото взял его правое запястье и вытянул его руку. Потом он кивнул Лахесису, и тот расстегнул манжет рубашки Ральфа и тремя быстрыми движениями закатал рукав до локтя. Покончив с этим, Клото повернул руку Ральфа запястьем вверх. Красивый узор голубых вен под кожей его руки был ясно виден, освещенный нежными полосками ауры. Все это казалось Лоис жутко знакомым: это походило на подготовку пациента к операции в фильме про медицину по телевизору.

Только это был не фильм.

Лахесис наклонился вперед и снова заговорил. Хотя Лоис по-прежнему не могла разобрать слов, она знала, что он говорит Ральфу, что это его последний шанс.

Ральф кивнул, и, хотя его аура говорила ей, что он страшно боится того, что надвигается на него, он каким-то образом умудрился выдавить улыбку. Повернувшись к Клото и заговорив с ним, он, казалось, не искал утешения, а скорее, сам успокаивал. Клото попытался улыбнуться ему в ответ, но безуспешно.

Лахесис обхватил ладонью запястье Ральфа, но не для того, чтобы рука затвердела, а для того, чтобы не дергалась. Он напоминал ей медсестру, которая собирается сделать болезненный укол пациенту. Потом он испуганными глазами взглянул на своего партнера и кивнул. Клото кивнул в ответ, сделал вдох и склонился над рукой Ральфа с ее призрачными разветвлениями голубых вен, мерцающих под кожей. На мгновение он замер, а потом медленно раскрыл лезвия ножниц, которыми они с его старинным другом давали смерть взамен жизни.

7

Лоис, шатаясь, выпрямилась и встала, раскачиваясь вперед и назад на нетвердых, словно глиняных ногах. Она хотела справиться с параличом, сковавшим ее жестоким молчанием, заорать Ральфу, чтобы он прекратил, ведь он сам не знает, что они собираются с ним сделать. Только он знал. Это было видно по бледности его лица, по его полузакрытым глазам, его вытянутым в болезненную тонкую линию губам. Больше всего это было заметно по красным и черным пятнышкам, вспыхивающим в его ауре подобно метеорам, и по самой ауре, свернувшейся в твердую голубую раковину.

Ральф кивнул Клото, и тот опустил нижнее лезвие ножниц так, что оно коснулось руки Ральфа чуть ниже локтевого сгиба. На мгновение кожа лишь вмялась, а потом гладкий темный пузырек крови образовался на месте ямочки. Лезвие скользнуло в этот пузырек. Когда Клото сжал пальцы, сведя острые как бритва лезвия вместе, кожа по обеим сторонам продольного разреза разошлась, как внезапно распахнувшиеся оконные ставни. Подкожный жир мерцал, как тающий лед, в яростном голубом свечении ауры Ральфа. Лахесис стиснул сильнее запястье Ральфа, но, насколько могла судить Лоис, Ральф не сделал даже первой инстинктивной попытки отдернуть руку, а лишь опустил голову и приподнял стиснутый левый кулак, словно салютуя кому-то. Она видела, как жилы у него на шее выступили, словно провода. Он не издал ни единого звука.

Теперь, когда это жуткое дело и впрямь началось, Клото действовал с быстротой, бывшей одновременно жестокой и милосердной. Он торопливо разрезал руку Ральфа посередине, от локтя до запястья, орудуя ножницами как человек, открывающий плотно замотанную клейкой лентой посылку, направляя лезвия четырьмя пальцами и защелкивая их большим. Мышцы мерцали внутри руки Ральфа, как куски вырезки. Кровь текла ручьями, и каждый раз, когда перерезалась артерия или вена, выплескивались сильные ярко-красные фонтанчики. Вскоре белые туники двух маленьких человечков разукрасили веера кровавых брызг, сделавшие их еще больше похожими на врачей.

Когда лезвия ножниц наконец взрезали Полоски Удачи на запястье Ральфа (вся «операция» заняла меньше трех секунд, но Лоис они показались вечностью), Клото вытащил из руки окровавленные ножницы и вручил их Лахесису. Руку Ральфа от локтя до запястья прорезала темная борозда. Клото наложил свои ладони на эту борозду в точке ее начала, и Лоис подумала: «Сейчас второй лысик возьмет кардиган Ральфа и сделает жгут». Но Лахесис не шевельнулся, чтобы сделать это; он просто держал ножницы и наблюдал.

Какое-то мгновение кровь продолжала течь между сомкнутых пальцев Клото, а потом остановилась. Он медленно провел ладонями вниз по руке Ральфа, и плоть, выходящая из-под его движущихся рук, была целой и невредимой, хотя ее и прорезала белая полоска широкого шрама.

[Лоис… Ло-исссс…]

Этот голос раздавался не в ее мозгу и не с подножия холма; он шел откуда-то сзади. Голос мягкий, почти льстивый. Атропос? Нет, совсем нет. Она опустила глаза и увидела, как зеленый и какой-то погруженный в себя свет струится вокруг нее — он пускал лучи между ее руками и телом, между ногами, даже между пальцами. Он обволакивал ее лежащую на земле тень, тощую и какую-то перекрученную, словно тень повешенной. Он ласкал ее холодными пальцами цвета испанского мха.

[Обернись, Ло-иссс…]

Единственное, что хотела сделать в данный момент Лоис, это обернуться и взглянуть на источник этого зеленого света.

[Обернись, Ло-иссс… увидь меня, Ло-иссс… войди в свет, Ло-иссс… войди в свет… Увидь меня и войди в свет…]

Это был не тот голос, которого можно было ослушаться. Лоис обернулась так медленно, как игрушечная балерина, у которой заржавел каркас, и в глазах ее, казалось, загорелись огни святого Эльма.

Лоис вошла в свет.

Глава 28

1

Клото: [Вы получили свой видимый знак, Ральф, — вы удовлетворены?]

Ральф взглянул на свою руку. Агония, поглотившая его, словно кит, когда-то поглотивший Иону, уже казалась ему сном или миражом. Он подумал, что такого же рода отстраненность позволяет женщинам иметь много детей, забывая резкую физическую боль при родах каждый раз, как только они успешно завершались. Шрам выглядел как длинная неровная белая веревка, пронизывающая бугры его вялых мышц.

[Да. Вы действовали храбро и очень быстро. Я благодарю вас обоих.]

Клото улыбнулся, но ничего не сказал.

Лахесис: [Ральф, вы готовы? Времени теперь очень мало.]

[Да, я го…]

[Ральф! Ральф!]

Это была Лоис; она стояла на вершине холма и махала ему рукой. На мгновение ему показалось, что ее аура сменила свой обычный голубовато-серый цвет на какой-то более темный, а потом это впечатление, явно вызванное шоком и усталостью, прошло. Он с трудом потащился вверх, к тому месту, где она стояла.

Взгляд Лоис был далеким и затуманенным, словно она только что услышала какое-то потрясающее, изменившее всю ее жизнь слово.

[Лоис, в чем дело? Что случилось? Это из-за моей руки? Если так, то не волнуйся. Смотри! Совсем как новенькая!]

Он вытянул ее так, чтобы она сама могла увидеть, но Лоис даже не взглянула на нее. Она смотрела на него самого, и он увидел, насколько глубоко она потрясена.

[Ральф, приходил зеленый человек.]

Зеленый человек? С тревогой он стиснул ее ладони:

[Зеленый? Ты уверена? Не Атропос и не…]

Он не закончил мысль. Ему это было не нужно.

Лоис медленно покачала головой:

[Это был зеленый человек. Если есть какие-то стороны, я не знаю, на чьей этот… это существо. Он показался мне хорошим, но я могла ошибиться. Я не могла его видеть. Его аура была слишком яркой. Он сказал, чтобы я отдала тебе вот это.]

Она вытянула руку и передала ему со своей ладони два маленьких мерцающих предмета: ее сережки. Он увидел красное пятнышко на одной из них и решил, что это кровь Атропоса. Он сжал их в ладони и вздрогнул от слабого болезненного укола.

[Ты забыла чехольчики, Лоис.]

Она говорила медленно, запинаясь, словно во сне:

[Нет, не забыла — я выкинула их. Так сказал зеленый человек. Будь осторожен. Он казался… теплым… но на самом деле я не знаю, правда? Мистер Чэсс всегда говорил, что из всех живущих я — самая доверчивая… Всегда хочу верить в лучшее в человеке. В любом человеке.]

Она медленно вытянула руки и обхватила его запястья, не отрывая серьезного взгляда от его лица. — Я просто не знаю.

Когда она высказала эту мысль вслух, она словно проснулась и растерянно заморгала. Ральф полагал, что такое возможно, хотя и маловероятно: она действительно могла уснуть и увидеть этого так называемого зеленого человека во сне. Но может, все-таки было бы разумнее просто взять сережки. Они могут и не значить ничего, но, с другой стороны, сережки Лоис в его кармане не причинят ему никакого вреда… если, конечно, он не уколется о них.

Лахесис: [Ральф, в чем дело? Что-нибудь случилось?]

Они с Клото отстали и поэтому пропустили разговор Ральфа с Лоис. Ральф покачал головой, убирая руку, чтобы спрятать от них сережки. Клото еще раньше подобрал кардиган Макговерна и стряхнул с него несколько прилипших листочков. Теперь он протягивал его Ральфу, а тот незаметно сунул сережки Лоис в один из кармашков, прежде чем снова надеть его.

Пора было идти, и полоска тепла в середине его правой руки — вдоль шрама — подсказала ему, с чего надо начать.

[Лоис?]

[Да, родной?]

[Мне нужно взять силу из твоей ауры, и мне нужно взять много. Ты понимаешь?]

[Да.]

[Ты согласна?]

[Да, конечно.]

[Держись — это не займет много времени.]

Он положил руки ей на плечи и сцепил ладони сзади нее. Она сделала то же самое, и они стали медленно сближаться, пока их лбы не соприкоснулись, а губы не оказались меньше чем в двух дюймах друг от друга. Он чувствовал все еще витающий над ней слабый запах духов, возможно, исходящий от темных нежных ямочек за ушами.

[Готова, родная?]

Ее ответ показался ему одновременно странным и успокаивающим.

[Да, Ральф. Увидь меня. Войди в свет. Войди в свет и возьми свет.]

Ральф вытянул губы и начал вдыхать. Лента яркого тумана заструилась изо рта и носа Лоис и стала всасываться в него. Его аура тут же начала становиться все ярче и ярче, пока не превратилась в окутавшую его корону ослепительного тумана. Но он все равно продолжал вдыхать чем-то, что было за пределами дыхательного аппарата, чувствуя, как шрам на его руке становится все горячее и горячее, словно электрическая нить зарывалась глубоко в его плоть. Он не смог бы остановиться, даже если бы захотел, но… Он не хотел.

Один раз она пошатнулась. Он увидел, как ее взгляд утратил резкость, а ладони, сцепленные за его шеей, на мгновение ослабли. Потом ее глаза, большие, яркие и полные доверия, заглянули в его глаза. И руки вновь окрепли. Наконец, когда этот титанический вдох стал иссякать, Ральф понял, что ее аура побледнела настолько, что он почти не видел ее. Щеки ее были молочно-белыми, а волосы снова поседели так, что чернота почти совсем исчезла. Он должен был остановиться, должен был, а не то он просто убьет ее.

Он умудрился выдернуть левую ладонь из хватки правой, и это, казалось, разорвало некий замкнутый круг; он сумел отойти от нее на шаг. Лоис покачнулась и наверняка бы упала, но Клото и Лахесис, здорово напоминая лилипутов из «Путешествий Гулливера», подхватили ее под руки и бережно усадили на скамейку.

Ральф опустился перед ней на колено. Он едва не сходил с ума от страха и вины, и в то же время его переполняло ощущение такой огромной силы, что он чувствовал себя бутылкой с нитроглицерином, которая может взорваться от одной сильной встряски.

Он мог теперь свалить здание своим жестом карате, а может, и целый ряд домов.

Тем не менее он причинил вред Лоис. И наверное, немалый.

[Лоис! Лоис, ты слышишь меня? Прости…]

Она мутно взглянула на него: женщина, перескочившая с сорока лет к шестидесяти за какие-нибудь несколько секунд, а потом… прямо к семидесяти, словно ракета, перелетевшая намеченную цель. Она попыталась улыбнуться, но получилось у нее плохо.

[Лоис, прости меня. Я не знал, а когда понял, уже не мог остановиться.]

Лахесис: [Если хотите, чтобы у вас остался хоть один шанс, Ральф, вы должны отправляться сейчас. Он уже почти здесь.]

Лоис согласно кивала:

[Давай, Ральф, — я просто чувствую слабость, только и всего. Я посижу здесь, пока ко мне не вернутся силы.]

Ее взгляд скользнул влево, и Ральф проследил за ним. Он увидел пьяницу, которого они спугнули раньше. Он вернулся, чтобы обшарить мусорные корзины на верхушке холма, и хотя его аура не выглядела такой пышущей здоровьем, как у того парня, которого они повстречали сегодня у заброшенной железнодорожной ветки, Ральф решил, что на «глоток» и он сойдет… Лоис явно нуждалась в нем.

Клото: [Мы позаботимся, чтобы он пошел этой дорогой, Ральф, — у нас нет большой власти над физическими объектами в Краткосрочном мире, но, думаю, с этим мы сумеем справиться.]

[Вы уверены?]

[Да.]

[Ладно, это хорошо.!

Ральф кинул быстрый взгляд на двух маленьких человечков, увидел их тревожные, испуганные глаза и кивнул. Потом он наклонился и поцеловал холодную морщинистую щеку Лоис. Она улыбнулась ему улыбкой усталой старой бабушки.

Я сделал это с ней, подумал он. Я.

Тогда тебе лучше позаботиться о том, чтобы это было не впустую, резко отреагировал голос Кэролайн.

Ральф окинул их троих — Клото и Лахесис заботливо устроились на скамейке справа и слева от Лоис — последним взглядом и начал снова спускаться с холма.

Добравшись до туалетов, он мгновение постоял между ними, а потом вытянул голову к помеченному табличкой ДЛЯ ЖЕНЩИН. Он ничего не услышал. Однако когда он приблизил голову к пластиковой стене туалета ДЛЯ МУЖЧИН, он услышал слабый заунывный голос, тянущий песенку:

Кто же верит, что мои самые дикие сны

И мои самые безумные планы исполнятся?

Ты, крошка, и никто, кроме тебя.

Господи, он же совсем спятил.

Для тебя это новость, родной?

Ральф полагал, что нет. Он обошел домик, подошел к двери туалета и открыл ее. Теперь до него доносилось далекое осиное жужжание мотора самолета, но он не увидел ничего, кроме того, что видел уже десятки раз: треснувшее сиденье, косо лежащее на унитазе, рулон туалетной бумаги странного и какого-то зловеще разбухшего вида и писсуар слева, похожий на пластиковую слезинку. Стены покрыты узорами надписей. Самая большая — и самая роскошная, — выполненная красными буквами в фут высотой, красовалась над писсуаром: «У ТОНИ БОЙНТОНА САМЫЕ ТУГИЕ ЯИЧКИ В ДЕРРИ!» Густой запах соснового дезодоранта перекрывал запахи дерьма, мочи и пьяных отрыжек, как косметика скрывает бледность трупа. Голос, который он слышал, казалось, раздавался из дыры стульчака или, быть может, шел из самих стен:

С той минуты, когда я засыпаю,

И до самого утра

Мне снишься лишь ты, крошка,

и никто, кроме тебя.

Где он, подумал Ральф. И как, черт возьми, мне добраться до него?

Ральф ощутил неожиданный жаркий укол на своем бедре, словно кто-то сунул ему в карманчик для часов уголек. Он нахмурился, а потом вспомнил, что там лежит. Он полез пальцем в узкую щель карманчика, дотронулся до золотого кружочка, который сам сунул туда, вытащил его, положил на ладонь, в место разветвления линии жизни и линии любви, и осторожно ткнул в него пальцем. Оно снова стало холодным. Ральф поймал себя на том, что это его не очень удивило.

«Э.Д. — Э.Д. 5.8.87».

— Чтобы всех отыскать, воедино созвать и единою черною волей сковать, — пробормотал Ральф и надел обручальное кольцо Эда на безымянный палец своей левой руки. Оно пришлось как раз впору. Он подталкивал его, пока оно тихо не звякнуло, коснувшись обручального кольца, которое лет сорок пять назад надела ему на палец Кэролайн. Потом он поднял взгляд и увидел, что задняя стена туалета исчезла.

2

Его взору открылось обрамленное стенами, которые еще остались, небо после заката и сельский ландшафт штата Мэн, скрывающийся в серо-голубой сумрачной дымке. Он прикинул, что находится на высоте примерно в десять тысяч футов. Он видел, как мерцающие озера, пруды и огромные полоски темно-зеленого леса проносятся внизу, а потом исчезают. Далеко впереди — вверху, там, где была крыша туалета, — Ральф видел скопище мерцающих огней. Вероятно, это был Дерри, до которого оставалось уже не более десяти минут полета. В нижнем левом квадратике поля зрения Ральфу была видна часть панели управления. Над альтиметром была приклеена лентой маленькая цветная фотография, от которой у него пресеклось дыхание. Там была изображена Элен, невероятно счастливая и неправдоподобно красивая. На руках у нее свернулась крепко уснувшая Единственная-и-Неповторимая-Малышка, не больше четырех месяцев от роду.

Он хочет, чтобы они стали последним, что он увидит в этом мире, подумал Ральф. Его превратили в чудовище, но, должно быть, даже чудовища не могут совершенно разучиться любить.

С контрольной панели послышался пикающий сигнал. В поле зрения Ральфа возникла рука и повернула выключатель. Прежде чем она исчезла, Ральф успел заметить белую отметину на безымянном пальце — слабую, но все еще видимую — в том месте, где по меньшей мере шесть лет красовалось обручальное кольцо. Он заметил и еще кое-что: аура вокруг руки была точно такой же, как та, что окружала раненого ребенка в больничном лифте, — буйная, быстро движущаяся мембрана, казавшаяся столь же чуждой и враждебной, как атмосфера газового гиганта.

Ральф один-единственный раз оглянулся назад и поднял руку. Клото и Лахесис махнули в ответ. Лоис послала ему воздушный поцелуй. Ральф сделал вид, что поймал его, потом повернулся и зашел в туалет.

3

На мгновение он заколебался, прикидывая, что ему делать со стульчаком, а потом вспомнил надвигавшуюся больничную каталку, которая должна была раздавить их черепа, но не раздавила, и двинулся к задней части кубического помещения. Он стиснул зубы, приготовившись здорово ободрать голень — одно дело, что ты знаешь, и совсем другое — во что веришь; как-никак семьдесят лет бился о разные твердые предметы, — и шагнул сквозь стульчак, словно он был сделан из дыма или… словно из дыма был сделан он сам.

Возникло пугающее ощущение невесомости, и закружилась голова, какое-то мгновение он не сомневался, что его сейчас вырвет. При этом появилось чувство утечки, словно большая часть энергии, которую он взял от Лоис, с шипением вытекает из него. Он полагал, что так и было. В конце концов он испытывал что-то вроде телепортации, легендарного явления научной фантастики, а на нечто подобное должно расходоваться много энергии.

Головокружение прошло, но на смену ему пришло ощущение даже похуже — такое чувство, будто его каким-то образом расщепили вдоль. Он сообразил, что перед ним теперь открылся ничем не блокированный обзор огромной, неимоверно растянувшейся части мира.

Господи Иисусе, что со мной произошло? Что случилось?

Его чувства неохотно отрапортовали, что вообще-то ничего не случилось, что он просто занял такое положение, которое должно было быть невозможным. Его рост — семьдесят три дюйма[69]; кабина пилота высотой в шестьдесят дюймов — от пола до потолка. Это означало, что любому пилоту, хоть ненамного выше Клото и Лахесиса, пришлось бы пробираться к своему креслу согнувшись. Тем не менее Ральф очутился в кабине не только в момент полета, но и стоя, и он все еще стоял между — чуть позади — двух кресел в кабине. Причина того, что ничего не преграждало ему обзор, была одновременно проста и ужасна: его голова торчала из самолета сверху.

В мозгу у Ральфа промелькнул кошмарный образ его старого пса Рекса, который любил ездить в машине, высунув голову из окошка так, что его лохматые уши развевались во встречных потоках воздуха. Он закрыл глаза.

Что, если я упаду? Если я могу просунуть свою голову сквозь эту чертову крышу, что удержит меня от того, чтобы проскользнуть прямо сквозь пол и пролететь весь путь до земли? Или может быть, сквозь землю, а потом и сквозь всю планету?

Но этого не происходило, и ничего подобного не могло произойти, во всяком случае, на этом уровне — Ральфу стоило лишь вспомнить, с какой легкостью они поднимались сквозь полы больницы и как просто потом стояли на крыше. Если он будет держать это в уме, ничего плохого с ним не случится. Ральф попытался сконцентрироваться на этой мысли, и когда ощутил уверенность в том, что взял себя в руки, то снова открыл глаза.

Прямо под ним выпирало ветровое стекло кабины. Ниже находился нос, увенчанный серебристым расплывчатым пятном пропеллера. Россыпь огней, которую Ральф видел от двери туалета, была уже ближе. Ральф согнул колени, и голова его легко проскользнула внутрь, сквозь потолок кабины. На мгновение он ощутил привкус масла во рту, а крошечные волосики в ноздрях, казалось, поднялись дыбом, словно от электрического шока, а потом он очутился стоящим на коленях между креслами первого и второго пилотов.

Он не знал, что он ожидал почувствовать, увидев Эда по прошествии столь долгого времени и при таких жутких обстоятельствах, но возникший укол сожаления — не просто жалости, а сожаления — удивил его. Как и в тот день, летом 1992-го, когда Эд врезался в пикап «Садовода Вест-Сайда», на нем вместо обычной рубашки «Оксфорд» или «Эрроу» была старая майка с пуговицами спереди и вырезом на спине. Он здорово потерял в весе — как показалось Ральфу, фунтов сорок, — и это оказало необычный эффект, придав ему не истощенный, а какой-то героический вид в готико-романтическом стиле; Ральфу это невольно напомнило любимую поэму Кэролайн — «Разбойник» Альфреда Нойеса. Кожа Эда была бледной как бумага, зеленые глаза — одновременно темными и яркими (как изумруды в лунном свете, подумал Ральф) за маленькими круглыми очками а ля Джон Леннон, губы — такими красными, что казались накрашенными. Он повязал белый шелковый шарф с японскими иероглифами на лбу так, что кончики с бахромой свисали на спину. Окутанное грозовым вихрем ауры, умное подвижное лицо Эда выражало отчаянное сожаление и яростную решимость. Он был красив… очень красив… И Ральф ощутил. Его пронзило чувство deja vu Теперь он понял, что уловил в тот день, когда шагнул между Эдом и мужчиной из «Садоводов Вест-Сайда»; сейчас он снова видел это. Смотреть на Эда, окутанного тайфуном ауры, из которой не вздымалось никакого «воздушного шарика», было все равно что смотреть, на бесценную вазу династии Мин, которую вдребезги разбили о стену.

