Стефан Газел

Убить, чтобы жить. Польский офицер между советским молотом и нацистской наковальней

В Италии недалеко от Монте-Кассино есть кладбище, где похоронены польские солдаты, погибшие на поле брани. В центре кладбища установлен монумент, на котором выбиты слова на польском языке:

«Свои души они отдали Богу,

Тела итальянской земле,

А сердца навеки Польше».

Им, моим соотечественникам, убитым в Британии, на Атлантике, в боях за Европу и многих других боях, от Нарвика до Тобрука, от Фалеза до Эльбы, я посвящаю эту книгу.

Стефан Ф. Газел

Охраняется Законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Глава 1

Мы стояли на опушке леса, тесно прижавшись друг к другу, брат, сестра и я, и, вцепившись в подол материнской юбки, смотрели на юг. Внизу в долине полыхали пожары. Наша усадьба, конюшни и скотные дворы, крестьянские дома, крытые соломой, – все было охвачено огнем. Время от времени слышались приглушенные взрывы и в воздух взлетала очередная горящая соломенная крыша. Вскоре уже все дома были объяты пламенем.

Налетевший ветер донес до наших ушей рев скота и ржание лошадей, мечущихся в стойлах, крики женщин, не успевших убежать в лес. Те, кто добежал до леса вместе с нами, смотрели на мою мать как на спасительницу. Это были одни женщины. Мужчин к этому времени либо арестовали, либо, как моего отца, мобилизовали в иностранную армию воевать на чужой войне, зачастую против своих соотечественников, также мобилизованных в армию другого вражеского государства, оккупировавшего другую часть нашей страны.

Окружившие нас женщины и дети не переставая плакали и кричали. Некоторые, обессилев от слез, упали, и их слезы оросили сухую землю, а волосы спутались с густой травой.

Моя мать не кричала. Она молча смотрела на бушевавший в долине огонь, все крепче сжимая мою руку (я был самым младшим из детей), пока я не закричал от боли. Глаза ее были по-прежнему сухи, но губы шевелились, хотя и не издавали ни звука. Она говорила сама с собой. Наконец мать не выдержала и закричала:

– Звери! Убийцы! Безбожники! Вы отбираете у меня все, что я имела, но я еще отплачу вам! Бог свидетель, я отомщу! Вы будете гореть в аду! Вы будете умирать от мучительной смерти... всеми забытые... Пока жива, я буду бороться с вами и научу своих детей ненавидеть вас, мстить, жить и убивать!

Она обезумела от ярости. Я закричал. Ее вспышка напугала меня. Сейчас она не была похожа на ту нежную мать, какой я ее знал.

Но ее уже было не остановить – гнев и боль исказили ее лицо.

– Вы не ускользнете от нас... Вы можете убить сотни тысяч, но все равно останутся те, кто отыщет и убьет вас. Они будут убивать. Помоги нам Бог! – Погрозив кулаком невидимым врагам в долине, полностью скрывшейся в клубах дыма, она повела нас в лес. – Пойдемте, дети, вы должны жить, – только и сказала она.

Эти трагические события из моего раннего детства происходили во время Первой мировой войны. Мы жили на юге Польши, в деревне Газеловке, находившейся примерно в сорока километрах юго-западнее Кракова.

В то время Польша была поделена между тремя соседними государствами – Германией, Австрией и Россией, воевавшими друг против друга. Их армии хлынули в Польшу, сжигая деревни, грабя города, насилуя, убивая.

Остаток дня и ночь мы провели в лесу. Рано утром я проснулся от холода и голода. Огляделся. Брат и сестра еще спали, но матери рядом не было. Я закричал, и мой крик разбудил брата Антека (он был на шесть лет старше меня).

– Не кричи, малыш. Мама вернется, – сказал брат и обнял меня.

Я опять заснул, а когда снова проснулся, то увидел мать, шедшую к нам с тяжелым мешком на плече.

– Я принесла немного еды, – сказала она, – и одежду для вас. Мне удалось незаметно проскользнуть в темноте. Они, перепившись, спали мертвецким сном!

– Что с тобой случилось, мамочка? – спросил Антек. – Твоя кофта вся в крови.

– Я убила одного из них, задушила. Он спал в моей кровати, – ответила она и добавила: – Вот хлеб, сыр, сахар, ешьте, дети.

Мы уже давно не видели сахара и теперь с удовольствием принялись за еду. Я был еще слишком мал, чтобы понять, что произошло ночью в долине. Меня не испугало ее признание, но я заметил, что Антек смотрит на мать во все глаза, отмечая решительное выражение ее лица, гнев, горящий в ее глазах, пятна крови на кофте и как она смотрела на свои руки после того, как нарезала хлеб и сыр. Она поднесла раскрытые ладони к глазам, какое-то время пристально разглядывала их, а затем резко вытерла их об юбку, словно мокрые руки полотенцем, и произнесла:

– Бог должен простить меня, или в этом мире нет справедливости, – а затем, повернувшись к нам, добавила: – Поторопитесь, дети, пора в путь.

– Но я еще хочу есть и устала, – захныкала Лида.

Людмила была всего на год старше меня. Мы звали ее Лидой.

– Мы поедим позже... если будет что есть, – ответила мать. – Война всегда несет голод, дети. Мы все будем голодать, и одному Богу известно, сколько это продлится.

На протяжении двух лет, подобно тысячам жителей Южной Польши, мы бродили с востока на запад в зависимости от того, куда перемещался фронт. Жили в разрушенных сараях и домах, в подвалах разбомбленных зданий, в лесных хижинах, сделанных нами из ветвей, земли и камней. Бывало, сидели, прижавшись друг к другу, в поле или на лугу, дрожа от холода, промокшие, голодные, прислушиваясь к залпам орудий, которые разрушали деревни. Вечно голодные, боящиеся солдатни, мы постоянно задавались вопросом, где достать еду и где мы окажемся завтра, через неделю, через месяц.

Во время скитаний мы обзавелись весьма причудливым набором одежды. Как-то недалеко от линии фронта мы наткнулись на телегу, полную дорогой красивой одежды, награбленной где-то немецкими солдатами. Лошади и несколько солдат погибли при артобстреле. К сожалению, здесь была только женская одежда и ничего для нас с Антеком. Пока мать и Лида выбирали для себя платья, мы с Антеком сняли мундиры с мертвых солдат. Конечно, мундиры были слишком велики, особенно для меня, зато ночью мне было тепло, и я оставался сухим, когда шел дождь. В мундире были огромные карманы, и это было здорово, поскольку в них можно было хранить пищу.

Мы постоянно думали о еде. Холод, страх, отсутствие элементарных удобств отошли на второй план перед постоянным чувством голода. Все наши разговоры, все мысли были связаны с пищей. Пища была для нас всем. Пища означала жизнь, возможность прожить следующий день, неделю, месяц, пережить зиму или даже войну. Конец войны означал мир. А мир означал пищу.

Нет ничего странного, что все мои детские воспоминания связаны с мыслями о еде, об обилии еды. Мне снились тарелки с горячим супом, огромные куски хлеба и свинины. Как я ненавидел пробуждение! Я мечтал о еде. Эта мечта имела под собой реальную основу. Как-то зимой, голодные и дрожащие от холода, мы набрели в лесу на домик егеря, и его жена, сжалившись, поделилась с нами обедом. Увы, меня, отвыкшего от обильной еды, стошнило. Но даже это не смогло испортить мне неожиданный праздник. Ощущение от горячего супа со свининой оставалось самым приятным воспоминанием в течение последующих лет.

Постоянное чувство голода подсказывало нам, где вероятнее всего можно найти еду. Очень скоро мы поняли, что бывшие поля сражений – отличное место для наших поисков. Там всегда можно было найти что-то съестное, например у убитых солдат. Отступавшие армии оставляли смертельно раненных и мертвых лошадей. Орудуя ножами, мы кромсали огромные туши и, оттаскивая свои трофеи – куски мяса, одежду, оружие, – испытывали торжество от удачной вылазки. Если было холодно, конина хранилась довольно долго, но в жару через пару дней от нее начинало исходить невыносимое зловоние. Мы варили конину на костре, наедались до полного изнеможения и, отдыхая после еды, радовались, что удалось набить животы.

Антек научился заманивать дичь в ловушку, обучив этому и меня. Иногда мы имели на обед зайца, куропатку, голубя или фазана. На полях мы выкапывали картофель и другие овощи, находили и жевали зерно, предварительно очистив, а летом собирали плоды дикорастущих фруктовых деревьев.

Одним словом, нам редко удавалось наесться досыта. Засыпали мы, думая о том, где бы завтра найти пищу и, главное, хлеб, который был для нас почти что недосягаемой мечтой. Вскоре мы поняли, что каким бы голодным ты ни был, всегда должен оставлять часть еды на завтра, как белка, откладывающая запасы впрок. В мою юную голову так часто и упорно вдалбливали это, что у меня развился своего рода комплекс. Спустя годы я иногда ловил себя на том, что припрятываю куски хлеба или другой еды, и, теряясь под пристальными взглядами друзей, стыдился признаться, почему так поступаю.

В один из дней, когда мне удалось досыта наесться, я впервые коснулся темы семейной истории. Все началось с того, что я спросил мать, есть ли у меня отец.

– Конечно, у вас есть отец, но сейчас он далеко, в армии.

– Почему же он ушел и оставил нас одних? – Мне было непонятно, как отец мог оставить нас в такое трудное время.

– Отец не хотел уходить. Его заставили! – ответил за мать Антек. Он хорошо помнил, как все произошло. – Его увели под конвоем. Он дважды сбегал, но в конце концов они его поймали. Ублюдки!

Как ни странно, мать не стала ругать Антека, хотя обычно стыдила нас, когда мы произносили бранные слова, которых нахватались у беженцев.

– Он вернется, мама?

– Да, вернется, конечно, вернется... Когда кончится война, – горячо заверила мать.

Стараясь говорить доступным для нас языком, она объяснила, что отец был мобилизован в русскую армию, а еще раньше умер дедушка, который «понес наказание» за то, что избегал военной службы в той же армии. Его за ноги привязали к повозке, которая промчалась по Газеловке. Когда повозка остановилась на другом конце деревни, дедушка был уже мертв – его голова была разбита, а лицо превратилось в кровавое месиво. О том, что наш прадед погиб во время одного из национальных восстаний, поднятых против немецких захватчиков, мать не посчитала нужным нам рассказывать, как и о том, что произошло с нашим фамильным домом. Ее гнев возрастал по мере рассказа обо всех несчастьях, обрушившихся не только на страну, но и на нашу семью, – эмоции переполняли душу. Выразительно жестикулируя грубыми, натруженными руками, она изливала всю накопившуюся ненависть к немцам, австрийцам и русским, виновным во всех наших бедах.

– Они все приложили руку, – заявила она, – но придет время – и Польша возродится. Пусть нам потребуется на это даже сотня лет! Вы должны помнить: мы будем бороться за Польшу! Бороться и убивать – делать то, что они делают с нами! Огнем и мечом мы избавим страну от них. Если не это, то следующее поколение освободит Польшу. Поэтому мы обязаны выжить. Мы должны жить – и убивать!

В эту ночь мне впервые не приснился суп со свининой и хлебом. Сон, навеянный рассказом матери, был тяжелым. Так в раннем возрасте я впервые убил, пока только во сне... или в ночном кошмаре?!

Глава 2

Конец 1918 года застал нас восточнее Львова. К этому времени мы, должно быть, прошагали тысячи километров, убегая от всех армий – немецкой, австрийской, русской, скрываясь, отступая, продвигаясь вперед, подобно фронтам, которые перемещались туда и обратно по югу Польши.

В один из дней мать объявила:

– У нас есть собственное правительство! У нас есть Польша! Дети, вы понимаете – мы свободны!

Мы пытались понять, хотя, честно говоря, не видели никакой разницы. Мы по-прежнему были голодны.

– Теперь мы можем вернуться домой, – сказала мать, словно дом был за углом, а не за несколько сотен километров отсюда. – Итак, завтра мы отправляемся домой.

Но на следующее утро мать начало трясти как в лихорадке. К вечеру она впала в бессознательное состояние. У нее началась пневмония, и организм, ослабленный голодом, не хотел сопротивляться болезни. Ей становилось все хуже и хуже, а мы ничего не могли поделать. Погода была на редкость морозной. Деревня, в которой мы остановились, хотя и располагалась всего в пятнадцати километрах от Львова, казалась оторванной от мира. Не было доктора, никаких лекарств, ничего, чем мы могли помочь матери. Кроме нас четверых, в деревне жила одна крестьянская семья. Единственная семья, оставшаяся в живых! Мы забились в уцелевшую комнату, все одиннадцать человек, не считая коровы.

Мы понимали, что мать умирает. Понимали, но не плакали – были слишком потрясены.

Неожиданно Антек заявил:

– Отвезем маму во Львов. Там найдем доктора. Мы должны это сделать, и мы это сделаем!

Положили мать на самодельные сани, накрыли соломой и обложили нагретыми на огне камнями, завернутыми в тряпки. Выехали ночью. Антек тянул сани, а мы с Лидой толкали сзади, иногда повисая на санях, чтобы перевести дыхание.

Мать не приходила в сознание. Порой нам казалось, что она умерла, и мы везем труп, но стоило ей застонать – и мы прибавляли ходу.

К утру добрались до Львова и нашли больницу, в которой доктор и несколько медсестер пытались оказывать помощь всем, кто в ней нуждался. Пока маму укладывали в кровать, мы с Лидой упали в обморок.

На следующий день, придя в себя, мы поняли, что лежим на кровати. Антек пояснил, что мы не больны, а просто перенапряглись.

– И мама будет жить, – добавил брат, – доктор сказал, что она выздоровеет.

Мать оставалась в больнице три недели, а мы – Антек, Лида и я – все это время жили в самых разных местах: на железнодорожных станциях, в подвалах, на полу больничной кухни, выпрашивая и воруя еду. Но вот пришло время, когда мать, все еще очень слабая, должна была выйти из больницы. Одна из медсестер разрешила нам занять угол в ее комнате, но прежде надо было пройти санобработку и избавиться от вшей. Все это было проделано в больнице. Нас помыли, обработали одежду, и после этого мы смогли поселиться в комнате медсестры.

Теперь у нас имелась крыша над головой, но по-прежнему оставалась «продовольственная проблема». Не было не только денег, но и ничего такого, что бы мы могли продать или обменять на продукты. И тогда у мамы созрела идея. Еще лежа в больнице, она развлекала всех гаданием на картах. Должно быть, она весьма успешно это делала, поскольку люди, уже после того как она покинула больничную койку, приходили к ней и просили погадать. Мать решила заняться гаданием и стала «мадам Сюзанной, ясновидящей». Даже в разрушенном войной городе нашлись люди, готовые платить, деньгами или продуктами, за ее предсказания.

Прошла весна, наступило лето, а мы все не могли тронуться в обратный путь, в нашу Газеловку. Была Польша, в Польше было правительство, но угроза таилась с двух сторон. Украинцы окружили и атаковали Львов, требуя присоединить его к Украине, которую собирались сделать независимым государством. В это время русские начали поход против Польши.

Нам удалось избежать осады Львова, но пришлось остановиться в маленьком городке, примерно в тридцати двух километрах севернее Львова. Лошадь, лягнув Лиду, сломала ей ногу. Местный «специалист» заявил, что возвращение домой откладывается на неопределенное время. В это время Сапезанка была уже занята большевиками.

Мы знали, что большевики вторглись в страну, но не ожидали, что они будут столь стремительно продвигаться на запад. Без особого предупреждения, без нарастающего грохота орудий, столь знакомого нам по прошлым годам, большевистская кавалерия атаковала город. Находившиеся в городе польские солдаты были либо застрелены, либо отступили, и началось массовое убийство гражданского населения.

Поначалу создалось впечатление, что затевается какая-то игра. Людей выводили из домов на рыночную площадь, затем, согнав всех в один угол, объяснили, что у них есть шанс спасти жизнь. Все, что от них требуется, – это перебежать в противоположный угол площади. Если красный кавалерист, который вступит в «игру» с середины площади, не поймает бегущих, они будут свободны и смогут разойтись по домам. Итак, «игра» началась.

Одного за другим мужчин, женщин, детей вытаскивали из толпы и после нескольких ударов плетьми заставляли бежать. Первый человек, пытавшийся перебежать на другую сторону, был убит лихим кавалеристом, который, сидя верхом на лошади, свистя и улюлюкая, с саблей наголо, неожиданно появился на площади. Включившись в «игру», всадники выбирали новые жертвы. Кто-то бегал хорошо, некоторые пытались увернуться от сабли, но никому не удалось добежать до безопасного места. Пара кавалеристов под дружный хохот товарищей свалилась с лошадей, поскользнувшихся на булыжной мостовой.

Потом красные решили, что глупо убивать всех женщин, поскольку их можно использовать для других целей. Осыпаемые проклятиями, кавалеристы, работая нагайками, отделили женщин и загнали в дома, продолжив «игру» с оставшимися мужчинами. Расправившись с последним из них, русские стали обходить лежащие на площади трупы и обмениваться впечатлениями об искусно нанесенных сабельных ударах. Так закончилась «кровавая пятница» в Сапезанке.

Нам удалось избежать страшного побоища. К тому моменту, когда русские дошли до дома, в котором мы остановились, мы спрятались в убежище, используемом хозяевами для хранения зерна и продуктов, скрываемых от конфискации проходящими через город армиями. Крышка подвала, заляпанная грязью и торфом, сливалась с землей, и ее было практически невозможно обнаружить. Когда первые кавалеристы появились в окрестностях города, мы нырнули в убежище, с замиранием сердца вслушиваясь в доносившийся с поверхности шум. Стены сотрясались от топота лошадей. Сидя в кромешной тьме, мы вздрагивали всякий раз, когда копыто какой-нибудь из лошадей опускалось на крышку убежища. Наконец всадники уехали, во всяком случае нам хотелось в это верить, и мы немного приподняли крышку, чтобы оглядеться и впустить свежий воздух.

– Вроде никого нет, – оглядевшись по сторонам, сказала мать. – Надо запастись пищей и водой, пока они не вернулись. Вы остаетесь здесь.

– Я пойду с тобой, – твердо произнес Антек, – вдвоем нам будет легче управиться.

Они вернулись через несколько минут и принесли хлеб, свеклу и банку с водой. Кроме того, Антек притащил шинель. Расстелив ее на полу нашего временного убежища, мы наконец-то вытянули уставшие от долгого стояния ноги. А вот Лида все никак не могла угомониться, заявив, что ей неудобно сидеть. В кармане шинели она нашла какую-то вещь, и, когда мы приоткрыли крышку погреба, увидели, что у нее в руках пистолет, причем заряженный.

– Отдай его мне, – сказал Антек. – Он может пригодиться.

Два дня мы просидели в убежище, поднимая время от времени крышку, чтобы глотнуть свежего воздуха. Интересно, почему большевики не сожгли город? Мы уже привыкли, что вражеские армии первым делом разрушали города. Вскоре нам все стало ясно. Вечером красные вернулись и остались до утра. Они собирались разместиться в городе.

Мы не знали, сколько людей находилось в доме, рядом с которым мы прятались, но судя по шуму, около двух десятков человек. Днем они все, оставив одного присматривать за оставшимися лошадьми, куда-то ускакали верхом. Дежурный накормил лошадей, разломал часть мебели для растопки и взялся за приготовление пищи. Затем наступила тишина, нарушаемая только фырканьем лошадей и криками петуха, вернувшегося с поля в поисках кур, которые к тому времени со свернутыми шеями висели на крючке, вбитом в стенку сарая. Охранник дремал.

В этот день мы не воспользовались благоприятной возможностью; у нас еще оставалась вода и немного еды. Но на следующий день вода закончилась, и мать решилась на вылазку. Антек приоткрыл крышку и следил, как мать спокойно прошла мимо лошадей и подошла к колодцу. Пока все шло хорошо. Она медленно опустила ведро в колодец, набрала воды, поставив банку на край колодца, налила в нее воду и отправилась обратно. Неожиданно ведро сорвалось и, с грохотом разматывая цепь, упало в колодец. Мать застыла, а затем, услышав доносящиеся от дома проклятия и стук открываемой из кухни двери, бросилась бежать... и упала. Спустя мгновение над ней уже стоял русский солдат с зажатым в руке пистолетом.

– Ага! Женщина! Ух что я сейчас с тобой сделаю! Встать! – закричал он.

Мать не двигаясь застывшим взглядом следила за пистолетом в его руке.

– Встать, старая сука!

Мать по-прежнему не двигалась. Мы с Лидой начали кричать. Антек, выглядывая в приоткрытую щель, затрясся от страха.

– Вставай! – опять заорал солдат и пнул лежащую без движения мать.

Схватив мать одной рукой за волосы, он попытался с помощью увесистых пинков поднять ее с земли. Мать усиленно сопротивлялась и вдруг вцепилась двумя руками в пистолет и потянула насильника вниз. Но разве она могла справиться со здоровым мужчиной? Он нанес ей несколько сильных ударов по лицу, но она, почти теряя сознание, все еще держалась за пистолет. Внезапно солдат потерял равновесие, упал на землю, и мать тут же вцепилась ему в горло.

– Антек! Ан-т-е-е-к! Ан... – закричала мать, все крепче сжимая пальцы на горле врага.

Услышав крик, Антек быстро выбрался из убежища и бросился к матери с пистолетом, найденным Лидой в кармане шинели. Держа пистолет двумя руками, он стрелял в солдата до тех пор, пока не кончились патроны.

Тогда он отбросил пистолет и пнул солдата ногой. Тот застонал, пошевелился, попытался сесть, но неожиданно откинулся назад и затих.

Антек взглянул на мать. Она лежала без движения.

Мамочка! Мамуля! Вставай! – закричал брат. Мать не приходила в сознание. Тогда Антек брызнул ей в лицо водой, и она наконец-то пришла в себя. – Вставай, мамочка, нам надо спрятаться.

Мать увидела лежащий на земле труп и два пистолета и перевела взгляд на бледное лицо Антека. Ее лицо было в синяках и ссадинах, губы разбиты и кровоточили. Придя в себя, она тут же приняла решение:

– Нам нельзя здесь оставаться. Вернувшись, они все тут перевернут, чтобы найти тех, кто это сделал.

– Давайте похороним его, – предложил Антек.

– На это потребуется время, а у нас его нет.

– Тогда затащим его в подвал, – не унимался брат.

– Первым делом они будут искать именно в подвале.

– Может, засыпать его сеном?

– Нет, его тут же обнаружат.

– Ну так что же делать?

– Не знаю, но действовать надо быстро.

Мать все еще колебалась, когда со стороны города послышались выстрелы. Нельзя было терять ни секунды.

– Антек, помоги мне оттащить его.

– Куда?

– В наше убежище. Это единственное место, где его можно спрятать. Давай быстрее!

Мама с Антеком потащили труп, а мы с Лидой, как могли, помогали им. Наконец нам удалось подтащить труп к нашему убежищу. Мы столкнули тело вниз, следом спустились сами и закрыли крышку.

Однако мать что-то беспокоило. Снаружи все было тихо. Мы опять открыли крышку, и мать огляделась вокруг. Никаких признаков жизни.

– Пошли, – сказала она Антеку. – Ты разбросаешь навоз по двору, чтобы скрыть кровь. Мне тоже надо кое-что сделать. Быстрее!

Они бросились во двор. Пока Антек разбрасывал по двору свежий конский навоз, мать занялась каким-то странным делом. Оседлала одну из лошадей. Потом вынесла из дома шинель-скатку и привязала ее к седлу. Открыла ворота и стегнула лошадь. Мы увидели, как лошадь умчалась куда-то вдаль.

Антек, закончив разбрасывать навоз, вбежал в дом и появился оттуда с наполовину копченым, наполовину жареным цыпленком. Мать наполнила водой кувшин. Наконец они вернулись в убежище.

– Почему ты так поступила с лошадью? – спросил Антек у матери.

– Они решат, что он уехал. Могут посчитать, что он дезертир.

Сидя рядом с человеком, которого убил, Антек засмеялся:

– Они повесят его, когда поймают, да?

Мы уже видели трупы; совсем свежие и еще теплые, и пролежавшие несколько дней, почерневшие или замерзшие. Несколько раз мы натыкались на трупы, пролежавшие какое-то время на солнце, распухшие, изглоданные червями. Видели трупы, ставшие добычей птиц. Да, все это мы видели раньше.

Но теперь, в кромешной тьме, рядом с еще не остывшим телом, мы испытывали совсем иные чувства. Мы не видели друг друга в темноте и не знали, о чем думает каждый из нас. Неожиданно раздались рыдания – плакал Антек.

– Я... я боюсь. Давайте немного приоткроем крышку, чтобы стало чуть светлее.

Мы слегка подняли крышку.

– Вы уверены, что он умер? – дрожащим голосом спросил Антек.

– Уверены, – ответила мать за всех.

Она заставила нас приподняться и накрыла труп шинелью.

– Неужели нельзя спрятаться в каком-нибудь другом месте? – спросил Антек дрожащим голосом.

Донесшийся стук копыт стал ответом на его вопрос. Мы быстро закрыли крышку и затаились. Снаружи донеслись крики и проклятия. Приехавшие искали охранника в сараях и под навесом, и наконец мы услышали: «Каков подлец!» Уловка с лошадью сработала.

После наступления темноты мы приоткрыли крышку убежища, не опасаясь, что нас обнаружат.

У нас были вода, хлеб и такая роскошь, как наполовину зажаренный цыпленок, но есть не хотелось. Стоило кому-нибудь из нас пошевелиться, как мы слышали под собой хлюпающие звуки. Но нам было просто необходимо время от времени подвигаться, чтобы размять занемевшее тело. Напряжение росло. Один за другим мы начали плакать. Мать пыталась шепотом успокоить нас, но мы уже не могли остановиться. Мы тряслись от рыданий, но боялись двигаться, чтобы не слышать страшных звуков. Рыдания становились все громче, Лида плакала уже взахлеб, и мать не сдержалась. Ее нервы тоже были на пределе.