Во всяком случае, он не видит меня — на этом уровне. По крайней мере я так думаю.

Словно в ответ на эту мысль Эд повернулся и уставился прямо на Ральфа. Глаза его были широко распахнуты и полны сумасшедшей настороженности; уголки его красиво очерченного рта дрожали, и на них блестели капельки слюны. Ральф отпрянул, не сомневаясь в этот момент, что его видят, но Эд никак не прореагировал на неожиданное движение Ральфа. Вместо этого он кинул подозрительный взгляд за спину в пустой пассажирский салон на четырех человек, словно услышал оттуда чьи-то воровские движения. Одновременно он протянул правую руку мимо Ральфа и опустил ее на картонную коробку, лежащую на кресле второго пилота и закрепленную ремнем. Рука быстро погладила коробку, потом поднялась ко лбу и чуть-чуть подправила шарф, служивший ему головной повязкой. Покончив с этим, он возобновил пение… Только на сей раз это была уже другая песенка, от которой Ральф ощутил неприятную дрожь в спине:

Одна таблетка делает тебя больше,

Одна таблетка делает тебя маленьким,

А все те, что дает тебе мама,

Они не действуют просто…

Верно, подумал Ральф. Пойди спроси Алису, когда она в десять футов ростом.

Сердце его бешено колотилось в груди: то, как Эд неожиданно обернулся, в каком-то смысле напугало его так, как не сумело напугать даже открытие, что он летит на высоте в десять тысяч футов, а его голова торчит наружу из крыши самолета. Эд его не видел, в этом Ральф был почти уверен, но тот, кто говорил, будто чувства у психов более обострены, чем у нормальных людей, неплохо разбирался в этом вопросе, поскольку Эд явно почувствовал что-то.

Квакнуло радио, заставив обоих мужчин вздрогнуть: «Сообщение для «чероки» над Саут-Хэвеном. Вы находитесь на границе воздушного пространства Дерри на высоте, требующей регистрации полета. Повторяю, вы вторгаетесь в контролируемое воздушное пространство над муниципапьной зоной. Поднимайтесь-ка до 16000 футов, «чероки», и выходите на 170 — один-семь-ноль. Одновременно будьте добры назвать себя и сообщить…»

Эд сжал кулак и начал молотить им по рации. Полетели осколки стекла; вскоре начали разлетаться и брызги крови. Они запачкали приборную панель, фотографию Элен и Натали и чистую серую майку Эда. Тот продолжал молотить кулаком, пока голос в рации сначала не потонул в треске статических разрядов, а потом и вовсе пропал.

— Хорошо, — вздохнув, произнес он тихим голосом человека, много разговаривающего с самим собой. — Намного лучше. Ненавижу все эти вопросы. Они только…

Он поймал взглядом свою окровавленную руку и запнулся. Потом поднял ее, пристально вгляделся в ладонь и снова сжал ее в кулак. Из-под третьего сустава его мизинца торчал большой кусок стекла. Эд вытащил его зубами, небрежно выплюнул в сторону, а потом сделал кое-что, от чего у Ральфа по сердцу пробежал холодок: провел своим окровавленным кулаком сначала по левой щеке, потом — по правой, оставив пару красных полос. Потом он потянулся к эластичному кармашку, вделанному в стену слева от него, вытащил зеркальце и рассмотрел в нем свою боевую раскраску. Кажется, он остался доволен увиденным, поскольку улыбнулся и кивнул, перед тем как положить зеркальце обратно в кармашек.

— Только не забывай, что сказала Соня, — посоветовал себе Эд своим тихим, вздыхающим голосом и толкнул штурвал. Нос «чероки» опустился. И стрелка альтиметра медленно двинулась в обратную сторону. Прямо перед собой Ральф теперь видел Дерри. Город был похож на пригоршню опалов, разбросанных на темно-синем бархате.

В боку картонной коробки, лежащей на кресле второго пилота, была дырка. Из нее выходили два провода и тянулись к задней стенке дверного звонка, прикрепленного клейкой лентой к ручке кресла Эда. Ральф полагал, что, как только Эд увидит Общественный центр и полет смертника действительно начнется, он положит палец на белую кнопку, торчащую в середине прямоугольной пластиковой коробочки. И прямо перед тем, как самолет врежется в центр, Эд нажмет на нее. Динг-донг, звонок-звонок.

Оборви эти провода, Ральф! Оборви их!.

Замечательная мысль с одним-единственным минусом: находясь на данном уровне, он не смог бы оборвать и сетку паутины. Для этого требовалось соскочить обратно в Краткосрочную страну, и он уже приготовился сделать это, когда тихий знакомый голос справа от него произнес его имя.

[Ральф.]

Справа? Это было невозможно. Справа от него не было ничего, кроме сиденья второго пилота, борта самолета и сумеречного воздуха Новой Англии.

Шрам на его руке начал тихонько жужжать, как спираль электрического нагревателя.

[Ральф!]

Не смотри. Вообще не обращай внимания. Плюнь на него. Но он не мог. Какая-то громадная и тяжелая, как кирпич, сила стала давить на него, и голова его начала поворачиваться. Он сопротивлялся ей, видя, что угол наклона самолета становится все круче, но ничего не получалось.

[Ральф, взгляни на меня — не бойся.]

Он совершил еще одну, последнюю попытку не подчиниться этому голосу, но не смог. Голова его продолжала поворачиваться, и вдруг Ральф оказался прямо перед своей матерью, которая умерла от рака легкого двадцать пять лет назад.

4

Берта Робертс сидела в своей гнутой деревянной качалке примерно в пяти футах за тем местом, где раньше была стенка кабины «чероки», вязала и раскачивалась взад-вперед в разреженном воздухе в миле или чуть больше над землей.

На ногах у нее были тапочки, которые Ральф подарил ей на ее пятидесятилетие… Отороченные — какая глупость — натуральной норкой. Розовая шаль на плечах заколота старинным предвыборным значком с надписью: ПОБЕДИШЬ С УИЛЛКИ!

Все верно, подумал Ральф. Она носила их как украшения — такая у нее была маленькая причуда. Я совсем забыл.

Единственным кольнувшим его несоответствием (помимо того, что она была мертва и сейчас раскачивалась в шести тысячах футов над землей) был яркий красный коврик из афганской шерсти на ее коленях. Ральф никогда не видел, чтобы его мать вязала, даже сомневался, что она умела, но тем не менее сейчас она яростно вязала. Спицы мерцали и дергались.

[Мама? Мам?… Это правда ты?]

Спицы застыли, когда она подняла глаза с красного коврика, лежащего на коленях. Да, то была его мать — во всяком случае, в том варианте, который Ральф помнил по своим подростковым годам. Узкое лицо, высокие брови ученого, карие глаза и узел черных с проседью волос, крепко стянутый на затылке. Это был ее маленький рот, выглядевший хищным и неискренним… пока она не начинала улыбаться.

[Ну и ну, Ральф Робертс! Меня удивляет, что тебе приходится задавать этот вопрос!]

Однако строго говоря, это ведь не ответ, подумал Ральф. Он открыл было рот, чтобы произнести это вслух, а потом решил, что, быть может, умнее помолчать. Какой-то контур молочного цвета заколебался в воздухе справа от нее. Когда Ральф взглянул на него, контур потемнел и сгустился в вишневого цвета журнальную стойку, которую он сделал для матери в мастерской, когда учился на втором курсе Высшей школы Дерри. Она была забита журналами «Ридерз дайджест» и «Лайф». Земля далеко внизу стала превращаться в узор, состоящий из коричневых и темно-красных квадратов, растекающийся из-под ее качалки расширяющимся кольцом, как рябь на пруду. Ральф тут же узнал узор — кухонный линолеум в доме на Ричмонд-стрит в Мэри-Мид, где он вырос. Сначала ему еще была видна земля сквозь него — правильные геометрические очертания фермерских угодий и не так уж далеко впереди протекающий через Дерри Кендаскиг, а потом узор сгустился. Призрачный контур, похожий на большой бутон молочая, превратился в старого ангорского кота его матери, Футзи, свернувшегося на подоконнике и следящего за кружащими над старой свалкой в Барренсе чайками. Футзи умер примерно в то время, когда Дин Мартин и Джерри Льюис перестали ставить фильмы вдвоем.

[Старик был прав, мальчик. Тебе вовсе ни к чему лезть в долгосрочные дела. Слушай свою мать и держись подальше от того, что тебя не касается. Смотри у меня.]

Слушай свою мать… Смотри у меня. Эти слова довольно точно отражали взгляды Берты Робертс на искусство и науку воспитания детей. Был ли то приказ подождать часик после еды, прежде чем искупаться, или проследить, чтобы старый ворюга Батч Бауэрс не наложил гнилой картошки на дно корзинки, за которой она тебя послала, пролог (Слушай свою мать) и эпилог (Смотри у меня) были всегда одинаковы. И если ты вздумал не послушать ее, если ты не «смотрел у нее», тебе приходилось столкнуться с Материнским Гневом, и тогда помоги тебе Бог.

Она подобрала спицы и снова начала вязать, нанизывая красные петли пальцами, которые сами выглядели бледно-красными. Ральф решил, что это просто иллюзия. Или быть может, краска была с не очень быстрым закрепителем и часть ее попадала на его пальцы.

Его пальцы? Какую идиотскую ошибку он допустил! Ее пальцы.

Вот только… Ну, в уголках ее рта росли маленькие кустики усов. Довольно длинные. Какие-то противные. И непривычные. Ральф припоминал мягкий пушок на ее верхней губе, но усы? Ни в коем случае. Это было новшеством.

Новшеством? Новшеством? О чем ты только думаешь? Она умерла через два дня после того, как Роберта Кеннеди убили в Лос-Анджелесе, так что же, ради всего святого, могло в ней быть нового?

Две сходящиеся стены расцвели с каждого бока Берты Робертс, образовав кухонный уголок, где она проводила так много времени. На одной из стен висела картинка, которую Ральф очень хорошо помнил. На ней была изображена семья за ужином — папа, мама и двое детишек. Они передавали друг дружке картошку и кукурузу и выглядели так, будто обсуждали свои лучшие денечки. Никто из них не замечал, что в комнате присутствует пятый — человек в белом одеянии с песочного цвета бородой и длинными волосами. Он стоял в углу и наблюдал за ними. «ХРИСТОС, НЕВИДИМЫЙ ГОСТЬ» — гласила надпись под этой картинкой. Только Ральф помнил, что Христос выглядел и добрым, и слегка смущенным от своего подглядывания. Однако сегодняшний вариант Христа был холодно-задумчив… с оценивающим, быть может, осуждающим взглядом. И цвет лица у него был очень яркий, почти лихорадочный, словно он услышал нечто такое, что привело его в ярость.

[Мам? Ты разве…]

Она снова отложила спицы на красное покрывало — это странно блестящее красное покрывало — и подняла руку, заставляя его замолчать:

[Не мамкай мне, Ральф, — только слушай и смотри у меня. Держись от этого подальше! Тебе уже слишком поздно прыгать и суетиться. Ты можешь только ухудшить дело.]

Голос был подлинный, но лицо — нет, и оно становилось все менее правильным. Главным образом кожа. Гладкая, без морщин, кожа Берты Робертс всегда была ее единственной гордостью. А кожа существа в качалке была грубой… точнее, более чем грубой. Она была чешуйчатой. И на шее с обеих сторон у нее были выпуклости (или, может быть, язвы?). При виде их какое-то жуткое воспоминание

(сними ее с меня Джонни о-оо пожалуйста СНИМИ ЕЕ)

всколыхнулось где-то в глубине его мозга. И…

Ну да, ее аура. Где ее аура?

[Забудь про мою ауру и забудь про ту старую толстую шлюху, с которой ты таскался повсюду… Хотя ручаюсь, Кэролайн уже переворачивается в гробу.]

Рот женщины

(нет не женщина эта тварь вовсе не женщина)

в качалке уже не был маленьким. Нижняя губа растянулась, выпятившись наружу и вниз. Сам рот превратился в вялую усмешку. Странно знакомую вялую усмешку.

(Джонни оно кусает меня оно КУСАЕТ МЕНЯ!)

Что-то жутко знакомое было и в кустиках усов, ощетинившихся в уголках рта.

(Джонни пожалуйста его глаза его черные глаза)

[Джонни не может тебе помочь, парень. Он не помог тебе тогда и не может помочь теперь.]

Конечно, он не мог. Его старший брат Джонни умер шесть лет назад. Ральф нес гроб на его похоронах. Джонни умер от сердечного приступа, вероятно, такого же Случая, как и тот, что свалил Билла Макговерна, и…

Ральф поглядел налево, но кресло первого пилота тоже исчезло, а с ним и Эд Дипно. Ральф увидел старую комбинированную газово-дровяную плиту, на которой его мать готовила в доме на Ричмонд-стрит (занятие, которое она терпеть не могла и делала плохо всю свою жизнь), и арку, ведущую в столовую. Он увидел их кленовый обеденный стол. В центре его стоял стеклянный кувшин с огненно-красными розами. У каждой из них, казалось, было свое лицо… кроваво-красное, задыхающееся лицо…

Но это неверно, подумал он. Все неправильно. Она никогда не держала в доме роз: у нее была аллергия на цветы, и более всего — на розы. Она чихала как сумасшедшая возле них. Единственное, что она ставила на обеденный стол, это «индейский букет» — всего лишь осеннюю травку. Я вижу розы, потому что…

Он вновь взглянул на существо в кресле-качалке, на красные пальцы, которые теперь срослись в отростки, едва ли не похожие на плавники. Он стал рассматривать красную массу, лежавшую на коленях существа, и шрам на его руке снова стал зудеть.

Ради всего святого, что здесь происходит?

Но разумеется, он уже знал; ему стоило лишь перевести взгляд с красной штуковины в кресле-качалке на висевшую на стене картину — изображение краснолицего, недоброжелательного Иисуса, следящего за ужинающей семьей, — чтобы убедиться в этом. Он находился не в своем старом доме в Мэри-Мид, и он явно был не в самолете над Дерри.

Он был во дворце Малинового короля.

Глава 29

1

Не думая зачем, Ральф сунул руку в карман своего кардигана и ухватил одну из сережек Лоис. Его рука ощущалась очень далекой, словно принадлежала кому-то другому. Он начинал понимать очень интересную вещь: никогда в жизни, вплоть до нынешнего момента, он не был напуган. Ни разу. Конечно, ему иногда казалось, что он боится, но это была иллюзия… Единственный раз, когда он чуть-чуть приблизился к этому, — в Публичной библиотеке Дерри, когда Чарли Пикеринг сунул нож ему под мышку и сказал, что выпустит Ральфу кишки и размажет их по полу. Однако это было всего лишь краткое неприятное мгновение по сравнению с тем, что он испытывал сейчас.

Приходил зеленый человек… Он казался хорошим, но я могла ошибиться.

Он надеялся, что она не ошиблась; искренно надеялся, что нет. Потому что у него теперь не осталось практически ничего, кроме зеленого человека.

Зеленого человека и сережек Лоис.

[Ральф! Прекрати глазеть по сторонам! Смотри на свою мать, когда она говорит с тобой! Тебе уже семьдесят, а ты все еще ведешь себя, словно тебе шестнадцать и ты не знаешь, куда тебе приткнуться!]

Он вновь повернулся к твари с красными плавниками, развалившейся в кресле-качалке. Теперь в ней угадывалось лишь отдаленное и исчезающее сходство с его покойной матерью.

[Ты не моя мать, и я по-прежнему в самолете.]

[Нет, парень. Не делай ошибки, полагая, что ты там. Сделай хоть шаг из моей кухни, и ты будешь долго-долго падать.]

[Тебе не стоит трудиться. Я вижу, что ты такое.]

Тварь заговорила булькающим, сдавленным голосом, от которого позвоночник Ральфа превратился в узенькую ледяную полоску.

[Нет, не видишь. Ты думаешь, что видишь, но ты не можешь. И не хочешь. Ты ни за что не хочешь видеть меня без моих масок. Поверь мне, Ральф, ты не хочешь.]

С нарастающим ужасом он понял, что псевдомать превратилась в громадную полосатую зубатку, прожорливую хищницу с обрубками зубов, мерцающими между отвислыми губами, и усами, свисающими почти до воротничка платья, которое все еще было на ней. Жабры на ее шее открывались и закрывались, они напоминали бритвенные разрезы, обнажая нечистую красную плоть внутри. Глаза стали пурпурными и круглыми, и, пока Ральф смотрел, глазницы начали отдаляться друг от друга. Это продолжалось до тех пор, пока глаза не стали выпирать из боков, а не спереди чешуйчатой морды существа.

[Не шевели ни единой мышцей, Ральф. Ты, вероятно, умрешь при взрыве, на каком бы уровне ты ни находился — ударные волны распространяются здесь, как и в любом здании, — но эта смерть все равно будет гораздо лучше, чем моя смерть.]

Зубатка раскрыла рот. Ее зубы окружали кровавого цвета пасть, набитую какими-то странными кишками и опухолями. Казалось, она смеется над ним.

[Кто ты? Ты действительно Малиновый король?]

[Так меня называет Эд, а мы должны придумать наше собственное имя, верно? Давай посмотрим. Если ты не хочешь, чтобы я был Мамой Робертс, почему бы не называть меня Царь-рыбой? Помнишь Царь-рыбу из радиопередачи, а?]

Да, конечно, он помнил, но… Настоящая Царь-рыба никогда не была в радиопьесе «Эмос и Энди» и на самом деле вовсе не была Царь-рыбой. Настоящая Царь-рыба была Королевой-рыбой и жила в Барренсе.

2

Однажды летним днем того года, когда Ральфу Робертсу исполнилось семь, он рыбачил со своим братом Джоном и выудил из Кендаскига громадную зубатку; это случилось, когда еще было можно есть пойманное в Барренсе. Ральф попросил старшего брага снять судорожно бьющуюся рыбину с крючка и положить ее в ведро со свежей водой, которое они поставили рядышком на берегу. Джонни отказался, надменно сославшись на то, что он назвал Заповедью Рыбака: хорошие рыбаки наживляют своих собственных мух, сами копают себе червей и сами снимают с крючка то, что они поймали. Только намного позже Ральф понял, что Джонни, возможно, пытался скрыть за этими словами свой собственный страх перед здоровенным и каким-то враждебным существом, которое его младший братишка выудил в тот день из грязной и теплой, как моча, воды Кендаскига.

Наконец Ральф заставил себя схватить пульсирующее тело зубатки, бывшее одновременно скользким, чешуйчатым и колючим. Стоило ему сделать это, как Джонни прибавил ему страху, сказав тихим и зловещим голосом, чтобы он следил за усами. Они ядовитые. Боб Террио говорил мне, что если хоть один воткнется в тебя, то может хватить паралич. Проведешь остаток жизни в инвалидном кресле. Так что будь осторожен, Ральфи.

Ральф вертел тварь так и сяк, пытаясь высвободить крючок из ее темных и мокрых внутренностей, не подводя руку слишком близко к усам (не веря словам Джонни насчет яда и в то же самое время целиком и полностью веря в них) и стараясь не дотрагиваться до жабр и глаз. Специфический запах, казалось, с каждым вдохом проникал все глубже в его легкие.

Наконец он услышал жесткий треск изнутри зубатки и почувствовал, что крючок начинает высвобождаться. Свежие ручейки крови потекли из уголков ее вяло раздвигающегося, умирающего рта. Ральф испустил слабый вздох облегчения — как оказалось, преждевременного. Когда крючок выскочил, зубатка с силой дернула хвостом. Рука Ральфа, которой он высвобождал крючок, соскользнула, и кровавый рот зубатки моментально сомкнулся на его указательном и среднем пальцах. Как больно ему было? Очень? Немного? Может, вообще ни капельки? Ральф не помнил. Но он помнил исполненный непритворного ужаса вопль Джонни и свою собственную уверенность в том, что зубатка отплатит ему за свою жизнь, откусив два пальца его руки.

Он помнил, как сам заорал, тряся рукой и умоляя Джонни помочь ему, но Джонни с бледным лицом и гримасой отвращения на губах пятился назад. Ральф описывал рукой большие стремительные дуги, но зубатка вцепилась намертво, царапая и коля его своими усами

(ядовитые усы засадят меня в инвалидное кресло на весь остаток жизни)

и уставившись на него черными глазками.

В конце концов он ударил ее о стоявшее неподалеку дерево, сломав ей хребет. Она рухнула в траву, все еще колотясь, и Ральф наступил на нее ногой, вызвав еще один, последний кошмар. Сгусток внутренностей вылетел у нее изо рта, а из того места, куда угодил каблук Ральфа, вытек клейкий поток кровавых икринок. Вот тогда-то он понял, что Царь-рыба была на самом деле Королевой-рыбой и ей оставалось всего день или два до метания икры.

Ральф перевел взгляд с этой отвратительной жижи на свою собственную окровавленную, осыпанную чешуей руку и взвыл, как плакальщик на похоронах. Когда Джонни тронул его за руку, пытаясь успокоить, Ральф пустился наутек. Он бежал не останавливаясь до самого дома, и весь остаток дня отказывался выходить из своей комнаты. Почти год прошел до того, как он притронулся за столом к рыбе, и никогда больше он не имел дела с зубаткой.

До сего момента, разумеется.

3

[Ральф!]

Это был голос Лоис… но далекий. Такой далекий!

[Ты должен сделать что-нибудь прямо сейчас! Не давай ему остановить тебя!]

Теперь Ральф понял: то, что он принял за афганский коврик на коленях матери, на самом деле было ковриком кровавых икринок на коленях Малинового короля. Тот наклонился к нему над этим пульсирующим покрывалом, и его толстые губы растянулись с издевательским участием.

[Что-нибудь случилось, Ральфи? Где у тебя болит? Скажи маме.]

[Ты не моя мать!]

[Да, я — Королева-рыба! Я велика и горда! Все мое всегда со мной! На самом деле я могу быть тем, чем захочу Может, тебе не известно, но смена формы — древний обычай в Дерри.]

[Ты знаешь зеленого человека, которого видела Лоис?]

[Конечно! Я знаю всех ребят по соседству!]

Но Ральф уловил мгновенное замешательство на этой чешуйчатой физиономии.

Жар вдоль его руки усилился, и Ральфа вдруг осенило: если бы Лоис была здесь, она вряд ли смогла бы его увидеть. Королева-рыба излучала пульсирующее, становившееся все ярче мерцание, которое постепенно окутывало его. Мерцание было не черным, а красным, по все равно это был «мешок смерти», и теперь он понимал, как чувствуешь себя внутри паутины, сотканной из твоих самых ужасных страхов и болезненных переживаний. Не существовало способа убежать от нее или разрезать ее, как он разрезал «мешок смерти», окутавший обручальное кольцо Эда.

Если я собираюсь бежать, подумал Ральф, мне придется ринуться вперед с такой силой, чтобы прорвать эту штуковину и выскочить с другой стороны.

Сережка по-прежнему была у него в руке. Он зажал ее так, что зубец торчал между тех двух пальцев, которые пыталась проглотить другая зубатка шестьдесят три года назад. Потом он сотворил коротенькую молитву, но обращаясь не к Богу, а к зеленому человеку Лоис.

4

Зубатка подалась еще вперед; злоба, как в мультфильме, разлилась по ее безносой морде. Зубы внутри этой вялой усмешки теперь казались длиннее и острее. Ральф увидел капли бесцветной жидкости, висящие на кончиках усов, и подумал: Отрава. Проведу остаток жизни в инвалидном кресле. Господи, как же я боюсь. Мать твою, боюсь до смерти!

Лоис, крича издалека: [Быстрее, Ральф! ТЫ ДОЛЖЕН ТОРОПИТЬСЯ!]

Где-то намного ближе кричал маленький мальчик; кричал и размахивал правой рукой, размахивал зубаткой, вцепившейся в пальцы, похороненные внутри пасти беременной твари, которая ни за что их не выпустит.

Зубатка наклонилась еще ближе. Платье, которое было на ней, зашуршало. Ральф почувствовал запах духов матери «Святая Елена», непристойно смешавшийся с рыбной мусорной вонью пожирателя падали.

[Я хочу, чтобы Эд Дипно успешно выполнил свое поручение, Ральф; я хочу, чтобы мальчик, про которого рассказали тебе твои дружки, умер в объятиях своей матери, и я хочу видеть, как это случится. Я здорово потрудился здесь, в Дерри, и не считаю, что это слишком большая награда, но тем не менее мне придется покончить с тобой прямо сейчас. Я…]

Ральф шагнул глубже в мусорную вонь этого создания. И теперь он уже видел какую-то другую форму за контурами своей матери, за контурами Королевы-рыбы. Он уже видел яркого человека, красного человека с холодными глазами и безжалостной линией рта. Этот человек походил на Христа, которого он видел всего несколько мгновений назад, но… не того, который на самом деле висел в углу кухни его матери.

Выражение удивления появилось в черных, лишенных век глазах Королевы-рыбы и… в холодных глазах красного человека под ней.

[Что это ты затеял? Убирайся от меня прочь! Хочешь провести остаток жизни в инвалидном кресле?]

[Я могу представить себе вещички и похуже, приятель, — мои резвые денечки явно подошли к концу.]

Голос возвысился, превратившись в голос его матери, когда она злилась:

[Слушай меня, мальчик! Слушай внимательно и смотри у меня!]

На мгновение старые приказания, отданные голосом, столь похожим на материнский, заставили его заколебаться. Потом он сделал еще шаг вперед. Королева-рыба откинулась назад в своей качалке, ее хвост стал биться вверх и вниз под каймой старого домашнего платья.

[ЧТО ЭТО ТЫ ТУТ ЗАТЕЯЛ?]

[Не знаю; может быть, просто хочу потянуть тебя за усы. Хочется убедиться, что они настоящие.]

И, собрав в кулак всю свою волю, чтобы не заорать и не дать деру, он выбросил вперед правую руку. Сережка Лоис ощущалась как маленький теплый камешек, зажатый в кулаке. Сама Лоис тоже ощущалась где-то близко, и Ральф подумал, что в этом нет ничего удивительного, если учесть, сколько он взял из ее ауры. Возможно, она даже являлась теперь какой-то его частью. Ощущение ее присутствия глубоко успокаивало.

[Нет, ты не смеешь! Ты будешь парализован!]

[Зубатки не ядовитые — это сказка для десятилетнего мальчишки, который, наверное, был еще больше напуган, чем я сейчас.]

Ральф потянулся к усам рукой, сжимавшей металлическую колючку, и массивная чешуйчатая голова отдернулась в сторону, на что какая-то часть его сознания и рассчитывала. Голова стала покрываться рябью и изменяться, и из нее начала просачиваться ее страшная красная аура. Если у дурноты и боли есть цвет, подумал Ральф, то именно такой. И прежде чем изменения пошли дальше, прежде чем тот человек, которого он теперь видел — высокий и холодно красивый блондин со сверкающими красными глазами, — смог шагнуть наружу из сбрасываемой им с себя мерцавшей иллюзии, Ральф воткнул острый конец сережки в один из черных выпуклых рыбьих глаз.

5

Существо издало жуткий звенящий звук — как цикада, подумал Ральф — и попыталось отодвинуться назад. Его бьющийся хвост издавал звук кусочка бумаги, попавшего в лопасти вентилятора. Оно сползло вниз в качалке, которая превращалась в нечто похожее на трон, вырезанный из тускло-оранжевой скалы. А потом хвост исчез, Королева-рыба исчезла и возник сидящий там Малиновый король. Его красивое лицо искажала гримаса боли и изумления. Один его глаз сверкал красным, как горящий огнем глаз рыси; другой светился бешеным мерцанием россыпи бриллиантов.

Ральф левой рукой потянулся к покрывалу из икринок, сорвал его и не увидел ничего, кроме черноты, по другую сторону этого «выкидыша». По другую сторону «мешка смерти». Где должен был быть выход.

[Тебя предупреждали, Краткосрочный ты сукин сын! Думаешь, ты можешь потянуть меня за усы? Что ж, давай поглядим, а? Давай-ка поглядим!]

Малиновый король снова подался вперед на своем троне, раскрыв рот, словно в зевке; его неповрежденный глаз полыхал красным огнем. Ральф подавил желание отдернуть прочь свою теперь пустую правую руку. Вместо этого он выбросил ее вперед, ко рту Малинового короля, который широко распахнулся, чтобы поглотить ее, как это давным-давно сделала зубатка в Барренсе.

Какие-то штуковины — не плоть, — извиваясь и корчась, сначала облепили его ладонь, а потом начали кусать ее, как слепни. В то же мгновение Ральф почувствовал, как настоящие зубы — нет, клыки — впились ему в руку. Через одну, самое большее две секунды Малиновый король перегрызет его запястье и проглотит ладонь целиком.

Ральф закрыл глаза и тут же сумел отыскать тот узор мысли и концентрации, который позволял ему переходить с одного уровня на другой, — боль и страх ничуть не мешали этому. Только на сей раз цель его была не перейти, а защелкнуть. Клото и Лахесис установили мину-ловушку внутри его руки, и теперь пришло время привести ее в действие.

Ральф ощутил тот щелчок в своем мозгу. Шрам на его руке немедленно раскалился добела. Этот жар не жег Ральфа, а вырывался из него расширяющимся потоком энергии. Он увидел перед собой громадную зеленую вспышку, такую яркую, что на одно мгновение ему показалось, будто вокруг него взорвался Изумрудный город Страны Оз. Что-то или кто-то дико заорал. Этот высокий, режущий звук мог свести его с ума, если бы продолжался достаточно долго, но он стих. Вслед за ним раздался резкий глухой удар, напомнивший Ральфу тот случай, когда он запалил шутиху и швырнул ее в стальную канализационную трубу.

Неожиданный всплеск какой-то силы пролетел мимо него потоком ветра и тускнеющего зеленого света. Он уловил странный, асимметричный образ Малинового короля, уже больше не молодого и не красивого, а древнего, искаженного и менее человекообразного, чем самое странное существо, когда-либо прыгавшее или ползавшее по Краткосрочному уровню бытия. Потом что-то раскрылось над ними, обнажив ворвавшуюся тьму с пересекающимися вихрями и разноцветными лучами. Казалось, ветер задувал Малинового короля туда, вверх, как листок в дымовую трубу. Лучи становились ярче, и Ральф отвернулся, подняв одну руку, чтобы прикрыть глаза. Он понял, что открылся некий проход между тем уровнем, на котором он находился, и невообразимыми уровнями наверху; еще он понял, что если будет долго смотреть в это разгорающееся свечение и в эти

(гробовые свечи)

разноцветные вихри, то смерть станет не самым худшим, а лучшим из того, что может случиться с ним. Он зажмурил не только глаза; он зажмурил свой мозг.

В следующее мгновение все исчезло: существо, представившееся Эду под именем Малинового короля, кухня в старом доме на Ричмонд-стрит, кресло-качалка его матери. Ральф стоял на коленях в разреженном воздухе, футов на шесть правее носа «чероки», задрав руки, словно ребенок, которого часто бьют, перед приближением жестокого родителя, и, взглянув вниз, между своих колен, он увидел под собой Общественный центр и прилегающую к нему автомобильную стоянку. Сначала ему показалось, что его зрение дурачит какая-то оптическая иллюзия, поскольку фонари на стоянке, казалось, разъезжались в стороны. Они были похожи на толпу очень высоких и очень тощих людей, которая начинает рассасываться, потому что зрелище подошло к концу. И сама стоянка вроде бы как-то… ну… расширялась.

Она не расширяется, а приближается, холодно подумал Ральф. Он снижается. Он начал свой полет камикадзе.

6

На мгновение Ральф застыл, очарованный и скованный изумлением от своей позы. Он превратился в мифическое эфемерное существо — конечно, не в бога (никакой бог не мог быть таким усталым и испуганным, как он сейчас), но, с другой стороны, явно и не столь земное создание, как человек. Вот каково по-настоящему летать; видеть землю сверху без всяких границ. Вот каково…

[РАЛЬФ!]

Ее крик прозвучал как выстрел прямо у него над ухом. Ральф отпрянул от него, и в тот момент, когда его взгляд оторвался от гипнотизирующего зрелища несущейся к нему снизу земли, он обрел способность двигаться. Он поднялся на ноги и пошел обратно к самолету. Он двигался легко и просто, совсем как человек, идущий по коридору своего собственного дома. Ветер не бил ему в лицо, не сдувал волосы со лба. И когда его левое плечо прошло сквозь пропеллер «чероки», вертящиеся лопасти причинили ему не больше вреда, чем причинили бы дыму.

На мгновение он увидел бледное красивое лицо Эда — лицо разбойника, подъехавшего к дверям старой гостиницы, в поэме, всегда заставлявшей Кэролайн плакать, — и его недавнее чувство жалости, смешанной с сожалением, уступило место злости. Трудно было по-настоящему злиться на Эда — в конце концов, тот был просто еще одной пешкой, которую двигали на доске, — но все-таки здание, в которое он нацелился своим самолетом, было заполнено живыми людьми. Ни в чем не повинными людьми. Ральф увидел что-то упрямое и по-детски капризное в одурманенном и отрешенном выражении лица Эда, и, проходя сквозь тонкую обшивку кабины, он подумал: По-моему, на каком-то уровне, Эд, ты знаешь, что в тебя вселился дьявол. Думаю, ты даже мог бы вышвырнуть его прочь… разве не говорили мистер К. и мистер Л., что всегда есть выбор? Если так, ты тоже должен был иметь его, черт бы тебя взял.

На одно мгновение голова Ральфа проткнула потолок, как уже было с ним раньше, а потом он снова опустился на колени. Теперь Общественный центр заполнял собой все ветровое стекло кабины самолета, и Ральф понял, что уже слишком поздно не дать Эду сделать что-то.

Эд уже сорвал пленку со звонка. Он положил ладонь на звонок.

Ральф полез в карман и схватил оставшуюся сережку, снова зажав ее между пальцев так, чтобы зубец торчал наружу. Другую ладонь он свернул трубочкой вокруг проводов, соединяющих картонную коробку и звонок. Потом он закрыл глаза и сосредоточился, снова вызывая то гибкое ощущение в самом центре мозга. В желудке у него неожиданно возникла пустота, и он успел подумать: Уууух ты! Это же скоростной лифт!

Потом он очутился внизу, на Краткосрочном уровне, где не было ни богов, ни дьяволов, ни лысых врачей с волшебными ножницами и скальпелями, ни аур. Внизу, где было невозможно проходить сквозь стены и убегать от воздушных катастроф. Внизу, на Краткосрочном уровне, где его могли видеть, и… Ральф сообразил, что Эд как раз сейчас пользуется этим.

— Ральф? — окликнул его одурманенный голос человека, только что очнувшегося от своего самого глубокого в жизни сна. — Ральф Робертс? Что ты здесь делаешь?

— О, я просто был тут рядом, по соседству, и решил заглянуть, — сказал Ральф. — Как говорится, зайти поболтать. — И с этими словами он сжал ладонь в кулак и вырвал провода из коробки.

7

— Нет! — заорал Эд. — Не делай этого, ты все испортишь!

Это точно, подумал Ральф и потянулся через колени Эда, чтобы схватить штурвал «чероки». Общественный центр был уже не более чем в тысяче двухстах футах под ними, а может, и меньше. Ральф все еще не знал наверняка, что находилось в коробке, привязанной к креслу второго пилота, но он догадывался, что там скорее всего пластиковая взрывчатка, которую всегда используют террористы в боевиках с Чаком Норрисом и Стивеном Сигалом. Предполагается, что она достаточно надежна — в отличие от нитроглицерина в «Плате за страх» Клузо, — но сейчас вряд ли было подходящее время для ссылок на Евангелие от Киноиндустрии. И даже самая надежная взрывчатка может взорваться без всякого детонатора, если ее сбросить с высоты почти двух миль.

Он рванул штурвал как можно дальше влево. Общественный центр под ними начал поворачиваться, вызывая дурноту, словно он был закреплен на оси гигантского волчка.

— Нет, не смей, ублюдок! — завопил Эд, и что-то похожее на тупой конец маленького молотка ударило Ральфа в бок, почти парализовав его болью и отняв дыхание. Его рука соскользнула со штурвала, а Эд ударил его еще раз, теперь в подмышку. Потом он схватил штурвал и резко рванул его в обратную сторону. Общественный центр, начавший скользить к боку ветрового стекла, стал поворачиваться обратно, к самой середине.

Ральф потянулся к штурвалу. Эд приставил ладонь к его лбу и отпихнул назад.

— Зачем ты полез в это? — рявкнул он. — Зачем тебе понадобилось впутываться? — Зубы его обнажились, губы оттянулись назад в злобном оскале. Появление Ральфа в кабине должно было по идее сделать его беспомощным от шока, но почему-то не сделало.

Конечно, не сделало, он же псих, подумал Ральф и вдруг возвысил свой внутренний голос в паническом вскрике:

[Клото! Лахесис! Ради Христа, помогите мне!]

И ничего. Казалось, его крик вообще ушел в никуда. Да и как же иначе? Он вернулся на Краткосрочный уровень, а это означало, что здесь он сам по себе.

Общественный центр был уже в восьмистах или девятистах футах под ними. Ральф мог разглядеть каждый кирпич, каждое окно, каждого человека, стоявшего снаружи, — он почти что мог сказать, кто из них держал плакат. Они смотрели наверх, стараясь уразуметь, что делает здесь этот свихнувшийся самолет. Ральф не видел страха на их лицах, пока его не было, но через три-четыре секунды…

Он снова навалился на Эда, не обращая внимания на режущую боль в левом боку, и выбросил правый кулак вперед, большим пальцем направляя зубец сережки и придерживая его так, чтобы он высовывался как можно дальше между пальцев.

Старый «трюк с сережкой» сработал с Малиновым королем, но тогда Ральф находился выше и лучше владел элементом сюрприза. Он и на этот раз целился в глаз, но в последний момент Эд успел отдернуть голову. Зубец угодил ему в физиономию, как раз над скулой. Эд хлопнул по этому месту, словно желая убить комара, левой рукой крепко вцепившись в штурвал.

Ральф снова потянулся к штурвалу. Эд замахнулся, и его кулак угодил чуть выше левого глаза Ральфа, отшвырнув его назад. Один-единственный звук, серебряный и чистый, заполонил его уши, словно между ними стоял большой камертон и кто-то с силой ударил по нему. Мир стал серым и зернистым, как газетная фотография.

[РАЛЬФ! БЫСТРЕЕ!]

Это был голос Лоис — теперь полный ужаса. Ральф знал почему: время почти что вышло. Быть может, у него оставалось секунд десять, максимум — двадцать. Он снова бросился вперед, на этот раз не на Эда, а к фотографии Элен и Натали, прикрепленной над альтиметром. Он оторвал ее, поднял кверху и… смял между пальцев. Он точно не знал, какую реакцию надеялся вызвать этим, но та, что последовала, превысила самые смелые его чаяния.

— ОТДАЙ ИХ ОБРАТНО! — заорал Эд. Он забыл про штурвал и потянулся к фотографии. Как только он сделал это, Ральф снова увидел человека, которого засек в нем в тот день, когда он избил Элен, — отчаянно несчастного и боявшегося тех сил, которые были спрятаны у него внутри. Слезы не только стояли у него в глазах, но текли по щекам, и Ральф смущенно подумал: «Неужели он плакал все это время?»

— ОТДАЙ ИХ ОБРАТНО! — снова провыл Эд, но Ральф уже сомневался, что этот крик был адресован именно ему; он подумал, что его бывший сосед мог обращаться к существу, вторгшемуся в его жизнь, оглядевшемуся в ней, желая удостовериться, что эта жизнь подходит, а потом просто забравшему ее. Сережка Лоис мерцала в щеке Эда, словно какое-то варварское похоронное украшение. — ОТДАЙ ИХ, ОНИ МОИ!

Ральф держал смятую фотографию чуть дальше, чем мог достать своими размахивающими руками Эд. Эд рванулся, ремень безопасности врезался ему в живот, и Ральф изо всех сил ударил его в горло, почувствовав неописуемую смесь удовлетворения и отвращения, когда удар пришелся в твердый, выпирающий кадык Эда. Эд откинулся на стенку кабины, вытаращив глаза от боли, отчаяния и изумления и схватившись руками за горло. Глухой, сдавленный звук раздался откуда-то из глубины его нутра, словно у какого-то тяжелого механизма стали ломаться шестеренки.

Ральф подался вперед, перевалившись через колени Эда, и увидел, как Общественный центр подпрыгнул кверху навстречу самолету. Он снова крутанул штурвал влево, и Общественный центр под ним — прямо под ним — опять начал поворачиваться к одному боку не обреченного на долголетие ветрового стекла «чероки», но… он двигался с ужасной неторопливостью.

Ральф сообразил, что чувствует какой-то запах в кабине — какой-то слабый аромат, сладкий и одновременно знакомый. Прежде чем он успел задуматься, что же это может быть, он увидел внизу нечто, что полностью отвлекло его от происходящего. Это был фургончик «Мороженое Худси», иногда катающийся по Харрис-авеню, звякая своим маленьким веселым колокольчиком.

Бог мой, подумал Ральф скорее с благоговением, чем со страхом. Похоже, мне суждено уйти в глубокий холод вместе с пломбирами и рожками Худси.

Тот сладкий запах усилился, и, когда чьи-то руки схватили его за плечи, Ральф понял, что это духи Лоис Чэсс.

— Поднимайся! — заорала она. — Ральф, тупица, ты должен…

Он не подумал об этом; он просто совершил это. Та штука в его мозгу сжалась, последовал щелчок, и он услышал ее фразу до конца в том странном пронзительном варианте, который больше походил на мысль, чем на речь.

[…подняться! Оттолкнись ногами!]

Слишком поздно, подумал он, но тем не менее сделал как она велела: поставив ноги на основание резко наклонившейся панели управления, оттолкнулся изо всех сил. Он ощутил, как Лоис поднимается сквозь колонну существования вместе с ним, пока «чероки» пулей пролетает последние сто футов до земли, и, когда они взмыли вверх, он почувствовал, как неожиданный взрыв энергии Лоис окутал его и потащил назад, словно поводок. Возникло краткое, вызывающее дурноту ощущение полета одновременно в двух направлениях.

Последним взглядом Ральф уловил фигурку Эда Дипно, скорчившегося у боковой стенки кабины, но по-настоящему он его вообще не видел. Грозовая серо-желтая аура исчезла. Эд тоже исчез, похороненный в «мешке смерти», черном, как полночь в аду.

Потом они с Лоис стали падать, не прекращая полета.

Глава 30

1

Прямо перед взрывом Сюзан Дэй, стоящая в жарком белом пятне света перед Общественным центром и доживающая последние несколько секунд своей бурной, легендарной жизни, говорила:

— Я приехала в Дерри не затем чтобы утешать, дразнить или подстрекать вас, а затем чтобы скорбеть вместе с вами, — эта ситуация вышла далеко за рамки политических воззрений. В насилии не найти правды, как не найти убежища в сознании своей правоты. Я здесь, чтобы просить вас отложить ваши взгляды и риторику в сторону и помочь друг другу отыскать способ помогать друг другу. Отвернуться от пристрастий…

Высокие окна, обрамляющие южную сторону здания, вдруг осветились нестерпимо ярким белым светом, а потом вдавились внутрь.

2

«Чероки» не попал в фургончик «Худси», но это не спасло последний. Самолет проделал половину заключительного кувырка в воздухе и ввинтился в парковочную площадку футах в двадцати пяти от забора, у которого несколько часов назад задержалась Лоис, чтобы подтянуть свою неудобную нижнюю юбку. Крылья отлетели. Кабина с силой вмялась в пассажирский салон. Фюзеляж взорвался с яростью бутылки шампанского, засунутой в микроволновую печь. Полетело стекло. Хвост нагнулся над телом «чероки», как жало умирающего скорпиона, и врезался в крышу фургона с надписью «ЗАЩИТИМ ПРАВО ЖЕНЩИН НА ВЫБОР!». Раздался громкий звенящий треск, словно уронили груду ржавого железа.

— Что за че… — начал было один из легавых, стоящих на краю парковочной площадки, и тут взрывчатка С-4 вылетела из картонной коробки, словно большой серый сгусток слизи, и ударилась об остатки панели управления, вонзив в нее несколько «горячих» проводов, как иголки от шприцов. «Пластик» взорвался с оглушительным грохотом, осветив вспышкой беговую дорожку Бассей-парка и превратив автостоянку в смерч белого света и шрапнели. Джона Лейдекера, стоявшего под бетонным козырьком Общественного центра и разговаривавшего с легавым из полиции штата, швырнуло в одну из раскрытых дверей и через весь вестибюль. Он ударился о противоположную стену и рухнул без сознания на осколки стекла из стенда с трофеями скачек. В этом ему повезло больше, чем тому человеку, с которым он стоял; того полицейского бросило на перегородку между двумя раскрытыми дверями и разрезало пополам.