– Замолчите сейчас же! – закричала она. – Замолчите, иначе накличете большевиков на свою голову.

На какое-то время мы успокоились, но так продолжалось недолго.

– Давай выйдем отсюда, мамочка, – стали канючить мы. – Давай перейдем в какое-нибудь другое место, но только выйдем отсюда. Ну пожалуйста!

Вероятно, ей не меньше нашего хотелось сменить убежище, но только в полночь мы рискнули выйти на поверхность. Мы тихо вылезли, закрыли крышку подвала и ползком стали выбираться со двора. Одна из лошадей, заметив движение, тихонько заржала, видимо решив, что сейчас ее будут кормить. Мы замерли, но вокруг стояла тишина. Мы выбрались через ворота и поползли в сторону полей.

– Еду забыли в подвале! – вскрикнул Антек, когда мы уже отползли на несколько сотен метров.

Но мысль о том, что убежище, ставшее могилой для русского солдата, может превратиться в нашу могилу, отрезвила нас. Никто не испытывал желания вернуться.

Мы проползли еще несколько сотен метров и только тогда встали на ноги. Мы не знали, куда идем, и думали лишь о том, чтобы уйти подальше от Сапезанки, нашего подземного убежища и спрятанного в нем трупа.

Шли полем, освещенном редкими звездами и луной, продирались сквозь колючий кустарник, перешли вброд реку, поднялись на крутой склон и скатились с него в лес. Забрезжил рассвет. Мы не представляли, куда идем. Смертельно устали, были голодны и решили передохнуть. Найдя небольшое углубление под корнями вывороченного ветром дерева, застелили его лапником, легли, крепко прижавшись друг к другу, и заснули.

Глава 3

Меня разбудило солнце, светившее прямо в лицо. Было жарко. Мама еще спала. В животе бурчало от голода, и я стал думать, где бы найти что-нибудь съедобное. Только я решил внимательно осмотреться вокруг, как замер от страха. С края ямы, в которой мы спали, на меня смотрел мужчина. Я видел только его голову в синей конфедератке.

Я так испугался, что напрочь лишился голоса. Единственное, на что меня хватило, так это толкнуть плечом мать. Она мгновенно проснулась, увидела мужское лицо, и я почувствовал, как она сжалась от страха.

Тут человек вскочил на ноги и, наведя на нас винтовку, закричал по-русски:

– Руки вверх!

Мы подняли руки. Лида все еще спала.

Дрожащим голосом мать сказала:

– Стефан, растолкай ее.

Мужчина явно растерялся, увидев перед собой женщину, всю в синяках и ссадинах, и маленьких детей, грязных и одетых в лохмотья. Он опустил винтовку.

– Я решил, что вы большевики, – сказал он по-польски.

Мы опустили руки. Лида так и не проснулась.

– Кто вы? – спросила мать.

– Солдат.

– Какой армии?

– Армия генерала Халлера. Я поляк, из Америки.

– Мы тоже поляки, – пропищал я, – причем голодные.

– Это я понял. А откуда вы идете?

– Мы убежали из Сапезанки. Там большевики, – объяснила мать. – Мы пробираемся в основном по ночам.

Солдат вынул что-то из кармана и протянул мне:

– На, попробуй. Это шоколад из Америки.

Я осмотрел маленькие коричневые прямоугольники со всех сторон.

– Любишь шоколад? – спросил солдат.

– Не знаю. Никогда раньше не видел.

– Ну так попробуй.

Я последовал его совету. Как вкусно! Мы съели весь шоколад, и грязь на моем лице стала коричневого цвета. А вот руки были чистыми: я облизал все десять пальцев и ладони. Жаль, что у меня всего десять пальцев. Вот бы иметь по десять пальцев на каждой руке!

За несколько дней, проведенных вместе, мать все узнала об армии Халлера. Генерал Юзеф Халлер сформировал армию из поляков-эмигрантов. Они приехали, чтобы помочь польской армии противостоять большевистскому вторжению.

Именно тогда я впервые встретил Томаша. В то время он был лейтенантом и очень помог нам. Мать сказала, что он из нашей деревни, но мы не помнили его. Юнгой он уплыл в Америку, устроился там, а теперь вернулся в Польшу вместе с другими добровольцами. У него всегда были полные карманы шоколада. Он был хорошим человеком и прекрасно относился к нашей матери.

Томаш достал для нас лошадь, телегу, одеяла, а еще раздобыл (о чудо!) консервы, печенье и даже примус. Он объяснил матери, по какой дороге безопаснее ехать на запад, и несколько миль проехал вместе с нами. Мы были ему очень благодарны!

Мы ехали в Газеловку. Какое это было счастье! После двухлетних скитаний, забыв, что значит спать в чистой постели и есть из тарелки, мы наконец-то возвращались домой. Вечно голодные и замерзшие, мы ели только тогда, когда удавалось что-то найти. Мы жили словно дикие животные, на которых постоянно ведется охота. У нас развились животные инстинкты. Мы стремились выжить даже тогда, когда, казалось, не было никакого смысла цепляться за жизнь и когда шансы на выживание практически равнялись нулю.

Все наши чувства сосредоточились в любви и преданности друг к другу, о которых мы никогда не говорили вслух, и... в ненависти. А вот ненависти было в избытке, и о ней мы говорили много и ожесточенно. Эта ненависть родилась из любви каждого поляка к своей родине. Ни пропаганда, ни образование, ни воспитание не влияют на патриотические чувства поляков: они рождаются патриотами. Именно благодаря патриотизму у поляков появилось желание жить, несмотря на все несчастья, и стремление убивать, чтобы выжить.

Осознание этого пришло, конечно, много позже, уже в зрелые годы. А пока я возвращался домой, и слово «дом» ассоциировалось у меня с продуктовым изобилием и мягкой, теплой постелью.

Даже при том, что теперь мы ехали на телеге, запряженной лошадью, нам потребовалось несколько недель, чтобы добраться до Газеловки. По сравнению с нашим двухлетним странствием на восток пешком это путешествие казалось необыкновенно приятным, несмотря на то что мы ехали по опустошенной войной стране, редко ночевали под крышей и по-прежнему испытывали чувство голода. Зато нам не приходилось прятаться от вражеских солдат. Нет, война с большевиками продолжалась, но мы ее оставили позади, и, хотя воспоминания о Сапезанке время от времени посещали нас, мы все больше думали о будущем.

Жарким летним днем 1919 года мы въехали на холм, с которого можно было увидеть нашу деревню. Мы остановились под тремя старыми липами, в ветвях которых гудели тысячи пчел. Заслонив глаза от солнца, всматривались в лежащую перед нами долину.

– Дети, смотрите, все как прежде. Ничего не изменилось, – воскликнула мать.

Долго мы простояли в тишине, пока Антек не нарушил ее вопросом:

– А где церковь? Я ее не вижу.

– Сожжена. Разве ты не помнишь? – ответила мать.

– А дома?

– Сожжены. Ты что, забыл?!

– И усадьба?

– Усадьба осталась. По крайней мере, ее стены. А теперь вперед, дети!

Мы скатились с холма в облаках пыли, переехали вброд речку и выбрались на другой берег, не встретив ни единой живой души. В деревню въехали, так никого и не встретив, хотя из двух полуразрушенных домов поднимались струйки дыма. Проехали по аллее, обсаженной тополями, объехали пруд и остановились у крыльца.

– Вот мы и дома, дети, – в волнении произнесла мать.

Не много осталось от нашего дома. Перед нами был только его остов. В пожаре выстояли кирпичные стены да часть крыши. Двери, окна и полы сгорели, а может, их использовали как топливо. В углах комнат в кучах щебня и пепла росли сорняки. Надворные постройки были не в лучшем состоянии.

– Дом разрушен. Но это единственный дом, который у нас есть. Дети, мы остаемся.

Мы остались и выстояли, хотя были моменты, когда мать теряла силы от перенапряжения. Приходилось опять начинать жизнь на пустом месте.

Земля была, но на ней росли только сорняки, и не хватало рук, чтобы обработать ее. Мы нашли плуги и бороны, но из рабочего скота у нас была только одна лошадь, на которой мы приехали домой. Не было ни семян для посева, ни картошки для посадки, ни удобрений.

Крестьяне в нашей деревне были в таком же положении. Пережившие вторжение вражеских армий, они возвращались в деревню со всех концов страны и сталкивались с теми же проблемами. Они ждали помощи от нас. Но чем мы могли им помочь?

Теперь мы не зависели от погоды: две комнаты были приведены в состояние, пригодное для нормальной жизни. И конечно, мы позаботились о лошади, сделав ей некое подобие стойла. Никто из нас никогда не занимался столярным или плотницким делом, но «необходимость – лучший учитель», как говорит польская поговорка, и мы познали ее на собственном опыте.

Мать опять вернулась к гаданию, получая в качестве платы несколько яиц, хлеб и курицу. Хлеб мы съели, а яйца подложили под курицу, и она вывела цыплят. Вид желтых пушистых комочков, копошащихся во дворе, привел всех в отличное настроение. Они были для нас признаком возрождающейся жизни.

– Если бы мы смогли достать зерно для посева, – размышляла мать, – то в следующем году у нас был бы хлеб. Ох, хоть бы отец поскорее вернулся домой...

Но отец не возвращался. В ответ на многочисленные запросы мы наконец получили официальное письмо. В нем говорилось:

«С прискорбием сообщаем, что, по установленным данным, Антон Газел из Газеловки Краковского уезда казнен немцами на Силезском фронте как один из организаторов подразделений независимой польской армии, сформированных после разгрома австрийской армии. Он похоронен в общей могиле, о точном местонахождении которой вам будет сообщено позже».

Я не помнил отца, но плакал, потому что видел, что плачут остальные. Отца забрали в армию, когда я еще лежал в колыбели. Я плакал, потому что мы надеялись на его возвращение, считая, что все сразу изменится к лучшему, стоит нашему отцу вернуться домой. Теперь я понял, что он никогда не вернется, и я буду одним из тех, кого называют «военные сироты». Я ненавидел эти слова, и на это были свои причины.

Я плакал еще и потому, что мать, перечитав несколько раз письмо и плача вместе с нами, занялась делами, словно ничего не случилось. Но неожиданно она разрыдалась и бросилась в истерике на кровать. Мы замолчали; мы уже просто не могли плакать. Мать пришла в себя только поздно вечером. Она позвала нас и, глядя воспаленными глазами, сказала:

– Послушайте, дети. Если бы отец вернулся, все стало бы намного проще. Но теперь нам придется все делать самим, чтобы не умереть от голода в собственном доме. Мы будем жить. Мы будем жить, с Божией помощью мы будем жить! И когда-нибудь мы отомстим, если не это поколение, то следующее. Вы должны помнить об этом! Я никогда не буду учить вас милосердию, дети, никогда!

Наступили голодные годы. С 1919-го по 1921 год мы существовали в основном благодаря нашему с Антеком умению заманивать в ловушку и убивать дичь. Но не всегда нам сопутствовала удача. Олени стали очень пугливы, куропатки исчезли, как, впрочем, и зайцы, которых раньше в наших местах водилось несметное количество. Мы опять голодали. У нас была земля, но не было сельскохозяйственных орудий и домашних животных.

В конце 1921 года в деревне появился Томаш. Он часто навещал нас в ту зиму, а весной женился на нашей матери.

После этого наши дела заметно улучшились. Томаш, провернув какие-то операции, в которых мы ничего не понимали, получил деньги из Америки, где он жил до войны. Благодаря этому мы наняли рабочих, купили несколько коров и лошадей. Газеловка ожила. Мама, которую в течение нескольких лет мы видели только уставшей и озабоченной, стала чаще улыбаться."

Антек уехал учиться в Краков, а мы с Лидой ездили верхом на нашей старой лошади в местную школу, расположенную в нескольких километрах от Газеловки.

Я не отличался прилежностью. Мне гораздо больше, чем сидеть за партой, нравилось гулять по лесу, наблюдать за животными и птицами, брести по их следам, проверять гнезда, свитые на деревьях. Я влезал на самые высокие деревья, удобно устраивался в развилке ветвей и мог часами мечтать, следя за плывущими облаками, пока какая-нибудь птица, недовольная моим присутствием рядом с ее гнездом, не начинала выражать свое отношение к незваному гостю резкими криками.

В 1924 году мать, Лида и я поплыли в Америку, куда несколькими месяцами раньше отправился Томаш. Дело в том, что все деньги Томаш израсходовал на восстановление нашего имения, а сделать надо было еще очень много. Требовались средства. Поэтому Томаш, который все еще оставался американским гражданином, решил вернуться в Америку, заняться подрядной работой и за несколько лет заработать деньги, в которых так все нуждались. Мы уехали, поручив хозяйство брату Томаша. Антек остался в Кракове на попечении тети.

Мы вернулись в Польшу в 1926 году. Антек уже учился в университете, а мы с Лидой стали ходить в среднюю школу.

Мать, несмотря на мой отчаянный протест, хотела, чтобы я стал священником, и два года мне пришлось учиться в богословской школе. Но потом я взбунтовался, пошел добровольцем в армию и был направлен на офицерские курсы войск связи в учебный центр, расположенный в Згеже, недалеко от Варшавы. По окончании курсов меня направили в небольшое подразделение, базировавшееся в Станиславе, на юго-востоке Польши. Подразделение занималось перехватом и расшифровкой советских сообщений и определяло местонахождение советских передвижных передатчиков.

Я прослужил уже почти год, когда меня вызвал командир и спросил, не соглашусь ли я пробраться на советскую территорию, чтобы добыть информацию о новых типах передатчиков. Я согласился.

– Отлично. Сначала отправишься в Скалу, в нашу часть, где получишь четкие инструкции и познакомишься с одним из наших «подпольщиков», который будет твоим проводником и советчиком. Он знает свое дело. Твоя задача – добыть данные, а его – доставить тебя туда и обратно.

Я прибыл в Скалу вечером, где меня встретил одетый в гражданскую одежду мужчина с лошадью, запряженной санями. Мы дважды объехали город, прежде чем двинуться на юг. Спустя час мы подъехали к пограничному посту. Дневальный накормил меня обедом, а затем отвел в комнату, где я мог отдыхать до утра.

Я долго не засыпал, прислушиваясь к доносящимся снаружи звукам. Вот прошла смена патрулей. Зазвенели тарелки и чашки. Зазвонил телефон, откуда-то неподалеку раздались звуки «морзянки».

Как я себя чувствовал? Не то чтобы боялся, нет, скорее опасался. Я не испытывал особого восторга по поводу предстоящего мероприятия, и дело было даже не в патриотизме или чувстве долга. Я был один. Узнает ли о моем поступке мать, если... если я не вернусь? И как скоро она узнает о гибели своего сына? Заплачет ли она? А кто еще? Янка? Она не заплачет. Почему она никогда не пишет мне? Я тоже не буду. Так ей и надо...

Проснувшись, я обнаружил рядом с кроватью полный комплект лыжных принадлежностей. Вероятно, я крепко спал, поскольку не слышал, когда все это принесли.

Я завтракал, когда в комнату вошли армейский капитан и мужчина в штатском. Я встал по стойке «смирно». Капитан внимательно оглядел меня с ног до головы.

– Ты часто ходил на лыжах в последнее время? – поинтересовался он.

– Только если выпадал свободный день, пан капитан.

– Ты здоров?

– Да, пан капитан, я никогда...

– Хорошо, хорошо. Садись, – прервал он меня. – Сколько тебе лет?

Конечно, он уже получил всю информацию обо мне и прекрасно знал, сколько мне лет.

– Двадцать, пан капитан.

Он строго посмотрел на меня. Затем, обращаясь к штатскому, сказал, указывая на меня.

– Это младший офицер Газел. Он пойдет с вами.

– До нашего возвращения будешь называть меня Йозеф, – обменявшись со мной рукопожатиями, сказал штатский.

Затем Йозеф коротко рассказал о предстоящей операции.

– Их группа проводит зимние маневры приблизительно в двадцати километрах по ту сторону границы. Густо заросшая территория, лес. Вот здесь, – он указал место на карте, – проходит железная дорога. Если все будет проходить как прошлой зимой, то по окончании маневров они должны погрузиться в поезд на запасном пути. Сейчас они находятся тут, – он вновь указал место на карте, – и мы должны перехватить их прежде, чем они уедут. У нас примерно два дня, чтобы перейти на ту сторону между тремя и четырьмя часами утра. Здесь все должно быть нормально. Идет снег, и он скроет наши следы.

Дневальный принес рюкзак и белый комбинезон.

Йозеф говорил коротко и ясно, не тратя лишних слов:

– Комбинезон нужен для маскировки. Теперь посмотри, что в рюкзаке. Продукты и кое-что из одежды. Не бери ничего лишнего. Нам придется быстро перемещаться. Если на тебе будет лишний груз, ты вспотеешь, а лежа на снегу, можешь замерзнуть и начнешь кашлять. Это недопустимо.

Я внимательно обследовал содержимое рюкзака: твердая колбаса, свиной жир, кусок свинины, около фунта сахара, фляжка с ромом и охотничий нож. И все?!

– Какое возьмем оружие? – спросил я.

– Никакого. От него много шума. Ты обязательно воспользуешься им – слишком большой соблазн. Нам следует соблюдать тишину. При необходимости используй нож.

– Да, конечно, – с неуверенностью в голосе отозвался я.

В этот момент капитан вынул из кармана маленький кожаный кошелек и протянул мне.

– Повесь на шею и не забудь вернуть мне по возвращении. В нем несколько золотых колец с бриллиантами.

Вероятно, у меня был очень удивленный вид, поскольку Йозеф поспешил объяснить:

– Это на случай, если тебя поймают. Они решат, что ты обычный контрабандист.

Затем Йозеф посоветовал мне опробовать лыжи, примерить комбинезон и отдохнуть.

– Попытайся заснуть. Придется не спать двое суток, – объяснил Йозеф. – Мы будем все время в пути. Много не ешь, это вредно перед дорогой.

Йозеф разбудил меня после полуночи. Он был в лыжном костюме, поверх которого был надет белый комбинезон. Мы позавтракали. Перед выходом Йозеф дал мне последние указания:

– Держись рядом или позади меня. Никаких разговоров. Делай то же, что я. Если разойдемся, оставайся на том месте, где мы виделись последний раз. Не кричи. Не издавай никаких звуков. Стой молча. Если я не вернусь в течение часа, поворачивай обратно и следуй по компасу на запад. Сам вперед не иди. Ничего не получится.

Мы выехали на лыжах в сопровождении пограничного патруля. Шли в полном молчании. Падал густой снег, было ветрено, и я чувствовал, как лыжи разрезают сугробы. Никто не произносил ни слова, и лишь иногда раздавался свистящий звук от случайного соприкосновения лыж. И хотя Йозеф был от меня всего лишь на расстоянии длины лыж, я видел только очертания его фигуры на фоне снега.

Мы въехали в лес и остановились. Приблизился еще один патруль. Обменялся с сопровождавшим нас патрулем информацией. Мы были примерно в сотне метров от границы, от вырубки леса.

– Никакой инициативы, – напомнил Йозеф, – следуй за мной.

Не попрощавшись с патрулями, мы сняли лыжи, немного углубились в лес, остановились под деревом и прислушались. Затем еще немного прошли и опять остановились, прислушиваясь. И так до тех пор, пока не подошли к открытому пространству – вырубке.

За нами была черная стена леса. Мы залегли в снег, слившись с его белизной, и стали ждать русский патруль. Он прошел довольно шумно вскоре после нашего прихода, и я уже приготовился встать, но Йозеф удержал меня. За первым патрулем примерно на расстоянии сотни метров шел второй, причем в абсолютной тишине. Вот теперь мы смогли встать и продолжить путь. Пройдя несколько сотен метров, мы сделали остановку.

– Я думал, они ходят с собаками, – прошептал я.

– Мы отравили всех собак, которые у них были. А быстро вырастить и обучить собак у них нет ни времени, ни возможности.

Мы продвигались вперед с лыжами в руках, поскольку в густом лесу от них не было никакого толку. Я шел не разбирая дороги, цепляясь за ветки и ударяясь о стволы деревьев. Временами приходилось хвататься друг за друга, чтобы не потеряться в темноте.

Так мы шли несколько часов. По-прежнему валил густой снег. А когда рассвело, я услышал лай собак и увидел маленькую деревушку. Мы остановились на опушке леса и в течение часа наблюдали за обстановкой, а потом подошли к одному из домов. Йозеф мгновенно успокоил собаку, которая при виде нас зашлась в лае. Со скрипом открылась дверь, высунулась рука и жестом пригласила нас войти. Лыжи у нас забрали и куда-то спрятали. Дали горячего чая и хлеба с маслом. Потом меня провели на чердак и показали место, где можно отдохнуть.

– Я приду позже, – сказал Йозеф.

Когда он пришел и зарылся в сено рядом со мной, собираясь поспать, я не выдержал и спросил:

– Почему он делает это? – имея в виду хозяина дома.

– Он белорус. Борется с большевиками. Ненавидит их. Ему платят, как и мне.

– Я думал...

– Нет, – прервал меня Йозеф. – Мне платят. Я профессионал. Это моя работа.

Я молча обдумывал сказанное.

– Тебе это кажется странным? – спросил Йозеф.

– Да, я считал, что вы делаете это...

– Ради удовольствия? Ради благодарности? Ради медалей?

В его голосе явно слышалась насмешка.

– Так вы делаете это только ради денег?

– Они хорошо платят. У меня семья, вернее, то, что от нее осталось.

– А что случилось с вашей семьей?

– Убили. Большевистская конница.

– Простите.

Йозеф зевнул и зарылся поглубже в сено.

– Когда мы выходим? – спросил я.

– Пока переждем. Хозяин говорит, что они сами придут сюда.

Часть большевистской армии, принимавшая участие в маневрах, пришла в деревню. В полдень меня разбудил поднятый русскими шум: раздавались приказы, смех и брань. Я услышал, как несколько человек вошли в дом и занялись приготовлением пищи, переговариваясь с хозяином. Издалека до меня доносился лошадиный топот, грохот телег, лязг металла.

Мне стало не по себе, но присутствие рядом невозмутимого Йозефа придавало уверенности. Был напряженный момент, когда я не смог сдержаться, как ни пытался, и чихнул. Но этот звук потонул в шуме голосов, и никто не полез обследовать чердак.

Через несколько часов мы услышали условный сигнал, и Йозеф спустился вниз. Вернувшись, он сообщил, что, как и ожидал, советские солдаты будут садиться в поезд на запасном пути в нескольких километрах отсюда, вероятнее всего, завтра. Вся тяжелая техника находится в деревне, но радиостанции, скорее всего, здесь нет. Обычно она располагается в штабе, который вряд ли пока будет двигаться с места.

– Как мы проберемся туда? Нас наверняка заметят, – разволновался я.

– С наступлением темноты вернемся в лес. Пройдем в обход и наутро выйдем к запасному пути, но с другой стороны. Там будем дожидаться удобного случая. Он может наступить... а может и нет.

Когда совсем стемнело, мы вышли из дома и углубились в лес. Сквозь лесную чащу мы пробирались с лыжами на плече, утопая по пояс в снегу, но, когда деревья расступались, надевали лыжи. Один раз мы сделали привал. Сели на поваленное дерево и перекусили хлебом и колбасой. От большого глотка из фляжки, завершившего трапезу, спасительное тепло растеклось по жилам.

Ориентируясь по компасу, мы все же не смогли точно определить наше местонахождение, поэтому нам пришлось осторожно проползти вдоль железнодорожного пути, чтобы найти нужное место. Утро только занималось, когда мы, абсолютно измотанные, выбрались на опушку леса в двухстах метрах от станционных построек и увидели на запасных путях несколько грузовых платформ и крытых товарных вагонов.

Мы спрятались под молодые ели, стоявшие так близко друг к другу, что лежащий на них снег образовал своего рода навес и земля под ними осталась сухой. Возмущенный нашим вторжением заяц выскочил из облюбованного укрытия и поскакал в поисках нового места для отдыха. Тишину нарушало только шипение локомотива, шепот ветра, перебирающего верхушки деревьев, и шуршание снежных хлопьев, падающих с ветвей.

Нам были хорошо видны уходящие влево рельсы и лесная просека, как раз напротив нас, достаточно широкая, чтобы по ней мог проехать грузовик.

Справа у станционных построек стояли конные повозки, сани, четыре полевые пушки и передвижная кухня, над которой вился дымок. Когда стало светлее, я смог разглядеть вырисовывавшуюся на фоне неба телескопическую мачту передвижной радиостанции и расходящиеся от нее антенны, образующие подобие зонтика. Мы не видели охрану, но полагали, что она где-то рядом со станцией; солдаты наверняка непрерывно караулили этот объект. Мы могли незаметно пересечь пути и подобраться к палатке с радиостанцией, но проблема заключалась в том, что станция работала. Было непонятно, как получить то, ради чего мы проделали весь этот путь. Не могли же мы вернуться с пустыми руками!

День тянулся мучительно долго. Мы закоченели. Пока один из нас вел наблюдение, другой разминал ноги и растирал лицо и уши. Мы съели почти весь паек и допили ром.

В полдень на станции началось оживление. Пушки вручную стали затаскивать по деревянным сходням на открытые товарные платформы; за ними последовали повозки. И только с наступлением сумерек опустилась мачта и солдаты стали сматывать антенны. Палатку, в которой располагалась радиостанция, свернули и станцию втащили в крытый товарный вагон.

Мы напряженно наблюдали за происходящим.

– Если они останутся на ночь, – прошептал Йозеф, – у нас появится шанс.

Быстро темнело. Подошел локомотив, заработали сцепщики вагонов.

– Похоже, они собираются уехать сегодня вечером. Нам надо действовать очень быстро. У тебя есть фонарь? – спросил Йозеф.

– Да.

– Рискнем?

– Д-да.

– Видишь, где пути поворачивают направо, вот там? – Для убедительности он указал рукой.

– Да.