Получилось так, что ряды припаркованных машин, по сути дела, защитили Общественный центр от самой мощной ударной волны, но эту удачу оценят лишь позже. Внутри более двух тысяч человек поначалу замерли на своих местах от изумления, плохо соображая, что им делать, и еще хуже понимая, что сейчас произошло на их глазах: самая знаменитая феминистка Америки была обезглавлена неровным осколком летящего стекла. Ее голова отлетела в шестой ряд, словно какой-то странный белый кегельный шар с напяленным на него светлым париком.

Паники не было, пока не погас свет.

3

Семьдесят один человек был затоптан насмерть в столпотворении людей, устремившихся к выходам, и на следующий день «Дерри ньюс» возвестит о событии громадным пугающим заголовком, назвав его страшной трагедией. Ральф Робертс мог бы сказать им, что, учитывая все обстоятельства, они еще легко отделались. Честное слово, очень легко.

4

Наверху на северном балконе сидела женщина по имени Соня Дэнвилл — женщина со следами последних полученных ею в жизни от мужчины побоев, все еще не сошедших с ее лица, — обняв за плечи своего сына Патрика. Открытка Патрика от «Макдоналдса» с изображением Рональда и Майора Мак-Сыра, отплясывающих буги-вуги с Гамбург-мистером у окошка автообслуживания, лежала у него на коленях, но он раскрасил одни только золоченые арки на ней, прежде чем перевернул открытку пустой стороной вверх. Не то чтобы он утратил интерес, просто у него в голове маячила его собственная картинка, возникшая в его мозгу, как это часто бывало у него с подобными идеями, словно помимо его воли. Большую часть дня он размышлял о том, что произошло в подвале в Хай-Ридж — дым, жара, испуганные женщины и два ангела, пришедшие их спасти, — но дивная идея вытеснила эти болезненные мысли, и с молчаливым рвением он принялся за работу. Вскоре Патрик уже чувствовал себя так, словно жил в том мире, который рисовал своими цветными карандашами.

Несмотря на свои четыре года, он уже был поразительно умелым художником («Мой маленький гений», — порой называла его Соня), и его картинка была куда лучше предназначенного для раскрашивания рисунка на другой стороне открытки. Тем, что он успел нарисовать до того, как вырубился свет, мог бы гордиться одаренный студент-первокурсник. Посредине листка-открытки в голубое небо, усеянное пышными белыми облаками, вздымалась башня, вырезанная из темного камня цвета сажи. Ее окружало поле роз — таких ярких, что они, казалось, кричали. С одной ее стороны стоял человек в вылинявших голубых джинсах. Пара портупей перекрещивалась на его плоском животе; у каждого бедра свисало по кобуре. С самой верхушки башни человек в красной хламиде смотрел вниз, на стрелка, со смесью ненависти и страха. Его руки, свесившиеся с парапета, тоже казались красными.

Соня была загипнотизирована присутствием Сюзан Дэй, сидевшей позади трибуны и слушавшей, как ее представляют, но она успела кинуть один взгляд на картинку сына перед тем, как окончилось вступительное слово. В течение уже двух лет она знала, что Патрик — по определению детских психологов — чудо, и порой твердила себе, что уже привыкла к его искушенным рисункам и пластилиновым фигуркам, которые он называл Глиняной Семейкой. Может, она даже и в самом деле привыкла — до определенной степени, — но именно эта картинка обдала ее каким-то странным глубоким холодом, который она не смогла целиком отнести за счет эмоционального спада после этого долгого и полного стрессов дня.

— Кто это? — спросила она, постучав кончиком пальца по крошечной фигурке, злобно уставившейся вниз с верхушки темной башни.

— Он — Красный король, — сказал Патрик.

— А-а, Красный король, понятно. А кто этот человек с пистолетами?

Только он открыл рот, чтобы ответить, как Роберта Харпер, женщина, стоявшая на кафедре, подняла левую руку (с черной траурной повязкой на ней) и указала на женщину, сидевшую сзади.

— Друзья мои, мисс Сюзан Дэй! — выкрикнула она, и ответ Патрика Дэнвилла на второй вопрос его матери потонул в буре аплодисментов:

«Его зовут Роланд, мама. Он снится мне иногда. Он тоже король»[70].

5

Теперь они сидели в кромешной тьме, в ушах у них звенело, и две мысли носились в мозгу Сони, как гоняющиеся друг за дружкой крысы в колесе: «Неужели этот день никогда не кончится, я знала, что не надо было тащить его с собой, неужели этот день никогда не кончится, я знала, что не надо было тащить его с собой, неужели этот день…»

— Мам, ты мнешь мою картину! — сказал Патрик. Он слегка задыхался, и Соня сообразила, что, должно быть, мнет и его самого. Она слегка расслабилась. Разрозненные вскрики, вопли и нечленораздельные вопрошающие звуки раздавались из темного проема внизу, где в складных креслах сидели люди, достаточно богатые, чтобы отстегнуть «пожертвования» в пятнадцать долларов. Отрывистый крик боли прорезал эту сумятицу, заставив Соню подпрыгнуть на стуле.

Ударная волна, последовавшая за первым взрывом, болезненно сдавила им уши и тряхнула здание. Продолжающиеся взрывы — машины взрывались на стоянке, как шутихи, — казались слабыми и разрозненными в сравнении с первым, но Соня чувствовала, как при каждом из них Патрик прижимается к ней и вздрагивает.

— Спокойно, Пат, — сказала она ему. — Случилось что-то плохое, но, я думаю, это произошло снаружи.

Поскольку взгляд ее был прикован к яркому свету в окнах, Соня, к счастью, не видела, как голова ее кумира слетела с плеч, но она поняла, что каким-то образом молния все-таки ударила в то же самое место

(не должна была тащить его, не должна была тащить его)

и что множество людей под ними ударилось в панику. Если она запаникует, они с Юным Рембрандтом окажутся в большой беде.

Но я не стану. Не за тем я утром выбралась из смертельной ловушки, чтобы удариться сейчас в панику. Черта с два.

Она потянулась вниз и взяла одну руку Патрика — свободную от картинки. Рука была очень холодной.

— Думаешь, ангелы снова придут спасти нас, мама? — спросил он чуть дрожащим голосом.

— Не-а, — сказала она. — Думаю, на этот раз нам придется справиться самим. Но мы сможем. Я хочу сказать, ведь с нами сейчас все в порядке, верно?

— Да, — кивнул он, но прижался к ней крепче. Она пережила страшное мгновение, когда ей показалось, что он потерял сознание и ей придется тащить его из Общественного центра на руках, но тут он снова выпрямился. — Мои книжки были на полу, — сказал он. — Я не хочу уходить без книжек, особенно без той — про мальчика, который никак не мог снять шляпу. Мы правда уходим, мама?

— Да. Как только люди перестанут бегать вокруг. В коридорах будут гореть лампочки — те, что работают на батарейках, — пусть даже здесь они и вырубились. Когда я скажу, мы встанем и пойдем — пойдем! — по лестнице к выходу. Я не буду тащить тебя, а пойду прямо за тобой, положив руки тебе на плечи. Ты понимаешь, Пат?

— Да, мама. — И больше никаких вопросов. Никакого нытья. Только книжки были вложены ей в руку для сохранности. Картинку он держал сам. Она быстро стиснула его в объятиях и чмокнула в щеку.

Они прождали на своих местах пять минут, пока она медленно считала до трехсот. Не досчитав и до полутораста, она почувствовала, что большинство их ближайших соседей уже ушло. Теперь она уже могла кое-что разглядеть — достаточно, чтобы увериться, что снаружи полыхает огонь, но полыхает он с противоположной стороны здания. Это было очень удачно. До нее доносился пронзительный вой подъезжающих полицейских машин, карет «скорой помощи» и пожарных автомобилей.

Соня встала:

— Пошли. Держись впереди меня.

Пат Дэнвилл шагнул в проход, чувствуя крепко держащие его за плечи руки матери. Он повел ее вверх по ступенькам к тусклым желтым огонькам, отмечавшим коридор северного балкона, и лишь один раз остановился, когда темный бегущий силуэт ринулся им навстречу. Руки его матери крепко стиснули его плечи, и она отдернула его в сторону.

— Чертовы защитнички жизни! — орал бегущий. — Грёбаные самодовольные козлы! Убил бы их всех!

Потом он пропал, и Пат снова стал взбираться по ступенькам. Теперь она ощущала в нем спокойствие и полное отсутствие страха, окатившее ее сердце волной любви, но с примесью какой-то странной темноты. Он был такой необычный, ее сын, такой особенный, но… мир не любит подобных людей. Мир старается выполоть их, как сорную траву из сада.

Наконец они выскочили в коридор. Несколько человек в глубоком шоке бродили туда-сюда с мутными взглядами и приоткрытыми ртами, словно зомби в фильме ужасов. Соня лишь мельком взглянула на них и подтолкнула Пата к лестнице. Через три минуты они вышли наружу, в полыхающую огнем ночь, и на всех уровнях Вселенной как Случайные, так и Целенаправленные сущности вернулись на предназначенные им маршруты. Миры, на одно мгновение дрогнувшие на своих орбитах, вновь обрели равновесие, и в одном из этих миров, в пустыннейшей из всех пустынь, человек по имени Роланд перевернулся на другой бок в своем спальном мешке и снова крепко заснул под чужими и незнакомыми созвездиями.

6

На другом конце города, в Страуфорд-парке, дверь туалета с табличкой ДЛЯ МУЖЧИН распахнулась. Лоис Чэсс и Ральф Робертс вылетели оттуда в пелене дыма, крепко сжимая друг друга в объятиях. Изнутри раздался грохот удара самолета «чероки» об асфальт, а потом шум взрыва «пластика». Сверкнула яркая белая вспышка, и синие стены туалета вспучило, словно какой-то великан врезал по нему кулаками. Секундой позже они вновь услышали тот же взрыв, на этот раз докатившийся до них с открытого пространства. Второй вариант был послабее, но… какой-то более реальный.

Ноги Лоис заплелись, и она брякнулась в траву у подножия холма с криком, в котором прозвучало облегчение. Ральф рухнул рядом, а потом с усилием сел. Не веря своим глазам, он уставился на Общественный центр, рядом с которым взметнулся столб огня. Лиловый синяк размером с дверную ручку вспухал у него на лбу, там, куда ударил его Эд. Левый бок все еще ныл, но он надеялся, что ребра там, быть может, не сломаны, а лишь ушиблены.

[Лоис, ты в порядке?]

Мгновение она смотрела на него непонимающим взглядом, а потом начала ощупывать свое лицо, шею и плечи. Было нечто так сладко и чудно похожее на «нашу Лоис» в этой проверке, что Ральф засмеялся. Он не мог удержаться. Лоис робко улыбнулась в ответ.

[Кажется, все нормально. Вообще-то я уверена, что я в порядке.]

[Что ты там делала? Тебя могло убить!]

Лоис — казалось, слегка помолодевшая (Ральф догадывался, что подвернувшийся пьяница имел какое-то отношение к этому) — заглянула ему прямо в глаза.

[Может быть, я и старомодна, Ральф, но если ты думаешь, что я собираюсь провести следующие двадцать или сколько там лет, вздыхая и падая в обмороки, как лучшая подруга героинь тех романов времен Регентства[71], которыми зачитывается моя подруга Мина, то тебе лучше подыскать другую себе в подружки.]

На мгновение он застыл с открытым ртом, потом поднял ее на ноги и крепко обнял. Лоис тоже стиснула его изо всех сил. Она была удивительно теплой, удивительно настоящей. Ральф на секунду задумался о схожести одиночества и бессонницы — как они накапливаются глубоко внутри и сеют рознь, эти друзья отчаяния и враги любви, — а потом отбросил эти мысли и поцеловал ее.

Клото и Лахесис, стоявшие на вершине холма с тревожными и расстроенными лицами работяг, поставивших все свои рождественские премиальные на неудачника забега, теперь ринулись вниз, к тому месту, где Ральф и Лоис стояли, обнявшись и заглядывая друг другу в глаза, как влюбленные подростки. С другой стороны Барренса все громче раздавались звуки сирен, похожие на голоса из дурных снов. Столб огня, отмечавший могилу неистового Эда Дипно, был уже слишком ярким, чтобы смотреть на него не щурясь. Ральф услышал слабый грохот взрывавшихся машин и вспомнил о своей тачке, брошенной где-то на задворках Хай-Ридж; он решил, что туда ей и дорога. Он слишком стар, чтобы садиться за руль.

7

Клото: [С вами все в порядке?]

Ральф: [С нами все отлично. Лоис помогла мне справиться. И спасла мне жизнь.]

Лахесис: [Да. Мы видели, как она вошла. Это был очень храбрый поступок.]

А также очень странный для вас, не так ли, мистер Л., подумал Ральф. Вы видели это, вы восхищались этим, но… думаю, вы понятия не имеете, как или почему она сумела заставить себя сделать это. Думаю, для вас и вашего друга сама идея спасения кого-то должна казаться почти такой же чуждой, как понятие о любви.

Впервые Ральф ощутил нечто вроде жалости к маленьким лысым врачам и понял основной парадокс их жизней: они знали, что Краткосрочные, чье существование они были посланы обрывать, живут мощной внутренней жизнью, но они и близко не могли осмыслить реальность этой жизни, эмоции, которые движут ею, и поступки — порой благородные, а порой глупые, — возникающие в результате этих эмоций. Мистер К. и мистер Л. изучали свои Краткосрочные задания, как некоторые богатые англичане изучали карты, привезенные путешественниками викторианской эпохи[72], которых они по большей части субсидировали, но сами оставались трусами, несмотря на все свое богатство. Своими ухоженными ногтями и мягкими пальчиками филантропы водили по рекам на бумаге, по которым им никогда не придется плавать, и по бумажным джунглям, где им никогда не суждено поохотиться. Они жили в полном страха замешательстве и воспринимали этот мир как игру воображения.

Клото и Лахесис чертили эти «карты» и использовали их довольно грубо, хотя эффективно, но не понимали ни радости риска, ни печали утраты — самое большее, на что они были способны в смысле эмоции, это ноющий страх, что Ральф и Лоис попытаются разобраться лоб в лоб с прирученным Малиновым королем ученым-химиком и их прихлопнут, как старых мух, в результате подобных усилий. Маленькие лысые врачи обладали долгими жизнями, но Ральф подозревал, что, несмотря на их яркие стрекозиные ауры, это были серые жизни. Он взглянул на их лишенные морщин, до странности детские лица из райского убежища объятий Лоис и вспомнил, как ужасно боялся их, когда впервые увидел их выходившими из дома Мэй Лочер в ночной час. С тех пор он открыл для себя, что ужас не может пережить простого знакомства, не говоря уже о знании, а теперь у него было немного и того, и другого.

Клото и Лахесис ответили ему взглядами, полными тревоги, и Ральф поймал себя на том, что у него нет ни малейшего желания эту тревогу погасить. Ему почему-то казалось совершенно правильным то, как они себя сейчас чувствовали.

Ральф: [Да, она очень смелая, и я очень люблю ее, и думаю, мы сумеем сделать друг друга счастливыми, пока…]

Он запнулся, и Лоис напряглась в его объятиях. Со смесью облегчения и изумления он понял, что она до сих пор находилась в полусне.

[Пока что, Ральф?]

[Пока сама захочешь. Наверное, всегда есть пока, если ты — Краткосрочный, и, пожалуй, это нормально.]

Лахесис: [Что ж, тогда, наверное, до свидания.]

Ральф невольно улыбнулся, вспомнив радиопостановку «Одинокий Рейнджер», где почти каждый эпизод заканчивался одним из вариантов этой фразы. Он протянул руку Лахесису и был неприятно поражен, когда маленький человечек отпрянул от нее.

Ральф: [Подождите минутку… не будем так спешить, ребята.]

Клото, с легкой опаской: [Что-нибудь не так?]

[Да нет, пожалуй, но после того как мне врезали по башке, дали по ребрам, а потом едва не поджарили заживо, думаю, я имею право убедиться наверняка, что это в самом деле закончилось. Это так? Ваш мальчик в безопасности?]

Клото, улыбаясь с явным облегчением: [Да. Разве вы не чувствуете? Через восемнадцать лет, прямо перед своей смертью, этот мальчик спасет жизнь двум людям, которые в противном случае могли умереть… А один из них умереть не должен, ибо тогда нарушилось бы равновесие между Случаем и Целью.]

Лоис: [Бог с ними, со всеми этими делами. Я просто хочу знать, можем ли мы вернуться обратно и снова стать обыкновенными Краткосрочными?]

Лахесис: [Не только можете, Лоис, но и должны. Если вы и Ральф останетесь здесь надолго, вы не сумеете снова спуститься вниз.]

Ральф почувствовал, как Лоис теснее прижалась к нему.

[Мне бы это не понравилось.]

Клото и Лахесис повернулись друг к другу и обменялись неуловимым недоуменным взглядом — как может кому-то не нравиться здесь, наверху? — прежде чем вновь взглянуть на Ральфа и Лоис.

Лахесис: [Нам в самом деле пора идти. Я прошу прощения, но…]

Ральф: [Стойте, ребята, пока что вы никуда не идете.]

Они с тревогой уставились на него, а Ральф медленно закатал рукав своего кардигана — манжет затвердел, вымоченный в какой-то жидкости (может быть, икре зубатки), о которой ему не хотелось сейчас думать, — и показал им белую узловатую полоску шрама на своей руке.

[Бросьте вы смотреть так, словно у вас запор, ребята. Я просто хочу напомнить вам, что вы дали мне слово. Не забывайте об этом.]

Клото, с явным облегчением: [Вы можете рассчитывать на это, Ральф. То, что раньше было вашим оружием, теперь — наше обязательство. Обещание не будет забыто.]

Ральф ощутил, что начинает верить, что это действительно закончилось. И хоть это казалось безумием, какая-то часть его сожалела. Теперь настанет черед реальной жизни — той жизни, которая происходит этажами ниже этого уровня, — которая казалась почти миражом, и он понял, что имел в виду Лахесис, когда говорил им, что, останься они здесь надолго, они никогда уже не сумеют вернуться обратно, к своей нормальной жизни.

Лахесис: [Нам действительно пора. Прощайте, Ральф и Лоис. Мы никогда не забудем того, что вы для нас сделали.]

Ральф: [А у нас был хоть какой-то выбор? В самом деле, был?]

Лахесис, очень мягко: [Разве мы не говорили вам? У Краткосрочных всегда есть выбор. Нам кажется это пугающим… Но еще нам кажется это красивым.]

Ральф: [Ребята… вы когда-нибудь пожимаете руки?]

Клото и Лахесис глянули друг на друга, удивленные, и Ральф почувствовал, как между ними вспыхнул какой-то быстрый диалог — что-то вроде телепатической стенографии. Когда они вновь посмотрели на Ральфа, на лицах у них застыли одинаковые нервозные улыбки — улыбки мальчишек-подростков, решивших, что, если они не наберутся храбрости и не пройдут большой маршрут в парке чудес этим летом, им никогда не стать мужчинами.

Клото: [Мы наблюдали этот обычай много раз, разумеется, но нет — мы никогда не пожимали рук.]

Ральф посмотрел на Лоис и увидел, что она улыбается… Но еще, ему показалось, он уловил блеск слезинок в ее глазах.

Первому он протянул руку Лахесису, поскольку мистер Л. казался чуть менее нервным, чем его коллега.

[Давайте ее сюда, мистер Л.]

Лахесис так долго смотрел на руку Ральфа, что Ральф уже начал думать, он так и не сумеет сделать это, хотя ему и явно хочется. Потом, очень робко, он вытянул свою маленькую ручку и позволил большой ладони Ральфа сомкнуться на ней. По телу Ральфа прошла легкая дрожь, когда их ауры сначала соприкоснулись, а потом слились… И в этом слиянии вспыхнули красивые серебряные узоры. Они напомнили Ральфу японские значки на шарфе Эда.

Он дважды тряхнул руку Лахесиса, очень мягко и осторожно, а потом отпустил ее. Выражение тревоги на лице Лахесиса сменилось широкой глуповатой улыбкой. Он повернулся к своему напарнику:

[Его сила во время этой церемонии почти совершенно неуправляема! Я чувствовал! Это просто чудесно!]

Клото чуть подвинул свою руку навстречу руке Ральфа, и за мгновение до того, как они коснулись друг друга, мистер К. закрыл глаза, как человек, ожидающий болезненного укола. Тем временем Лахесис пожимал руку Лоис и ухмылялся при этом, как вызванный на бис водевильный плясун.

Клото напрягся, схватил ладонь Ральфа и один раз крепко встряхнул ее. Ральф усмехнулся.

[Берите ее на здоровье, мистер К.]

Клото убрал свою руку. Казалось, он ищет правильный ответ.

[Спасибо, Ральф. Я возьму ее так, как только смогу. Правильно?]

Ральф расхохотался. Клото, поворачивающийся к Лоис, чтобы пожать руку ей, глянул на него с удивленной улыбкой, и Ральф похлопал его по спине:

[Вы все верно усекли, мистер К., — совершенно правильно.]

Он обнял одной рукой Лоис и окинул маленьких лысых врачей последним, исполненным любопытства взглядом.

[Я ведь снова встречусь с вами, ребята, не так ли?]

Клото: [Да, Ральф.]

Ральф: [Что ж, отлично. Лет через семьдесят меня бы устроило; почему бы вам, ребята, не отметить это прямо сейчас в вашем календаре?]

Они ответили улыбками политиков, что не очень его удивило. Ральф отвесил им легкий поклон, обнял Лоис за плечи и стал смотреть, как мистер К. и мистер Л. начали медленно спускаться с холма. Лахесис открыл дверь слегка покосившегося туалета с табличкой ДЛЯ МУЖЧИН; Клото встал у распахнутой двери с табличкой ДЛЯ ЖЕНЩИН. Лахесис улыбнулся и помахал ручкой. Клото поднял длинные ножницы в каком-то странноватом салюте. Ральф и Лоис помахали в ответ. Лысые врачи шагнули внутрь и закрыли за собой двери. Лоис вытерла мокрые глаза и повернулась к Ральфу:

[Вот и все? Все, правда ведь?]

Ральф кивнул.

[Что нам делать теперь?]

Он согнул руку в локте:

[Разрешите, я провожу вас домой, мадам?]

Улыбаясь, она ухватила его за руку чуть ниже локтя: [Благодарю вас, сэр. Разрешаю.]

Так, под руку, они вышли из Страуфорд-парка, вернулись на Краткосрочный уровень, выйдя на Харрис-авеню, скользнули обратно вниз, на свое нормальное место на шкале сущностей без всякого шума и труда — и даже не отдавая себе отчета, что совершают это, пока дело было не сделано.

8

Дерри стонал в панике и потел от возбуждения. Выли сирены, жители вторых этажей окликали из распахнутых окон друзей на тротуарах, и на каждом углу собирались кучки людей, глазеющих на пожар. Ральф и Лоис не обращали никакого внимания на весь этот сыр-бор. Они медленно взбирались вверх по холму Ап-Майл, все сильнее ощущая наваливавшуюся на них усталость, словно мягко сбрасываемые мешки с песком. Пятно белого света, освещавшее стоянку возле «Красного яблока», казалось невероятно далеким, хотя Ральф знал, что до него всего лишь три квартала, причем небольших.

Что еще хуже, температура упала на добрых пятнадцать градусов по сравнению с нынешним утром, дул сильный ветер, а они оба были одеты не по погоде. Ральф полагал, что прилетела первая ласточка большой осенней непогоды и что индейское лето в Дерри закончилось.

Фэй Чапин, Дон Визи и Стэн Эберли торопливо спускались с холма им навстречу, явно направляясь в Страуфорд-парк. Полевой бинокль, через который старина Дор порой следил, как выруливают, взлетают и приземляются самолеты, болтался у Фэя на шее. Дон, лысеющий и коренастый, шел посередине, и из-за этого их сходство с более знаменитым трио становилось неизбежным. Три Предвестника Апокалипсиса, подумал Ральф и усмехнулся.

— Ральф! — воскликнул Фэй. Он быстро и тяжело дышал. Ветер задул волосы со лба ему в глаза, и он раздраженно откинул их назад. — Этот чертов Общественный центр взорвался! Кто-то разбомбил его с самолета! Мы слышали, там тысяча погибших!

— Я тоже слышал, — мрачно кивнул Ральф. — Мы с Лоис только что были у парка и смотрели. Знаешь, оттуда все видно из аллеи.

— Господи, уж мне ли не знать — ведь я прожил здесь всю свою проклятущую жизнь! Куда еще, по-твоему, мы идем? Пошли с нами!

— Я как раз собирался зайти вместе с Лоис к ней домой и посмотреть, что передают об этом по телику. Может быть, мы подойдем к вам — попозже.

— Ладно, тогда мы… Елки-палки, Ральф, что ты сделал со своей головой?

На мгновение у Ральфа в мозгу возникла пустота — а что он в самом деле сделал со своей головой, — а потом сверкнула вспышка кошмарного воспоминания, и он увидел оскаленный рот и безумные глаза Эда. О нет, не смей, орал на него Эд, ты все испортишь!

— Мы бежали бегом, чтобы получше все увидеть, и Ральф наткнулся на дерево, — сказала Лоис. — Ему повезло, что он не угодил в больницу.

Дон засмеялся, но слегка рассеянно, как человек, у которого есть дела поважнее. Фэй вообще не обращал на них никакого внимания. А вот Стэн в отличие от него обратил, и Стэн не смеялся. Он пристально смотрел на них с удивленным любопытством.

— Лоис, — наконец произнес он.

— Что?

— Ты знаешь, что у тебя к запястью привязана кроссовка?

Она опустила глаза и уставилась на кроссовку. Ральф тоже уставился на нее. Потом Лоис подняла глаза и одарила Стэна ослепительной кокетливой улыбкой.

— Да! — сказала она. — Забавно выглядит, правда? Что-то вроде… большущего браслета!

— Ага, — пробормотал Стэн. — Конечно. — Но он больше не смотрел на кроссовку; теперь он уставился на лицо Лоис. Ральф подумал: как же им, черт возьми, объяснять свой нынешний внешний вид завтра, когда уже не будет теней между фонарями, где можно укрыться.

— Ну давайте же! — нетерпеливо воскликнул Фэй. — Пошли!

Они торопливо пошли прочь (Стэн оглянулся и через плечо окинул их последним сомневающимся взглядом). Ральф навострил уши им вслед, почти не сомневаясь, что Дон Визи отпустит шутку, а то и не одну.

— Черт, как же тупо это прозвучало, — фыркнула Лоис, — но должна же я была сказать хоть что-то, верно?

— Ты отлично справилась.

— Ну, стоит мне только открыть рот, как из него обязательно что-нибудь да вылетит, — пробормотала она. — Это один из двух главных моих талантов. Еще я могу вышить целый узор за двухчасовой фильм по телику. — Она отвязала кроссовку Элен и уставилась на нее. — Она в безопасности, правда?

— Да, — кивнул Ральф и протянул руку к кроссовке. Стоило ему сделать это, как он почувствовал, что уже сжимает что-то в левой руке. Пальцы так долго оставались сжатыми, что затекли и не желали разжиматься. Когда он в конце концов разжал их, то увидел следы от ногтей, врезавшихся в ладонь. Прежде всего он увидел, что его собственное кольцо было на своем обычном месте, а кольцо Эда исчезло. Казалось, оно точно подходило ему по размеру, но в какой-то момент за последние полчаса все-таки соскочило с его пальца.

А может быть, нет, прошептал какой-то голос, и Ральф с изумлением понял, что на сей раз голос принадлежал не Кэролайн. На сей раз голос в его мозгу принадлежал Биллу Макговерну. Может быть, оно просто исчезло. Знаешь, так пууух — и испарилось.

Но он сомневался в этом. Ему в голову пришла мысль, что кольцо Эда может быть наделено такими силами, которые, возможно, не исчезли, когда погиб Эд. Колечко, которое нашел Бильбо Бэггинс и неохотно отдал своему племяннику Фродо, обладало способностью менять ситуацию так, как хотело… И когда хотело. Возможно, кольцо Эда не очень отличается от того кольца.

Прежде чем он успел додумать эту мысль до конца, Лоис сунула ему в руку кроссовку Элен и взяла то, что было в его руке: маленький смятый клочок бумаги. Она расправила его и стала внимательно разглядывать. Любопытство на ее лице медленно сменилось печалью.

— Я помню эту фотографию, — сказала она. — Ее увеличенная копия стояла на каминной доске в их комнате, в причудливой золоченой рамочке. Это был предмет их гордости.

Ральф кивнул:

— Должно быть, эту он носил в бумажнике. Она была приклеена к контрольной панели самолета. Пока я не взял ее, он колотил меня и даже не задыхался. Единственное, что пришло мне в голову, — схватить фотографию. Стоило мне сделать это, как все его внимание переключилось с Общественного центра на них. Последнее, что я слышал от него, — слова: «Отдай их обратно, они мои».

— Говоря это, он обращался к тебе?

Ральф сунул кроссовку в задний карман и покачал головой:

— Не-а. Не думаю.

— Элен ведь была сегодня вечером в Общественном центре, правда?

— Да. — Ральф вспомнил, как она выглядела в Хай-Ридж: бледное лицо и красные от дыма глаза. Если они остановят нас сейчас, они победят, сказала она там. Неужели вы не понимаете?

Теперь он понимал.

Он взял фотографию у Лоис, снова смял ее и подошел к урне, стоявшей на углу Харрис-авеню и Коссут-лейн.

— Мы когда-нибудь раздобудем другой их снимок, который сможем поставить на нашу каминную доску. Что-нибудь менее официальное. А этот… Я не хочу его сохранять.

Он кинул маленький бумажный шарик в урну — простенький бросок, не дальше двух футов, но как раз в этот момент дунул ветер, и смятая фотография Элен и Натали, висевшая над альтиметром в самолете Эда, улетела прочь, подхваченная его холодным дыханием. Словно загипнотизированные, Ральф и Лоис смотрели, как бумажка, крутясь, поднимается в небо. Первой отвернулась Лоис. Она взглянула на Ральфа, и слабая улыбка заиграла на ее губах.

— Я что, слышала косвенное предложение руки и сердца от тебя, или я просто устала? — спросила она.

Он раскрыл было рот, чтобы ответить, но тут их ударил новый порыв ветра, такой сильный, что они оба зажмурились. Когда он открыл глаза, Лоис уже снова начала подниматься на холм.

— Все возможно, Лоис, — сказал он. — Теперь я это знаю.

9

Пять минут спустя ключ Лоис заскрежетал в замке ее входной двери. Она провела Ральфа внутрь и плотно закрыла дверь, оставив ветреную, ненастную ночь снаружи. Он прошел за ней в комнату и остановился бы там, но Лоис ни секунды не колебалась. Все еще держа его за руку, хотя и не таща его за собой в буквальном смысле (но, быть может, намереваясь сделать это, начни он упираться), она провела его в свою спальню.

Он взглянул на нее. Лоис ответила спокойным взглядом, и… Вдруг он снова почувствовал щелчок и увидел, как аура расцветает вокруг нее, словно серая роза. Она была пока еще слабой, но уже возвращалась, восстанавливаясь и исцеляясь.

[Лоис, ты уверена, что именно этого хочешь?]

[Конечно! Ты думаешь, я собиралась погладить тебя по головке и отправить домой после всего, что мы пережили?]

Вдруг она улыбнулась — озорной, шаловливой улыбкой.

[И потом, Ральф… Ты в самом деле настроен позабавиться сегодня? Скажи правду. И не вздумай льстить мне.]

Он обдумал вопрос, потом рассмеялся и заключил ее в объятия. Рот у нее был сладкий и чуть влажный, как кожура спелого персика. Поцелуй, казалось, затрепетал по всему его телу, но ощущение главным образом сконцентрировалось у него во рту, где было похожим на электрический разряд. Когда их губы разомкнулись, он почувствовал еще большее возбуждение, но… вместе с тем и какое-то странное опустошение.

[А если я скажу, что хочу, а, Лоис? Если я скажу, что хочу позабавиться?]

Она отодвинулась и критически оглядела его, словно стараясь решить, серьезно ли он говорит, или же это просто обычный мужской блеф и хвастовство. В то же время ее руки поднялись к верхним пуговицам платья. Когда она начала расстегивать их, Ральф сделал чудесное открытие: она снова выглядела моложе. Нет, не на сорок, как бы там у него ни разыгралось воображение, но явно не больше пятидесяти, и… молодых пятидесяти. Причиной тому, конечно же, был поцелуй, и по-настоящему поразительным казалось то, что вроде бы она ни сном ни духом не догадывалась о том, что прибегла к помощи Ральфа, как раньше прибегала к помощи того пьяницы. Да и что в этом, плохого?

Она закончила свой осмотр, придвинулась к нему и поцеловала его в щеку:

[Я думаю, у нас впереди полно времени, чтобы позабавиться, Ральф, а эта ночь — для сна.]

Он полагал, что она права. Хотя пять минут назад он хотел ее больше чем обычно; ему всегда нравилось заниматься физической любовью, и он давно уже не делал этого. Однако сейчас искра исчезла. Ральф нисколько не жалел об этом. В конце концов, ведь он знал, куда она исчезла.

[Идет, Лоис, эта ночь — для сна.]

Она прошла в ванную, и там включился душ. Через несколько минут Ральф услышал, как она чистит зубы. Приятно было знать, что они еще есть у нее. За те десять минут, что она отсутствовала, он умудрился частично раздеться, хотя ноющие ребра сильно замедляли процесс. В конце концов он сумел стащить с себя кардиган Макговерна и скинуть ботинки. Затем последовала рубашка, и, когда с завязанными сзади волосами и сияющим лицом вышла Лоис, он безуспешно возился с пряжкой ремня. Ральфа поразила ее красота, и он вдруг почувствовал себя слишком большим и глупым (и разумеется, старым). На ней была длинная розовая ночная сорочка, и он чувствовал запах лосьона, которым она протирала руки. Приятный запах.

— Давай я тебе помогу, — сказала она, и его ремень оказался расстегнутым, прежде чем он успел согласиться или запротестовать. В этом не было никакой эротики; она действовала с ловкостью женщины, которая часто помогала своему мужу одеваться и раздеваться в последний год его жизни.

— Мы снова внизу, — сказал он. — На этот раз я даже не почувствовал, как это произошло.

— А я почувствовала, когда принимала душ. И вообще-то обрадовалась. Очень трудно пытаться вымыть голову через ауру.

Снаружи поднялся порыв ветра, тряхнув домик и выдув длинную дрожащую ноту в горловине водосточной трубы. Они посмотрели на окно, и, хотя Ральф уже был внизу, на Краткосрочном уровне, ему неожиданно показалось, что Лоис думает о том же, о чем и он: где-то там сейчас Атропос, без сомнения, разочарованный тем, как все обернулось, но никоим образом не раздавленный; окровавленный, но не побежденный; проигравший, но не сдавшийся. Отныне его можно звать Одноухим Стариком, подумал Ральф и вздрогнул. Он представил себе, как Атропос суетливо вертится среди испуганного, возбужденного населения города, словно вор-карманник, подглядывает и прячется, ворует сувениры и перерезает «воздушные шарики»… Иными словами, ищет и находит утешение в своей работе. Ральф почти не мог поверить сейчас, что не так давно сидел верхом на этом существе и резал маленького доктора его же собственным скальпелем. Как я мог набраться смелости? — подивился он, но подумал, что знает ответ. Главным образом ему помогли сережки, которые были на маленьком чудике. Знал ли Атропос, что эти сережки оказались главной его ошибкой? Пожалуй, нет. В определенном смысле док № 3 продемонстрировал еще большее невежество в краткосрочных побуждениях, чем Клото и Лахесис.

Он повернулся к Лоис и взял ее руки в свои.

— Я снова потерял твои сережки. Думаю, на сей раз они пропали навсегда. Прости.

— Не надо извиняться. Они ведь уже были потеряны, разве ты не помнишь? И мне больше нечего тревожиться о Гарольде и Жан, потому что теперь у меня есть друг и он мне поможет, когда люди неверно со мной обращаются или когда мне страшно. Ведь правда?

— Да. Можешь быть уверена.

Она обняла его, крепко стиснула и поцеловала еще раз. Лоис явно не забыла, как это делается, и Ральфу показалось, что она здорово умеет целоваться.

— Давай залезай под душ.

Он начал было говорить, что, наверное, заснет в ту же секунду, как только подставит голову под струю теплой воды, но тут она кое-что добавила, что заставило его быстро передумать.

— Не обижайся, но от тебя как-то странно пахнет. Особенно от рук. Так пахло от моего брата Вика, когда он целый день чистил рыбу.

Через две минуты Ральф уже стоял под душем, намылив руки до локтей.

10

Когда он вышел, Лоис уже забралась под два пухлых одеяла. Видно было лишь ее лицо, да и то выше носа. Ральф в одних трусах быстро пересек комнату, стесняясь своих худых ног и брюшка. Он откинул одеяла и торопливо нырнул под них, чуть задохнувшись, когда холодная простыня коснулась его теплой кожи.

Лоис тут же скользнула на его сторону кровати и обняла его. Он зарылся лицом в ее волосы и расслабился. Было здорово лежать с Лоис под одеялами, пока ветер свистел и завывал снаружи — порой с такой силой, что ставни подрагивали на петлях. Просто райское блаженство.

— Слава Богу, в моей постели мужчина, — сонно пробормотала Лоис.

— Это мне надо благодарить Бога, — ответил Ральф, и она рассмеялась.

— У тебя болят ребра? Хочешь, я отыщу тебе аспирин?

— Не-а. Наверняка они будут болеть утром, но сейчас от теплой воды все вроде прошло.

Мысль о том, что может или не может произойти утром, пробудила в его мозгу один вопрос, который, вероятно, назревал там уже давно.

— Лоис?

— М-м-м?

Ральф мысленным взором увидел себя, бродящего в темноте, жутко усталого, но ни капельки не сонного (явно один из самых жестоких парадоксов на свете), пока цифры на часах устало перескакивают с 3.47 утра на 3.48. Темная ночь души Ф.Скотта Фицджеральда, когда каждый час так долог, что его хватило бы на то, чтобы выстроить пирамиду Хеопса.

— Думаешь, мы уснем? — спросил он ее.

— Да, — уверенно сказала она. — Думаю, мы будем отлично спать.

Секунду спустя Лоис уже спала.

11

Ральф бодрствовал еще минут пять, держа ее в объятиях, вдыхая чудесные ароматы ее кожи, наслаждаясь гладкой, чувственной поверхностью шелка под его руками и изумляясь тому, что он здесь, даже больше, чем тем событиям, которые привели его сюда. Его переполняло какое-то глубокое и простое чувство, которое было ему знакомо, но которое он не мог сразу определить, поскольку оно слишком давно исчезло из его жизни.

Ветер дул и стонал снаружи, снова издавая тот глухой гудящий звук в горловине водосточной трубы — словно самый огромный в мире мальчишка в майке «Нирвана» дул в самую огромную в мире бутылку из-под пепси, — и Ральфу пришло в голову, что, быть может, нет ничего более прекрасного в жизни, чем лежать в мягкой постели и обнимать спящую женщину, пока снаружи этого райского уголка завывает осенний ветер.

Только на самом деле было кое-что еще более прекрасное — по крайней мере одно — ощущение того, что засыпаешь, тихонько погружаешься в сладкий ночной сон, скользишь в потоки неведомого, словно каноэ, отходящее от причала и скользящее по течению широкой спокойной реки в яркий летний день.

Из всех явлений, составляющих наши Краткосрочные жизни, сон — наверняка самое лучшее, подумал Ральф.

Снаружи снова раздался порыв ветра (его звук теперь казался очень далеким), и, ощутив, как течение этой громадной реки подхватывает его, он наконец сумел определить то чувство, которое испытывал с того момента, когда Лоис обвила его руками и уснула — легко и доверчиво, как дитя. У этого чувства есть много разных названий — мир, покой, безмятежность, — но сейчас, когда дул ветер и Лоис слабо мурлыкала во сне, Ральфу показалось, что это одно из тех редких явлений, которые, будучи всем известны, по сути своей не имеют названия: структура, аура, быть может, целый уровень бытия в той Башне существования. Это гладкий красновато-коричневый цвет отдыха; это тишина, следующая за выполнением какой-то трудной, но необходимой задачи.

Когда ветер подул снова, принеся с собой звук далеких автомобильных сирен, Ральф этого не услышал. Он уже спал. Один раз ему приснилось, что он вставал и ходил в ванную, и он полагал, что это могло быть и наяву. Потом ему приснилось, что они с Лоис сладко и медленно занимались любовью, и это тоже могло оказаться явью. Если и были какие-то другие сны или моменты бодрствования, их он не помнил, и на сей раз не случилось никакого резкого пробуждения в три или четыре часа утра. Они проспали — иногда врозь, но в основном вместе — до семи часов вечера субботы, то есть около двадцати двух часов.

Лоис приготовила завтрак на закате — чудные пухлые вафли, ветчину, жареную картошку. Пока она готовила, Ральф пытался напрячь ту мышцу, схороненную в глубине его мозга, — создать ощущение щелчка. И не сумел этого сделать. Когда попыталась Лоис, она тоже не смогла, хотя Ральф готов был поклясться, что на одно мгновение она вспыхнула и ему стала видна плита прямо сквозь нее.

— Ну и хорошо, — сказала она, ставя тарелки на стол.

— Пожалуй, — согласился Ральф, но все-таки он чувствовал себя так, как если бы потерял кольцо Кэролайн, а не то, которое взял у Атропоса, — словно какой-то маленький, но существенный объект, подмигнув и озарившись мерцанием, выкатился из его жизни.

12

Еще через две ночи крепкого, ничем не потревоженного сна ауры тоже начали исчезать. К следующей неделе они исчезли окончательно, и Ральф стал думать, не было ли все это каким-то странным сном. Он знал, что это не так, но ему становилось все труднее и труднее верить в то, что он знал. Разумеется, от локтя до запястья его правой руки шел шрам, но он даже стал подумывать, не заполучил ли он этот шрам когда-то давным-давно, в те годы своей жизни, когда в волосах его не было седины и он все еще верил в глубине своего сердца, что старость — это миф, или сон, или вещь, уготованная людям, не столь особенным, как он.

Эпилог

ЧАСЫ СМЕРТИ ЗАВЕДЕНЫ (II)

Оборачиваясь назад, я вижу ее тень

И потому я мчусь вперед, как идущий по лесу

В ночи, кто слышит за спиной

звук приближающихся шагов

И замирает, чтобы вслушаться;

а потом вместо тишины

Он слышит, как какое-то создание

старается не шуметь. Что остается ему? Бежать? Слепо мчаться

По тропинке спотыкаясь, натыкаясь на ветки;

А тот, другой — все ближе и ближе,

и даже не спешит,

Не задыхается, просто дразня тем,

что вот-вот убьет.

Стивен Добинс «Погоня»

Будь у меня крылья, я облетел бы всю тебя;

Будь у меня деньги,

я бы купил тебе этот проклятый город;

Будь у меня сила, я бы потащил тебя на себе;

Будь у меня фонарь, я бы осветил тебе путь;

Будь у меня фонарь, я бы осветил тебе путь.

Майк Макдермотт. «Фонарь»

1

2 января 1994 года Лоис Чэсс стала Лоис Робертс. Ее сын Гарольд отстал от нее. Жена Гарольда не присутствовала на церемонии; она осталась в Бангоре из-за очень подозрительного, по мнению Ральфа, приступа бронхита. Однако свои подозрения он оставил при себе, нисколько не разочарованный отсутствием Жан Чэсс. Свидетелем со стороны жениха был детектив Джон Лейдекер, который все еще носил гипс на правой руке, но никаких других следов от едва не прикончившего его задания у него не было. Лейдекер пролежал четыре дня в коме, но он понимал, как ему повезло: помимо патрульного из полиции штата, стоявшего рядом с ним во время взрыва, погибло шестеро полицейских, причем двое из них входили в команду, набранную самим Лейдекером.

Подружкой невесты была ее подруга Симона Кастонгуэй, а первый тост на приеме произнес человек, любивший повторять, что когда-то он был Джо Уайзом, но теперь стал старше и мудрее. Триггер Вэчон разразился косноязычным, но сердечным напутствием, включавшим в себя пожелание: «Чтобы эди двое прожили до сда пятидесяти и знать не знали про разные дам рюматизьмы и запоры!»

Когда Ральф и Лоис выходили из приемного зала с волосами, все еще усыпанными рисом, который кидали в основном Фэй Чапин и остальные старые алкаши Харрис-авеню, к ним подошел старик с книгой в руке и красивым облачком белых волос вокруг головы. На лице его блуждала широкая улыбка.

— Поздравляю, Ральф, — сказал он. — Поздравляю, Лоис.

— Спасибо, Дор, — ответил Ральф.

— Нам тебя не хватало, — сказала ему Лоис. — Разве ты не получил приглашения? Фэй сказал, что передал его тебе.