– Видишь, поезд постепенно становится все длиннее, и они все дальше отходят от станции? Машинист из окна следит за сцепкой и ему некогда смотреть по сторонам. Ты сможешь быстро запрыгнуть в вагон и взять то, что надо, и выскочить? – быстро проговорил Йозеф.

На первый взгляд все казалось достаточно просто. Было уже темно, и только фонари стрелочников и яркий свет паровозной топки разрывали тьму. Мы оставили рюкзаки в укрытии под елями и поползли к тому месту, где рельсы изгибались вправо. Добравшись, сели передохнуть.

У меня учащенно билось сердце и кровь стучала в висках. Трясущимися руками я засунул охотничий нож в карман, где уже лежали фонарик, блокнот и карандаш. Я весь дрожал, но не от холода. Нужный вагон приблизился.

– Давай, – услышал я шепот Йозефа, и он подтолкнул меня вперед, – и помни – никаких следов! Жду тебя здесь.

Я впрыгнул в открытую дверь вагона, закрыл ее и включил фонарик. Поезд остановился, а затем двинулся обратно к станции. Я нашел четыре гайки-барашка на крышке передатчика, отвинтил их, снял панель, стал делать эскиз, подсвечивая себе, и тут обнаружил, что на внутренней стороне панели, которую я только что снял, имеется схема и инструкция. Я принялся поспешно копировать... скорее... еще скорее...

Тут поезд остановился у станционных построек, и я услышал русскую речь. Казалось, прошли часы, прежде чем состав опять пришел в движение. Я продолжил свое занятие. Через несколько минут все было готово. Я установил панель на место, закрутил гайки и спрятал блокнот в карман.

Я ждал, когда вагон подъедет к нужному месту и я смогу выпрыгнуть. Тут поезд остановился, дверь резко отодвинулась, в нее влетели какие-то инструменты, а следом запрыгнул человек в форме. Поезд тронулся.

Он не сразу заметил меня. Пока он сидел на полу, свесив ноги наружу, он и не подозревал о моем существовании, но когда включил фонарик, чтобы собрать брошенные инструменты, луч выхватил мои ноги. Луч полз все выше и добрался до моего лица.

– Ты кто такой? – удивленно спросил русский.

В ответ я направил на него свой фонарик и увидел руку, схватившуюся за кобуру.

Я пнул его ногой в тяжелом лыжном ботинке, и он упал навзничь. Поезд начал входить в поворот. Русский неожиданно сел. Схватив тяжелый ключ, я ударил его по голове его же инструментом. Он покачнулся и вывалился наружу. Я выпрыгнул из вагона. Поезд опять двигался к станции.

В этот момент я ничего не соображал. Йозеф был на месте.

– Он умер? – услышал я вопрос.

– Не знаю. Думаю, что умер.

– Лучше убедиться. Жди здесь, – сказал Йозеф и, согнувшись, побежал к лежащему человеку.

Состав возвращался. Йозеф подтащил неподвижное тело, уложил его на рельсах и вернулся ко мне. Поезд переехал тело и вновь вернулся к станции, а мы скрылись в лесу.

– Они решат, что с ним произошел несчастный случай, – заметил Йозеф пока мы доставали спрятанные рюкзаки. – А теперь давай двигаться обратно.

Всю ночь мы шли по снегу и к рассвету дошли до границы. Только днем нам удалось пересечь границу, поскольку мы сбились с пути и долго не могли найти место, заранее оговоренное с нашими пограничниками.

Я был сильно измотан, однако мне не дали отдохнуть до тех пор, пока я не показал записи капитану и не ответил на все его вопросы.

Глава 4

Получив двухнедельный отпуск, я провел его в Газеловке. Ходил на лыжах, охотился, обошел и объехал всех соседей. В общем, отдыхал в свое удовольствие. Когда пришло время возвращаться в Станислав, всем было ясно, что я не испытываю особого восторга по этому поводу.

– Ты не слишком-то любишь армию, сынок? – спросила мать.

– Армия – это дисциплина, а я ее ненавижу. Нельзя даже чихнуть, не спросив разрешения. Я бы предпочел быть штатским...

– Без профессии, без образования? Учеба в университете стоит дорого.

– Мой командир говорил что-то о своей идеи, связанной с военным образованием. Когда вернусь, все у него выясню.

Идея оказалась интересной. Служба радиоразведки нуждалась в технически грамотных офицерах и была готова обучать людей, уже имевших некоторый опыт в этой области, выводя их на уровень университетского стандарта. Если мне это подходит, меня освободят от дальнейшего прохождения службы и направят на работу в центр связи в Варшаве, где я буду работать на разведку, одновременно проходя университетский курс по специальности «радиосвязь». Я согласился и подписал необходимые документы.

К тому времени Антек переехал в Варшаву, и в течение двух лет, пока я набирался знаний и параллельно работал в центре связи, мы жили вместе. Я получил степень, и мне предложили штатное место «с продвижением по службе каждые пять лет, а в случае исключительных способностей и выдающихся заслуг – каждые три года». Перспектива год за годом работать в одном и том же здании, в одной и той же комнате, с одними и теми же людьми, ходить на работу по одному маршруту, приходить в одно и то же время была не для меня. Я не мог смириться с этим и отказался от назначения. Мне хотелось повидать мир. Самый простой путь, как мне казалось, – пойти плавать. Я стал радистом и несколько по-настоящему счастливых лет ходил на разных судах по многим морям, побывал во многих странах, стоял на якоре в различных портах. Это были беззаботные годы, когда я набирался опыта и новых впечатлений, годы странствий, оставившие только приятные воспоминания.

В начале июля 1939 года, возвращаясь из Средиземноморья, мы зашли в Антверпен, где консульский чиновник вручил мне официальное письмо. В нем говорилось:

«Второму лейтенанту запаса Стефану Газелу. По прибытии в Гдыню вам следует покинуть судно и вернуться в Варшаву, где надлежит явиться в ваш полк связи для получения дальнейших распоряжений».

Чиновник, знавший о содержании письма, сказал:

– Похоже на подготовку к мобилизации. Вы не единственный, кого вызывают. Собирают всех специалистов. Думаете, надвигается война?

– У меня нет никаких соображений по этому поводу, – признался я.

Из Антверпена нам приказали вернуться в Дюнкерк, где мы загрузили французские танки, а оттуда направились в Гдыню. Но пошли не как прежде, через Кильский канал, а через Скагеррак. Я получил приказ сообщать о любых передвижениях немецких военных кораблей. Напряжение росло и еще более усилилось, когда мы пришли в Гдыню; пока мы стояли под разгрузкой, док был оцеплен военными.

Я попрощался с товарищами на судне и с друзьями в Гдыне и ночным поездом уехал в Варшаву, куда прибыл утром следующего дня.

Первым делом я навестил Антека. За то время, что мы не виделись, он женился, и его жена Ядьзя ждала ребенка. Антек был всерьез обеспокоен.

– Не знаю, куда отправить жену, если начнется война. Ведь Варшаву будут бомбить.

– Думаешь, начнется война?

– Не знаю, но атмосфера напряженная. Идет призыв резервистов, ты – только один из многих, и немцы усиливают пропаганду против нас. Когда ты должен явиться в свой полк?

– Немного побуду у вас.

– Зайди ко мне попрощаться, если тебя отправят из Варшавы.

– Конечно. Хотя, я думаю, что меня вызвали на переподготовку.

Как я ошибался! Я понял это сразу же по прибытии в полк, располагавшийся в предместьях Варшавы. Здесь царила страшная суматоха. Резервисты, офицеры и рядовые в срочном порядке решали все насущные вопросы, связанные с обмундированием, снаряжением, продовольствием и назначением.

Когда я явился к командиру батальона, он с подозрением оглядел меня:

– Вы слишком молоды, чтобы командовать, Газел, но, кажется, вы прошли специальное обучение. Значит, так. Я дам вам двух кадровых сержантов, людей старой закалки, способных поддерживать дисциплину.

– Благодарю, пан майор.

– Вы примете командование ротой связи, моторизованной, оснащенной абсолютно новым оборудованием. В вашем распоряжении будет двадцать пять грузовиков и фургонов. Научите ваших людей обращаться с аппаратурой. Начните прямо сегодня.

– Есть, пан майор.

– И пусть держат рот на замке.

– Есть, пан майор.

– И никаких увольнений. Это касается и вас.

– Е-с-ть, пан майор.

Я был очень занят первые три недели августа: знакомился с подчиненными, изучал оборудование, проводил занятия. У меня почти не было времени, чтобы читать газеты или слушать радио. 22 августа Ядьзя устраивала вечер, и мне удалось добиться увольнительной, чтобы пойти в гости. Мое присутствие в военной форме повернуло беседу в привычное русло. Всех волновал один вопрос: будет ли война?

Мнения разделились. Большинство считало, что войны не будет. Тадеуш, приятель Антека, утверждал, что немцы не пойдут на риск. Если они развяжут войну, британцы на следующий день свернут им шею. «Вы же знаете, – заявил Тадеуш, – что заключено польско-британское соглашение. У Британии мощные военно-морские силы и воздушный флот».

Никто не вспомнил о Советской России, и никто, конечно, не знал, что в этот день, 22 августа 1939 года, Гитлер выступил перед командующими вермахта (об этом свидетельствуют документы Нюрнбергского процесса).

«1 сентября начнется нападение на Польшу, – заявил Гитлер. – Уничтожение Польши – наша первейшая задача. Даже если на Западе вспыхнет война, нашей первой задачей будет уничтожение Польши. Никакого милосердия. Будьте жестоки. Будьте безжалостны. Мы должны выйти к рекам Висла и Нарев. Учитывая наше военное превосходство, мы разгромим поляков. Мы должны разгромить все центры польского сопротивления. Наша цель – полное уничтожение Польши».

Естественно, мы ничего не знали об этом, и вечер у Ядьзи удался на славу.

Но уже на следующий день мой полк был приведен в состояние боевой готовности. Нам выдали боевые патроны, и командирам подразделений было объявлено, к каким армейским группам прикомандированы их подразделения. Моя рота направлялась в шестую армейскую группу, в юго-восточную Польшу. Ночью мы начали погрузку в вагоны.

Я позвонил Антеку, и он примчался, чтобы проводить меня. У нас было ничтожно мало времени, да и что мы могли сказать друг другу. Теперь мы понимали, что война неизбежна.

– Береги себя, Стефан, и пиши маме, – наставлял меня Антек. – Она слишком хорошо помнит последнюю войну и будет волноваться за тебя.

– Бедная мама! А что ты решил в отношении Ядьзи?

– Теперь уже слишком поздно что-то предпринимать. Мы остаемся в Варшаве.

Тут подошел ординарец.

– Если бы здесь была мама, – сказал Антек, – она бы нашла соответствующие случаю патриотические слова. У меня их нет. Береги себя, Стефан, не геройствуй. Вернись живым.

– Попытаюсь, Антек. Увидимся, когда все кончится. Ведь это не может долго продлиться, правда?

Время вышло. Я смотрел вслед Антеку. Уходя, он несколько раз обернулся. Его младший брат уходил на войну.

Глава 5

Ночью мы выехали из Варшавы на юго-восток Польши в Жешув. Через два дня были на месте. По ходу следования на запасных путях и железнодорожных станциях мы видели много поездов с солдатами. Мы были готовы к тому, что в любой момент могут появиться немецкие самолеты, и, даже когда заметили в небе свой самолет, на всякий случай ощетинились винтовками и пулеметами. Чем черт не шутит?!

Мы разбили лагерь в предместьях Жешува. Замаскировали передатчики и спрятали грузовики и фургоны в овраге. Люди разместились в палатках и в близлежащих домах. Штаб обосновался в городе, и туда протянули из лагеря телефонные линии. Запаслись продовольствием. Несколько дней все было спокойно, не считая ежедневных смотров, посещений высшего военного начальства и обрушившегося на нас вала инструкций.

В последнюю августовскую ночь 1939 года, собираясь лечь спать, я распорядился разбудить меня в шесть утра. Ординарцу не пришлось выполнить моего распоряжения. Примерно в пять утра 1 сентября сквозь сон я услышал звуки взрывов. Выскочив из палатки, столкнулся со своим сержантом.

– Началось, пан лейтенант. Началось! – закричал он.

– Глупости. Это просто учебная тревога.

– Если это так, то летчики сошли с ума. Они стреляют боевыми патронами! – кричал он, указывая в небо.

В прозрачном утреннем небе над Жешувом мы увидели серебристые самолеты. Их фюзеляжи сверкали на солнце, составляя контраст с клубами черного дыма, которые они оставляли за собой.

Вокруг нас собралась толпа людей, тревожно следящая за самолетами. Со стороны города доносились звуки тяжелых разрывов.

– Они бомбят город, пан лейтенант! – настаивал сержант, но я упорно не хотел в это верить.

– Не было объявления войны. Они не могли просто так начать войну! – упорствовал я.

И даже когда над центром города встал столб дыма и завыли сирены, оповещающие о воздушном нападении, мой мозг отказывался верить в происходящее. Зазвонил телефон: на линии был штаб.

– Нас бомбят немецкие самолеты. Немцы наступают по всей границе. Без объявления войны. В городе пожары, есть раненые и убитые. Это война.

Закончив разговор, я вышел из палатки и встретил вопросительный взгляд старшего сержанта.

– Началась война, сержант. Стройте людей.

Спустя несколько минут личный состав выстроился у моей палатки, и я собрался объявить им о начале войны. Но в этом уже не было необходимости. Двухмоторный самолет с явно различимой свастикой на бреющем полете пролетал над нашими головами, поливая свинцом все вокруг. Мы бросились на землю. Когда позже меня спрашивали, как я перемещался по югу Польши в начале осени 1939 года, я отвечал, что все зависело от длины прыжка. Да, да, я не оговорился, все зависело, как далеко я был от земли: просто стоял или выпрыгивал из мчащегося грузовика, чтобы лечь на землю, а затем заползти в укрытие, в то время как вражеский самолет сбрасывал бомбы или обрушивал ураганный огонь.

В это утро Жешув пережил еще два налета немецкой авиации, а потом до конца дня все было тихо. Из сообщений по радио мы узнали, что на всей польско-немецкой границе идут ожесточенные бои; часто звучали сводки о налетах на польские села и города. Мы предполагали, что это произойдет, но не знали когда, и были практически не готовы к обороне. Наше вооружение по сравнению с немецким не выдерживало никакой критики. Что мы могли противопоставить воздушной мощи противника, господствующего в небе над Польшей? Всего лишь несколько десятков истребителей[1].

Мои передатчики раскалились от напряженной работы. Взводы особого назначения поддерживали связь с армейской группой, передавая и получая информацию, определяя местонахождение и наводя самолеты с помощью радиолокационной станции. Другая группа занималась радиоперехватом. Пойманные немецкие сообщения пересылалась в штаб, в службу радиоразведки.

Война началась, но, несмотря на бомбежки и обстрелы, мы все еще не могли в это поверить.

Осознание случившегося пришло утром следующего дня. На рассвете немцы опять совершили воздушный налет на Жешув, и тысячи беженцев двинулись в восточном направлении по дороге, проходящей в нескольких сотнях метров от нашего расположения. Немецкие бомбардировщики, сбросив бомбы в гущу людей, заполонивших дороги, добивали оставшихся в живых из пулеметов. Потрясенные происходящим, чувствуя полную беспомощность, мы с ужасом наблюдали за дорогой из оврага, в котором находились наши замаскированные передатчики. Кто-то пытался стрелять из винтовки по самолетам со свастикой, кто-то грозил им кулаками. Когда самолеты улетели, мы выбежали на дорогу, чтобы оказать помощь.

В живых осталось всего несколько человек. С трудом встав на ноги, покачиваясь, они вдруг бросились бежать. Некоторые, беспомощно оглядываясь по сторонам, искали близких. Со всех сторон неслись стоны и крики о помощи. Дорога была усеяна трупами; некоторые превратились в бесформенную массу. Страшная смесь из разорванной плоти, человеческой и лошадиной, вещей, продуктов, сломанных телег, пропитанной кровью земли устилала дорогу.

Картина массового убийства потрясла меня до глубины души. Я почувствовал, что у меня подкашиваются ноги, и был вынужден сесть на край оврага. Меня трясло как в лихорадке. Немного придя в себя, я с трудом встал и понял, что надо действовать. Увидев руку, высовывающуюся из кучи развороченной бомбой земли, я наклонился, собрался с силами и, потянув, упал на спину. Тела не было; я вытянул одну руку. Это испытание оказалось мне не под силу; никогда еще мне не было так плохо.

В то утро немцы еще два раза бомбили Жешув. Люди в панике покидали город, но движение по дороге замедлилось. После первого налета телеги и машины с трудом двигались по изуродованной воронками от снарядов, устланной трупами дороге. Последний налет довершил картину массового убийства мирного населения.

Наступила ночь. Все было тихо, но я не мог заснуть, прокручивая в памяти страшные картины прошедшего дня. Тысячи беженцев, двигающихся в восточном направлении, сотни тел, захороненных в общей могиле у дороги, вызвали в моей памяти воспоминания детства: наши скитания, мать, крепко сжимающую мою руку всякий раз, когда до нас доносились орудийные залпы. Память услужливо возвращала меня в те годы. Стоило мне закрыть глаза, и перед мысленным взором возникла картина раннего детства. Мы все, Антек, Лида и я, растерянные, голодные, в постоянных поисках пищи, тепла и крова, сгрудились вокруг матери.

Что с мамой? Как она сейчас? Газеловка восточнее Кракова, а значит, теперь она на передней линии фронта. Находилась ли мать среди тысяч беженцев на дороге во время немецкой бомбежки? А может быть, она была среди тех, кто этой ночью шел мимо нашего лагеря, не подозревая, что ее малыш находится в нескольких сотнях метров от дороги? А может, ее изуродованное до неузнаваемости тело захоронили мои люди в общей могиле?

Ночь дала возможность передохнуть от бомбежек, но сон не шел. Лежа с открытыми глазами, я вновь и вновь повторял себе: «Это война, это война. Людей убивают. Меня тоже могут убить и похоронить в общей могиле. Буду ли я убит? Или этого удастся избежать? Не все ли равно немцам, жив я или мертв? Сколько людей умрет, пока закончится война? Неужели мы все умрем? Я не хочу умирать. Я хочу жить».

Я вспомнил лицо матери, вспыхнувшее болью и гневом, когда она смотрела на наш дом, уничтоженный врагами, ее сжатые до боли кулаки и слова клятвы, обращенные в пространство: «Я научу своих детей ненавидеть вас! Я научу их жить и убивать!»

«Интересно, – подумал я, – могу ли я сбить немецкий самолет из револьвера? В округе нет немцев. Фронт в Кракове».

Было еще темно, когда меня вызвали в штаб в Жешув. Пока я находился в штабе, прозвучал сигнал воздушной тревоги, но бомбардировки не было. Я получил шифры и вернулся в лагерь. Возвращаясь обратно мимо поста, я обратил внимание, что нет часового, который должен охранять лагерь и не пускать в него гражданских лиц. Оглядевшись, я увидел, что он лежит на земле, а рядом валяется винтовка.

– Часовой!

Молчание.

– Часовой!

Никакой реакции.

Я вышел из машины и подошел к лежащему на земле солдату. Стоило мне наклониться, как прозвучал выстрел и рядом со мной взлетел фонтанчик земли.

«Что это, черт возьми?! – Я перевернул часового и увидел у него на губах кровавую пену. – Ничего не понимаю. Что с ним? Что вообще происходит?»

Тут опять прозвучал выстрел, вспенив землю у меня под ногами.

– Какой идиот вздумал стрелять? – закричал я, непонятно к кому обращаясь.

В ответ прозвучали выстрелы, а затем залп из автомата, сопровождавшийся криком:

– Вниз, пан лейтенант! Ложитесь, а то вас убьют.

Кричал один из моих сержантов. Голос доносился из оврага, где были спрятаны наши транспортные средства.

Ничего не понимая, я, тем не менее, послушался сержанта, упал на землю и пополз к оврагу.

– Что происходит, сержант?

– Немецкие парашютисты, пан лейтенант. Судя по выстрелам, их около десятка. Пока вы были в штабе, их сбросили с самолета.

– Сколько наших убито?

– Восемь человек, пан лейтенант. Все, кто дежурил у передатчика. Их застали врасплох.

– А где сейчас немцы?

– Не знаю, пан лейтенант. Должно быть, в яблоневом саду. Слышите автоматные очереди оттуда? И на ферме стреляют. А двое там, – он махнул рукой в сторону, – но они мертвы. Мы убили их, когда они убегали.

– А где все наши?

– Кто-то в домах, пан лейтенант, кто-то в овраге, в палатках и под грузовиками. Немцы сразу же начинают стрелять, стоит только шевельнуться.

Напуганный выстрелами, мимо нас пробежал теленок, и тут же раздалась автоматная очередь. Немцы взяли нас в кольцо. Они стреляли с фермы, из стога сена, стоявшего в поле, и из расположенных поблизости домов. Вспыхнул и взорвался один из наших грузовиков – пули попали в бензобак. Огонь перекинулся на два соседних грузовика. Судя по выстрелам, кто-то из немцев залег в овраге.

– Они будут убирать нас одного за другим, если мы срочно что-нибудь не придумаем, – сказал сержант.

– Верно. Ползите по оврагу и передайте всем, чтобы были готовы через четверть часа броситься к домам. Дым от горящих грузовиков нам на руку – послужит прикрытием. Сначала очистим от них дома, а потом займемся остальными.

Сержант пополз по дну оврага. Я тоже пополз, но в другую сторону. У меня был только пистолет, но от него сейчас было не много толку, и я решил добыть винтовку убитого часового. Мне удалось взять винтовку и вернуться даже раньше назначенного времени.

Несмотря на яркий, солнечный день, я не видел ни одного немца. Они хорошо замаскировались, и только их выстрелы наводили меня на мысль, где они могут скрываться.

С другого конца оврага я услышал три револьверных выстрела – это был сигнал, что все готовы. Я ответил тремя выстрелами, выскочил на насыпь и побежал по открытому пространству к домам. Раздались выстрелы. Кто-то вскрикнул, и я увидел своих людей, бегущих к домам. Задыхаясь, я перепрыгнул через забор на задний двор и перекатился под стену дома. Просвистели две пули и впились в стену чуть выше моей головы. Я вскочил, забежал за угол дома, выбил ногой дверь и заскочил внутрь. Никого. Я бросился к лестнице и успел подняться на один пролет, когда почувствовал за собой какое-то движение. От удара по голове я потерял равновесие и свалился с лестницы. Комната поплыла у меня перед глазами, мир померк, и я потерял сознание.

Я пришел в себя. Меня окружали какие-то лица, но я смотрел на них словно сквозь толщу воды; их изображения расплывались и множились. Они двигали губами, но до меня не долетали звуки их голосов. Когда сознание полностью вернулось ко мне, я увидел нескольких женщин, склонившихся надо мной.

– Благодарите Бога, что остались живы, пан лейтенант! Я решила, что убила вас! – сказала одна из них.

– Почему вы ударили меня?

– Мама решила, что вы немец, – объяснила молодая девушка, – и ударила вас, когда вы поднимались по ступенькам. Очень больно?

– Вы почти час не приходили в сознание, – добавила другая.

– Сколько?! – вскричал я.

– Час.

– А что происходит снаружи?

– Должно быть, они перебили всех немцев, потому что выстрелы прекратились, и мы видели наших солдат, которые провели несколько пленных немцев к вашим грузовикам, – объяснила девушка, сказавшая, что я почти час лежал в обмороке.

С огромной шишкой на голове, еще не вполне пришедший в себя, я побрел к своей палатке. Уже никто не стрелял. Немецкие парашютисты были либо убиты, либо захвачены в плен.

– Мы решили, что вас убили, пан лейтенант, – сказал сержант. – Солдаты искали вас повсюду.

Я рассказал сержанту, что со мной приключилось, и поинтересовался относительно пленных.

– Мы захватили четверых, пан лейтенант. Не знаю, живы ли они еще. Мальчики хотели их убить.

– Введите их.

– Есть, пан лейтенант.

Когда к моей палатке подвели пленных немцев, я увидел, что они находятся в полном здравии и даже не получили никаких увечий.

– Сколько сбросили парашютистов? – спросил я ближайшего ко мне немца.

– Хайль Гитлер!

– С какого аэродрома вы вылетели? – спросил я второго.

– Хайль Гитлер! – прокричал он в ответ на мой вопрос и выкинул руку в нацистском приветствии.

– Может, расстрелять ублюдков, и дело с концом? – спросил сержант.

– И как вы себя будете после этого чувствовать?

– Но они убили четырнадцать наших парней и несколько мирных жителей.

– Они, безусловно, заслуживают смерти, но в штабе могут попытаться выбить из них хоть какую-то информацию. Так что препроводите их под конвоем в Жешув, – приказал я.

Неожиданно один из немцев закричал, с едва различимым иностранным акцентом, по-польски.

– Они никогда не заставят нас говорить! Никогда! Можете расстрелять нас, проклятые поляки! Мы все равно уничтожим вас! Вермахт покончит с вами. На земле не останется ни одного поляка! Мы...

Ему не удалось закончить фразу. Тяжелый кулак сержанта свалил немца с ног.

– Немедленно доставьте их в штаб, живыми! – заорал я. – Теперь я не могу ручаться за себя.

Пока один из сержантов занимался погрузкой пленных и охраны в грузовик, чтобы ехать в штаб в Жешув, другой доложил, что все дома и ферма осмотрены. Немцев нигде нет. Наши потери составили четырнадцать человек. Немцы потеряли восьмерых, а четверо были взяты в плен.

– Как они узнали о нашем расположении, пан лейтенант? Шпионы? – спросил сержант.

– Думаю, они засекли наши передатчики, сержант. Кстати, передатчики не пострадали?

– Один изрешетили пулями – он полностью вышел из строя. Да, а что делать с нашими погибшими солдатами, пан лейтенант?

– Похороните, сержант. Сделайте это как можно скорее, потому что нам, возможно, придется скоро сниматься с места.

– Есть, пан лейтенант.

Я пошел взглянуть на своих погибших солдат. Они лежали на земле в ряд, руки по швам, словно по стойке «смирно». Двоих смертельно ранило в голову; кровь из ран уже не текла. Остальные получили смертельные пули в разные части тела, и только красные пятна на форме указывали места поражения. В отдалении, наблюдая за солдатами, копавшими могилу, стояли плачущие женщины с детьми.

Я отошел и присел на бревно за сараем, чтобы собраться с мыслями. Отсюда мне была видна постепенно растущая куча земли, которую солдаты, выкапывающие могилу, выбрасывали на поверхность; самих солдат уже не было видно, и несколько женщин, которые обмывали лица погибших. Воду в ведрах они принесли с фермы.

Я обдумывал случившееся, прикидывал, что должен буду сказать во время похорон, когда неожиданно откуда-то из-за моей головы раздались автоматные очереди, и несколько женщин упали в могилу. Остальные бросились бежать.

Я мгновенно понял, что в сарае остался немец, который, вероятно, глубоко зарылся в сено, когда мои люди обшаривали окрестности. Теперь он вел беглый огонь через щель в сарае, расположенную чуть выше моей головы. Я уже осматривал сарай и знал, что в нем две двери: одна, довольно большая, в которую могла въехать телега, и вторая, поменьше, за углом, как раз напротив того места, где расположился стрелявший.

Почти вжимаясь в стену, я дополз до маленькой двери, лежа на земле, приоткрыл ее и вполз в сарай. Я лежал на земляном полу, а за невысокой перегородкой на тюках сена стоял немец и стрелял в бегущих по двору женщин. Я поднял револьвер и стал целиться в его силуэт, но мне мешала деревянная перегородка. Я передвинулся немного вправо и случайно уронил вилы. Немец повернулся, но я успел припасть к полу. Он сполз с тюка, собираясь найти источник шума, и я решительно выстрелил ему прямо в лицо. Он с грохотом упал на пол, а я продолжал стрелять, пока не использовал все патроны, хотя знал, что сразу убил его. Отбросив ставший бесполезным револьвер в сторону, я перевернул немца на спину. Я попал ему в голову и теперь смотрел, как из раны ручьем льется кровь.

Тут я заметил липкую от крови карту, торчащую у него из кармана, и нагнулся за ней. Это спасло меня, поскольку в это время на меня прыгнул сверху еще один немец, но он, видимо, не ожидал, что я нагнусь, и промахнулся. Револьвер был пуст, и, не долго думая, я схватил вилы и ткнул ему в живот, когда он бросился на меня. Он охнул и рухнул на пол. Я выдернул вилы и стал наносить ему удары ими до тех пор, пока он не перестал подавать признаков жизни. Тогда я опустился на пол рядом с ним, чувствуя смертельную усталость.

Мы похоронили наших людей вместе с женщинами, застреленными двумя немцами, с которыми я расправился. Затем, получив приказ двигаться в восточном направлении, мы снялись с места. Наша колонна – грузовики и фургоны с радиооборудованием и людьми – ехала по дорогам, забитым гражданским транспортом, машинами, телегами, детскими колясками (в некоторых сидели дети, некоторые были нагружены вещами, чемоданами) и тысячами беженцев.

День за днем почти три недели мы отступали на восток. Противник не давал нам покоя, обстреливая с воздуха, сбрасывая небольшие группы парашютистов. В царившем хаосе мы получали противоречивые приказы... или не получали вообще никаких.

17 сентября 1939 года мы вошли во Львов, где происходила перегруппировка наших южных армий. Я получил приказ разместить свою роту на Высоком Замке – отдельно стоящем холме, с которого был виден весь город. Именно здесь мои радисты получили первое сообщение о нашей победе в войне, когда в битве за город было уничтожено больше сотни немецких танков и бронемашин и немцы отступили на безопасное расстояние. Мы ликовали. Ходили слухи, что приземлился британский самолет с подкреплением и что британо-французская экспедиционная армия вошла в Балтийское море.

Но наше счастье длилось недолго. Немцы перешли в атаку, и, хотя им не удалось взять город, они вошли в северные предместья. Несколько дней продолжались тяжелые бои, в течение которых мои люди, не занятые работой на радиопередатчиках, отражали нападение немецкой пехоты, пытавшейся взять господствующую высоту. Немцы не смогли использовать танки, и нам удалось отбросить их с Высокого Замка.

Неожиданно немцы отступили в западном направлении, и в городе воцарилась непривычная тишина. Теперь в небе над городом стали появляться новые, незнакомые нам самолеты. Их эмблемой была не свастика, а серп и молот. Русские заключили с немцами сделку, договорившись поделить между собой Польшу, и занимались рекогносцировкой местности.

В то время мы, конечно, не владели точной информацией, а пользовались исключительно слухами. Нам все еще хотелось думать, что Англия и Франция не оставят нас в беде.

26 сентября мои радисты поймали радиосообщение. Оно велось на плохом польском языке, с сильным акцентом. В нем говорилось:

«Польские крестьяне и рабочие! Победоносная Советская армия, которая принесла свободу на советскую землю, идет освобождать вас от капиталистов и помещиков, под чьим игом вы находились в течение многих лет. Мы идем как освободители и друзья. Мы идем дать вам свободу! Мы – ваши друзья! Мы – ваши освободители! Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Советские самолеты сбросили на город миллионы листовок с текстом, переданным по радио, рискованно пролетая на уровне крыш.

Происходящее привело нас в полное замешательство. У нас не было связи с Варшавой и другими армейскими группами, раскиданными по стране. Немцы по собственной инициативе отошли от Львова. С военной точки зрения Польша потерпела поражение; мы узнали об этом из радиосообщений, полученных из-за границы. А теперь пришли русские.

Они пришли как друзья? Нам не верилось в это; мы слишком хорошо их знали. Но почему они не напали на нас? Что происходит? Кое-кто решил, что русские пришли, чтобы помочь нам в борьбе против немцев, но я категорически не соглашался с подобной версией. И все-таки зачем они пришли?

В два часа ночи в моей палатке зазвонил телефон, и дежурный офицер из штаба передал мне короткий приказ:

– Город сдается русским. Весь личный состав – офицеры и рядовые – могут свободно возвращаться домой. Уничтожьте всю аппаратуру. Уничтожьте все оборудование.

Я попытался добиться от него более полной информации, но он только добавил:

– Времени мало. Действуйте.

Сержант сильно побледнел, когда я зачитал ему полученный приказ.

– Все кончено, сержант, все кончено.

Мы собрали людей и объяснили им ситуацию. Все были ошеломлены. Но приказ есть приказ. Мы распределили оставшееся продовольствие и приступили к уничтожению передатчиков, грузовиков и фургонов – в общем, всей имевшейся в наличие техники. Мы почти закончили, когда на грузовике приехало первое подразделение русских. С оружием наперевес, но с улыбками на лицах, они приказали нам собраться в одном месте. Нам ничего не оставалось, как повиноваться.

– Где ваши офицеры? – спросил русский командир.

Я выступил вперед.

– Кто отдал приказ уничтожить оборудование?

– Я.

В полном молчании он подошел ко мне и потянулся к моему револьверу, в то время как двое его людей встали по обе стороны от меня. Я вынул револьвер из кобуры и отдал ему.

– Вы получите его... позже. А теперь следуйте за мной.

– Куда?

– В штаб. Не волнуйтесь, – добавил он с широкой улыбкой, – скоро вы будете свободны и сможете спокойно уйти. Простая формальность.

– А что будет с моими людьми? – с тревогой спросил я.

– Они тоже отправятся в штаб, только позже. Он подвел меня к грузовику. Все произошло так быстро, что я успел только помахать рукой на прощание.

– До свидания, пан лейтенант! – закричали мне вслед. – Удачи!

Глава 6

По пути в город и на улицах Львова мы встречали патрули, которые подсаживали в наш грузовик польских офицеров. Но вместо того чтобы направиться в центр Львова, мы выехали из города по одной из дорог, ведущих в восточном направлении.

– Куда вы нас везете? – спросили мы русского офицера.

– Скоро узнаете, – ответил он на этот раз без улыбки. – Не волнуйтесь.

Но как мы могли не волноваться. За нами ехал грузовик, на крыше которого был установлен пулемет. В скором времени мы догнали другие грузовики, в которых тоже ехали польские офицеры.

– Не нравится мне все это, – сказал сидящий рядом со мной капитан. – Не доверяю я этим азиатам.

Однако мой сосед слева был настроен более оптимистично.

– Вероятно, они будут нас агитировать, а потом отпустят, – заметил он.

– Пусть агитируют, против этого я не возражаю. Я больше боюсь их пуль, – откликнулся другой.

– Поживем – увидим. Возможно, они действительно пришли как друзья.

Но нам не пришлось долго ждать ответов на свои вопросы. Проехав несколько километров, мы были вынуждены остановиться из-за поломки одного из грузовиков. Наши охранники тут же спрыгнули на землю, держа оружие на изготовку.

– Любой, кто попытается бежать, будет расстрелян на месте! – объявил советский офицер.

Все стало ясно. Мы были заключенными.

Автоколонна остановилась в Винниках, в деревне, находившейся примерно в шестнадцати километрах к востоку от Львова. Восемь человек, и я в их числе, сошли с грузовика и в сопровождении охраны зашли на скотный двор. Мы наблюдали, как из свинарника выгоняли свиней, чтобы освободить место для нас. Один из польских офицеров попытался выразить протест, но удар прикладом заставил его замолчать. Делать нечего. Мы вползли в свинарник и попытались отыскать сухое место, и тут снаружи загремели выстрелы.

Боже милостивый! Они уже принялись расстреливать кого-то!

Все оказалось не так. Они стреляли по свиньям.

В свинарнике жутко воняло навозом. Нам не удалось найти ни одного сухого места, чтобы сесть, но и встать в полный рост мы тоже не могли, не позволяла высота свинарника. В щели между бревнами мы наблюдали за охраной. Солдаты резали свиней и были в прекрасном расположении духа.

Прошел примерно час. Мы уже не могли сидеть на корточках и сели на пол, в навоз. Через минуту не только брюки, но и нижнее белье полностью промокло.

Первым не выдержал капитан.

– Часовой! Часовой! – крикнул он.

Один из солдат подошел к свинарнику.

– Что надо?

– Вызовите командира! Немедленно вызовите вашего командира! – приказал капитан.

Часовой рассмеялся и отошел.

– Ты, чертов большевистский ублюдок! – заорал капитан.

Часовой развернулся, наставил винтовку на свинарник и прорычал:

– Ах ты, сукин сын! Проклятый капиталист!

Капитан прямо-таки рвался в бой, но мы все навалились на него, заставляя замолчать.

Мне трудно сказать, что больше причиняло страданий – жуткая вонь, которой пропитался каждый дюйм одежды, каждая клетка кожи, или унизительность положения, в котором мы оказались. Думаю, что и то и другое. Ночью кому-то удалось даже подремать, кто-то молился, а были и те, кто ругался до хрипоты.

Мы слышали, как ночью сменилась охрана. Рассвет, заглянувший в щели сарая, высветил восемь измученных, грязных, с красными от бессонницы глазами людей. Мы смотрели, как советские солдаты завтракали, отрезая огромные ломти хлеба, и вдыхали запах кофе, который умудрился перебить даже зловоние свинарника. Затем появилась машина, на которой приехал советский офицер, подтянутый, в великолепно сидящей на нем форме. Он вошел дом, ответив на приветствия присутствующих.

– Теперь, по крайней мере, дело сдвинется с места, – заметил один из нас.

Советский сержант в сопровождении двух солдат подошел к свинарнику и, сняв замок, открыл дверь.

– Каждый из вас должен назвать имя, ранг и подразделение, в котором служит, – объявил он.

Я был ближе всех к двери, и мое имя возглавило список. Когда все сообщили требуемые данные, сержант выкрикнул мое имя и скомандовал:

– Выходи! Выходи наружу! Ну!

Я был под охраной препровожден в дом. В комнате за столом с разложенными бумагами сидел советский офицер, недавно приехавший на машине.

– Какая от вас вонь! – Этими словами он встретил мое появление, скользнув равнодушным взглядом. Говорил он на хорошем польском языке.

– А чем я, черт возьми, могу пахнуть, если провел ночь в свинарнике? – взорвался я. – Духами?

– Но разве я вас туда поместил? – вежливо улыбаясь, спросил он.

– Тогда, по крайней мере, скажите своим людям, чтобы они разместили нас в нормальном помещении.

– Это не в моей власти, но я могу передать ваши пожелания начальнику караула, – вежливо ответил он.

– Нам не дают ни есть, ни пить.

– О, надо же. Об этом я ему тоже скажу, – пообещал офицер.

И только тут я понял, что он просто издевается надо мной.

– Не возражаете, если я приоткрою окно? От вас идет такой запах, сил нет терпеть, – брезгливо поморщился офицер и продолжил, повернувшись к охране: – Дайте лейтенанту стул.

Я с хлюпаньем (виной тому насквозь промокшие брюки) опустился на стул.

– Теперь давайте перейдем к делу. Кто вы по профессии, чем занимались до армии?

– Я был офицером торгового флота, – ответил я.

– А до этого?

– Государственным служащим.

– А еще раньше?

– Студентом, юношей, ребенком и младенцем! Вы удовлетворены? – проорал я.

– Вполне, – ответил он, все еще вежливо улыбаясь. – Но зачем же так сердиться? Ведь вы прекрасно понимаете, что это пустая формальность.

– Когда меня освободят?

– Когда будет покончено с формальностями. Это не займет много времени, – спокойно ответил он.

В сопровождении конвоя я вернулся в свинарник, и на допрос был взят другой офицер. Я передал собратьям по несчастью весь разговор с советским офицером, и они засыпали меня вопросами.

– Он говорит по-польски?

– Да, причем почти без акцента, – ответил я.

– Вы высказали жалобы?

– Конечно, я все ему высказал.

– И что он ответил?

– Я уже говорил вам. Он сказал, что мы тут не задержимся.

После того как всех допросили, мы попытались проанализировать сложившуюся ситуацию. Как будут развиваться дальнейшие события? По этому вопросу нам не удалось прийти к общему мнению. Среди нас был майор, который довольно хорошо знал русских; он был в русском плену в 1920 году. Однако и он не отважился дать точный прогноз.

– Насколько мне известно, они или сразу же расстреливают, или пытаются склонить на свою сторону, – сказал он. – Они нас не расстреляли, и это внушает надежду.

– Не понимаю, почему они должны нас расстрелять? Мы же не воюем против них! – раздался удивленный голос.

– Вам никогда их не понять. Они могут расстрелять вас за то, что вы офицер, или помещик, или капиталист, или просто за то, что вы поляк. Они называли нас «контрреволюционерами» в прошлую войну, – ответил майор.

Воцарилась тишина.

– Интересно, как долго мы просидим в этой грязи? – разорвал тишину чей-то недовольный голос.

Мы вытерпели четыре дня, а потом нашему терпению пришел конец. Когда советский комиссар (теперь мы знали, кем был офицер, беседовавший с нами) приехал утром, чтобы продолжить допросы, мы подняли бунт. Он позволил нам вычистить свинарник и настелить сухой соломы. Какое это было блаженство!

Шесть дней продолжались допросы. Утром комиссар приезжал на машине, нас по очереди под охраной проводили к нему в комнату, мы отвечали на вопросы о прошлой жизни, а он сверял их с ответами, которые мы давали на предыдущем допросе. Он вел себя вежливо и иногда даже предлагал покурить. Нас ежедневно кормили и давали горячий кофе. Но на все наши требования относительно освобождения он неизменно давал ответ: «После того как будет покончено с формальностями. Это не займет много времени».

На шестой день, когда меня привели на допрос, комиссар повел себя несколько иначе.

– Ваш случай рассматривался в штабе. Читайте, – сказал он, бросив мне несколько машинописных листов.

Это было обвинительное заключение, в котором говорилось, что я действовал вопреки интересам «дружеской Советской армии», подстрекал своих подчиненных уничтожать военную аппаратуру, которая должна была быть передана в целости и сохранности в руки советских военных представителей. Далее следовало, что я действовал как «реакционер», осуществляя враждебные действия против Советского Союза.

– Вы признаете себя виновным? – спросил он, когда я закончил читать документ.

– Конечно нет! Что касается аппаратуры...

– Даю вам день на размышления, – прервал он меня. – В противном случае мы примем свои меры.

Остальным польским офицерам были выдвинуты аналогичные обвинения. Мы обсудили новые обстоятельства, и впервые была высказана мысль о побеге. Однако майор был категорически против подобной идеи.

– Они, вероятно, хотят сделать нам предложение и таким способом пытаются оказать на нас давление, – предположил он.

– Какое предложение?

– Работать на них. Вероятно, они уже подумывают о формировании польской армии, армии польских коммунистов. Если все так, как я думаю, то я первым приму их предложение, – заявил майор.

– Вы, пан майор? – удивленно вскричал один из нас.

– Ну да, я, – спокойно ответил майор. – Оттуда будет намного проще сбежать, чем отсюда, где нас стерегут день и ночь.

Однако никаких предложений не поступило. Допросы, последовавшие на седьмой и восьмой день, проходили по новой схеме. Когда меня привели к комиссару, он резко спросил:

– Признаете себя виновным?

– Нет, не признаю, – так же резко ответил я. Повернувшись к охранникам, которые привели меня на допрос, он сказал:

– Попытайтесь убедить его, – и повернулся ко мне спиной.

Один из солдат ударил меня в грудь прикладом. Когда от удара я откинулся назад, второй сильным пинком вернул мне равновесие. Затем опять удар и пинок.

– Вы признаете себя виновным? – спросил комиссар, не повернув головы.

– Нет, не признаю. Вы чертовы сукины дети! Вы больше...

От удара прикладом в зубы я упал и потерял сознание. Когда я пришел в себя, комиссар, с отвращением глядя на мое окровавленное лицо, приказал охране отвести меня обратно в свинарник.

– Не выношу вида крови, – сказал он мне вслед.

Закрывая за мной дверь сарая, солдат, ударивший меня в лицо, дал мне папиросу.

– Чего ж ты такой глупый, – дружелюбно проговорил он. – Почему не сказал, что виноват? Мне бы тогда не пришлось тебя бить. Мы все равно вас расстреляем, так зачем мучиться?

– Расстреляете нас, но почему? – пробормотал я разбитыми в кровь губами.

– Приказ, дурачок. Ничего не поделаешь, приказы надо выполнять, – улыбаясь, ответил он.

В этот день после допросов все вернулись в свинарник избитыми. На девятый день нас избили так жестоко, что некоторых принесли после допроса: сами они не могли идти. В тот вечер, когда комиссар уехал, дружески настроенный ко мне охранник протолкнул через щель в свинарнике несколько папирос. Мы были поражены. Он был одним из тех, кто особенно жестоко избивал нас во время допросов.

– К чему бы такое великодушие? – задал вопрос один из нас.

– Хочу, чтоб вы побаловались напоследок. Сегодня ваша последняя ночь, – ответил солдат.

– Что вы имеете в виду? Вы хотите сказать, что утром нас выпустят?

Солдат расхохотался.

– Да, да! Вы будете абсолютно свободны. Свободны от волнений и допросов, свободны «вернуться к своему Богу», – процитировал он и, ударив себя в грудь, с гордостью добавил: – Видите, я все знаю о вас, реакционерах, и о ваших богах. Советские солдаты люди культурные. Вы будете молиться? – Все это он проговорил нам в щель между бревнами.

В свинарнике повисла тишина.

– Давайте! Молитесь! – вдруг заорал он. – Молитесь, потому что завтра вас расстреляют!

Он с любопытством смотрел на нас в щель, ожидая увидеть реакцию на свои слова.

Мы молчали.

Мы были ошеломлены. Мы были не в состоянии ни двигаться, ни говорить. С разочарованным видом он отошел от сарая.

Какое-то время мы просидели не проронив ни звука.

– Я не собираюсь ждать, пока меня зарежут, словно свинью! Я хочу рискнуть! – вскричал капитан, нарушив нависшее молчание.

– Заткнись, дурак! Хочешь, чтобы они тебя услышали? – прикрикнули на него.

– Думаете, они действительно собираются расстрелять нас, пан майор? – спросил я.

– Боюсь, что да, – ответил он. – Я не испытываю желания молиться. А вы?

– Так давайте действовать, – подключился к разговору капитан, – причем срочно. У нас слишком мало времени.

– Давайте, давайте. Пробейте головой бревна, – посоветовал голос из темноты. – Может, вы пробьете для нас отверстие в стене, и мы сможем убежать.

– Правильно! – вскричал капитан. – Вот что мы должны делать!

К тому времени стемнело. Мы собрались в углу свинарника и стали обсуждать варианты спасения. В этой кромешной тьме мы не видели друг друга и различали говоривших только по голосам.

– Мы – голоса, звучащие в темноте, – довольно точно заметил кто-то.

– Кто нас услышит?

– Ублюдки за стенкой, если будем говорить слишком громко, – последовал ответ.

Мы уже десять дней провели в свинарнике, в течение которых нас ежедневно водили на допрос, а потому знали, что нас охраняет один солдат с винтовкой. Порой их было двое. Они сменялись каждые шесть часов. Сменившиеся охранники находились в доме. Иногда кто-нибудь из них выходил из дома, чтобы поболтать с охранником, стоявшим у дверей свинарника.

Свинарник являлся пристройкой большого сарая и был сделан из крепких бревен, в том числе и пол. Это была своеобразная защита от свиней, имевших дурную привычку рыть землю. Ферма находилась недалеко от дороги. За ней было поле, засаженное капустой, а дальше небольшой лес.

После недолгого совещания мы пришли к выводу, что у нас есть две реальные возможности вырваться на волю. Для этого надо выворотить бревно из пола, протаранить им дверь и стремглав выскочить на волю или сделать подкоп и, дождавшись момента, когда охранник потеряет бдительность, выбраться из свинарника. Мы уже заметили, что охранники частенько сидели у стенки сарая, положив винтовку на колени, а иногда и на землю рядом с собой.

Решили делать подкоп. В этом случае, как мы считали, появлялось больше шансов на успех.

Очистив пол от соломы, мы нашли два относительно тонких бревна, между которыми было довольно большое пространство, в которое можно было достаточно глубоко просунуть руку. Первая попытка окончилась неудачей. Когда мы стали вытаскивать бревно, то раздавшийся скрип от трения бревен заставил насторожиться охранника, расхаживавшего вдоль свинарника. Он остановился у двери и прислушался.

– Пусть кто-нибудь споет. Давайте, начинайте, – быстро проговорил кто-то.

– Кто умеет петь? Ну, скорее, – поддержал его другой.

– Лучше всего спеть гимн, он заглушит шум, – стал убеждать первый.

Кто-то запел, и постепенно его поддержали остальные. Мы пропели весь гимн до конца.

– А теперь литанию. Поют все! – послышался новый приказ.

Из свинарника в ночь полетели слова литании, спетой многими из нас страстно и, без сомнения, искренне.

На звуки пения из дома вышли несколько советских солдат. Постояв какое-то время, они вернулись в дом.

– О, реакционеры молятся, – услышали мы знакомый голос. – Вот дураки!

Наконец нам удалось сдвинуть бревна, и мы начали копать землю голыми руками. Продолжая петь, мы быстро сняли верхний слой земли, пропитанный не только мочой свиней, но и нашей (ведь мы прожили в свинарнике уже десять дней!), углубившись примерно на полметра.

Дальше лежал слой камней, наверняка положенный строителями в качестве дренажа. Мы вытаскивали камни и пели. Потом опять пошла земля, которая начала собираться в подкопе. В темноте раздавались звуки пения, тихие проклятия из лаза и одиночные всплески, когда комья земли выскальзывали из рук и падали в лужу, образовавшуюся на дне подкопа. Мы горячо верили, что эти звуки заглушаются нашим пением.

Выкопанную землю, камни и навоз мы сложили в углу свинарника, а на случай, если излишне любопытный охранник решит посветить внутрь фонариком, приготовили солому, чтобы накрыть эту кучу и вход в лаз.

Мы прикинули, что примерно часа в три утра нам удастся практически закончить всю работу; до поверхности останется пять сантиметров утрамбованной земли. Мы планировали вытащить ее в последний момент, когда охранник, утомившись от непрерывного хождения, присядет отдохнуть у сарая. А пока мы, усталые, грязные, провонявшие навозом, сидели в ожидании, ни на минуту не прекращая пения.

Все мы были напряжены до предела. Майор предложил тянуть жребий. В темноте семь рук потянулись за соломинками, зажатыми в его руке. Затем мы сравнили вытянутые соломинки на ощупь. Самая короткая оказалась у меня.

– Лейтенант, вы полезете первым через подкоп, – объявил майор. – Остальные – в зависимости от длины соломинок. Предлагаю не прекращать пения. Выйдя на поверхность, не бегите. Попытайтесь укрыться в лесу. Если повезет, нам всем удастся сбежать.

– А что, если они заметят или услышат нас?

– Тогда бегите со всех ног, – посоветовал он. – Да сопутствует нам удача!

Мы выстроились согласно брошенному жребию, и тут кто-то прошептал:

– Тихо! Слышите? Охранник перестал ходить.

Мы стали вслушиваться. Действительно, шагов не было слышно.

В каком месте он остановился, было совершенно непонятно.

Небо на востоке начало светлеть, но как мы ни вглядывались через щели свинарника, мы не видели солдата и не могли понять, сидит ли он на своем обычном месте у стенки сарая.

– Где он, черт побери? – прошептал майор.

– Может, ушел в дом, – предположил кто-то.

– А может, зашел за угол облегчиться?

Мы выждали минут пятнадцать, но так и не поняли, где охранник. Становилось все светлее. Я дрожал мелкой дрожью, но не от холода.

– Мы больше не можем ждать. Идите, – прошептал мне майор.