— О да, он передал. Да-да, передал, но я не хожу на такие церемонии, если они под крышей. Слишком тесно. А похороны еще хуже. Вот, это вам. Я не завернул ее, потому что из-за артрита мои пальцы не способны на такие трюки.

Ральф взял подарок. Это была книга стихов под названием «Одолеть Зверя». Имя поэта — Стивен Добинс — обдало его странноватым холодком, но он не понимал почему.

— Спасибо, — сказал он Доррансу.

— Они не так хороши, как некоторые из его более поздних работ, но неплохи. Добинс — прекрасный поэт.

— Мы будем читать их друг другу весь наш медовый месяц, — сказала Лоис.

— Хорошая пора для стихов, — кивнул Дорранс. — Может, даже самая лучшая. Я уверен, вы будете счастливы вместе.

Он пошел было прочь, а потом оглянулся:

— Вы совершили великое дело. Долгосрочные очень довольны.

И ушел.

Лоис взглянула на Ральфа:

— О чем это он говорил? Ты знаешь?

Ральф покачал головой. Он не знал, не знал точно, хотя ему и казалось, что он должен знать. Шрам на его руке начал покалывать, как это иногда бывало, — такое чувство, словно что-то чешется в глубине.

— Долгосрочные, — протянула она. — Может, он имел в виду нас, а, Ральф? В конце концов, теперь нас вряд ли можно назвать весенними цыплятками, ведь правда?

— Наверное, это он и хотел сказать, — согласился Ральф, но все-таки он знал что-то еще… И ее глаза говорили, что где-то в глубине она тоже знает.

2

В тот же день и в то самое время, когда Ральф и Лоис произносили свои «да», один пьяница с ярко-зеленой аурой — у которого и в самом деле был дядюшка в Декстере, хотя этот дядюшка не видел своего неудачника-племянника лет пять, а то и больше, — плелся через Страуфорд-парк, щурясь на невыносимо яркий блеск солнца на снегу. Он искал пустые банки и бутылки. Хорошо бы, конечно, набрать на пинту виски, но сойдет и пинта вина «Ночной поезд».

Недалеко от двери туалета с табличкой ДЛЯ МУЖЧИН что-то сверкнуло. Скорее всего это просто солнце отражалось от бутылочной пробки, но в таких случаях всегда лучше проверить. Может, это монетка в десять центов… Хотя пьянице показалось, что мерцание отливает золотом. Оно…

— Боже праведный! — вскрикнул он, схватив обручальное кольцо, непонятно почему лежавшее поверх снежного покрова. Кольцо было широким и почти наверняка золотым. Он повернул его, чтобы прочесть гравировку на внутренней стороне: «Э.Д. — Э.Д. 5.8.87».

Пинта? Ну нет, черт возьми. Эта маленькая фиговина обеспечит его квартой. Несколькими квартами. Возможно, на целую неделю.

Торопясь через перекресток Уитчэм- и Джексон-стрит — тот самый, где Ральф когда-то едва не упал в обморок, — пьяница не заметил подъезжавший автобус «зеленой линии». Водитель увидел его и ударил по тормозам, но автобус заскользил на заледенелом куске мостовой.

Пьяница так и не узнал, что его ударило. В первое мгновение он еще успел удивиться; в следующее — нырнул в темноту, которая ожидает нас всех. Кольцо скатилось в канаву, провалилось за канализационную решетку и осталось там очень-очень надолго. Но не навсегда. В Дерри предметы, проваливающиеся в канализацию, имеют обыкновение — часто довольно неприятное — всплывать.

3

Ральф и Лоис не жили всегда счастливо после этих событий. Строго говоря, в Краткосрочном мире нет никаких «всегда», ни счастливых, ни иных — факт, наверняка хорошо известный Клото и Лахесису. Однако какое-то время они жили счастливо. Никто из них не любил говорить прямо, что это самые счастливые годы в их жизни, поскольку оба вспоминали своих первых супругов с нежностью и любовью, но в глубине сердец оба считали эти несколько лет самыми счастливыми. Ральф не был уверен в том, что любовь на закате дней — самая страстная, но он начал твердо верить, что она самая добрая и самая прочная.

Наша Лоис, часто называл он ее и смеялся. Лоис притворялась, что злится, но это было лишь притворство; она видела его глаза, когда он говорил это.

В первое Рождество их семейной жизни (они переехали в маленький уютный домик Лоис, а заново побеленную квартиру Ральфа выставили на продажу) Лоис подарила ему щенка гончей.

— Тебе нравится? — с тревогой спросила она. — Я чуть не отказалась — Эбби говорит, что никогда нельзя дарить животных, — но она была такая хорошенькая в витрине зоомагазина и… и такая грустная… Если она тебе не нравится или ты не захочешь проводить остаток зимы, пытаясь приучить щенка к дому, ты только скажи. Мы найдем кого-нибудь…

— Лоис, — сказал он, приподняв бровь в скептической, как он надеялся, манере Билла Макговерна, — ты несешь чепуху.

— Я… Да?

— Ты, да. Ты всегда невесть что городишь, когда нервничаешь, но сейчас можешь перестать нервничать. Я безумно рад этой даме. — Это вовсе не было преувеличением: он почти сразу же влюбился в эту рыжевато-черную сучку.

— Как ты ее назовешь? — спросила Лоис. — Есть какие-нибудь идеи?

— Конечно, — ответил Ральф. — Розали.

4

Следующие четыре года оказались неплохими и для Элен и Нат Дипно. Какое-то время они жили в скромной квартирке на восточной стороне Дерри, укладываясь в библиотекарскую зарплату Элен, так как не имели ничего, кроме нее. Маленький домик неподалеку от бывшего дома Ральфа был продан, но деньги ушли на оплату долгов по прежним счетам. Потом, в июне 1994-го, Элен получила словно принесенную ветром страховку… Правда, принесший ее ветер оказался Джоном Лейдекером.

Большая Восточная страховая компания первоначально отказалась оплачивать полис страхования жизни Эда Дипно, утверждая, что он покончил с собой. Потом, после великого множества причитаний и бормотаний себе под нос, директора компании предложили реальное соглашение. Сделать это их убедил партнер Джона Лейдекера по покеру по имени Говард Хэйман. В свободное от троек, стритов и флеш-роялей[73] время Хэйман был адвокатом и обожал наседать на страховые компании.

Лейдекер вновь повстречался с Элен у Ральфа и Лоис в феврале 1994-го, чуть не тронулся рассудком от восторга («Это никогда не было настоящей любовью, — говорил он Ральфу и Лоис позже, — что, наверное, и не так уж плохо, учитывая, как все обернулось».) и познакомил ее с Хэйманом, поскольку решил, что страховая компания пытается облапошить ее. «Он был безумец, а не самоубийца», — заявил Лейдекер и твердил это еще долго после того, как Элен вручила ему его шляпу и указала на дверь.

Когда перед компанией замаячила перспектива судебного процесса, в котором Говард Хэйман грозил выставить Большую Восточную в роли Серого Волка, пожирающего Красную Шапочку, Элен получила чек на семьдесят тысяч долларов. Поздней осенью 1994-го она потратила большую часть этих денег на дом на Харрис-авеню, всего через три двери от своего прежнего жилища и прямо напротив дома Харриет Бенниган.

— Я никогда не была по-настоящему счастлива на восточной стороне, — сказала она Лоис как-то в ноябре того же года. Они возвращались домой из парка, и Натали крепко спала, устроившись в своей прогулочной коляске, закутанная так, что виден был лишь розовый кончик носа и облачко от дыхания из-под большой лыжной шапки, которую связала сама Лоис. — Я всегда мечтала о Харрис-авеню. Ну разве не безумие?

— Не думаю, что мечты вообще могут быть безумием, — ответила Лоис.

Элен и Джон Лейдекер встречались почти все лето, но ни Ральф, ни Лоис особенно не удивились, ни когда отношения этой парочки резко прекратились после Дня труда, ни когда Элен начала носить скромную розовую треугольную булавку на своей чопорной библиотекарской блузке с высоким воротничком. Быть может, они не удивились, потому что оба были достаточно стары и много в жизни повидали, а возможно, на каком-то глубинном уровне они все еще улавливали окружавшие вещи ауры — эти яркие ворота, открывающие путь в тайный город скрытых намерений, потайных желаний и замаскированных мотивов.

5

Ральф и Лоис частенько нянчились с Натали после того, как Элен вернулась на Харрис-авеню, и необычайно наслаждались этим занятием. Нат была ребенком, который мог бы появиться на свет в результате их брака, заключи они его лет на тридцать раньше, и самый холодный и пасмурный зимний день светлел и теплел, когда к ним рысцой вбегала Натали, похожая на крошечную копию Сайта-Клауса в своем розовом комбинезоне с рукавичками, свисающими из манжет, и возбужденно вопила:

— Пивет Вальф! Пивет Вуллис! Я пишла к вам в гости!

В июне 1995-го Элен купила подержанный «вольво», на который сзади наклеила плакатик, гласивший: «ЖЕНЩИНЕ НУЖЕН МУЖЧИНА КАК РЫБЕ ВЕЛОСИПЕД». Это заявление тоже не очень удивило Ральфа, но он испытывал печаль каждый раз, когда глядел на эту наклейку. Порой ему казалось, что самый главный урон, который Эд нанес своей вдове, сконцентрировался в этом ненадежном и не-таком-уж-смешном лозунге. И при виде его Ральф часто вспоминал, как выглядел Эд в тот летний полдень, когда Ральф пришел из «Красного яблока», чтобы схлестнуться с ним. Как Эд сидел без рубахи в фонтане брызг из оросительной трубки. Как на одной из линз его очков засохла капелька крови. Как он наклонился вперед, глядя на Ральфа своими серьезными интеллигентными глазами, и сказал, что, когда тупость достигает определенного предела, с ней становится трудно ужиться.

С того-то все и началось, иногда думал Ральф. Правда, что именно началось, он уже не помнил, и, возможно, это было к лучшему. Но провал в памяти (если это был провал) не изменял его убеждения в том, что Элен была каким-то непонятным образом одурачена… что какая-то злобная судьба привязала жестянку к ее хвосту, а она этого даже не знает.

6

Через месяц после того, как Элен купила себе «вольво», с Фэем Чапином случился инфаркт, когда он чертил предварительный график грядущего осеннего чемпионата «Шоссе 3 — Классик». Его забрали в городскую больницу Дерри, где через семь часов он скончался. Ральф побывал у него незадолго до его конца, и, когда он увидел цифры на двери — 315, — его окатило яростное ощущение deja vu. Сначала он приписал это тому, что Кэролайн закончила борьбу со своей последней болезнью в палате, расположенной чуть выше по коридору, а потом он вспомнил, что как раз в этой самой палате умер Джимми В. Они с Лоис навещали Джимми прямо перед его смертью, и Ральфу казалось, что Джимми узнал их обоих, хотя он не был точно уверен; его воспоминания о том времени, когда он впервые начал по-настоящему замечать Лоис, были спутанными и туманными. Он полагал, что причиной тому отчасти была любовь, а отчасти — старость, но, наверное, главную роль сыграла бессонница — он здорово страдал ею несколько месяцев после смерти Кэролайн, хотя в конце концов она прошла сама по себе, как это порой бывает с подобными недугами. И все же ему казалось, будто что-то,

(здравствуйте женщина здравствуйте мужчина мы ожидали вас)

выходящее далеко за рамки обычного, случилось в этой комнате, и, когда он взял иссохшую, обессилевшую руку Фэя и улыбнулся, заглянув в его испуганные и растерянные глаза, странная мысль пришла ему в голову: Они стоят прямо там, в углу, и наблюдают за нами.

Он оглянулся. В углу, конечно же, никого не было, но на мгновение… всего лишь на одно мгновение…

7

Жизнь с 1993-го по 1998-й текла, как она всегда течет в местах вроде Дерри: апрельские почки превращались в хрупкие опавшие октябрьские листья; рождественские елки притаскивались в дома в середине декабря и выбрасывались со все еще грустно свисающими ленточками мишуры с их ветвей на задние дворики в первую неделю января; младенцы входили в мир через входную дверь, а старики выходили через выход. Порой через выход отправлялись и люди в расцвете лет.

В Дерри эти пять лет были годами стрижек и укладок, гроз и выпускных балов в колледже, кофе и сигарет, бифштексов на ужин в «Бухте Паркера» и горячих сосисок у поля Лиги юниоров. Мальчишки и девчонки влюблялись, пьяницы выпадали из машин, отошла мода на короткие юбки. Люди ремонтировали крыши своих домов и заново асфальтировали подъездные дорожки. Новые остолопы вытесняли старых из кабинетов. Такова была жизнь, зачастую несладкая, нередко жестокая, как правило, скучная, порой прекрасная, время от времени радостная. Основы ее с течением времени оставались неизменными.

Ранней осенью 1996-го Ральф решил, что у него рак прямой кишки. Он начал замечать уже не просто случайные следы крови в стуле, и, когда в конце концов отправился на прием к доктору Пикарду (жизнерадостному, вечно взъерошенному врачу, сменившему доктора Литчфилда), перед его мысленным взором уныло мельтешили больничные койки и капельницы. Вместо рака у него оказался геморрой, который, по незабвенному выражению доктора Пикарда, «выскочил как чертик из коробки». Он выписал Ральфу рецепт на геморроидальные свечи, который тот отнес в «Райт эйд». Джо Уайзер прочитал его и радостно улыбнулся Ральфу.

— Слабовато, — заявил он, — но вышибает идею рака прямой кишки, верно?

— Мне и в голову не приходило подозревать рак прямой кишки, — надменно ответил Ральф.

Однажды зимой 1997-го Лоис забрала себе в голову, что должна скатиться со своей любимой горки в Страуфорд-парке на пластиковых санках «Летающая тарелка» Нат Дипно. Она съехала вниз «быстрее чем свинья по маслу» (выражение Дона Визи; он как раз оказался там в тот день, наблюдая за действом) и врезалась в здание туалета с табличкой ДЛЯ ЖЕНЩИН. Она растянула ногу в колене и ушибла спину, и, хотя Ральф понимал, что ему не следует так себя вести — это было по меньшей мере негуманно, — он безудержно хохотал всю дорогу до приемного покоя больницы. Тот факт, что Лоис тоже подвывала от смеха, несмотря на боль, никак не способствовал тому, чтобы он взял себя в руки. Он смеялся до тех пор, пока слезы не потекли у него из глаз и он не подумал, что его может хватить удар. Просто она выглядела так чертовски похожей на нашу Лоис, когда летела с горы на этой хреновине, вертясь вокруг своей оси со скрещенными, как у йога с таинственного Востока, ногами, и едва не перевернула туалет, когда врезалась в него. К весне она полностью оправилась, хотя колено теперь всегда ныло дождливыми ночами, и ей здорово надоели вопросы Дона Визи, которые он задавал ей почти при каждой встрече: не врезалась ли она за последнее время еще в какие-нибудь склады дерьма?

Обычная жизнь, текущая, как она течет всегда — что означает, большей частью между строчек и за полями. Вот что происходит, когда мы строим обширные планы исходя из высокой философии, и если жизнь Ральфа Робертса в течение этих лет была исключительно хороша, это могло происходить потому, что у него не было никаких других планов. Он поддерживал дружеские отношения с Джо Уайзером и Джоном Лейдекером, но лучшим его другом в эти годы оставалась его жена. Почти всюду они бывали вместе, не имели секретов друг от друга и ссорились так редко, что можно сказать — никогда. Еще у него была собака, Розали, качалка, когда-то принадлежавшая мистеру Чэссу, а теперь ему, и почти каждодневные визиты Натали (которая начала называть их Ральф и Лоис вместо Вальф и Вуллис — перемена, отнюдь не обрадовавшая их). И он был здоров, что, пожалуй, было лучше всего. Это была просто жизнь, полная Краткосрочных наград и щелчков. И Ральф безмятежно наслаждался ею до середины марта 1998-го, когда он проснулся однажды утром, взглянул на цифровые часы около кровати и увидел, что было 5.49 утра.

Он тихонько лежал рядом с Лоис, не желая вставать, чтобы не будить ее, и раздумывая, что же разбудило его самого.

Ты знаешь, что тебя разбудило, Ральф.

Нет, не знаю.

Нет, знаешь. Послушай.

Он прислушался. Он прислушался очень внимательно. И через некоторое время он начал слышать это в стенах: тихое, мягкое тиканье часов смерти.

9

На следующее утро Ральф проснулся в 5.47, а еще через день — в 5.44. Его сон становился все короче и короче, пока зима в Дерри медленно ослабляла свою хватку и позволяла весне отыскивать сюда дорогу. К маю он уже слышал тиканье часов смерти отовсюду, но прекрасно понимал, что оно исходит из одного места и попросту проецируется на все пространство, как хороший чревовещатель умеет проецировать свой голос. Раньше оно исходило от Кэролайн. Теперь — от него самого. Он не ощущал и тени того ужаса, который охватил его, когда он был уверен, что у него рак, и ни тени отчаяния, которое смутно помнил по предыдущему приступу бессонницы. Он быстрее уставал, и ему становилось все труднее сосредоточиться, чтобы вспомнить даже самые простые вещи, но он воспринимал то, что с ним происходило, вполне спокойно.

— Ты хорошо спишь, Ральф? — однажды спросила его Лоис. — У тебя такие большие темные круги под глазами.

— Это я травкой балуюсь, — сказал Ральф.

— Очень смешно, старый остряк.

Он обнял ее и крепко прижал к себе:

— Не беспокойся обо мне, родная, — я сплю столько, сколько мне нужно.

Неделю спустя он проснулся в 4.02, и в его руке пульсировала полоска глубокого жара — пульсировала точно в такт с тиканьем часов смерти, то есть, разумеется, биением его собственного сердца. Но это новое ощущение не имело отношения к его сердцу, во всяком случае, Ральф полагал, что не имело; ему в руку словно вживили электрический провод.

Это шрам, подумал он, а потом: нет, это обещание. Время исполнить обещание почти наступило.

Какого обещания, Ральф? Какого обещания?

Этого он не знал.

10

Однажды в начале июня к Ральфу и Лоис заглянули Элен и Нат и рассказали им про свою поездку в Бостон с «тетей Мелани», кассиршей в банке, с которой тесно подружилась Элен. Элен и тетя Мелани ходили на какие-то феминистские собрания, а Натали в это время колобродила с бесчисленными малышами в Центре дневного ухода, а потом тетя Мелани уехала еще по каким-то феминистским делам в Нью-Йорк и в Вашингтон. Элен и Нат остались в Бостоне еще на пару дней, чтобы просто посмотреть город.

— Мы ходили смотреть мультик, — сообщила Натали. — Про зверей в лесу. Они говорили! — Последнее слово она произнесла с шекспировским надрывом — говориииили.

— Мультики, где звери говорят, чудесные, правда? — спросила Лоис.

— Да! И еще у меня теперь есть это новое платье!

— Оно очень красивое, — кивнула Лоис.

Элен пристально смотрела на Ральфа.

— С вами все в порядке, старина? Вы выглядите бледным и не сказали свое «ууух-тыы».

— Лучше не бывает, — ответил он. — Я просто подумал, какие вы обе миленькие в этих кепках. Вы купили их в Фенуэй-парке?

На Элен и Нат были бостонские кепки «Ред сокс». Их многие в Новой Англии носят в теплую погоду («обычные, как кошачье дерьмо», сказала бы Лоис), но их вид на головах этих двух людей вызвал у Ральфа какое-то глубокое пронзительное чувство… И оно было связано с каким-то необычным образом, который он совершенно не понимал: стоянка перед магазинчиком «Красное яблоко».

Тем временем Элен сняла свою кепку и принялась рассматривать ее.

— Да, — сказала она. — Мы ходили туда, но посмотрели только три подачи. Мужики бьют по мячам и ловят мячи. Наверное, я теперь не могу долго выносить мужиков с их мячами, но… нам нравятся наши изящные бостонские кепочки, правда, Натали?

— Да! — радостно согласилась Натали, и, когда Ральф проснулся на следующее утро в 4.01, шрам пульсировал тонкой полоской жара в его руке, а часы смерти, казалось, почти что обрели голос, который нашептывал снова и снова странное, вроде бы иностранное имя: Атропос… Атропос… Атропос.

Я знаю это имя.

Знаешь, Ральф?

Да, это тот, с ржавым скальпелем и погаными наклонностями; тот, что называл меня Кратким; тот, что взял… взял…

Что взял, Ральф?

Он привыкал к этим беззвучным разговорам; казалось, они доходили до него по какому-то внутреннему радио, на пиратской частоте, работающей лишь в те недолгие часы, пока он лежит без сна рядом со своей спящей женой, ожидая восхода солнца.

Что взял? Ты помнишь?

Он и не ожидал, что вспомнит; вопросы, которые задавал ему этот голос, почти всегда оставались без ответов, но на этот раз ответ неожиданно возник.

Шляпу Билла Макговерна, конечно. Атропос взял шляпу Билла, и как-то раз я так разъярил его, что он выгрыз кусок из полей.

Кто он такой? Кто такой Атропос?

Этого он точно не знал. Он знал лишь, что Атропос имеет какое-то отношение к Элен и ее бостонской кепке «Ред сокс», которую она, кажется, обожает, и что у него есть ржавый скальпель.

Скоро, подумал Ральф, лежа в темноте и прислушиваясь к мягкому тиканью часов смерти в стенах. Скоро я буду знать.

11

На третьей неделе этого жаркого, как печка, июня Ральф начал снова видеть ауры.

12

Когда июнь сменился июлем, Ральф стал часто ловить себя на том, что плачет — обычно без всяких видимых причин. Это было странно: он не ощущал никаких признаков депрессии или неудовлетворенности, но порой при взгляде на что-нибудь — всего лишь на птицу, одиноко летящую по небу, — его сердце начинало дрожать от печали и утраты.

Этому почти пришел конец, говорил ему внутренний голос. Голос больше не принадлежал ни Кэролайн, ни Биллу, ни даже ему самому в молодости; теперь он был совершенно другой — голос незнакомца, чужака, — хотя не то чтобы недружелюбный. Вот почему ты печален, Ральф! Это совершенно естественно — грустить, когда все идет на убыль.

Ничему еще не пришел конец, крикнул он в ответ. С чего ему приходить? В последний раз на обследовании доктор Пикард сказал, что я крепок, как барабан! Я в порядке! Никогда не чувствовал себя лучше!

Молчание голоса внутри. Но то было знающее молчание.

13

— Ладно, — громко вслух сказал Ральф как-то в жаркий полдень в конце июля. Он сидел на скамейке неподалеку от того места, где стояла водонапорная башня Дерри вплоть до 1985-го, когда ее повалила большая буря. У подножия холма, возле прудика, в котором купались птицы, какой-то молодой человек (серьезный любитель птиц, судя по биноклю и толстой пачке книжек в бумажных обложках, лежащей на траве рядом с ним) делал аккуратные заметки в толстой тетради. — Ладно, скажи мне, почему этому уже почти конец. Просто возьми и скажи мне.

Немедленного ответа не последовало, но ничего; Ральф был согласен ждать. Он совершил порядочную прогулку сюда, день выдался жарким, и он устал. Теперь он каждое утро просыпался где-то около половины четвертого. Он вновь стал совершать долгие прогулки, нисколько не надеясь, что они помогут ему лучше или дольше спать; он полагал, что совершает паломничество, посещая все свои любимые местечки в Дерри в последний раз. Говорит им — до свидания.

Потому что время исполнить обещания почти настало, ответил голос, и шрам начал пульсировать узкой глубокой полоской жара. То, которое было дано тебе, и то, которое ты дал взамен.

— Какое обещание? — тревожно спросил он. — Ну скажи, если я давал обещание, почему же я не могу вспомнить какое?

Серьезный любитель птиц услышал это и посмотрел на вершину холма. Он увидел мужчину, сидевшего на скамейке в парке и явно разговаривавшего с самим собой. Уголки рта серьезного любителя с отвращением опустились, и он подумал: Надеюсь, я помру раньше, чем стану таким старым. Очень надеюсь. Потом он опять повернулся к пруду и снова стал делать свои заметки.

Глубоко в мозгу Ральфа вдруг снова возникло то сдавливающее ощущение — ощущение щелчка, — и хотя он не полетел со скамейки, тем не менее почувствовал, как его быстро тащит вверх… быстрее и выше, чем когда-либо раньше.

Вовсе нет, сказал голос. Когда-то ты бывал намного выше, чем сейчас, Ральф. И Лоис — тоже. Но ты на пути туда. Скоро ты будешь готов.

Любитель птиц, существовавший, сам того не подозревая, в центре великолепной, переливающейся золотом ауры, осторожно обернулся, быть может, желая убедиться, что этот безумный старик, сидевший на скамейке на верхушке холма, не подползает к нему с каким-нибудь тупым предметом в руках. То, что он увидел, заставило жесткую и надменную линию его рта расползтись от изумления. Глаза его вытаращились. Ральф увидел, как аура серьезного любителя неожиданно стала испускать лучи цвета индиго, и понял, что тот, несомненно, обескуражен.

Что с ним случилось? Что он видит?

Но вопрос был поставлен неверно. Дело было не в том, что видел птичник, а в том, чего он не видел. А не видел он Ральфа, поскольку Ральф поднялся достаточно высоко, чтобы исчезнуть из этого уровня, как прозвучавшая и исчезнувшая нота.

Если бы они сейчас были здесь, я легко смог бы видеть их.

Кто, Ральф? Если бы кто был здесь?

Клото. Лахесис. И Атропос.

И вдруг разрозненные осколки начали соединяться в одно целое в его мозгу, словно кусочки головоломки, казавшейся гораздо более сложной, чем на самом деле.

Ральф, шепотом: [О Боже мой. О Боже мой. О Боже мой.]

14

Шесть дней спустя Ральф проснулся в четверть четвертого утра и понял, что время исполнить обещание настало.

15

— Пожалуй, я схожу в «Красное яблоко» и куплю брикетик мороженого, — сказал Ральф.

Было уже почти десять часов. Сердце у него билось слишком быстро, и ему трудно было отыскать собственные мысли под непрекращающимся белым гулом переполнявшего его ужаса. Никогда в жизни ему не было так наплевать на мороженое, но это звучало вполне разумным предлогом для похода в «Красное яблоко»; стояла первая неделя августа, и в прогнозе погоды сообщалось, что столбик ртути, вероятно, поднимется утром до девяноста градусов[74], а вечером пройдет гроза.

Ральф решил, что до грозы ему нет дела.

Книжный шкаф стоял на ворохе газет у кухонной двери — Лоис красила его в темно-красный цвет. При его появлении она поднялась на ноги, положила ладони на поясницу и потянулась. Ральф услышал слабое потрескивание ее позвонков.

— Я пройдусь с тобой. Если я хоть ненадолго не отойду подальше от этой краски, вечером у меня будет раскалываться голова. Не знаю, чего это мне вообще взбрело в голову красить в такую жарищу.

Меньше всего на свете Ральфу хотелось бы отправиться к «Красному яблоку» в обществе Лоис.

— Не стоит, родная; я принесу тебе твое любимое кокосовое эскимо. Я не собирался брать с собой даже Розали, сегодня такая влажность. Почему бы тебе не посидеть на заднем крыльце, а?

— Любое эскимо, которое ты потащишь из магазина в такой денек, сползет с палочки к тому времени, как ты донесешь его, — возразила она. — Давай сходим вместе, пока еще есть тень на этой стороне…

Она запнулась. Слабая улыбка сползла с ее лица. Ее сменило испуганное выражение, и ее серая аура, лишь слегка потемневшая за последние годы, начала теперь мерцать красновато-розовыми угольками.

— Ральф, что случилось? Что ты надумал сделать?

— Ничего, — сказал он, но шрам сверкал внутри его руки, и тиканье часов смерти раздавалось отовсюду, громкое и вездесущее. Оно говорило ему, что он должен явиться на встречу. Выполнить обещание.

— Это неправда. Что-то не то происходит последние два или три месяца, а может, и больше. Я дура — я знала, что-то происходит, но не могла заставить себя взглянуть правде в глаза. Потому что боялась. И боялась недаром, верно? Я была права.

— Лоис…

Неожиданно она подошла к нему через всю комнату, подошла быстро, почти подбежала; застарелое растяжение спины ничуть не замедлило ее движения, и, прежде чем он успел остановить ее, она схватила его правую руку и пристально уставилась на нее.

Шрам яростно полыхал ярко-красным светом.

Ральф на мгновение понадеялся, что это лишь мерцание ауры и она не сумеет увидеть его. Потом она подняла на него свои глаза — вытаращенные и полные ужаса. Ужаса и чего-то еще. Ральфу показалось, это было узнавание.

— О Боже, — прошептала она. — Те люди в парке. С такими забавными именами… Клотц и Лахис — что-то в этом роде… И один из них порезал тебя. Ох, Ральф, Бог ты мой, что ты должен сделать?

— Послушай, Лоис, не волнуйся…

— Не смей твердить мне, чтобы я не волновалась! — выкрикнула она ему прямо в лицо. — Не смей! Не СМЕЙ!

Быстрее, прошептал внутренний голос. У тебя нет времени на то, чтобы торчать тут и препираться; что-то уже началось, и часы смерти, которые ты слышишь, могут тикать не только по тебе.

— Я должен идти. — Он повернулся и вслепую двинулся к двери. В своей тревоге он не заметил одного обстоятельства, которое наверняка заметил бы Шерлок Холмс: собака непременно должна была залаять — она всегда выражала лаем резкое недовольство, когда в доме кто-то повышал голос, однако она не лаяла. Розали не было на ее обычном месте возле стеклянной входной двери… И сама дверь была распахнута настежь.

Меньше всего в тот момент Ральф думал о Розали. Он чувствовал, как у него подгибаются ноги, и еще неизвестно, сможет ли он спуститься с крыльца, не говоря уже о том, чтобы добраться до «Красного яблока». Сердце колотилось и прыгало у него в груди, глаза жгло.

— Нет! — крикнула Лоис. — Нет, Ральф, пожалуйста! Пожалуйста, не оставляй меня!

Она побежала за ним, вцепившись в его руку. Она все еще держала в руке кисть, и крупные капли, брызнувшие на его рубашку, были похожи на кровь. Теперь она уже плакала, и от выражения жестокого, безысходного горя на ее лице у него едва не разрывалось сердце. Он не хотел оставлять ее так; он не был уверен, что сумеет ее так оставить.

Он повернулся и взял ее за локти:

— Лоис, я должен идти.

— Ты недосыпал, — бормотала она, — я знала это, я знала, что это означает что-то нехорошее, но это ничего, мы уедем, можем уехать прямо сейчас, сию минуту, возьмем с собой только Розали и зубные щетки и уедем…

Он стиснул ее руки, и она умолкла, глядя на него мокрыми от слез глазами. Губы у нее дрожали.

— Лоис, послушай меня. Я должен это сделать.

— Я потеряла Поля, я не могу потерять и тебя тоже! — скулила она. — Я этого не выдержу! Ох, Ральф, я не смогу выдержать это!

Ты сможешь, подумал он. Краткосрочные на самом деле гораздо крепче, чем кажутся. Им ничего не остается.

Ральф почувствовал, как две слезинки скатились по его щекам. Хотя плакал он скорее от усталости, чем от горя. Если бы он мог заставить ее понять, что ее протест ничего не изменит, а только осложнит его задачу…

Шрам на его руке пульсировал яростнее, чем когда-либо, и его захлестнуло ощущение безнадежно ускользающего времени.

— Прогуляйся со мной хотя бы недалеко, если хочешь, — сказал он. — Может быть, ты даже сумеешь помочь мне сделать то, что я должен сделать. Я прожил свою жизнь, Лоис, и неплохую жизнь. Но в ее жизни еще ничего не было, и черт меня подери, если я позволю этому сукину сыну заполучить ее только из-за того, что он желает поквитаться со мной.

— Какому сукину сыну? Ральф, ради всего святого, о чем ты говоришь?

— Я говорю о Натали Дипно. Она должна умереть сегодня утром, только я не допущу, чтобы это случилось.

— Нат? Ральф, зачем кому-то может понадобиться причинять вред Натали?

Она выглядела совершенно сбитой с толку, вылитой нашей Лоис, но… не скрывалось ли еще что-то под этим забавным выражением? Осторожность, расчет? Ральф полагал, что так оно и есть. Она многие годы дурачила Билла Макговерна этой игрой — да и самого Ральфа тоже, по крайней мере какое-то время — и сейчас выдавала очередную (блестящую) вариацию на тему той же самой старой роли.

На самом деле она старалась удержать его. Она очень любила Нат, но для Лоис при выборе между ее мужем и маленькой девочкой, жившей на одной улице с ней, просто не могло быть колебаний. В этой ситуации для нее не имели значения ни возраст, ни вопросы чести. Ральф — ее мужчина, и только это имеет значение для Лоис.

— Это не сработает, — мягко сказал он, высвободился из ее объятий и снова двинулся к двери. — Я дал слово, и у меня совсем не осталось времени.

— Так нарушь его! — крикнула она, и смесь ужаса и ярости в ее голосе ошеломила его. — Я не многое помню из того времени, но я помню, что нас вовлекли в нечто такое, что едва не убило нас, и но причинам, которые мы даже не в силах были понять. Так нарушь его, Ральф! Лучше нарушить твое обещание, чем разбить мне сердце!

— А как же малышка? Кстати говоря, как насчет Элен? Она живет только ради Нат. Разве Элен не заслуживает от меня чего-то лучшего, чем нарушенное слово?

— Мне все равно, чего она заслуживает! И что заслужил любой из них! — заорала она, а потом ее лицо сморщилось. — Ну хорошо, наверное, мне не все равно. Но что же будет с нами, Ральф? Разве мы не в счет? — Ее глаза, ее темные и красноречивые испанские глаза умоляли его. Стоит ему засмотреться в них подольше, и станет так легко отказаться от слова… Поэтому Ральф отвернулся.

— Я сделаю это, родная. Нат получит то, что уже получили мы с тобой: будет еще лет семьдесят или около того смотреть, как день сменяется ночью, а ночь — днем.

Она беспомощно уставилась на него, но больше не делала попыток остановить его. Вместо этого она начала плакать.

— Глупый старик! — прошептала она. — Глупый упрямый старик!

— Да, наверное, — сказал он и взял ее за подбородок. — Но я — глупый упрямый старик, который держит свое слово. Пойдем со мной. Я так хочу.

— Хорошо, Ральф. — Она почти не услышала собственного голоса, и кожа ее была холодна, как глина. Ее аура стала почти совсем красной. — Что это будет? Что должно случиться с ней?

— Ее сшибет зеленый «форд-седан». Если я не займу ее место, ее размажет по всей Харрис-авеню… На глазах у Элен.

16

Пока они поднимались на холм к «Красному яблоку» (поначалу Лоис то отставала, то переходила на рысь, нагоняя Ральфа, но потом перестала отставать, когда поняла, что все равно не заставит его замедлить шаг таким примитивным трюком), Ральф рассказал ей то малое, что мог. У нее оставались какие-то смутные воспоминания о том, как они залезали под сбитое молнией дерево возле развилки, — воспоминания, которые она считала, во всяком случае, до нынешнего утра, обрывками какого-то сна, — но ее, конечно, не было там во время финальной схватки Ральфа с Атропосом. Теперь Ральф рассказал ей об этом — о случайной смерти Натали, которой Атропос грозил Ральфу, если он не перестанет вмешиваться. Он рассказал ей, как вынудил Клото и Лахесиса дать обещание, что в этом случае Атропоса можно будет переиграть и спасти Натали.

— Мне кажется, что… это решение было принято… где-то на верхних этажах этого безумного здания… этой Башни… о которой они все время говорили. Может быть… на самом верхнем.

Он с трудом выдохнул эти слова, и сердце у него колотилось быстрее, чем когда-либо, но он полагал, что причиной тому скорее всего быстрая ходьба и дневная жара; его страх куда-то исчез. В немалой степени этому способствовал разговор с Лоис.

Теперь он уже видел «Красное яблоко». За полквартала от магазинчика миссис Перрайн ждала автобуса; она стояла прямо, как генерал, устраивающий смотр войскам. На руке ее висела сетка для продуктов. Неподалеку была автобусная остановка с козырьком, отбрасывающим тень, но миссис Перрайн стоически игнорировала ее существование. Даже при таком ослепительном солнечном свете он видел, что аура ее была того же самого серого цвета формы морских пехотинцев Вест-Пойнта, как и в тот октябрьский вечер 1993-го. Никаких признаков Элен и Нат пока не было.

17

— Конечно, я знала, кто он такой, — рассказывает Эстер Перрайн репортеру из «Дерри ньюс». — Я что, кажусь вам дурой, молодой человек? Или я в маразме? Я знала Ральфа Робертса больше двадцати лет. Хороший человек. Не из того теста, что его первая жена, разумеется, — Кэролайн была урожденной Саттеруайт, из бангорских Саттеруайтов, — но все равно очень симпатичный. Я сразу узнала и водителя того зеленого «форда». Питер Салливан шесть лет приносил мне мою газету и неплохо справлялся со своей работой. Этот новенький, мальчишка Моррисон, вечно швыряет ее на мои клумбы или на крышу крыльца. Питер ехал со своей матерью, как я понимаю, по учебным правам. Надеюсь, у него не будет больших неприятностей из-за случившегося, потому что он хороший парень и это в самом деле не его вина. Я видела все от начала до конца и готова присягнуть в этом.

Полагаю, вы считаете, что я слишком много болтаю. Не утруждайте себя, не отнекивайтесь; я читаю это на вашем лице точно так же, как прочла бы в вашей газете. Впрочем, это не важно — я уже сказала почти все, что должна была сказать. Я сразу же узнала Ральфа Робертса, но есть еще кое-что, чего вы не поймете, даже если и вставите в вашу статейку… что вы скорее всего не сделаете. Он появился из ниоткуда, чтобы спасти эту маленькую девочку! Эстер Перрайн смотрит на почтительно молчащего молодого репортера пронзительным взглядом — так энтомолог протыкал бы булавкой бабочку, усыпив ее хлороформом.

— Я не имею в виду, что он появился словно ниоткуда, молодой человек, хотя, ручаюсь, вы напечатаете у себя именно так.

Она придвигается к репортеру, ни на секунду не отрывая глаз от его лица, и повторяет:

— Он появился из ниоткуда, чтобы спасти эту маленькую девочку. Вы понимаете меня? Из ниоткуда.

18

Сообщения о несчастном случае заняли всю первую страницу вышедшей на следующий день «Дерри ньюс». Эстер Перрайн рассказала о случившемся достаточно ярко, чтобы обеспечить себе отдельную колонку, а штатный фотограф, Том Мэтьюс, сопроводил ее снимком, на котором она была вылитая старуха Джоуд из романа «Гроздья гнева». Заголовок этой полосы гласил: «ОН ПОЯВИЛСЯ СЛОВНО ИЗ НИОТКУДА», — ГОВОРИТ НЕПОСРЕДСТВЕННАЯ СВИДЕТЕЛЬНИЦА ТРАГЕДИИ».

Когда миссис Перрайн прочитала этот заголовок, она не была удивлена.

19

— В конце концов я получил то, что хотел, — сказал Ральф, — но только лишь потому, что Клото и Лахесис — и кто-то там на верхних уровнях, на кого они работают, — так отчаянно хотели остановить Эда Дипно.

— Верхних уровнях? Каких верхних уровнях? Какого здания?

— Не важно. Ты забыла, но, даже если вспомнишь, это ничего не изменит. Дело вот в чем, Лоис: они хотели остановить Эда не потому, что тысячи людей погибли бы, если бы он врезался прямо в Общественный центр. Они хотели остановить его, потому что там был один человек, чью жизнь необходимо было спасти любой ценой… во всяком случае, по их представлению. Когда я наконец сумел заставить их понять, что отношусь к своей малышке точно так же, как они — к своему ребенку, мы договорились.

— Тогда они и порезали тебя, да? И тогда ты дал обещание. То, о котором часто говорил во сне.

— Да, — сказал он и вытер вспотевший лоб. — Наверное. — Воздух словно бритвенными лезвиями разрезал его легкие. — Жизнь за жизнь — такова была сделка. Жизнь Натали — в обмен на мою. И…

[Эй! Ну-ка не пытайся увильнуть! Стой, бродяга, а то я тебе намылю задницу!]

Ральф запнулся при звуке этого пронзительного, сварливого, жутко знакомого голоса — голоса, которого не мог услышать ни один человек на Харрис-авеню, кроме него, — и взглянул на другую сторону улицы.

— Ральф? Что…

— Тс-с-с!

Он потянул ее назад, к высохшей от летнего зноя живой изгороди перед домом Эпплбаумов. Теперь он уже не просто покрылся испариной; все его тело обливалось вонючим потом — густым, как машинное масло, и он чувствовал, как каждая железа его тела выбрасывает жаркий заряд ему в кровь. Трусы старались заползти в задницу. Язык горел, словно взрывной запал.

Лоис проследила за направлением его взгляда.

— Розали! — крикнула она. — Розали, дрянная собака! Что ты там делаешь?

Рыжевато-черная сучка, которую она подарила Ральфу в их первое Рождество, была на другой стороне улицы — стояла (правда, точнее было бы сказать «скрючилась») на тротуаре перед домом, где жили Элен и Нат до того, как у Эда поехала крыша. В первый раз за все годы, что у них прожила эта сучка, она напомнила Лоис Розали № 1. Розали № 2, казалось, была там совсем одна, но это не погасило неожиданную вспышку ужаса у Лоис.

Ох, что же я наделала, подумала она. Что я наделала?

— Розали! — заорала она. — Розали, сейчас же иди сюда!

Собака слышала ее — Лоис видела, что та слышит, — но не двигалась с места.

— Ральф! Что там происходит?

— Тс-с-с! — снова произнес он, а потом, чуть выше по улице, Лоис увидела нечто такое, от чего у нее пресеклось дыхание. Ее последняя зыбкая надежда на то, что все это происходит лишь в мозгу у Ральфа, что это лишь отблеск их давних переживаний, исчезла, поскольку теперь их собачка была не одна.

Держа свою скакалку, обмотанную вокруг правой ручки, шестилетняя Нат Дипно подошла к концу своей прогулки и взглянула вниз, на дом, в котором когда-то жила, но даже не помнила этого, на лужайку, где ее голый по пояс отец — ничейный игрок по имени Эд Дипно — сидел однажды среди перекрещивающихся радуг, прислушиваясь к «Джефферсон аэроплану», пока единственное пятнышко крови высыхало на его очках а ля Джон Леннон. Натали смотрела туда и радостно улыбалась Розали, которая тяжело дышала и глядела на нее несчастными, испуганными глазами.

20

Атропос меня не видит, подумал Ральф. Он занят Рози… и, конечно, Натали… а меня он не видит.

Все вернулось на круги своя с какой-то отвратительной точностью. Здесь был дом, здесь была Розали, и Атропос тоже был здесь — в шляпке, сдвинутой на затылок, похожий на умника-репортера из второсортного фильма 50-х, снятого, быть может, Идой Лупино. Только на сей раз это была не панама с отгрызенным от полей куском, а бостонская бейсболка «Ред сокс», и она была мала даже Атропосу, поскольку поясок у нее сзади был застегнут на самую последнюю дырочку. Оно и понятно, иначе она сползала бы с головки ее маленькой владелицы.

Теперь нам нужен только Питер, разносчик газет, и тогда все действующие лица будут в сборе, подумал Ральф. Последняя сцена трагикомедии в трех действиях «Бессонница, или Краткосрочная жизнь на Харрис-авеню». Все раскланиваются и уходят со сцены направо.

Эта собака боялась Атропоса точно так же, как Розали № 1, и главная причина, по которой маленький лысый врач не видел Ральфа, заключалась в том, что он старался не дать ей убежать, пока он не приготовится. И тут вышла Нат и двинулась по тротуару к своей самой любимой на свете собачке — Рози Ральфа и Лоис. Ее скакалка

(три-четыре-пять, гусыня пьет опять)

свисала у нее с руки. Она выглядела невероятно красивой и невероятно хрупкой в матросской рубашке и голубых шортиках. Ее маленькие косички дергались.

Это происходит слишком быстро, подумал Ральф. Все происходит слишком быстро.

[Вовсе нет, Ральф! Вы прекрасно справились пять лет назад; ты прекрасно справишься и сейчас.]

Голос был похож на голос Клото, но смотреть уже было некогда. Зеленая машина медленно катилась вниз по Харрис-авеню со стороны аэропорта, двигаясь с такой нервозной, болезненной осторожностью, которая означает, что за рулем сидит или очень старый, или очень молодой водитель. Впрочем, какой бы ни был водитель, машина была та самая; грязное облако висело над ней, как саван.

Жизнь — это колесо, подумал Ральф, и ему показалось, что эта мысль не впервые приходит ему в голову. Рано или поздно все, что ты считал оставшимся позади, возвращается вновь. К добру ли, ко злу, но оно возвращается на круги своя.

Рози сделала еще один короткий рывок к свободе, и, пока Атропос отдергивал ее назад, потеряв при этом свою кепку, Нат опустилась на коленки перед ней и погладила ее.