Я вполз в полный мочи лаз и принялся скрести оставшуюся землю. Из свинарника до меня доносились звуки песни. Время от времени я слышал, как мои товарищи убирали сброшенную мною землю. Снаружи не доносилось ни звука.

Минут через десять я прошептал вниз:

– Все готово. Отверстие вполне достаточное. Я могу идти.

Дюйм за дюймом я пролезал в отверстие, стараясь производить как можно меньше шума. За спиной я почувствовал, как оставшиеся внизу оттаскивают землю.

Еще минута – и я смог протиснуть голову, следом руку, плечи, а потом и вторую руку. Я стер с лица грязь, протер глаза и, осмотревшись вокруг, увидел охранника, сидевшего у стены свинарника в шаге от меня. Он спал, положив винтовку с примкнутым штыком на колени.

Моей первой мыслью было нырнуть обратно в лаз. Но ползущий за мной человек, увидев дневной свет, протолкнул меня вверх. Использовав его плечи в качестве ступеньки, я начал вылезать на поверхность, не сводя глаз с охранника. Шум, еле слышный, тем не менее разбудил нашего сторожа. Он непонимающе огляделся, прежде чем понял, что происходит что-то странное. Этого времени мне хватило, чтобы выбраться из лаза и схватить его за горло. Я со всей силой, на какую был только способен, сжал пальцы на его шее. С выпученными глазами, пытаясь протянуть ко мне руки, он бессмысленно открывал и закрывал рот, не в состоянии произнести ни звука. Я чувствовал под моими пальцами напрягшуюся шею. Руками он пытался дотянуться до моего горла. Мы упали на землю. Он лежал на мне, но уже почти не мог двигать руками. Подергавшись несколько мгновений, он неожиданно затих. Человек, появившийся после меня из лаза, взял винтовку и вонзил штык в обмякшее тело охранника. Я поспешно вскочил на ноги.

В доме наверняка услышали шум, потому что резко распахнулась дверь, и во двор высыпали солдаты.

– Бежим! Скорее! – прокричал мне капитан.

Мы перепрыгнули через низкий заборчик, отделявший ферму от капустных грядок; капитан с винтовкой в руке. Сзади раздались выстрелы. Мы нырнули за кучу навоза и оттуда увидели, как еще двое наших товарищей выбрались из лаза. Один из солдат бросился к ним, стреляя из пистолета. Капитан прицелился, выстрелил и уложил солдата. Еще двое пленников вылезли на поверхность и побежали в нашу сторону. Капитану удалось застрелить еще двоих солдат, выбежавших на шум во двор. Уже почти все наши выбрались из свинарника, когда один из беглецов вдруг медленно осел на землю, сраженный пулеметной очередью. Двое других добежали до дороги и скрылись из виду. Тут мы услышали шум двигающегося по дороге грузовика. Взвизгнули тормоза, и грузовик остановился у фермы. Одновременно вскочив, мы бросились через поле к лесу. Вокруг нас свистели пули, вспарывая белые капустные кочаны.

Я бежал, как никогда до этого не бегал; горло перехватило, легким, казалось, не хватало воздуха. Я задыхался. Честно говоря, я плохо бегал, но ноги сами несли меня по земле, по канавам и бороздам, все ближе и ближе к лесу. Над головой свистели пули, и впервые с начала войны я понял, что меня могут убить. Я все еще по инерции перебирал ногами, когда почувствовал, что пуля вонзилась мне в спину. Пот заливал лицо, изо рта сочилась кровь. Я уже ничего не видел и не соображал, чувствуя, что больше не выдержу этого безумного бега. Какой смысл убегать, если знаешь, что тебя уже подстрелили и ты все равно умрешь?

Но, не соглашаясь с моим мнением, ноги несли меня к лесу. Добежав, я рухнул на землю в полубессознательном состоянии. Запыхавшийся капитан стал трясти меня за плечо:

– Вставай! Сейчас же вставай!

Я приподнялся, но тут же упал. Капитан сам едва дышал и не мог помочь мне. Я попытался заговорить, но только закашлялся, захлебываясь кровью.

– Тебя ранили? – спросил капитан.

– Да, попали в спину, – прошептал я, почувствовав, что теряю сознание.

Я пришел в себя оттого, что он тряс меня и хлопал по щекам.

– Очнись! Ну очнись же! Ты не умрешь! С тобой все хорошо! Нам надо бежать!

Ему потребовалась пара минут, чтобы убедить меня в том, что я жив и здоров. В меня не попали; просто я не выдержал безумного напряжения, и у меня горлом пошла кровь.

По счастью, солдаты не стали преследовать нас в лесу. Немного передохнув, мы двинулись дальше. На протяжении войны всякий раз, когда я попадал под обстрел, – будь то на земле, в море или во время налетов вражеской авиации, – я почему-то всегда думал, что если буду убит, то обязательно пулей в спину.

Мы не представляли, кому удалось убежать из свинарника. Вроде двое или трое бежали к лесу, но вот удалось ли им остаться в живых? Кричать было слишком опасно. Мы с осторожностью передвигались по лесу, с тревогой прислушиваясь к звукам, и ныряли в кусты, даже заслышав хлопанье птичьих крыльев. Кто знает, может, она летит к своим птенцам, а может, ее спугнули люди.

К полудню мы отошли от свинарника в Винниках примерно на шестнадцать километров. Пробирались по лесу, переходили вброд реки, ползли по полям и, наконец, вышли к дороге, по которой вполне могли ездить русские.

Солнце стояло высоко. Стало жарко, и мы решили сделать привал у маленькой лесной речушки, чтобы помыться и постирать форму. Разложив одежду для просушки, мы с наслаждением растянулись на траве под теплыми солнечными лучами и стали строить планы относительно ближайшего будущего.

– Для начала предлагаю представиться. Меня зовут Рышард, – сказал капитан.

– А меня Стефан, – откликнулся я.

– Прошу прощения, что одет не по форме, – с насмешливой улыбкой сказал капитан, – но вы же знаете – непредвиденные обстоятельства. Не мне вам объяснять.

– Как не знать. Хочу вас поблагодарить, что вы помогли мне справиться с тем русским у сарая. Я боялся, что ему, в конце концов, удастся добраться до моего горла.

Рышард немного помолчал, перевернулся на спину и, глядя в голубое небо, сказал:

– Боже мой, нет ничего лучше, чем остаться в живых!

Мы понимали, что до Варшавы нам придется идти не меньше трехсот двадцати километров. У нас не было ни продовольствия, ни денег, ни оружия, а русские отобрали у нас даже часы и запонки. Мы не знали, какая часть страны занята советскими, а какая немецкими войсками и существуют ли еще какие-нибудь польские армии, сражающиеся с врагом. Весьма проблематично было пройти триста двадцать километров по стране, оккупированной двумя вражескими армиями. Но зато мы были живы, а не это ли самое главное?!

Оставшуюся часть дня мы провели в лесу, загорая и собирая ягоды. Ночь застала нас в пути. Мы двинулись в северном направлении, миновали Буг и следующим утром вышли недалеко от Сапезанки. Город горел, из рощи нам были видны советские танки, проезжавшие с грохотом по улицам. Слышались отдельные выстрелы и автоматные очереди.

Я рассказал Рышарду о детских воспоминаниях, связанных с Сапезанкой.

– Тебе не кажется, что с тех пор большевики не изменились? – заметил капитан.

Весь день мы отсыпались под теплыми лучами солнца, и наш покой нарушало только громкое урчание собственных пустых желудков. Вечером, когда совсем стемнело, мы подошли к стоявшему на отшибе дому. Он был пуст, и в нем царил полнейший беспорядок. Мы быстро сняли две наволочки с подушек и положили в каждую из них по буханке хлеба, соль, спички, нож и чашки. Еще мы прихватили пару пледов.

Задумчиво посмотрев на кровать, я сказал:

– Как было бы замечательно поспать в кровати, да, Рышард?

– И на следующее утро проснуться в свинарнике? – съязвил он.

Возвращаясь в рощу, мы случайно натолкнулись на курятник, в котором, как это ни странно, на насестах сидели куры. Мы схватили по курице, свернули им шеи и положили к остальным трофеям, добытым в пустом доме. Теперь мы были готовы шагать в ночь. Пройдя несколько миль, мы подошли к оврагу, разожгли костер и изжарили на нем одну курицу. Не скажу, что получилось вкусно. Честно говоря, запах от нее шел просто отвратительный. Мы так хотели есть, что в спешке забыли ее выпотрошить, просто обмазали неощипанную курицу грязью из речки и опалили ее над костром. Вместе с грязью отошли перья и кожа, обнажив нежное мясо. Но мясо было с душком. Несмотря на это, мы обглодали все косточки. Теперь на сытый желудок мы были готовы к подвигам и не мешкая двинулись в путь.

Днем мы отсыпались в поле или в лесу, а шли по ночам, в стороне от дорог и железнодорожных путей, обходя деревни, из опасения встретить русских или немцев.

8 октября, на третий день после побега из Винников, мы расположились в лесу недалеко от города Томашув-Любельски. Съели оставшуюся курицу, легли и заснули.

Трудно сказать, сколько я проспал. Разбудили меня горячие солнечные лучи. Было жарко, и я, не открывая глаз, перекатился в тень и лег на спину. Я поднял руки, чтобы заложить их за голову, и коснулся чего-то мягкого, покрытого шерстью. Резко открыв глаза, я увидел над собой живот лошади и ноги в стременах. «Большевистская конница!» – молнией пронеслось у меня в голове.

Но тут раздался голос, обратившийся ко мне по-польски:

– Что вы пытаетесь сделать, подоить мою лошадь?

Я нехотя поднялся и увидел наездника в польской форме, который смотрел на меня с ехидной улыбкой. Рядом с ним было еще четыре всадника, разглядывающих меня с нескрываемым интересом.

– Мы наблюдаем за вами уже несколько минут. Вы крепко спите, – заметил один из них.

– Мы сбежали от русских, – объяснил я, – и уже три ночи идем из Винников.

Рышард продолжал крепко спать, не подозревая о том, что происходит вокруг.

– Ваш спутник ранен?

– Нет, просто смертельно устал. Что происходит? Кто вы? – в ответ спросил я.

– Я – майор кавалерии, – объяснил он.

Он и его люди – это все, что осталось от кавалерийского полка, который был почти полностью уничтожен в схватке с немецкими танками. Их осталось около шестидесяти человек. Они разбили в лесу лагерь, а эти пятеро патрулировали как раз ту часть леса, где мы решили отдохнуть.

– Объясните, что сейчас происходит? Идет ли война? – спросил я майора.

Война закончилась. Немцы в Варшаве, в Кракове, повсюду. Русские заняли восточную часть страны.

– Получается, что нам всем конец?

– Только не нам. Мы продолжаем бороться и будем бороться до конца!

Тут я увидел, что Рышард открыл глаза и в недоумении огляделся. Наверное, ему показалось, что это сон. Убедившись, что все происходит на самом деле, он спросил:

– Нет ли у вас какой-нибудь еды? За последние три дня мы съели только одну курицу.

– Так вам еще повезло. Всю последнюю неделю мы питались исключительно кониной, – ответил майор.

Мы пошли вслед за ними в лесной лагерь. Здесь царила привычная воинская дисциплина, стояли часовые, отдавалась честь. Мы по всей форме доложились подполковнику.

– Вы умеете скакать верхом, господа? – был его первый вопрос.

– Да, пан полковник, – ответили мы с Рышардом.

– Вы получите лошадей. Можете взять их, но вы вольны либо присоединиться к нам, либо продолжать путь дальше. Что вы решаете?

– Я в вашем распоряжении, пан полковник, – ответил Рышард.

Я подтвердил слова Рышарда.

– Благодарю, господа. Можете садиться.

Нас пригласили за стол. Обед состоял из миски супа, в котором плавали куски конины, овощи, картошка и приправы. Мы ели, наслаждаясь горячим супом и солнечным днем. После еды майор подвел нас к лошадям.

Лошади, чистые, ухоженные, были привязаны к деревьям.

– Чем же вы их кормите? – спросил я майора.

– Обычным кормом. Его нам по ночам приносят крестьяне.

Мне досталась гнедая кобыла, высотой около ста шестидесяти сантиметров. Слева на шее у нее была марлевая повязка.

– Получила неглубокое ранение, – объяснил майор. – Ничего серьезного. Рана ее не беспокоит. Будьте аккуратнее с поводьями. Ее кличка Ведьма, но она хорошая девочка. К тому же отлично скачет.

К седлу Ведьмы была прикреплена длинная кавалерийская сабля. Я вытянул ее из ножен и взвесил в руке.

– Умеете ею пользоваться, лейтенант? – поинтересовался майор.

– Пользовался, но очень давно, – ответил я. – Во время воинской учебы у нас были уроки фехтования.

– А верхом на лошади с саблей?

– К сожалению, мы тренировались только на чучелах. Так что у меня почти нет такого опыта, – признался я.

– Ну, какой-то опыт у вас есть. Скоро он вам потребуется. Учтите, Ведьме не понравится, если вы отрубите ей уши.

Мы с Рышардом оседлали лошадей, вскочили в седло и выехали вслед за майором на поляну. Там сержант продемонстрировал нам основные удары саблей, и мы доставили немало веселых минут майору, пытаясь подражать действиям сержанта.

– Ладно, достаточно, – сказал он спустя полчаса. – Я понял, что вам никогда не быть кавалеристами. Но вы прекрасно сможете рубить головы немцам.

Я все еще не мог поверить в происходящее. Мы тренировались на лесной поляне, словно находились на маневрах, и это в то время, когда мы проиграли страшную войну. Слова майора, что «скоро» нам потребуется умение пользоваться саблей, показались мне совершенно нереальными.

На самом деле все было вполне реально. Патрули, объезжавшие округу, приносили известия, полученные у крестьян, о передвижении немецких частей. В середине ночи мы все вскочили на лошадей. Разделившись на две группы, мы двинулись через лес к дороге и остановились примерно в трехстах метрах от нее. Мы спешились, расседлали и накормили лошадей. Затем подкрепились уже знакомым нам супом из конины с овощами.

Я оказался в группе майора, который после еды объяснил нам задачу:

– Сейчас полковник со своей группой должен быть в роще, находящейся вон на том холме, примерно в полукилометре от дороги. План простой. Полковник отправит патруль наблюдать за дорогой из Томашува. Увидев подходящую цель, движущуюся из города, патруль выпустит зеленую ракету. После этого сигнала двое наших должны будут повалить два телеграфных столба, чтобы они перегородили дорогу. Когда немцы поравняются с той группой деревьев, – он показал рукой, каких именно, – мы бросимся в атаку, а люди полковника в это время отрежут им пути отступления. Таким образом, они окажутся в западне, и мы сможем их уничтожить.

Все сказанное очень напоминало маневры мирного времени и казалось весьма далеким от реальности. Похоже, он прочитал наши мысли.

– У немцев наверняка будут автоматы. У нас их нет. Но в этом деле важен элемент неожиданности. Вот этим мы и воспользуемся. Мы должны молниеносно пересечь жнивье и выскочить на дорогу. Все решает скорость. Каждый из вас должен мгновенно выбрать среди немцев добычу. Отход проиграет труба. Все встречаемся на биваке. Немцы не станут преследовать нас в лесу. Вопросы есть? – Вопросов не было. – Тогда дайте отдохнуть лошадям. У нас будет достаточно времени, чтобы после сигнала зеленой ракеты оседлать лошадей. Можете покурить.

Вставало солнце, и, когда мы с Рышардом подошли расседлать лошадей, над ними поднялся рой мух.

– Ну что ж, Стефан, у тебя есть шанс покрыть себя славой, – насмешливо сказал Рышард.

– Или быть изрешеченным, как сито, немецкими автоматчиками, да? – в тон ему ответил я.

Немного подумав, он признался:

– Я тоже не чувствую себя героем. Никакой я не кавалерист, могу даже упасть с лошади, когда буду перескакивать канаву. Да, была бы у нас пара автоматов, тогда бы мы оставили от немцев мокрое место.

– А как ты собираешься действовать саблей? – спросил я.

– Буду бить по голове. Или по шее, если на немце будет стальной шлем.

За все утро по дороге проехал немецкий мотоциклист и один грузовик. На протяжении нескольких часов на дороге не появилось ни единой живой души. Примерно в час дня, когда мы доедали суп, наблюдатель закричал:

– Зеленая ракета! Пан майор, зеленая ракета!

Мы быстро оседлали лошадей и вскочили в седло.

Майор проехал вдоль строя, держа в правой руке поводья и подбоченясь левой.

– Подтяните подпругу! – скомандовал он. – Приготовьтесь! Теперь следуйте за мной, шагом!

Он направился к опушке леса. Мы рассредоточились за деревьями и застыли в ожидании.

Возбуждение наездников передалось лошадям, и они начали нервно переступать ногами, натягивать уздечки. Моя Ведьма вела себя неспокойно: выгибала дугой шею и била копытом. Я тоже сильно волновался, чувствовал, как по спине струится пот.

Наконец мы увидели вдалеке двигающуюся в нашем направлении колонну. Прошло несколько минут, когда стало ясно, что едет колонна с продовольствием из восемнадцати конных повозок.

Колонна медленно тянулась по дороге, и мы смогли рассмотреть, что на каждой из повозок сидят по пять-восемь немецких солдат. Во главе колонны ехал мотоцикл с пулеметом. Такой же мотоцикл замыкал колонну.

До нас уже доносился треск мотоциклов, и мы внимательно наблюдали за приближением колонны к группе деревьев, которую майор обозначил для нас как точку начала атаки. Я бросил взгляд на соседей и увидел, что они волнуются не меньше меня.

– Сабли наголо! – раздался приказ майора.

Немцы проезжали отмеченную группу деревьев. Наши лошади вставали на дыбы и гарцевали на месте. Ведьма даже умудрилась укусить лошадь Рышарда.

– За мн-о-о-й! – скомандовал майор и пустил лошадь рысью. Затем, повернувшись в седле, подождал, пока все выскочат из леса, приподнялся на стременах и закричал: – В атаку!

Пришпоривая лошадь, он мчался к дороге, а мы следом за ним.

– У-у-р-р-а! – закричали кавалеристы.

– Ура! – Мой голос влился в общий крик.

Ведьма, вытянув шею и прижав уши, летела по стерне.

– У-у-р-р-а!

Мы уже проскакали половину поля, а немцы так и не открыли стрельбу. Мы увидели, как немецкие солдаты спрыгивают с повозок и кто-то из них ныряет в канаву, а кто-то стремглав убегает по дороге.

Но тут заработал пулемет, установленный на мотоцикле во главе колонны. Скакавшая передо мной лошадь встала на дыбы и скинула всадника. Впереди вдруг возникла канава, отделявшая поле от дороги, на которой стояли повозки, ржали кони и отстреливались немецкие солдаты.

Ведьма легко, одним прыжком, перемахнула через канаву, проскочила между двух повозок и понеслась вперед. Мне с трудом удалось ее повернуть. На дороге творилось что-то несусветное: строчил пулемет, слышались свист сабель, вопли и проклятия на немецком и польском языках.

Посреди этого безумия Ведьма вдруг затанцевала и неожиданно понеслась по дороге. Я увидел прицелившегося в меня немца, но тут кто-то разрубил его саблей. Передо мной, размахивая руками, выскочил еще один немец; стальной шлем висел у него за спиной. Подлетев к нему, я ударил его саблей по голове, прямо по мелькнувшей передо мной лысине. Я раскроил ему череп, и он рухнул на землю. Ведьма неслась дальше, и тут передо мной опять появился немец. Поняв, что ему не удастся ускользнуть, он резко качнулся в нашу сторону и выстрелил. Ведьма заржала и рухнула на землю. Скакавший за мной всадник одним ударом сабли снес немцу голову.

Пошатываясь и испытывая легкое головокружение, я встал на ноги и только собрался поднять саблю, как Ведьма ударом копыта в живот отбросила меня в канаву. Свет погас, и я потерял сознание.

Глава 7

Прошло, должно быть, несколько часов, когда я очнулся от звуков немецкой речи. Группа солдат шла по дороге, время от времени останавливаясь возле неподвижных тел. Лежа в канаве, я наблюдал за их приближением. Судя по всему, они приехали на нескольких грузовиках в сопровождении бронемашин. Они оттащили поврежденные повозки и трупы лошадей в сторону, а затем стали складывать мертвых немецких солдат в грузовики. Тела убитых поляков они сбрасывали в канаву. Увидев меня лежащим с открытыми глазами, немцы в первый момент опешили. Я попытался встать, но из этого ничего не вышло. Мало того что у меня невыносимо болел живот, пострадавший от копыта Ведьмы, так я еще при падении сильно разбил голову, и кровь ручьем стекала по спине.

Один из солдат вытащил пистолет, но другой остановил его и позвал офицера, по всей видимости отвечавшего за операцию.

– Мы нашли раненую польскую свинью. Прикончить его на месте или отвезти на допрос? – спросил солдат.

Склонившись надо мной, офицер пристально уставился мне в глаза. Я не мог встать, голова кружилась, но руки я ухитрился держать над головой. Офицер наклонился еще ниже, сгреб меня одной рукой и перевернул на живот.

«Вот где мне придется умереть, – подумал я. – Пуля в момент разнесет мне голову». Я закрыл глаза и инстинктивно прикрыл руками голову.

– О, это офицер! – услышал я голос над головой. – Вы говорите по-немецки?

– Немного, – ответил я.

– Вы принимали участие в нападении на нашу колонну?

– Да.

Услышав мой ответ, офицер перевернул меня на спину.

– Вам ведь известно, что война закончилась.

– Да, я знаю, что вы одержали победу.

– Однако же вы напали на нашу колонну! Вы убили сорок немецких солдат! Почему? – заорал он.

– Мы... Мы не сдаемся так легко...

– Дурацкий романтизм. Теперь с этим покончено. Вермахт уничтожит сопротивление, – заявил он и, повернувшись к солдатам, приказал посадить меня в один из грузовиков. – Он единственный пленник, и его стоит допросить.

Только теперь, когда меня посадили в грузовик, я понял, почему так долго не приходил в себя и почему у меня повреждена голова и идет кровь. Когда Ведьма меня лягнула, я отлетел и стукнулся головой о большой камень, лежавший на краю канавы.

Пока меня вели к грузовику, я насчитал в канаве восемь мертвых поляков. Наши кавалеристы, вероятно, посчитали меня убитым, решил я, и отошли несколько часов назад. Ну что ж, наши дела не так уж плохи: мы потеряли восемь человек, но ведь немцы лишились сорока двух.

Немецкая колонна – впереди и сзади ехали по одной бронемашине – взяла направление на север, и после продолжительного пути мы прибыли в Замосць. Там, вместо того чтобы сразу повести на допрос, вежливый немецкий врач из полевого госпиталя забинтовал мне голову и дал чашку кофе. Я почувствовал себя значительно лучше. Потом пришли два солдата и погнали меня к бывшим армейским казармам, расположенным в городе. Плац был забит несколькими сотнями пленных поляков. Некоторые сидели на земле, некоторые ходили по плацу, по краям которого располагались немецкие пулеметные расчеты. Меня провели в караульное помещение и приказали оставаться здесь.

После смены новый начальник караула, не найдя распоряжений на мой счет, отправил меня на плац. Этому я был несказанно рад, ведь среди своих я мог разжиться какой-нибудь информацией.

– Здесь перевалочный пункт, – объяснил мне один из пленных сержантов. – Отсюда пленных своим ходом отправляют в Люблин, а оттуда, говорят, на поезде в Германию.

– Сколько вы уже провели в плену? – спросил я сержанта.

– Сегодня ровно две недели.

– И как они обращаются с вами?

– По-разному. Когда они взяли нас в плен у Бяла-Подляска, то построили на расстрел. Потом приехал какой-то высокопоставленный немецкий офицер и приказал накормить нас. Однако два дня назад, по дороге сюда, они выбрали двенадцать человек, чьи фамилии начинались на букву «Р», и расстреляли их на обочине. Мы никогда не поймем, почему они так делают.

– А что здесь происходит? – спросил я.

– Я здесь второй день. Нам дают хлеб и сколько угодно воды.

– Ну что ж, совсем неплохо.

– С одной стороны, это так, но сегодня утром они расстреляли пятерых. Начальник караула прошел по плацу и отобрал жертвы. Он сам командовал расстрелом. Вон там, у стены, их и расстреляли. Мы все видели. Жуткая смерть.

Я побродил среди пленных, выискивая знакомые лица, но, никого не встретив, вернулся к сержанту.

– Ходят разговоры, что нас отправят завтра утром, – сказал сержант.

– А кто охраняет колонну?

– До сих пор два мотоцикла с пулеметами, один впереди, один сзади; солдаты с автоматами по обе стороны колонны и, кроме того, грузовик с солдатами на тот случай, если кому-то придет в голову совершить побег.

– Кто-нибудь пытался?

– Да, и их тут же расстреливали. Немцы чертовски умны. Они перевозят нас только днем. В темноте все было бы намного проще.

Положение казалось безвыходным. Ночью, прижавшись друг к другу, мы даже немного поспали. Утром нам раздали хлеб и позволили заполнить водой любые имеющиеся у нас емкости. Затем нас построили в колонну по четыре человека в ряд. Под охраной колонна длиной около двухсот метров вышла с плаца, прошла по городу и вышла на дорогу, ведущую в северном направлении, к Люблину.

Это был тяжелый переход. Мы с трудом брели по жаре. Несмотря на осень, солнце палило нещадно. Каждые два часа колонна останавливались, и, если поблизости имелся источник, порядка десяти человек под охраной набирали воду для всех. А затем опять в путь.

В тот день мы прошагали сорок километров и до темноты пришли в какую-то деревню. Нам дали хлеб и воду, и мы опять провели ночь на плацу под усиленной охраной. Утром мы отправились в Люблин, который находился примерно в сорока восьми километрах от места нашей ночевки.

В Люблине нас вместе с сотнями других пленных согнали на центральную площадь. Мы находились под усиленной охраной. Солдаты с автоматами, пулеметные расчеты на грузовиках, патрули. Пленных группами по двадцать человек строем отправляли на железнодорожную станцию.