— Ты потерялась, маленькая? Сама пошла погулять? Все хорошо, я отведу тебя домой. — Она обняла Рози, ее маленькие ручонки прошли сквозь руки Атропоса, а ее улыбающееся личико оказалось всего в нескольких дюймах от его отвратительной усмешки. Потом она встала: — Пошли, Рози! Пошли, моя хорошая!

Рози двинулась по тротуару по пятам за Нат, один раз оглянувшись на усмехавшегося маленького человечка и тревожно заскулив. На другой стороне Харрис-авеню Элен вышла из «Красного яблока», и последняя деталь образа, который когда-то показывал Ральфу Атропос, встала на свое место. В одной руке Элен держала батон хлеба. На голове у нее была ее кепка «Ред сокс».

Ральф крепко обнял Лоис и страстно поцеловал ее.

— Я люблю тебя всем сердцем, — сказал он. — Помни об этом, Лоис.

— Я знаю, что любишь, — спокойно произнесла она. — И я люблю тебя. Вот почему я не могу позволить тебе сделать это.

Она обхватила его за шею руками, словно стальными прутьями, и он почувствовал, как ее груди твердо уперлись в него, когда она набрала в легкие столько воздуха, сколько могло в них вместиться.

— Убирайся прочь, ты, вшивый ублюдок! — заорала она. — Я не могу тебя видеть, но знаю, что ты здесь! Пошел прочь! Катись отсюда и оставь нас в покое!

Натали остановилась как вкопанная и удивленно вытаращила глазенки на Лоис. Розали застыла возле нее, навострив ушки.

— Не выходи на мостовую, Нат! — заорала ей Лоис. — Не вы…

И тут ее ладони, сцепленные на затылке Ральфа, повисли в воздухе; в ее руках, мертвой хваткой обнимавших его плечи, оказалась пустота.

Он исчез как дым.

21

Атропос обернулся на крик ужаса и увидел Ральфа и Лоис, стоявших на другой стороне Харрис-авеню. Что важнее, он увидел, что Ральф видит его. Глаза его вытаращились; губы раздвинулись в злобном оскале. Одна рука метнулась к лысой башке — та была вся испещрена старыми шрамами, остатками ран, нанесенных его собственным скальпелем, — в инстинктивном защитном жесте, который опоздал на пять лет.

[Пошел ты, Краткий! Эта маленькая сучка — моя!]

Ральф увидел Натали, неуверенно и с удивлением смотрящую на Лоис. Он услышал, как Лоис вопит ей, чтобы она не выходила на мостовую. Потом он услышал голос Лахесиса, раздавшийся где-то рядом.

[Поднимайтесь, Ральф! Как можно выше! Быстро!]

Он почувствовал щелчок в самой сердцевине мозга, на мгновение ощутил пустоту в желудке, и вдруг весь мир осветился и наполнился цветом. Он полуувидел-полуощутил, как руки Лоис дернулись и провисли, пройдя сквозь то место, где мгновение назад находилось его тело, а потом он понесся прочь от нее… нет, его потащило прочь от нее. Он чувствовал толчки какого-то мощного потока и понял — довольно смутно, — что если и существует такая штука, как Высшая Цель, то он влился в нее и скоро она сметет его вниз по течению.

Натали и Розали теперь стояли прямо перед домом, который Ральф когда-то делил с Биллом Макговерном — до того как продал его и переехал к Лоис. Нат неуверенно глянула на Лоис, а потом робко махнула ручкой.

— С ней все в порядке, Лоис, — видишь, она тут. — Она погладила голову Розали. — Я переведу ее, не волнуйся. — Потом, двинувшись к мостовой, она окликнула свою мать: — Я не могу отыскать свою бейсболку! Наверное, кто-то стащил ее!

Розали по-прежнему стояла на тротуаре. Нат нетерпеливо обернулась:

— Пошли, девочка!

Зеленая машина двигалась в направлении ребенка, но очень медленно. Поначалу казалось, она не представляет большой опасности для нее. Ральф тут же узнал водителя и ничуть не усомнился в своем восприятии и не заподозрил галлюцинации. В данный момент казалось очень правильным, что приближающимся седаном управлял бывший разносчик газет.

— Натали! — заорала Лоис. — Натали, нет!

Атропос рванулся вперед и шлепнул Розали № 2 по заду.

[Катись отсюда, псина! Пошла! Пока я не передумал!]

Атропос скорчил гримасу и окинул последним злобным взглядом Ральфа, когда Розали взвизгнула и выскочила на мостовую… прямо перед «фордом», за рулем которого сидел шестнадцатилетний Пит Салливан.

Натали не видела машины; она смотрела на Лоис — на ее раскрасневшееся, испуганное лицо. В конце концов до Нат дошло, что Лоис орет вовсе не про Рози, а про что-то совсем другое.

Пит заметил бегущую собачонку; не замечал он маленькую девочку. Он вильнул вбок, чтобы не сбить Розали, и в результате этого маневра «форд» устремился прямо на Натали. Ральф видел два испуганных лица за ветровым стеклом, когда тачка вильнула, и ему показалось, что миссис Салливан громко кричит.

Атропос прыгал и скакал, выплясывая непристойно-радостный танец.

[Агааа, Краткосрочный! Беловолосый козел! Говорил я тебе, что достану тебя!]

Медленным движением Элен выронила батон хлеба, который держала в руке.

— Натали, ОСТОРОООЖНЕЙ! — заорала она.

Ральф побежал. Снова возникло ясное ощущение движения с помощью одной лишь мысли. Подлетев к Нат с вытянутыми вперед руками и видя неясно вырисовывавшуюся прямо рядом с ней машину, разбрызгивавшую яркие солнечные стрелы сквозь свой темный «мешок смерти» прямо ему в глаза, он снова произвел щелчок у себя в мозгу, в последний раз опустившись в Краткосрочный мир. Он рухнул в сферу, звенящую от пронзительных воплей Элен и Лоис и скрежета шин «форда». Сквозь все это, словно какое-то ползучее растение, пробирался радостный крик Атропоса. Ральф мельком увидел широко раскрытые голубые глаза Нат, а потом толкнул ее изо всех сил в грудь и в живот, отшвырнув ее назад. Она приземлилась в канаву, ободрав копчик о край тротуара, но ничего не сломав. Откуда-то издалека Ральф услышал, как в изумленной ярости взвыл Атропос.

Потом две тонны «форда», все еще двигавшегося со скоростью двадцать миль в час, ударили Ральфа, и звуковая дорожка вырубилась. Его отбросило вверх и назад, и он медленно полетел по низкой дуге — как бы там ни было, для него полет ощущался медленным — с отпечатавшимся на его щеке, словно татуировка, узором капота «форда» и волочащейся за ним сломанной ногой. У него хватило времени увидеть свою тень, скользящую по тротуару под ним в виде буквы «X»; хватило времени увидеть брызги красных капель в воздухе прямо над ним и подумать, что Лоис, должно быть, пролила на него больше краски, чем ему показалось сначала. И хватило времени увидеть Натали, сидящую на обочине, плачущую, но целую и невредимую, и… почувствовать Атропоса на тротуаре, за ней, трясущего кулаками и приплясывающего от ярости.

Пожалуй, для немощного старика я чертовски неплохо справился, подумал Ральф, но думаю, что теперь мне пора хорошенько вздремнуть.

Потом он рухнул на землю со страшным смертельным треском и покатился; треснул череп, сломался хребет, острые осколки ребер проткнули легкие при разрыве грудной клетки, печень превратилась в желе, кишки разорвались.

И нигде не было больно.

Ни капельки.

22

Лоис никогда не могла забыть ни звук страшного удара, с которым Ральф вернулся на Харрис-авеню, ни кровавые брызги, которые он оставлял за собой, катясь по инерции дальше. Она хотела закричать, но не посмела; какой-то глубокий преданный голос сказал ей, что если она сделает это, то смесь шока, ужаса и летней жары свалит ее без сознания на тротуар, а когда она очнется, Ральф уже будет очень далеко.

Вместо того чтобы закричать, она побежала; на бегу она потеряла одну туфлю и краем глаза заметила, что Пит Салливан вылезает из «форда», остановившегося почти точно на том самом месте, где затормозила машина Джо Уайзера — тоже «форд», — когда Джо несколько лет назад сшиб Розали № 1. Еще она краем уха услышала, как Пит кричит.

Она подбежала к Ральфу и упала рядом с ним на колени, видя, что зеленый «форд» каким-то образом изменил его форму и что тело под знакомыми рабочими брюками и забрызганной краской рубахой основательно отличается от того тела, к которому она прижималась меньше минуты назад. Но глаза его были открыты и смотрели ясно и осмысленно.

— Ральф?

— Да. — Голос его оставался звучным и чистым, в нем не слышалось ни боли, ни смятения. — Да, Лоис, я слышу тебя.

Она хотела было просунуть под него руки, но заколебалась, подумав о том, как можно передвигать людей, которые здорово ранены, чтобы не сделать им еще хуже, а то и просто убить. Потом она снова взглянула на него, на кровь, вытекающую из обоих уголков его рта, и на то, как верхняя часть его тела, казалось, была отсоединена от нижней, и решила, что сделать ему хуже, чем уже сделано, невозможно. Она обняла его, придвинувшись ближе, придвинувшись к запахам беды: запаху крови и кисло-сладкому аромату адреналина в его дыхании.

— Ты сделал это на сей раз, да? — спросила Лоис. Она поцеловала его щеку, его вымокшие в крови брови, его окровавленный лоб, где кожа лохмотьями свисала с черепа. Она начала плакать. — Посмотри на себя! Рубаха порвана, штаны разорваны… Думаешь, одежда растет на деревьях?

— С ним все в порядке? — спросила Элен за ее спиной. Лоис не обернулась, но увидела тени на мостовой: Элен, обнимающая одной рукой плачущую дочурку за плечи, и Рози, стоящая возле правой ноги Элен. — Он спас жизнь Нат, а я даже не видела, откуда он появился. Пожалуйста, Лоис, скажи, что с ним все в поря…

Потом тени удлинились, когда Элен перешла на то место, откуда могла как следует разглядеть Ральфа; она прижала личико Натали к своей блузке и начала подвывать.

Лоис наклонилась ближе к Ральфу и погладила его щеки, желая сказать, что она хотела пойти с ним — да, хотела, но в самый последний момент он оторвался от нее слишком быстро. В последний момент он оставил ее позади.

— Люблю тебя, родная, — сказал Ральф. Он поднял руку и повторил ее жест. Он попытался было поднять и левую руку, но она лишь дернулась и осталась лежать на мостовой.

Лоис взяла его ладонь и поцеловала ее.

— Я тоже люблю тебя, Ральф. Всегда любила… так сильно.

— Я должен был это сделать. Ты понимаешь?

— Да. — Она не знала, понимает ли, не знала, поймет ли когда-нибудь… Но знала, что он умирает. — Да, я понимаю.

Он с хрипом выдохнул — снова к ней поднялся этот сладкий адреналиновый запах — и улыбнулся.

— Миссис Чэсс? Я хотел сказать, миссис Робертс? — проговорил, задыхаясь, Пит. — Мистер Робертс в порядке? Пожалуйста, скажите, что я не ранил его!

— Постой в сторонке, Пит, — сказала она, не оборачиваясь. — С Ральфом все нормально. Он только слегка порвал штаны и рубашку… Ведь правда, Ральф?

— Да, — сказал он, — еще бы. Тебе придется лишь отстегать меня за то…

Он запнулся и посмотрел налево. Там никого не было, но Ральф улыбнулся.

— Лахесис! — сказал он.

Он вытянул свою дрожащую окровавленную правую руку, и на глазах Лоис, Элен и Пита Салливаиа она дважды поднялась и дважды опустилась в пустом пространстве. Глаза Ральфа снова скосились, на этот раз направо. Медленно, очень медленно он двинул рукой в этом направлении. Когда он снова заговорил, голос его начал угасать:

— Привет, Клото. Теперь я помню: это… не… больно. Верно?

Ральф, казалось, прислушался, а потом улыбнулся.

— Ага, — прошептал он, — берите ее; теперь не важно.

Его рука снова поднялась и опустилась в воздухе, а потом упала ему на грудь. Его тускнеющие голубые глаза взглянули на Лоис.

— Послушай, — выговорил он с огромным усилием, но глаза сто сияли и не давали ее взгляду оторваться от них. — Каждый день просыпаться рядом с тобой было все равно как просыпаться молодым и видеть… все по-новому. — Он попытался снова дотронуться рукой до ее щеки и не смог. — Каждый день, Лоис.

— Для меня это было так же, Ральф, — как просыпаться молодой.

— Лоис?

— Что?

— То тиканье, — произнес он, глотнул, а потом произнес снова, выговаривая слова с огромным усилием: — То тиканье.

— Какое тиканье?

— Не важно, оно остановилось, — сказал он и чудесно улыбнулся.

Потом остановился и Ральф.

23

Клото и Лахесис стояли и смотрели, как Лоис плачет над мертвым человеком, лежавшим на мостовой. В одной руке Клото держал свои ножницы; он поднес другую руку на уровень своих глаз и удивленно уставился на нее.

Она поблескивала и мерцала аурой Ральфа.

Клото: [Он здесь… здесь, внутри… как замечательно!]

Лахесис поднял правую руку. Как и левая рука Клото, она выглядела так, словно кто-то натянул голубую рукавицу на окружавшую ее обычную зеленовато-золотую ауру.

Лахесис: [Да. Он был замечательным человеком.]

Клото: [Отдадим его ей?]

Лахесис: [А мы сможем?]

Клото: [Есть только один способ выяснить.]

Они подошли к Лоис. Каждый положил ладонь, которую пожимал Ральф, на лицо Лоис.

24

— Мамочка! — закричала Натали Дипно. От волнения к ней вернулись ее детские словечки. — Кто те маненькие человечки? Зачем они трогают Вуллис?

— Ш-ш-ш, родная, — сказала Элен и снова прижала головку Нат к своей груди. Не было никаких человечков, ни маленьких, ни других, рядом с Лоис Робертс; она стояла на коленях посреди мостовой совсем одна, рядом с человеком, который спас жизнь ее дочери.

25

Лоис вдруг подняла голову, глаза ее широко раскрылись от удивления, а горе отошло в сторону, когда потрясающее ощущение

(света, голубого света)

мира и спокойствия заполнило ее. На мгновение Харрис-авеню исчезла. Лоис оказалась в каком-то темном месте, полном сладкого аромата сена и коров; темном месте, расщепленном сотней ярких лучиков света. Ей никогда не забыть ни жуткой радости, которая ворвалась в нее в тот момент, ни твердого ощущения, что она видит образ Вселенной, которую Ральф хочет показать ей, — Вселенной, где за тьмой есть ослепительный свет… Разве она не видит его сквозь эти щели?

— Вы сможете когда-нибудь простить меня? — всхлипывал Пит. — Бог ты мой, сможете вы когда-нибудь простить меня?

— О да, думаю, что смогу, — спокойно сказала Лоис.

Она провела ладонью по лицу Ральфа, закрыв ему глаза, а потом положила его голову себе на колени и стала ждать приезда полиции. Для Лоис Ральф выглядел так, словно он заснул. И она увидела, что длинный белый шрам на его правой руке исчез.

10 сентября, 1990 — 10 ноября, 1993

Примечания

1

Девяносто градусов по шкале Фаренгейта — около тридцати двух градусов выше нуля по шкале Цельсия. — Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. ред.

2

и вот — все кончено (фр.).

3

«Сиэрс и Робак» — сеть недорогих магазинов в США. — Примеч. пер.

4

Наводнение в Дерри 1985 года описано в романе С.Кинга «Оно».

5

Ральф написал иероглиф «шэнь» (кит.). Основные его значения — жизненная сила, дух, божество, энергия, чудо.

6

Майк Хэнлон — один из главных героев романа «Оно».

7

Френсис Скотт Фицджеральд (1896–1940) — известный американский писатель, автор романа «Великий Гэтсби».

8

Четвертое июля — важнейший национальный праздник США, День независимости.

9

Ап-Майл-Хилл — подъем длиной в милю (англ.). — Примеч. пер.

10

Патрик Бьюкенен — крайне консервативный американский политический деятель.

11

Линдон Бейнс Джонсон (1908–1973) — президент США в 1963–1969 гг.

12

Престижная литературная премия, присуждаемая в США ежегодно.

13

Здесь: в которое он искренне уверовал (лат.).

14

Персонаж популярных американских фильмов — бывший полицейский, сражающийся с преступниками на свой страх и риск.

15

«Купи и сэкономь». — Примеч. пер.

16

Яппи — молодые высокообразованные профессионалы, к чьей системе ценностей главное место занимают карьера и материальное благосостояние.

17

Норман Рокуэлл (1894–1987) — американский художник, иллюстратор, карикатурист, изображавший современную жизнь Америки.

18

Персонаж романа Г.Мелвилла «Моби Дик» капитан китобойного судна Ахав одержим идеей сразиться с белым китом.

19

«Знамение» — цикл романов Д. Зельцера о пришествии Антихриста.

20

Bons mots — остроумные словечки (фр.).

21

Руй Лопес де Сегура — знаменитый испанский шахматист XVI в., автор первого в Европе трактата о шахматной игре.

22

«Ред сокс» — бейсбольная команда города Бостона.

23

День труда отмечается в США в первый понедельник сентября.

24

Фред Астор и Джинджер Роджерс — популярные в предвоенные годы американские эстрадные артисты. Им посвящен фильм Ф.Феллини «Джинджер и Фред».

25

Wise — мудрый, — Wiser — мудрее (англ.). — Примеч. пер.

26

День благодарения отмечается в США в последний четверг ноября.

27

Бильбо Бэггинс — главный герой популярной повести Дж. Р.Р Толкина «Хоббит».

28

Макговерн вспомнил известный английский детский стишок «У крошки Мэри был ягненок».

29

Болезнь Альцгеймера ведет к ослаблению памяти и затем к старческому слабоумию.

30

При городе Геттисберге, штат Пенсильвания, в июле 1863 г. произошло сражение, которое переломило ход войны в пользу Севера.

31

День святого Патрика — национальный ирландский праздник.

32

День Колумба отмечается в США 14 октября.

33

Этот эпизод подробно описан в романе «Оно».

34

Карточная игра.

35

Согласно германским поверьям, Песочный человек является к детям по вечерам и засыпает их глаза песком перед сном. На этих поверьях основана сказка Э.Т.А. Гофмана «Песочный человек».

36

Персонаж сказки Дж. Барри «Волшебник Страны Оз».

37

Майкл Дукакис — кандидат в президенты США от демократической партии в 1988 г.

38

Образ из стихотворения Эдгара По «Ворон».

39

Chapeau — шляпа (фр.).

40

Розенкрейцеры — члены тайных религиозно-мистических обществ в Европе в XVII–XVIII вв.

41

Персонаж романа английской детской писательницы Фрэнсис Бернетт (1849–1924) «Маленький лорд Фаунтлерой».

42

Город в штате Мен неподалеку от Дерри.

43

Столбы со спиральной красно-белой окраской.

44

Пер. С.Степанова.

45

Здесь: истинным, убежденным (лат.).

46

Адольф Эйхман (1906–1962) — один из руководителей фашистской Германии. Казнен по приговору израильского суда как лично виновный в геноциде евреев.

47

Бинго — игра типа лото.

48

Аллена Гинсберг (р. 1926) — американский поэт, особенно популярный в 1960-х гг.

49

Джон Л. Салливан — американский профессиональный боксер

50

Налоговое управление США.

51

Вероятно, имеется ввиду герцог Виндзорский (1894–1972), в 1936 г. занимавший английский престол под именем Эдуарда VIII. Незадолго до смерти герцог Виндзорский перенес сложную операцию на сердце.

52

Американский врач. Подвергался судебным преследованиям из-за того, что помогал уйти из жизни неизлечимым пациентам, выразившим желание умереть, чтобы избавиться от долгих мучений. Получил прозвище Доктор Смерть.

53

persona non grata — нежелательное лицо (лат.).

54

Джон Уэйн — киноактер, сыгравший множество ролей ковбоев в американских вестернах.

55

Хэллоуин — праздник нечистой силы, отмечаемый в англоязычных странах в ночь с 31 октября на 1 ноября. Тыквы с вырезанными на них рожицами — один из непременных атрибутов этого праздника.

56

Уинслоу Хомер (1836–1910) — американский художник и иллюстратор.

57

Но акт седьмой: причудливые смены

Кончаются. Идет второе детство.

Где слух? Где зубы? Зренье? Обонянье? —

Финал!

У.Шекспир. Как вам это нравится. П, 6. Пер. В. Левика.

58

На площади Таймс-сквер в Нью-Йорке в новогоднюю ночь проходит грандиозные молодежные гулянья.

59

Вещие сестры — таинственные предсказательницы из трагедии У. Шекспира «Макбет».

60

Китайский фонарик — светильник, оклеенный цветной бумагой.

61

Горные лиственные леса на территории Бельгии, Франции, Люксембурга.

62

Безумный убийца-людоед из фильма «Молчание ягнят». — Примеч. пер.

63

Имеется в виду хрестоматийный рассказ о Джордже Вашингтоне, который даже и детстве отличался такой честностью, что в ответ на вопрос отца, кто срубил дерево в его любимом вишневом саду, не солгал и открыто признавал свою вину.

64

Гленн Миллер (1904–1944) — американский музыкант. Джазовый оркестр под его управлением получил широкую известность благодаря фильму «Серенада Солнечной долины».

65

НСА — Национальная стрелковая ассоциация. — Примеч. пер.

66

Персонажи сказки братьев Гримм — брат и сестра, заблудившиеся в лесу.

67

О смерти Гэйджа Крида и вызванной ею цепочке таинственных и жутких происшествий рассказывается в романе С.Кинга «Кладбище домашних животных».

68

Пер. И. Гриншпун.

69

Около 1 м 85 см.

70

Роланд — имя центрального персонажа многотомной эпопеи С.Кинга «Темная Башня».

71

Эпоха Регентства в Англии — правление наследного принца при психически больном монархе — пришлась на 1811–1820 гг.

72

Викторианская эпоха — правление английской королевы Виктории — длилась с 1837 по 1901 г.

73

Комбинации карт в покере. — Примеч. пер.

74

Около тридцати двух градусов по Цельсию.

Content

Стивен Кинг
Бессонница

Пролог ЧАСЫ СМЕРТИ ЗАВЕДЕНЫ (I)

Часть I МАЛЕНЬКИЕ ЛЫСЫЕ ВРАЧИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть II ТАЙНЫЙ ГОРОД

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Часть III МАЛИНОВЫЙ КОРОЛЬ

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Эпилог ЧАСЫ СМЕРТИ ЗАВЕДЕНЫ (II)

Примечания