На площади я сел рядом с сержантом, с которым разговорился в Замосци. Мы сидели среди сотен измученных тяжелым переходом людей. Нам было все равно, сколько придется ждать поезда, который увезет нас в Германию. Мы страдали от жажды и голода, смертельно устали и находились в подавленном состоянии. Нас уже ничто не волновало.

Нестерпимая жажда стала причиной последующих событий. Мы с сержантом растянулись на мощенной булыжником площади, и вдруг он сказал:

– Слышу, как течет вода.

– Я тоже, – прислушавшись, согласился я.

Мы посмотрели по сторонам и увидели решетку канализационного люка. Где-то глубоко под площадью текла вода.

– Это всего лишь канализационная труба, – огорченно сказал я.

– Да, но... – он выдержал паузу, – довольно большая, точно?

– Довольно большая для чего? – не понял я. – Надеюсь, ты не собираешься пить воду из канализации!

– Ты не понял. Я совсем не это имел в виду. Я сказал «довольно большая», чтобы влезть в нее.

Мы подвинулись поближе к канализационной решетке и, по-прежнему сидя на земле, внимательно ее осмотрели.

– Ну? Что скажешь? – спросил сержант. – Мы можем туда влезть, подождать, пока все уйдут с площади, и в темноте выбраться наружу.

– Какая там глубина?

– Это не имеет значения. Я видел на стенках скобы. Думаю, что в эту шахту спускаются для проведения осмотра канализационной системы.

– Ладно, я согласен.

Мы попросили сидящих вокруг людей встать, чтобы заслонить нас от немцев. Поднатужившись, мы с сержантом подняли решетку. Первым в люк влез сержант, я последовал за ним. Решетку вернули на место. Мы были внутри. Через несколько минут мы услышали, как немцы подбежали к люку, все осмотрели, но ничего подозрительного не обнаружили.

В шахту вели примерно полдюжины вделанных в стенку железных скоб-ступенек. Поставив ноги на скобы, мы облокотились спиной о противоположную стенку шахты. Таким образом, ноги сержанта, который влез первым, оказались чуть выше канализационного стока, проходившего под площадью, в то время как я, находясь практически под решеткой, закрывавшей шахту, мог видеть небо и ноги пленных на площади.

В таком подвешенном состоянии мы пребывали какое-то время, пока мне не пришло в голову, что за три дня общения я так и не узнал имени моего спутника.

– Послушай! – прошептал я.

– Да? – раздался голос снизу.

– Меня зовут Стефан.

– А меня Владек, – ответил сержант и добавил, протянув испачканную руку: – Прости за грязь.

Я тихо хихикнул.

– Что смешного? – поинтересовался он.

– Просто вспомнил, как всего несколько дней назад у меня была аналогичная история. Только тогда, представляясь друг другу, мы были в голом виде.

– Ты хочешь сказать, что в разгар войны очутился в лагере нудистов?

Пришлось рассказать ему о побеге из русского плена.

Сначала мы слышали над головой шарканье ног пленных, которых собирали в группы по двадцать человек и отправляли на станцию. Затем на скорости проехал грузовик. Спустя час раздался цокот подков, и мы поняли, что едет запряженная лошадью телега. Она остановилась рядом с канализационной решеткой, и спустя несколько минут поток лошадиной мочи обрушился на наши бедные головы. Мало того что мы промокли до нитки и источали невыносимое «благоухание», так еще через какое-то время у нас начался нестерпимый зуд. Нам оставалось только шепотом посылать проклятия в адрес ни в чем не повинных животных.

– Никогда бы не подумал, что мочевой пузырь лошади сродни дождевому облаку, – заметил я.

– С той лишь разницей, черт побери, что дождь не воняет и не раздражает кожу, – отозвался Владек.

Повозка отъехала, но свет уже не проникал в наше укрытие. Наступила ночь.

Мы совершенно закоченели, не имея возможности ни на секунду расслабиться. Опираясь спиной о стенку шахты, упершись ногами в металлические скобы, мы могли только попеременно перемещать вес тела с одной ноги на другую. От невыносимого напряжения болел каждый мускул, каждая клеточка тела.

Просидев в темноте около двух часов и не слыша снаружи никаких звуков, мы решили вылезти из канализационной шахты.

– Готов? – спросил я Владека.

– Готов, – ответил он. – Как только выберемся наружу, бежим в ближайший двор. Не тяни, вылезай.

С трудом преодолев две скобы, я добрался до решетки и надавил на нее головой и одной рукой. Решетка не сдвигалась. Я надавил сильнее. Никакого результата – решетка не сдвинулась ни на дюйм. С огромным усилием подняв обе руки, я уперся в решетку. Она категорически отказывалась сдвигаться с места.

– Все дело в этой проклятой телеге. Вероятно, колеса вдавили решетку, и ее заклинило, – сообщил снизу Владек. – Попробуй еще раз.

Я толкал что было сил. Я пытался, напрягая все мускулы, сдвинуть эту чертову решетку, но она не поддавалась. Теперь я вспомнил, что нам пришлось приложить немало усилий, чтобы вдвоем поднять ее, а теперь я должен был сделать это один, да еще после нескольких часов, проведенных в шахте.

– Стефан, попробуй надавить в середину. Я буду толкать тебя снизу. Давай!

Теперь уже с помощью Владека я надавил на решетку. Никакой реакции. Спустя четверть часа я понял, что выдохся и должен передохнуть.

– Ничего не выйдет, Владек. Мне ее не поднять. Придется звать на помощь.

– Не торопись. Давай попробуем. – С этими словами он снял с ремня пряжку и протянул мне. – Вставь ее между решеткой и рамой и используй как рычаг. Вдруг это поможет.

После нескольких неудачных попыток решетка начала поддаваться, и я уже мог сдвинуть ее.

– Получилось! Получилось, Владек!

– Отлично! И помни, как выберешься наружу, тут же беги в ближайший двор.

Я поднял решетку двумя руками и аккуратно положил на землю. Надо мной в небе сияли звезды.

Поднявшись на полметра, я высунул голову и несколько минут обозревал окрестности.

– Ничего не видно и не слышно, – шепотом сообщил я Владеку.

– Тогда вылезай.

– Ладно, вылезаю.

И вот я уже лежу на булыжной мостовой в ожидании Владека. Через минуту он был рядом.

– Что-нибудь слышно? – прошептал он.

– Нет.

– Тогда бежим вон туда, – сказал Владек, указывая в узкий проход между домами на ближайшей стороне площади.

– Прямо сейчас?

– Да, давай!

Я попытался встать и тут же рухнул на землю.

– Владек, я не чувствую ног! Я не могу встать.

– Я тоже.

Мы слишком долго находились в шахте без движения, ноги затекли и не желали нас слушаться.

– Придется двигаться ползком, – прошептал Владек.

Ничего не поделаешь! Мы поползли через площадь, ожидая, что в любой момент можем попасть в руки немецкого патруля или фары проезжающего мимо грузовика неожиданно выхватят наши фигуры.

Но нам сопутствовала удача. Мы благополучно достигли прохода между домами и вползли во двор. Около получаса мы массировали ноги, чтобы восстановить кровообращение. После этого занялись обследованием двора. Первой исключительно ценной находкой был водопроводный кран, и мы вволю напились холодной воды.

– Теперь я понял, что страшно голоден, – отдуваясь, заявил Владек.

– И не только ты.

Немного посовещавшись, мы решили войти в дом, считая, что для этой цели лучше всего подойдет кухонное окно. Сказано – сделано.

В полной темноте мы начали на ощупь искать продукты в буфете, на полках, на столе. От моего неловкого движения что-то с грохотом упало со стола.

– Кто там? – раздался сверху женский голос.

– Мы, – ответил я.

– Кто это «мы»?

– Польские солдаты. Мы сбежали от немцев.

Шаги приблизились, и мы услышали, как она вошла в кухню.

– Я не вижу вас, – сказала женщина, – но свет зажигать нельзя. Немцы стреляют по окнам, если видят ночью зажженный свет. Что вы хотите?

Мы видели только ее смутный силуэт на фоне стены. Судя по голосу, женщина была молодой.

– Мы страшно проголодались, пани, – сказал я. – Мы были бы вам очень благодарны, если бы вы дали нам хоть какой-нибудь еды.

– У меня найдется кое-что для вас. Но, ради бога, уходите отсюда. Если вас найдут у меня в доме, то нас всех расстреляют.

Она отрезала несколько кусков хлеба, намазала их свиным жиром и протянула нам со словами:

– Это все, что я могу вам дать. В Люблине очень плохо с продовольствием.

Мы были так голодны, что прежде чем поблагодарить хозяйку, жадно откусили по большому куску хлеба. После этого спросили у женщины, какой дорогой она посоветует нам выбираться из города. Получив ответ, мы было двинулись к окну, но хозяйка остановила нас.

– Почему вы не хотите воспользоваться дверью? По-моему, это гораздо проще, – проговорила она, поворачивая ключ в двери.

– И культурнее, хотите сказать? – откликнулся я.

– Безусловно... но теперь это не имеет никакого значения.

– Спокойной ночи, пани.

– Спокойной ночи.

Следуя полученным наставлениям, мы, никого не встретив по пути, скоро оказались за городом. На рассвете вошли в лес и решили остановиться там до наступления темноты.

– Она была не слишком приветлива, правда? – сказал Владек.

– Я ее не виню. Чего ты хочешь? Два незнакомца, от которых исходит запах конской мочи и нечистот, влезают через окно в ее дом, требуют поесть... Она что, должна была расцеловать нас за это?

– Как ты думаешь, она симпатичная?

– Может, симпатичная, а может, уродина, – ответил я.

– Впрочем, не важно. Мне все равно понравился ее голос, – мечтательно произнес Владек.

– Мне тоже. Вот пусть она и останется для нас голосом в ночи.

Нам очень хотелось спать, но мучительный зуд во всем теле и преследующий нас омерзительный запах не дали претворить в жизнь это заветное желание. Совсем рассвело. Теперь мы издалека могли увидеть немецкие грузовики и поэтому пошли на поиски хоть какого-нибудь водоема или ручейка, чтобы помыться и выстирать форму. Нам удалось найти пруд. Мы выкупались, постирали одежду, развесили ее для просушки на кустах, легли на солнышке и... заснули.

Мне казалось, что я еще сплю и вижу сны. Но, услышав хихиканье, открыл глаза, сел и увидел старуху. Облокотясь на мотыгу, она разглядывала нас, и ее лицо то озарялось улыбкой, то становилось мрачным и задумчивым. Рядом с ней стояли две молодые девушки.

– Бедные дети, – сказала старуха, – что же с вами сделала война.

Под взглядами хихикающих девушек я остро ощущал наготу. А наша одежда была развешана на кустах. Разбуженный посторонними звуками, Владек открыл глаза и метнулся в кусты. Под громкий хохот я кинулся следом за ним.

– Есть хотите? – спросила, отсмеявшись, старуха.

– Да! – хором ответили мы из кустов.

– К нам нельзя, могут найти немцы. Но когда стемнеет, я пришлю вам что-нибудь из еды. Подождете?

– Да-да, конечно. Огромное спасибо.

Задумчиво покачав головой, она еще крепче сжала ручку мотыги натруженными ладонями.

– Разве может война принести что-то хорошее? Нет, от нее одно зло. Только зло. Я уже старуха. Пережила три войны. От войны беды и для людей, и для скотины. Но это самая страшная война. Эти летающие чудовища и все такое прочее! – И вдруг, словно забыв, о чем только что говорила, приказала: – Надевайте штаны, а то вы как новорожденные младенцы. Пока будете собираться, я пришлю вам поесть. Да, и поосторожнее в кустах, там колючки. Еще поранитесь ненароком.

При этих словах девушки опять прыснули, но старуха прикрикнула на них, и вскоре женщины уже шагали с мотыгами на плечах по дороге. Как только они ушли, мы быстро оделись и сели в тени.

Девушки пришли, когда уже совсем стемнело. Они принесли глиняные горшки с горячей похлебкой и кувшин парного молока. Поужинав, мы пошли за ними на ферму и провели эту ночь в сарае. Я спал крепко, но мне показалось, что я слышал, как Владек вертелся и скрипела дверь. Похоже, так оно и было, поскольку, когда я был готов на следующее утро двинуться в путь, он не выказал особого энтузиазма.

– Думаю, что не пойду с тобой, Стефан, – сказал он. – Мне нечего делать в Варшаве: у меня там никого нет. Лучше я останусь здесь.

– Девушки, конечно, не имеют ничего против?

– Я могу помогать на ферме. По крайней мере, я всегда буду сыт.

– Вот это наверняка, – съехидничал я.

Форму я оставил на ферме, а вместо нее надел крестьянскую одежду. В таком виде я мог смешаться с толпами беженцев, идущих по дорогам, и проходить за день большие отрезки пути. Правда, в новом обличье мне было труднее добиться доверия крестьян. Они с большим подозрением относились ко мне, мгновенно распознавая «ряженого». Мне приходилось воровать еду, а однажды, страшно голодный, я даже подошел к немецкой полевой кухне и обратился к повару, который помешивал кипящий суп в огромном котле.

– Я очень хочу есть, – сказал я по-немецки.

Ни слова не говоря, повар зачерпнул суп ковшом и вопросительно посмотрел на меня. У меня не было ничего, кроме старой шляпы. Я снял ее, и повар налил в нее суп.

Я не чувствовал стыда. Я был голоден, и мне надо было дойти до Варшавы. Я хотел жить.

Глава 8

Спустя неделю я пришел в Прагу, пригород Варшавы, расположенный на правом берегу Вислы. Я надеялся найти в Варшаве брата, а для этого мне надо было перейти на другой берег. К моему глубокому огорчению, выяснилось, что немцы усиленно охраняют все мосты, прочесывают потоки беженцев, стремящихся в Варшаву, и забирают всех мужчин призывного возраста. А это означает лагерь для военнопленных и отправку в Германию. Вот этого мне хотелось меньше всего.

Перед уходом в море я какое-то время работал в Варшаве, в яхт-клубе, эллинги которого находились в Праге, на берегу Вислы. Не раздумывая, я отправился туда и нашел несколько целых лодок, спустив одну из них и проплыв метров восемьсот, причалил к противоположному берегу. Я хорошо видел немцев на мосту, проверявших беженцев, но на меня никто не обратил ни малейшего внимания. Я выскочил на берег, втянул на песок лодку.

У Антека была квартира со всеми удобствами в новом доме на Фильтровой улице. Мне надо было пройти через весь город. Я шел по улицам, заваленным обломками зданий, мимо разрушенных при бомбежках и сгоревших домов. Прямо на улицах, во дворах, скверах и парках я видел поспешно вырытые могилы. В завалах копошились, что-то отыскивая, женщины, старики и дети.

Чуть больше шести недель назад, уезжая в армию, я оставлял Варшаву счастливым, цветущим городом. Теперь повсюду были руины, а по улицам мимо свежих могил ходили немецкие патрули.

Надо было спешить. Быстро темнело, и наступал комендантский час. Выйдя на нужную улицу и повернув за угол, я увидел, что как раз над той частью дома, где находилась квартира Антека, нет крыши. Дом сильно пострадал при бомбежках. Во дворе было много могил. Я зашел в подъезд и поднялся на нужный этаж. За дверью квартиры Антека я услышал голоса. Один явно принадлежал жене Антека, Ядьзе. Постучал в дверь. Тишина. Опять постучал, и после небольшой паузы спросили:

– Кто там?

– Это я, я! – завопил я через дверь.

Опять тишина.

– Это я, Стефан!

За дверью вскрикнули, и я услышал радостный голос:

– Это Стефан! Стефан! Он вернулся!

Но дверь так и осталась закрытой.

– Впустите меня!

Я начал стучать кулаком в дверь.

Ядьзя с криком «Это Стефан!» побежала в другой конец квартиры. Затем я услышал тяжелые шаги. Антек открыл дверь и сжал меня в объятиях.

– Слава богу, ты вернулся, да к тому же живой и здоровый!

– Да, как видишь, все в порядке. А как ты, Антек? Как все наши? – волнуясь, спросил я.

– Все живы, и даже не получили ни одной царапины. Больше того. У нас родилась дочь! Причем во время бомбежки, когда верхние этажи были охвачены огнем.

Он провел меня в комнату и показал спящую в кроватке девочку.

– Она родилась на несколько недель раньше срока, – объяснила Ядьзя, – и рядом не было ни доктора, ни акушерки.

– Какая очаровательная малышка! – сказал я, посмотрев на племянницу. – Но как же ты справилась?

– У меня просто не было выбора, – ответила Ядьзя. – Она стремилась родиться, когда тысячи умирали. Что ж я могла сделать?

Оставив ребенка в кроватке, мы перешли в гостиную. Через огромную дыру в стене хорошо просматривалась вся улица.

– Я как раз принялся закладывать дыру кирпичами, когда ты пришел, – сказал Антек. – Все комнаты, которые выходят на улицу, пострадали при бомбежках. Ночи становятся все холоднее, и надо что-то срочно делать.

Приглядевшись ко мне, Ядьзя расхохоталась:

– Откуда у тебя эта одежда? Ты что, решил стать крестьянином? В первый момент я тебя даже не узнала.

Мы обменивались рассказами о войне, и в ходе разговора я узнал, что произошло с братом и его женой после моего отъезда. При наступлении немцы подвергли город бомбежкам и обстрелам. Когда немцы вошли в город, появились новые проблемы. Не было пищи, не было нормального жилья. Средь бела дня гестапо хватало людей на улицах, проводило ночные аресты.

Как многие другие, Антек и Ядьзя не сделали запасов продовольствия на случай войны. В шкафах было буквально шаром покати. Как же им и тысячам других удалось выжить?

Вначале они обменяли одежду на мешок гороха у приехавшего в Варшаву крестьянина. У них были часы и кое-какие драгоценности, которые они тоже обменяли на продукты. Самой серьезной была проблема с кормлением ребенка. Ядьзя не могла кормить малышку. Возможно, из-за пережитого ужаса у нее пропало молоко.

В ту ночь я спал как убитый и проснулся, только когда Антек утром зашел в комнату. Открыв глаза, я увидел, что его руки испачканы кровью.

– Боже, что с тобой? Ты ранен? – закричал я, выпрыгивая из кровати.

– Посмотри, что я принес! Мясо! Слышишь, мясо! – Он держал в руках огромный кусок мяса, победно глядя на меня.

– Где ты его взял?

– Как где? Конечно, на улице. Откромсал кусок лошади. Это настоящая удача! Ведь у нас почти не осталось ничего ценного на обмен.

– Ты что, убил лошадь? – недоверчиво спросил я.

– Да нет, не я. Толпа людей. Они увидели крестьянина на телеге, запряженной лошадью, остановили его и убили, – возбужденно объяснил брат. – Я имею в виду, убили лошадь, а не крестьянина. Они разорвали лошадь на части, и мне тоже удалось откромсать кусок. Этого должно хватить на несколько дней.

Постепенно мы привели квартиру в порядок. Заделали дыры от снарядов кирпичами, используя вместо строительного раствора смешанную с водой землю. Воду расходовали экономно; за ней приходилось очень далеко ходить. Ванной, естественно, не пользовались. Печь топили деревянными обрезками, найденными в руинах. Как-то Антек нашел кучу угля в подвале разбомбленного дома. Набрав по мешку угля, мы отнесли его домой, но когда вернулись обратно, от кучи уже ничего не осталось. Люди не теряли времени даром! Как тысячи других, мы с Антеком рылись в руинах, иногда находя немного сахара, соли или муки, а иногда и разложившиеся трупы. Еда была на вес золота. Никто не знал, как долго все это будет длиться. Нам были нужны продукты, чтобы выжить. Как в годы детства во время Первой мировой войны, так и теперь все наши помыслы были устремлены на поиск пищи. С мыслью о еде мы засыпали и просыпались.

Вторая проблема, не менее серьезная, состояла в том, как не попасть в руки немцев во время частых облав. Они всегда появлялись неожиданно. Грузовики, набитые солдатами, вдруг перегораживали улицу, и всех, оказавшихся в этот момент рядом, заталкивали в грузовики. Немногим удавалось, заметив облаву, скрыться в переулке и, проскочив через развалины, выбежать на соседнюю улицу.

Никогда не было известно, на кого ведется охота. То они забирали только евреев, то мужчин до сорока лет или одних стариков. Иногда, правда, облетал слух, что они собираются в тот или иной район, и тогда можно было избежать облавы. Но чаще крик «Облава!» раздавался вместе с визгом тормозов немецких грузовиков, перекрывавших улицу, и топотом сапог немецких солдат, бегущих за застигнутыми врасплох людьми. Когда немцы уезжали, из убежищ появлялись люди, счастливо избежавшие ареста. Они пугливо оглядывались по сторонам, опасаясь, что немцы могут вернуться. Иногда немцы проделывали такие штуки.

Мы вели животное существование, находясь в непрерывном поиске пищи и скрываясь от преследователей.

После месяцев оккупации жизнь постепенно наладилась, но пока до этого было еще далеко. В первую неделю ноября 1939 года, спустя месяц после нападения вермахта на Польшу, в Варшаве царил хаос. Город был охвачен голодом и эпидемиями. Выжить могли только сильные и здоровые, решительные и целеустремленные.

Люди пребывали в шоке от внезапного, полного поражения в войне и немецкой оккупации. В первые дни не было даже мысли о каком-то сопротивлении. Говорили о каких-то молодых людях, сбежавших в Румынию, Венгрию и другие страны в надежде добраться до Франции, где они собирались организовать польскую армию. Вдобавок по Варшаве ходили слухи, что британский флот почти полностью уничтожил военно-морские силы Германии. Говорили о массированных бомбежках Берлина, о франко-британской высадке в Германии. Люди любят принимать желаемое за действительное, и мы не были исключением.

Мы, поляки, ненавидели немцев, каждый в отдельности и все вместе. И это была взаимная ненависть. Они верили в военную мощь своего государства и в свое расовое превосходство. Мы полагались на вековой опыт и собственную национальную гордость. Немыслимая жестокость немецких солдат, унижения, которым подвергались жители Варшавы, доводили некоторых до крайности – они горели жаждой мести. Когда на глухой улице находили труп немецкого солдата, немцы в качестве ответной меры расстреливали на месте от десяти до двадцати попавшихся под руку поляков. Месть доставалась нам слишком дорогой ценой.

Одно из таких массовых убийств произошло недалеко от того места, где я несколько недель назад причалил к берегу. Я отправился туда с самодельной удочкой в надежде наловить рыбы. На берегу было много людей, пришедших сюда с той же целью. Я занял удобное место, поскольку пришел довольно рано. Поймав несколько довольно крупных рыбин, решил возвращаться домой, и в это время услышал отчаянный крик: «Облава!»

На улице появились грузовики, из которых начали выскакивать солдаты. Выстроившись в линию, с винтовками наперевес, они двинулись на нас, постепенно сужая кольцо. Мы бросились врассыпную.

Кто-то прыгнул в Вислу. Раздались выстрелы, и человек скрылся под водой. Поднялись крики, послышался плач. Некоторые пытались прорваться через окружение, но солдаты тут же отбрасывали их прикладами обратно в толпу. Мы толкались, стремясь найти лазейку в плотной стене наступающих со всех сторон немецких солдат.

Нас было около пятидесяти человек, отчаянно кричащих и сопротивляющихся. Сначала немцы прижали нас к стене дома, а потом стали сдвигать к тому концу улицы, где уже был установлен пулемет. Мы поняли, что это означает. Притиснутые друг к другу, мы отпрянули назад, но идущие за нами солдаты заставили следовать в заданном направлении. Мы медленно двигались вдоль стены какой-то фабрики.

Мое лицо кровоточило от ссадин и царапин, одежда была разорвана. Толпа несла меня, послушная приказам штыков и прикладов. Идущий рядом со мной огромного роста мужчина вел перед собой уже ничего не соображающую женщину, распихивая рядом идущих руками. Он уперся локтем мне в горло, и я почувствовал, что задыхаюсь. Одной рукой (вторую мне было не поднять) я начал наносить ему удары. Тогда он поднял здоровенный кулак и со злостью ударил меня по голове. На мгновение я потерял сознание и начал медленно оседать. Надо сказать, что я довольно быстро пришел в себя. Я лежал на земле, и передо мной мелькало множество ног, пинавших друг друга и меня. Рядом со мной лежал еще кто-то. Шаг за шагом немцы передвигали свою «добычу» по тротуару, а толпа тянула за собой нас, лежащих у нее под ногами. Я был в полубессознательном состоянии, однако заметил большую металлическую решетку, под которой разглядел окно в подвал. Толпа качнулась к стене, и я увидел впереди разрыв между прутьями решетки, шириной сантиметров тридцать. Ценой неимоверных усилий я стал прокладывать путь к спасительному пространству. Сначала я просунул руку, голову, а потом и вторую руку. Решетка ходила ходуном под весом постоянно перемещавшейся толпы, и я постепенно проталкивался все ниже и ниже. Упав головой вниз, поднялся, уперся спиной в подвальное окно, а ногами в противоположную стенку, оттолкнулся, выбил окно и с грохотом свалился в подвал.

Несколько оглушенный, я только собрался искать выход из подвала, как кто-то упал на меня сверху, покатился и, тяжело дыша, затих. В подвале стало несколько светлее, поскольку немцы уже согнали всех пленников с решетки, и я увидел, что на полу лежит женщина. Ее одежда, как и моя, была разорвана, а лицо кровоточило. Не в силах говорить, мы только смотрели друг на друга, и мысли наши, вероятно, были схожи. Мы хотели найти выход из подвала. Неожиданно она заговорила:

– Это пивоваренный завод. Здесь есть выход на другую улицу.

Мы нашли дверь. Она оказалась незапертой. Сначала вверх по лестнице, потом через вестибюль во двор, где валялось несколько разбитых телег, и, наконец, выход на другую улицу. Но там тоже были немцы.

– Стоять!

Мы бросились обратно во двор. За нами побежали два немецких солдата. Женщина бежала впереди, я за ней. Мы обогнули угол, вбежали в здание, взлетели по лестнице, пробежали через помещение, заваленное бочками, выскочили из него и, забравшись уже по другой лестнице, подскочили к окну. Задыхаясь, она сказала:

– Там лестница, ведущая на крышу.

Мы открыли окно. Она вылезла первой. Я двинулся за ней. Мы поднялись по лестнице на крышу и устроились за трубой. Затаившись, мы слышали, как немецкие солдаты бегают в поисках нас по территории завода. Затем до нас донеслись звуки с улицы, где проводилась облава и откуда мы ухитрились улизнуть.

Нам было хорошо видно, что происходит на улице, потому что крыша, на которой мы прятались, как и часть стены здания, были пробиты бомбой, а может, снарядом. Немцы, орудуя прикладами, выстроили пленников в линию, и пулеметный расчет из трех солдат уже приготовился по команде открыть огонь.

Мы с ужасом следили за развернувшейся внизу трагедией. Некоторые смирились с судьбой и стояли, опустив головы. Двое, встав на колени, молились. Отчаянно рыдала женщина, уткнувшись лицом в грудь мужчине. Ребенок плакал и цеплялся за мать, а она отталкивала его от себя и в чем-то убеждала; наверное, чтобы он попробовал убежать. Неожиданно один из пленников бросился в реку, за ним второй, но, как только они вынырнули на поверхность, солдаты тут же застрелили их. Немецкий офицер развернул лист бумаги, и до нас донеслись слова приказа:

– В качестве акта возмездия... за убийство... немецкого солдата... расстрелять...

Его дальнейшие слова потонули в криках и плаче.

Не сводя широко открытых глаз с улицы, лежащая рядом со мной на крыше женщина то плакала, то молилась, то ругалась. Внезапно она приподнялась на локте и стала кулаком грозить немцам.

– Чтоб вы заживо сгорели в аду! Вы, подлые ублюдки! Вы...

– Замолчите! – прервал я ее. – Сейчас же замолчите!

– Убийцы! – не унималась она. – Сучьи дети! Вы еще заплатите за это!

– Замолчите! – Теперь мне пришлось прикрикнуть на нее. – Замолчите! Вы что, хотите, чтобы они услышали вас?

Вместо того чтобы замолчать, она с яростью набросилась на меня:

– Небось считаете себя мужчиной? Жалкий трус, вот вы кто! Почему вы ничего не делаете? Спрятались тут!

– Замолчи! – не выдержав, заорал я.

Но она и не думала молчать. Мне пришлось крепко стукнуть ее несколько раз, чтобы она потеряла сознание.

Она не слышала треска пулемета, скосившего выстроенных в ряд пленников, не видела, как несчастные медленно оседали на землю, как офицер собственноручно прикончил тех, кто еще был жив. И она не слышала, какие проклятия срывались теперь уже с моих губ.

Немцы влезли в грузовики и уехали. Птицы, взмывшие в небо во время стрельбы, опустились на крыши и деревья. Позднее на улице стали появляться люди. Они с опаской подходили к лежащим на земле телам и переворачивали их, пристально вглядываясь в посеревшие лица. Время от времени раздавался крик, и какой-нибудь человек падал на колени перед лежащим неподвижно телом. Нежно прижимая окровавленное тело, он гладил его и нашептывал слова любви и клятвы. Или застывал, неподвижно глядя в пространство.

Я вздрогнул, услышав всхлипывания случайной спутницы. Я даже не заметил, когда она пришла в себя.

Немцы уехали, а мы сидели на крыше и молчали. Но не могли же мы здесь долго находиться.

– Как вы думаете, они все покинули территорию завода? – нарушил я затянувшееся молчание.

– Думаю, что да. Они никогда не задерживаются внутри зданий. Сейчас их здесь нет, но они могут вернуться. Тогда они уж точно найдут нас и расстреляют, как тех, внизу.

– Но ведь мы пока еще живы? Мы...

– Сколько мы проживем? Несколько дней? Недель? Месяцев? – резко оборвала она меня. – Ждать, словно ты овца, отдающая себя на заклание? Нет, это не для меня!

– А что вы собираетесь делать? – спросил я. – Отрывать им головы? Или, как Давид, поражать их камнями из пращи? А они в ответ будут расстреливать ни в чем не повинных людей?

Она немного помолчала, глядя на улицу, с которой уносили тела расстрелянных немцами людей.

– Да, – задумчиво произнесла она, – это не выход... это не выход.

Когда стемнело, мы спустились с крыши и через двор вышли на улицу. Кровь запеклась, и я двинулся к реке, чтобы вымыть лицо.

– Пойдемте ко мне, – предложила женщина. – Я живу недалеко отсюда. У меня вы сможете помыться и сменить одежду.

Она действительно жила совсем близко, на соседней с пивоваренным заводом улице, в жалкой лачуге. Открыв дверь, она вошла в комнату и зажгла масляную лампу. В комнате стояли стул, кровать, два стула. На стене висело несколько фотографий. Женщина скрылась за перегородкой и вскоре появилась с тазом, мылом, полотенцем и кусочком колбасы.

Теперь я мог внимательно рассмотреть свою случайную спутницу. На вид ей было лет тридцать, довольно привлекательная. Она обесцвечивала волосы. Я понял это, потому что корни волос были темными. На обломанных ногтях сохранились следы лака. Ее одежда ничего не могла рассказать о своей хозяйке; в то время люди носили что придется, от мешковины до роскошных, но грязных нарядов, если им не удавалось обменять их на продукты. Бедная обстановка, впрочем, тоже ни о чем не говорила. Такие были времена!

Помывшись и слегка перекусив, я встал, собираясь уходить.

– Не уходите. Я не хочу оставаться одна, – жалобно проговорила женщина. – Кроме того, сейчас комендантский час. Они могут застрелить вас.

Я объяснил, что мне надо идти домой, поскольку брат наверняка волнуется.

– Лучше вернуться завтра, чем никогда не вернуться, – сказала она и, заметив, что я пребываю в нерешительности, добавила: – Просто хочу поговорить с вами. Я тут подумала...

Я сел, но она опять замолчала. Она о чем-то глубоко задумалась, положив подбородок на сцепленные пальцы, но вдруг встрепенулась и спросила:

– Сколько человек сегодня расстреляли?

– Двадцать-двадцать пять.

– Двадцать пять... Двадцать пять. За одного немца. Но ведь это неправильно?

– Конечно, – согласился я.

– Глупо убивать их таким способом, правда?

– Конечно, ведь это были беспомощные люди...

– Вы меня не поняли. Я имела в виду не наших, а немцев.

– Вы что, оплакиваете одного немецкого солдата, в то время как они убивают наших людей?

– Нет, нет, что вы. Я говорю, что глупо убивать немцев и оставлять на виду их трупы. Это будет всегда приводить к массовым расстрелам. Раньше я только слышала об этом, а сегодня увидела своими глазами. Я никогда этого не забуду. Никогда!

Последние слова она выкрикнула с такой яростью, что я даже вздрогнул. Гнев сменился слезами. Она разрыдалась, уронив голову на стол.

– Клянусь Богом, я буду мстить! Пока жива, буду убивать, убивать, убивать! Бог мне свидетель! – опять выкрикнула она.

Я молча ждал, пока она успокоится.

Вы поможете мне? – внезапно спросила женщина. – Мне одной не справиться.

Поскольку я медлил с ответом, она добавила:

– Я знаю, как можно избавляться от убитых немцев. В этом случае не будет никаких массовых убийств.

– Ну и как же?

– Очистная система пивоваренного завода, где мы сегодня прятались, связана с городской системой, сливающей отходы в Вислу.

– Я понял вашу мысль, но через несколько дней тела всплывут.

– Мы можем привязывать к ним камни.

– А если они начнут обыскивать дно и выловят тело в немецкой форме?

– Мы можем раздевать их и сжигать форму.

– Но, не досчитавшись людей, они кинутся их искать.

– Правильно, но как вы не понимаете. Пока они не найдут тела, не будет репрессий. Они решат, что солдаты просто дезертировали.

– А как мы их заманим на пивоваренный завод? Просто выйдем на улицу и будем говорить всем проходящим мимо немцам: «Будьте добры, зайдите сюда».

– Это моя забота. Я буду их приводить.

– Как? Будешь перед ними петь или танцевать?

– Они мужчины, – закричала она, – а я, как ты, наверно, заметил, женщина.

– О!

– Ваше дело стрелять, – резко ответила она, – когда они окажутся внутри.

– Отличный план! – ехидно сказал я. – На выстрелы тут же сбегутся остальные, и нам не сносить головы.

– Ну, тогда можете их душить или бить чем-нибудь тяжелым по голове. Есть же всякие способы, от которых не будет много шума.

Я не счел нужным отвечать.

– Ну, что скажете? – не выдержала она.

Я упорно молчал.

– Тогда идите к черту, раз вы такой слабак! Идите и наслаждайтесь жизнью, а в это время будут убивать наших людей! Уходите! Возможно, они убьют вас завтра, а может, на следующей неделе.

– С таким же успехом они могут убить и вас, – ответил я.

– Могут! Но я все равно успею отомстить!

Она дрожала от гнева и переполнявших ее эмоций.

– Вы когда-нибудь убивали человека? – спросил я, глядя на нее в упор.

– Нет, не убивала, но после сегодняшних событий убью не задумываясь.

– И вы считаете, что сможете приводить немцев на пивоваренный завод?

– Уверена, что смогу, – твердо сказала она. – Ну и что дальше?

– Все следует очень тщательно продумать, – ответил я. – Иначе нам конец, да и не только нам, а многим другим, не имеющим никакого отношения к нашему плану.

– Так я не поняла, вы что, согласны?

– Да.

Она объяснила, что хорошо ориентируется на территории завода, потому что перед войной там работал ее отец. Завод частично пострадал при бомбежках, и там никого не бывает, кроме случайных прохожих, которые роются в завалах. Вода из очистной трубы, соединяющейся с городской канализационной системой, сливается в реку. Кроме того, на заводе есть печи, в которых можно будет сжигать немецкую форму.

Мы решили завтра днем встретиться, осмотреться на месте и сделать необходимые приготовления. Было уже поздно, и я предложил поспать.

– Можете лечь здесь. Начинайте привыкать. Если нам удастся привести свой план в действие, вам придется провести у меня много ночей.

Мы съели остаток колбасы и запили ее водой. Моя случайная знакомая дала мне какие-то покрывала с кровати, я постелил их на пол и лег. Выключив лампу, она разделась и легла в кровать.

Сон не шел, и я вдруг подумал, что так и не узнал ее имени. Все это время мы обращались друг к другу «пан» и «пани».

– Меня зовут Стефан. А вас?

– Янина.

– А дальше?

– Просто Янина, – ответила она и, не слишком церемонясь, добавила: – Помолчите, я думаю.

Рано утром, договорившись с Яниной о встрече днем, я пошел домой, чтобы успокоить Антека и Ядьзю. Они, конечно, страшно волновались, поскольку до них дошли разговоры о расстреле на берегу Вислы, а они ведь знали, что я пошел ловить рыбу. Я поведал Антеку и Ядьзе историю своего счастливого спасения, рассказал и о Янине, но ни словом не упомянул о наших планах.

– Благодари Бога, Стефан, за то, что остался жив, – сказала Ядьзя.

Днем я встретился с Яниной, и мы пошли на пивоваренный завод. Она показала мне выходящую окнами во двор комнату и сказала, что раньше здесь был кабинет управляющего. На полу валялись разные документы, обрывки счетов, пивные этикетки. В углу комнаты стояла печь.

– Что скажешь, Стефан? – спросила Янина и сама же ответила на вопрос: – Подходящее место. Здесь нас не видно с улицы, значит, мы можем не опасаться немецких патрулей. Люк тоже недалеко. – Она махнула рукой в сторону.

– Нет, это не подходит, – ответил я. – Я не увижу, когда вы появитесь. Они все вооружены. Их надо застигать врасплох и сразу оглушать. С первого удара. Только так, а не иначе.

– Я тоже подумала об этом. Иди-ка сюда.

Я подошел.

– Встань здесь и выгляни в окно. Что видишь?

– Зеркало.

– А что еще?

– Дорогу и вход на завод.

– Зеркало установили там давно. Управляющий наблюдал, когда люди приходили на работу. Так что ты сможешь увидеть, как только мы появимся, и успеешь приготовиться. Что-нибудь еще?

Она раскраснелась от возбуждения. Чувствовалось, что ей не терпится начать действовать.

– Давай здесь немного приберемся, – предложил я.

– Конечно. Сгребем все бумаги в один угол. Я принесу одеяло, накроем эту бумажную кучу, и будет что-то вроде кровати.

– Отлично. Так и сделаем.

Мы убрали комнату, и, пока Янина ходила за одеялом, я принялся искать что-нибудь наподобие дубинки. Обнаружив сломанный стол, я открутил у него ножку. Ничего лучшего я не нашел. Потом утрамбовал в коробку пивные этикетки. Получилось некое подобие стула. Усевшись на него, я стал смотреть через окно в зеркало. Вот во двор вбежала собака. А вот уже идет Янина со свертком под мышкой. Она накрасилась, привела в порядок голову и хорошо оделась.

Войдя в комнату, она развернула сверток, вынула одеяло и накрыла им бумажную кучу. Затем вытащила из кармана пальто шкалик и кусок колбасы.

– Мне надо выпить. А ты хочешь? – спросила она, протягивая мне шкалик.

– Нет, ни в коем случае. Мне потребуется твердая рука.

– А мне – крепкие нервы, – заявила она и сделала приличный глоток.

Мы разрезали колбасу пополам и принялись усердно жевать.

– Это все, что у тебя есть? – кивнув на ножку от стола, спросила Янина.

– У меня еще есть кинжал.

– А у меня есть нож, – сказала она и вынула из внутреннего кармана пальто обычный нож для резки хлеба с зазубренным краем.

– Нам он не пригодится.

– Ладно, тогда завтра я принесу другой, получше.

– Если для нас будет завтра. Ты уверена, что хочешь действовать по плану?

Уверена! Еще как уверена! Мы должны убить нашего первого немца сегодня ночью!

«Это все действие алкоголя», – решил я. У меня такой уверенности не было.

Мы еще раз обсудили план. Она должна завлечь немца и первой войти в комнату. Как только немец появится следом за Яниной, я должен буду ударить его по голове так, чтобы он потерял сознание, а затем зарезать его кинжалом. Затем мы его раздеваем, привязываем на шею кирпич (во дворе лежала целая груда кирпича) и бросаем в трубу. Поток выносит труп в реку, и он опускается на дно. Мы надеялись, что он никогда не всплывет. После этого сжигаем форму и бежим домой к Янине. Мы договорились, что если что-то пойдет не так, каждый должен выкручиваться сам.

Янина ушла на задание.

Я сидел на импровизированном постаменте и смотрел в зеркало. Время шло, и я вдруг осознал серьезный недостаток нашего плана. Мы совсем выпустили из виду, что в темноте зеркало окажется абсолютно бесполезным. Я уже не успевал предупредить Янину. Несмотря на комендантский час, она в это время бродила по улице и строила глазки немцам. Я мог надеяться только на собственный слух.

Несколько раз, заслышав на улице шаги, я бросался к двери с дубинкой в руке. Потом во двор с лаем вбежали две собаки и устроили жуткую возню. Когда они наконец убежали, через двор бесшумно, по всей видимости босиком, проскочила на другую улицу маленькая фигурка. Какое-то время стояла тишина, а затем я услышал, как по набережной медленно проехал грузовик. Я взмок от напряжения; пот застилал глаза и струился по спине.

И вот наконец раздались шаги, и я услышал голос Янины, говорившей на ломаном немецком языке:

– Das ist hier, meine Hebe[2].

В темноте я сумел разглядеть две фигуры. Я встал за дверь, держа дубинку двумя руками. Вошла Янина. Немец предусмотрительно задержался в дверях и зажег фонарик. Луч обежал комнату и остановился на импровизированной кровати.

– Bitte[3]. – Призывно улыбаясь, Янина пошла к кровати, на ходу снимая пальто.

Немец шагнул в комнату, и я ударил его дубинкой по голове. Он беззвучно упал на пол, выпустив из руки фонарик. Янина быстро подняла его и, направив луч в лицо немца, крикнула:

– Добивай его! Скорее!

Я стал наносить удары кинжалом. Один... другой... третий... Немецкий солдат несколько раз дернулся и затих. Он был мертв.

– Теперь в канализацию! – скомандовала Янина.

– Нет, сначала надо его раздеть. Иди сюда и помоги мне!

Мы быстро стащили одежду, вытащили его во двор, привязали по кирпичу к рукам, ногам и шее и столкнули в люк. Вернувшись в комнату, запихнули всю его одежду в печку и подожгли. Янина хотела оставить часы и кольцо, но я был категорически против.

– Слишком опасно. Их могут легко опознать.

Не теряя времени, мы, пока огонь уничтожал улики, засыпали опилками следы крови в комнате и во дворе. Все убрали и сели на «кровать», дожидаясь, пока погаснет огонь.

Я был полностью измотан. Взмокший от напряжения, я, казалось, не смог бы сейчас произнести и слова.

– Он все залил кровью, – нарушила молчание Янина. – Столько крови, словно мы зарезали свинью.

В мерцающем свете огня я заметил бутылку, торчащую из кармана ее пальто, вытащил и сделал большой глоток.

– Оставим себе фонарик? – спросила Янина. – Он может пригодиться.

– Давай оставим, но только унесем отсюда.

В комнате стоял запах горелой ткани и крови. Возвращаться к Антеку было слишком поздно, и эту ночь я опять провел у Янины. На удивление, я спал довольно крепко, несмотря на то что дважды в течение ночи просыпался от стонов Янины – по всей видимости, ей снились кошмары.

На следующий день мы с Яниной не встретились. Мне надо было сходить в деревню за молоком для маленькой племянницы, поскольку Антек отправился в город в поисках еды для всех нас. Но уже на следующий день мы убили еще одного немца. Следующей ночью еще одного. Пока нам все сходило с рук. Тела покоились на дне реки; ничего не подозревавшие немцы не устраивали облав. Движимые ненавистью и жаждой мести, мы, тем не менее, не торжествовали по поводу наших успехов. Мы испытывали чувство удовлетворения, но убийства не доставляли нам удовольствия. Да, мы убивали, но как тяжело нам это давалось. В течение одиннадцати ночей мы убивали немцев и спускали их в реку, после чего я оставался ночевать у Янины. Вскоре я перебрался с пола в кровать гостеприимной хозяйки. Она была одновременно нежной и страстной любовницей, и мне было с ней очень хорошо.

Глава 9

Шла третья неделя ноября. Я уже четыре дня не виделся с Яниной. Когда я возвращался из деревни, на меня напала бандитская шайка и так отделала, что я был вынужден соблюдать постельный режим. В окрестностях Варшавы орудовало несколько подобных банд. Они нападали на возвращавшихся в город людей и отнимали продукты. Мне еще не сняли повязку с головы, я был весь в синяках и ссадинах, но, как только почувствовал себя несколько лучше, тут же днем отправился через весь город к Янине. Дома ее не было. Я немного погулял и опять вернулся к ее дому. Дверь была заперта, и она не отзывалась, как я ни стучал.

Ее забрали, и она больше не возвращалась, – сообщила мне живущая по соседству с Яниной женщина.

– Кто ее забрал?

– Немцы, кто же еще. В последние дни она сильно пила, а потом всюду хвасталась, что убивала немцев. Вообще-то она всегда слишком много выпивала.

– Когда ее забрали?

– Вчера. Рано утром. Приехали за ней на грузовике. Вам повезло, что вы не приходили к ней все это время, а то они бы и вас забрали.

Прежде чем уйти, я попросил женщину сказать Янине, что обязательно приду повидаться с ней.

– Я же ей говорила, что вы придете, но она решила, что вы ее бросили. Это все из-за спиртного. Слишком она любила выпить.

Я пришел на следующий день и еще через день, но Янина так и не появилась. Я бы приходил каждый день, но заметил штатского, следовавшего за мной. Мне потребовалось немало времени, чтобы улизнуть от него. Хотя он был не похож на поляка, но хорошо знал Варшаву. Я решил, что он из гестапо. Неужели они следят за мной? Что же они сделали с Яниной, что она заговорила?

Я вернулся домой, к Антеку, но, как известно, беда не приходит одна. Шел дождь, и я, собираясь сходить за водой, по рассеянности надел вместо обычного пальто свою офицерскую шинель. Уже позже я вспомнил, что, когда шел по улице, поймал на себе несколько удивленных взглядов, но не придал им особого значения. Набрав полные ведра воды, я отправился обратно, и уже у самого дома мне навстречу проехал немецкий грузовик. Я услышал за спиной резкий визг тормозов и топот солдатских сапог. Мне и в голову не пришло, что кто-то может бежать за мной. Раздался резкий окрик:

– Hände hoch![4]

Я повернулся и с удивлением увидел направленный на меня пистолет.

– Hände hoch! – угрожающе повторил солдат.

– Ich kann nicht, – с улыбкой сказал я. – Ich trage Wasser[5].

И это была истинная правда, поскольку в каждой руке у меня было по полному ведру воды.

– Was wollen sie, bitte?[6] – спросил я, все еще не понимая, почему он побежал за мной.

– Du bist eine Polnische offizier?[7] – спросил солдат.

– Nein[8].

– Und was ist das?[9] – Засмеявшись, он указал на лейтенантскую звезду на моем плече.

И только тут я сообразил, что на мне шинель. К нам уже медленно шел второй солдат, и я, недолго думая, ударил одним ведром по пистолету, второе швырнул в лицо стоявшего передо мной солдата и бросился во двор. Все было проделано так быстро, что немцы даже не успели открыть огонь.

Я, естественно, не побежал домой, а через пролом в стене выскочил на соседнюю улицу и спрятался в развалинах. Мне удалось убежать, но я прекрасно понимал, что за квартирой будут следить. Значит, я не могу вернуться домой. Кроме того, они наверняка заметили, что у меня перевязана голова. Я сорвал повязку и почувствовал, как из еще не зажившей раны кровь стекает мне на шею.

Ночь я провел в развалинах. Утром голодный, дрожащий от холода (убегая от немцев, я бросил шинель), озираясь, подошел к нашему дому, не решаясь войти. Антек, узнавший о случившемся, поджидал меня у дома. Отойдя подальше, мы нашли укромное место, чтобы спокойно поговорить.

– Я уже все знаю, – сказал Антек. – Где ты сегодня ночевал?

– В развалинах. Они приходили к вам? Задавали вопросы?

– Нет, не приходили.

– Еще придут. Обязательно придут. В доме больше никого нет с перевязанной головой. Они наверняка вычислят меня.

Брат осмотрел мою голову и вытер кровь тряпкой, которую использовал вместо носового платка.

– Я должен немедленно уйти, иначе втяну вас в неприятности.

– Тебе некуда уходить, Стефан.

– Поеду в Краков. Надеюсь, что мама и Лида живы. Они будут рады узнать, что с вами все в порядке.

– Не говори ерунды, – рассердился Антек. – Как ты собираешься туда добираться?

– Пешком, как же еще? Хотя я слышал, что немцы уже пустили поезда в Краков. Залезу в какой-нибудь поезд и с комфортом доеду до места. Буду попрошайничать и воровать. В конце концов, так все теперь делают.

– Они могут поймать тебя, Стефан. Краков ничуть не безопаснее Варшавы.

– Сбегу за границу. Я слышал, что многие убегают через Венгрию во Францию. Там формируется польская армия. Я могу пригодиться. Но первым делом я хочу повидаться с мамой... если она еще жива.

– Бедная мама, – вздохнул Антек, – для нее никогда не кончится война.

Мы решили, что в целях безопасности мне лучше не появляться дома. Антек отвел меня к своему товарищу, который согласился приютить меня на ночь, а сам вернулся домой.

Рано утром брат пришел за мной. Он принес кое-какую одежду, немного сахара, большой ломоть хлеба и кусок вяленой конины. Мало того, он отдал мне два золотых кольца и запонки с жемчугом.

– У нас нет денег, – сказал он, – да и толку от них. Зато драгоценности ты всегда сможешь обменять.

Я понимал, что он хранил эти вещи, чтобы обменять их на продукты для семьи, и попробовал отказаться, но он не стал ничего слушать.

Мы молча посидели, хотя так много хотелось сказать друг другу. Но слова застревали где-то внутри нас.

– Когда думаешь уехать?

– Сегодня днем. Буду держаться железной дороги. Когда стемнеет, попробую залезть в товарный вагон. Если повезет, доеду до Кракова.

Антек крепился изо всех сил, стараясь не показать, как волнуется.

– Надеюсь, – сказал он с улыбкой, – ты вернешься из Франции генералом или скорее адмиралом, только вот когда?

– Через год, ну, максимум, через два. А может, и того раньше.

– Стефан, – и тут его голос дрогнул, – мы будем ждать тебя... целым и невредимым. Я имею в виду... Я люблю тебя, мой маленький братишка...

Я вновь на минуту почувствовал себя младшим братом, словно не было всех этих лет.

– Я вернусь, Антек, – пообещал я. – Скоро мы опять встретимся в Варшаве. Вот увидишь...

Мы крепко обнялись, а потом, глядя друг другу в глаза, одновременно сказали:

– Dowidzenia[10].

– Скажи маме, чтобы не беспокоилась о нас. Мы переживем и эту войну, как пережили прошлую, – сказал он, спускаясь по лестнице.

Я бросился к окну, чтобы махнуть ему на прощание, но он уже ушел.

(Прошло семнадцать лет после нашей последней встречи с братом. Как-то вечером, работая над этой книгой, я вдруг подумал о брате, о том, как много он для меня значил. На следующий день я получил из Польши письмо, в котором сообщалось, что Антека не стало.

Скоропостижная смерть. Оставшаяся в наследство от войны пуля перекрыла кровоток, и сердце остановилось.

Вы спросите, откуда взялась эта пуля?

В 1945 году советские солдаты ворвались в дом моего брата. Антек попытался защитить жену. Солдаты не пожалели на него патронов и бросили, посчитав убитым. Врач-поляк извлек из него три пули, а четвертую не заметил. Оставшаяся пуля убила брата спустя двенадцать лет.)

В полдень я вышел из Варшавы и двинулся в южном направлении, придерживаясь железнодорожных путей. Засветло дошел до Пьясечно, где встретил несколько человек, собиравшихся отправиться в Краков. Я укрылся под мостом, который был разрушен во время войны, а позже немцы временно восстановили по нему движение. На мосту поезда сбавляли скорость, и я надеялся, что мне удастся запрыгнуть в вагон.

Польские железнодорожники, которых немцы силой заставляли работать, сообщили нам, что ночью пойдет товарный поезд на Краков. Поезда охранялись, но мы надеялись на удачу. Наши надежды оправдались.

В дороге у меня была масса свободного времени. Я вспомнил, как в детстве в компании с деревенскими мальчишками запросто запрыгивал на товарные поезда, проезжавшие недалеко от нашей деревни. Мать была страшно напугана, когда узнала об этом. Она прекрасно понимала, что для крестьянских мальчишек это не просто игра. Как правило, они выбирали груженные углем поезда. Забираясь в вагон, они выкидывали куски угля, а потом, спрыгнув с поезда, собирали их и несли домой.

На следующий день около полудня поезд шел уже по предместьям Кракова. Охрана видела, как я на ходу выскочил из вагона. Но я понимал, что они не станут меня преследовать. Однако ради предосторожности залег в канаве, в которую скатился, выпрыгнув из вагона, и вылез, только когда поезд скрылся из вида.

Перед самой войной сестра переехала в пригород: ее муж нашел работу по специальности в Кракове.

Через двадцать минут я уже подходил к ее дому. Первым меня увидел девятилетний сын сестры Иржи. Даже не поздоровавшись, мальчишка бросился домой, и я услышал его звонкий голос:

– Дядя Стефан! Дядя Стефан приехал!

Сестра уже бежала мне навстречу.

Ее дом почти не пострадал во время войны. Следы от пуль были только на одной из внешних стен дома, и кое-где в комнате на обоях можно было заметить отметины от залетевших в комнату через окна шальных пуль.

– Что с мамой? Ты получаешь какие-либо известия из Газеловки? – спросил я Лиду, когда мы наконец разжали объятия.

– Мама приехала ко мне за неделю до начала войны.

– Так где же она? Где она сейчас?

– В больнице в Кракове. Ее сбил немецкий грузовик. У нее сломаны обе ноги.

Лида рассказала, что в Кракове немцы придумали себе новую забаву. Они выбирают жертву, преследуют ее на машине, а потом сбивают. Мама стала одной из них.

– Когда я смогу ее увидеть?

– Они тут же поймают тебя, дядя, если ты пойдешь к бабушке, – сказал сынишка Лиды. – Они каждый день проводят облавы.

– Да, Стефан, Иржи прав. За последнюю неделю они отловили в Кракове всех мужчин призывного возраста и отправили в Германию. Тебе здорово повезло, что ты без приключений умудрился пройти через город.

– Я не был в городе. Я спрыгнул с товарного поезда, шедшего из Варшавы через Краков, не доезжая города.

В это время в комнату вошел Франек, муж Лиды.

– Совершил налет на поля? – спросил я Франека, увидев у него в руках несколько картофелин.

– Нет, что ты. Принес из подвала. У нас полный подвал картошки. Это все Лидина предусмотрительность. Как раз перед войной она заполнила подвал картошкой. Говорит, женская интуиция.

– Да, это здорово. Вы, по крайней мере, обеспечены картошкой. В Варшаве мне приходилось пройти миль двадцать за день, чтобы накопать в поле немного картошки.

Мы решили, что Иржи пойдет в больницу и предупредит маму о моем приезде; неожиданное появление любимого сына могло повергнуть ее в шок. Иржи ушел в больницу, а Лида стала подыскивать мне подходящую одежду. Помывшись и побрившись, я надел подготовленный Лидой наряд. Все оказалось мне впору, и я пошел посмотреться в зеркало. Из зеркала на меня смотрела деревенская девушка с платком на голове, хохочущая во все горло.

– Я была в этом платье на последнем пикнике перед войной, – сказала Лида. – Мне всегда нравились национальные наряды, – и, оглядев меня со всех сторон, добавила: – Если бы здесь был наш старый кучер Феликс, он бы наверняка ущипнул тебя за мягкое место, Стефан.

– Я вполне доволен собой, сестренка, но думаю, это не слишком понравится немцам. Мне придется спасаться бегством, если они обнаружат, как жестоко ошиблись.

– Сейчас в городе много ряженых. Но главное, помни: ты – женщина.

Мы с Лидой без приключений прошли по городу. По дороге Лида рассказала мне, что в больнице есть пункт оказания первой помощи, в котором работают немецкие медсестры и врач. Они руководят сестрами милосердия и внимательно следят за ними.

Никто не остановил нас при входе в больницу, и следом за Лидой я вошел в палату, где лежала мама. Я поцеловал ей руку, а она обняла меня за голову. По щекам ее катились слезы. Я рассказал, что Антек жив и у него все хорошо.

– Слава богу, – успокоившись, прошептала мама.

– Ты еще раз стала бабушкой. Ядьзя родила дочку. Она сморщенная, словно старушка, но с черными волосиками.

– А сколько она весила при рождении?

– Ну, я... честно говоря, не знаю, – замялся я. Мне как-то в голову не пришло спросить об этом Ядьзю.

– Как не стыдно, – с улыбкой упрекнула меня мама. – А еще женщина!

Но тут на глаза у нее опять навернулись слезы, и она прижала мою голову к груди.

– Я боялась, что умру, так и не повидав своего малыша, – заплакав, сказала мама. – Но Господь услышал мои молитвы... и даже подарил мне внучку. Это больше, чем я могла мечтать.

Мы с Лидой сидели рядом с мамой, взяв ее за руки, и молчали.

– В нашей семье прибавление, – справившись со слезами, сказала мама. – Это просто замечательно. Слава богу, все живы. Я буду молить Бога, чтобы он дал мне возможность дожить до конца войны, узнать, что немцы втоптаны в грязь, уничтожены, стерты с лица земли!

Вспомнив ужасы прошлой войны, она пришла в неописуемую ярость.

– Они опять в Газеловке. Опять увели весь скот и лошадей. Отбирают продовольствие. Выгнали Томаша из усадьбы. Они спят в моей кровати! Сидят за моим столом! Гореть им заживо в аду! Неужели в этом мире нет справедливости?

Мама спросила, помним ли мы, как спасались из горящего дома. Она возбуждалась все больше и больше, вернувшись к воспоминаниям о прошлой войне.

– Я буду убивать их! Безжалостно! И надеюсь, что вы тоже не будете испытывать к ним сострадания. Они не заслуживают этого. Вы должны ненавидеть их! Убивайте их при каждом удобном случае! Око за око! Зуб за зуб! За каждого нашего мы должны убивать двоих немцев!

Она не знала о проводимых немцами репрессиях, а мы решили уберечь ее от подробностей. Маму надо было успокоить, потому что больные начали выражать недовольство:

– Перестаньте, вы что, хотите, чтобы сюда сбежались немцы?

Мама, побледнев, бессильно откинулась на подушку; ей нелегко дался этот эмоциональный взрыв, и я не смог себя заставить рассказать ей о своем намерении убежать за границу. Это было бы слишком для первого дня. Мы договорились, что я завтра опять приду к ней, и поцеловались на прощание.

Мы с Лидой проговорили всю дорогу до дома.

– Насколько серьезно состояние мамы? – спросил я у сестры.

– Крайне серьезно. У нее сломаны обе ноги выше колена. По всей видимости, сломаны кости таза, но нет возможности сделать рентген. Немцы украли всю аппаратуру. Она от бедер до лодыжек закована в гипс. Но не это самое главное. Она страшно волнуется за нас, беспокоится о Газеловке. Ее раздражает ежедневное присутствие немцев. Все это пагубно сказывается на ее здоровье.

– Завтра я хочу сказать ей о своем решении уехать за границу. Как она отнесется к этому?

– Даже не представляю, Стефан. Она или благословит тебя, или категорически будет против. Понимаешь, она все еще считает тебя «малышом». Для нее ты всегда будешь оставаться младшим сыном.

– Именно это и волнует меня больше всего.

– Ты действительно хочешь сбежать за границу, Стефан?

– Да, Лида. Мне кажется, что там у меня появится больше шансов поквитаться с немцами. Я не могу ждать, что здесь произойдут какие-то перемены. Когда еще это будет? Я даже не могу подумать о том, что месяц за месяцем, год за годом мне придется скрываться. Я не хочу устраивать маскарад и переодеваться крестьянкой, чтобы пройти по городу. Я больше не выдержу такой жизни.

– Ты слышал о ком-нибудь, кто благополучно сбежал за границу? – спросила Лида. – Я, например, не знаю об этом.

– Понятно, что не знаешь. Немцы перехватывают все письма, идущие из-за границы.

– Подожди, подожди. Я слышала, что немцы отлавливают целые группы людей, пытающихся бежать из Польши.

– Им не удастся заполучить меня! Я сбегу от них, как уже неоднократно это делал.

– Тем более ты должен быть особенно осторожен и не попадаться им в руки. Кстати, когда ты собираешься уезжать?

– Сразу же после разговора с мамой.

– Ты поедешь один?

– А с кем, по-твоему? Ведь я здесь никого не знаю.

– Сын нашего соседа хочет бежать за границу. Он примерно твоего возраста, и очень целеустремленный, да к тому же здоровый парень.

– Я бы хотел с ним поговорить сегодня вечером. Как ты на это смотришь?

Станислав был на год моложе меня. Он уже сбегал от немцев и стремился уехать за границу. У него было несколько подробных карт, над которыми мы просидели всю ночь. Станислав увлекался альпинизмом, хорошо знал Татры и предлагал перебраться через горы в Чехословакию. Я настаивал на Венгрии, считая, что венгры лучше относятся к нам, чем чехи. В Венгрии уже находились тысячи польских солдат, которые сбегали целыми полками во время сентябрьских боев. Оттуда мы могли бы организованно перебраться во Францию. Мои доводы оказались убедительнее, и ночью мы приняли решение бежать в Венгрию через два дня. Нам следовало еще обсудить все детали.

Придя на следующий день в больницу, я никак не мог собраться с духом, чтобы сообщить матери о своем решении. Несколько раз пытался повернуть разговор в нужное русло, но в последний момент менял тему. Все дело было в матери. Она, напряженно глядя мне в глаза, внимательно слушала рассказы о жизни в Варшаве, об Антеке и его семье. Я боялся, что известие о том, что завтра меня уже не будет в Кракове и неизвестно, как долго мы еще не увидимся, убьет ее.

Мучительные сомнения, вероятно, отразились на моем лице. Мать попросила, чтобы я наклонился поближе, и тихо прошептала:

– Не волнуйся. Я уже все знаю.

– Что ты знаешь? – удивленно спросил я.

– Что ты хочешь сбежать из Польши. Сегодня приходил Иржи и все рассказал мне.

– И что? Ты не собираешься меня отговаривать?

– Нет, мой мальчик, я не против.

Я принялся целовать ей руки. Я был так благодарен маме за понимание. Она обхватила руками мою голову и поцеловала в лоб.

– Нет, – продолжала она. – Я не против. Дай бог, я дождусь твоего возвращения.

В ней опять взыграли патриотические чувства, и она с силой произнесла:

– Ступай и покажи миру, что поляки умеют бороться. Мы не сдаемся и никогда не будем сдаваться! Иди, мой мальчик, – с нежностью сказала она, – может, Господь сжалится, и ты вернешься живым. Ты первый в нашей семье, кто будет за границей сражаться за свою страну. Береги себя и возвращайся к нам.

– Я вернусь, мама, – пообещал я. – Я обязательно вернусь.

– А теперь можешь идти, – сказала она, удерживая меня за руку, и добавила: – Благослови тебя Господь!

Я одним духом промчался по Кракову домой к Лиде.

С тех пор прошло семнадцать лет. Для мамы война так и не закончилась. Она жила ради того, чтобы увидеть, как немцы покинут Польшу, но на их место пришли русские. Ее «малыш», пережив военное лихолетье, не смог вернуться к ней, поскольку, сражаясь за свою родину на Западе, был объявлен коммунистическим марионеточным правительством «реакционером», и по возвращении его ждало тюремное заключение. Мама, так полностью и не оправившись от полученных травм, умерла. Она не смогла встретить своего младшего сына. Газеловка, в которую она вложила столько сил и которой так гордилась, при коммунистах была превращена в колхоз.

Глава 10

Ночью мы со Сташеком (так я стал называть Станислава) закончили все приготовления. Итак, мы окончательно остановились на Венгрии. Мы решили, что в целях экономии сил нам следует по мере возможности пересечь границу на немецких товарных поездах. Пришлось внести некоторые коррективы в наш план. Поскольку не было прямой ветки из Кракова в Венгрию, мы должны будем перепрыгивать из поезда в поезд, чтобы достигнуть желанной цели, и я в который раз вспомнил свое комфортное путешествие из Варшавы в Краков. Получалось, что ехать придется днем, и руки должны быть свободны. С другой стороны, мы будем переходить через горы, а значит, нужны лыжи. Стоял конец ноября, и без лыж нам не одолеть покрытые снегом горные склоны. Но как запрыгнуть на движущийся поезд с лыжами? Мы решили добраться до Санока, расположенного в нескольких сотнях миль юго-восточнее Кракова, и там обменять золотые кольца, которые дал мне брат, на две пары лыж. На них пройти пятьдесят миль к югу до границы и дальше по территории Венгрии.

У Сташека был лыжный костюм и ботинки, а нам с Лидой пришлось обойти ее друзей, и к ночи у меня тоже было все необходимое. Мы взяли по буханке хлеба, по большому куску колбасы из конины (в то время она считалась в Польше деликатесом). Лида испекла немного картошки, а Франек принес полбутылки рома.

У нас имелась подробная карта приграничной области. Но какой прок от карты без компаса? Выручил Иржи.

– Обещаешь вернуть его, дядя?

– Я обязательно верну компас. Спасибо, Иржи.

Мы собрали рюкзаки и стали ждать наступления утра.

– Я так и не поняла, почему вы решили направиться к венгерской границе, когда Чехословакия намного ближе? – спросила Лида.

– Татры намного выше гор, которые мы собираемся пересечь.

– Кроме того, немцы в Чехословакии, и чехи не раздумывая сдадут нас в их руки, – добавил Сташек.

– Но вы забываете об украинцах, – перебил его Франек. – В деревнях вокруг Санока полно украинцев. Немцы формируют из них что-то вроде милицейских отрядов, чтобы они отлавливали поляков, бегущих за границу. Немцы морочат украинцам голову, и те верят, что Украина станет независимой.

– В районе Санока проходит немецко-советская демаркационная линия, – добавила Лида. – Там вам тоже следует быть очень внимательными.

Мы прекрасно понимали, на какой идем риск, но были уже охвачены предотъездной лихорадкой. Мы стремились в путь и не желали обращать внимания на трудности. Мы были полны оптимизма, и я уже видел себя в рядах польской армии, движущейся из Парижа на Берлин.

В ту ночь мы почти не сомкнули глаз. Утром Лида приготовила завтрак, но я почти не мог есть. Причина была не в том, что у Лиды в глазах стояли слезы, когда она накрывала на стол, и не в том, что Иржи не отставал от меня с вопросом: «Дядя, когда ты вернешься?» Я впервые с того момента, как принял решение бежать за границу, осознал, что впереди меня ждет неизвестность. Я не мог ответить на вопрос Иржи, поскольку не знал своего будущего.

Раздался стук в дверь, и вошел Сташек с рюкзаком за спиной, полностью готовый к выходу. Я встал из-за стола. Иржи с Франеком помогли мне надеть рюкзак. Лида смотрела на нас, комкая в руке носовой платок. Не зная, о чем говорить, мы забрасывали друг друга пустыми вопросами, скрывая за ними обуревавшие нас чувства.

Сташек тактично отошел в сторонку, чтобы дать мне попрощаться с родными.

– Не плачь, Лида, – сказал я сестре, стараясь шуткой разрядить последние минуты расставания. – Ты у меня такая красавица, а от слез подурнеешь. Лицо распухнет, глаза покраснеют. Не надо плакать. Через год, максимум через два, я уже вернусь.

– Хорошо, Стефан. Через год мы будем ждать тебя. Даже если немцы выгонят нас отсюда, мы уедем в Газеловку, и после войны ты вернешься туда, – сказала Лида и, улыбнувшись, добавила: – Только смотри не спутайся за границей с какой-нибудь женщиной!

– У меня просто не будет на это времени, сестренка.

Франек крепко пожал мне руку.

– Не слишком-то подставляйся, Стефан, а то не сносить тебе головы, – сказал он, дружески похлопав меня по спине.

Теперь подошла очередь Иржи. Он порылся в кармане и вытащил несколько кусочков сахара.

– Это тебе, дядя.

Сахар давно потерял свой естественный белый цвет. Он был покрыт налетом грязи, которая всегда почему-то скапливается в мальчишеских карманах. Я знал, что сахар – большая редкость, и поинтересовался, откуда он у племянника.

– Мне дал его друг, – объяснил ребенок.

– А может, стащил?

– Нет. Я... я обменял свой нож на сахар, – признался Иржи и, смущенный собственным благородством, пояснил: – Мама сказала, что он вам очень пригодится. Может, у вас в горах не будет еды, и тогда вы будете есть сахар.

– Что бы тебе хотелось за это? – спросил я мальчика, стараясь держаться, как подобает мужчине, и скрыть охватившие меня чувства.

– Ничего, дядя. Мне ничего не надо, – серьезно ответил Иржи. – Просто возвращайся скорее.

– Я вернусь, Иржи, обязательно вернусь! А теперь давай пожмем на прощание руки.

Сташек с родными стояли молча, когда я подошел к ним, и мы, попрощавшись, быстрым шагом отправились в путь. Мы прошли всего каких-нибудь сотню шагов, как нас догнал Иржи.

– Дядя! Дядя Стефан! Ты кое-что забыл. Запыхавшись, он протянул мне кинжал, который я привез из Варшавы.

– Ты забыл его под подушкой.

– Спасибо, Иржи. Ты молодец!

– До свидания, дядя, – прошептал мальчик, и я увидел, как он вытирает рукой слезы.

Он был просто маленьким мальчиком и не мог сдерживать чувства. Иржи протянул руки, обхватил меня за шею и поцеловал.

– До свидания, дядя. Возвращайся скорее.

После этих слов повернулся и побежал домой. Мои щеки были мокрыми от слез, и я уже не понимал, чьи это слезы, мои или Иржи.

Нам потребовался почти весь день, чтобы обогнуть Краков и дойти до железнодорожной ветки, ведущей на восток. Как только стемнело, нам удалось залезть в немецкий товарный состав, медленно отъезжавший от станции. Оказавшись на платформе, мы увидели, что состав перевозит немецкие полевые орудия и транспортные средства. В темноте мы не заметили охрану и очень надеялись, что они тоже не обратили на нас внимания. Мы заползли в грузовик и спрятались под брезентом. В грузовике находились пустые деревянные ящики с крышками.

– Давай в них спрячемся, – прошептал Сташек.

Сначала мы попытались вместе залезть в один ящик, но в нем было слишком тесно для двоих, и мы спрятались в соседних ящиках. Я положил под голову рюкзак, лег поудобнее и закрыл крышку. Поезд грохотал на стыках, время от времени оповещая о своем движении паровозными гудками.

Через несколько часов я проснулся от стука и шепота Сташека. Было светло. Поезд стоял. Я откинул крышку, привстал и увидел, что Сташек тоже лежит в ящике. Подняв крышки одной рукой, а другой опершись о край ящика, чтобы было удобнее разговаривать, мы напоминали сейчас персонажей с картины «День Страшного суда», которая висела в нашей церкви в Газеловке. На ней мертвецы поднимали крышки и выходили из гробов. При этом воспоминании я громко рассмеялся.

Перестань, Стефан! – хриплым шепотом остановил меня Сташек. – Мы стоим на станции.

– А что за станция?

– Не знаю.

Состав несколько раз проехал туда и обратно вдоль станции, и нам удалось прочесть название. Это был Тарнов, находящийся примерно в девяноста пяти километрах к востоку от Кракова. После маневрирования состав отогнали на запасные пути, и мы услышали голоса немецких охранников, прошедших мимо нас к зданию вокзала.

– Ну, что дальше, капитан? – спросил меня Сташек. – Будем выяснять у начальника станции расписание движения поездов на Санок?

– Может, лучше поищем поляков-железнодорожников?

Он посмотрел в дырку, которую проковырял в брезенте. Мы вылезли из ящиков и надели рюкзаки на тот случай, если придется спешно убираться отсюда.

– Там стоит несколько человек, – сообщил Сташек.

– Давай привлечем их внимание, когда они будут проходить мимо. Может, они дадут нам какую-нибудь информацию о движении поездов.

Когда железнодорожник поравнялся с платформой, Сташек тихо окликнул его. Мужчина явно услышал, но прошел мимо. Однако спустя несколько минут он вернулся.

– Что вы хотите? – спросил он, глядя в сторону.

– Куда идет этот поезд? – спросил Сташек. – Нам надо в Санок.

– Поезд останется здесь до завтрашнего дня. На этой линии мне неизвестно о других поездах на Санок. Есть поезда на южном направлении от Горлице через Ясло.

Рассказав все, что знал, мужчина ушел, но вскоре вернулся.

– Вы бы лучше уходили отсюда, – и, предупреждая наш вопрос, добавил: – Спрыгивайте на другую сторону и спускайтесь на набережную. Там нет охраны. Идите спокойно, не бегите.

– А какие-нибудь поезда на Горлице пойдут отсюда? – спросил Сташек.

– Ничего не могу сказать. За последние два дня было мало поездов.

– Мы вам очень благодарны. Вы так нас выручили.

– Удачи вам, где бы вы ни были.

– Еще раз огромное спасибо.

Мы подождали, пока он уйдет, вылезли из-под брезента и спрыгнули на землю. Никто не видел, как мы спустились к набережной и ушли со станции.

Мы не знали Тарнова, и нам пришлось один раз спросить дорогу. В городе мы видели много немецких солдат, но они не обращали на нас никакого внимания.

– Будьте осторожнее. Это гестаповцы, – объяснил нам местный житель, у которого мы спрашивали дорогу. – Они настоящие свиньи.

Выйдя из города, мы сверились с картой, нашли нужную нам железнодорожную ветку и шли вдоль нее в течение нескольких часов. В тот день не было ни одного поезда. Поначалу мы легко преодолевали расстояние, но в полдень началась метель, и мы, вконец измученные и голодные, постучались в крестьянский дом и вошли.

Внутри было тепло, и в тусклом свете лампы мы разглядели мужчину и женщину. Мы еще не успели открыть рот, как мужчина резко спросил:

– Кто вы и что вам надо?

– Мы замерзли и очень устали, – ответил я. – Нельзя ли нам у вас немного передохнуть?

Женщина собралась что-то сказать, но мужчина прикрикнул на нее.

– Помолчи! – сказал он, повернувшись к нам. – В моем доме нет места для язычников. Поняли, нет места!

– Но мы не язычники, – попробовал возразить Сташек.

– Вы ведете себя как язычники, – прервал его хозяин дома, – значит, вы и есть язычники... или евреи.

Тут до меня дошло, что мы со Сташеком забыли крестьянские обычаи. Я схватил возмущенного Сташека за руку, вывел его на улицу, обошел вместе с ним вокруг дома и опять постучал в дверь.

– Войдите! – раздался изнутри мужской голос.

– Слава Господу! – снимая лыжную шапочку, сказал я.

– Во веки веков! – ответили хозяева и пригласили нас сесть. – Разделите с нами пищу.

– Господь воздаст вам за вашу доброту, – произнес я всплывшие из памяти слова.

Мужчина, довольный преподанным уроком, молча разглядывал нас. Его жена возилась у печки. Я с наслаждением вдыхал аромат кипящей картошки; около тридцати часов мы не ели ничего горячего.

– Вы пробираетесь за границу? – Вопрос хозяина прервал мои мысли о еде.

– Да, – не считая нужным что-то скрывать, ответил я.

– Вы не могли прийти издалека, ведь у каждого из вас всего лишь по паре ног. В горах глубокий снег.

– Мы не шли по горам, – ответил Сташек.

– Я это и так понял. А как же вы шли? И как собираетесь двигаться дальше?

Мы со Сташеком переглянулись и промолчали.

– Не хотите, не говорите, – сказал мужчина и, чуть помедлив, добавил: – Мой сын ушел за границу на прошлой неделе.

– О! – воскликнули мы хором.

– Он сказал, что попытается пробраться во Францию. Это долгий путь, особенно зимой, и ему всего лишь двадцать лет.

Мы молчали, не зная, что на это ответить. Молчал и мужчина. В это время женщина поставила на стол миску с горячей размятой картошкой, политой свиным жиром, и мужчина пригласил нас к столу. Мы вчетвером расселись вокруг стола на табуретках.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа! – сказал мужчина и взял деревянную ложку.

– Аминь, – ответили мы, беря свои ложки.

Мы со Сташеком подождали, пока хозяин, а следом за ним его жена зачерпнут картошку, обильно политую свиным жиром, и опустили в миску свои ложки. Процедура повторилась несколько раз, пока не опустела миска.

Сташек попытался заговорить во время еды, но я незаметно толкнул его в бок. Я знал, что крестьяне считают невежливым разговаривать во время еды.

Я от всей души поблагодарил хозяина.

– Да ладно, может, она придаст вам силы, – ответил он.

Женщина, убрав со стола миску и ложки, зажгла масляную лампу и повесила ее на стену. С делами было покончено, и она наконец-то села и внимательно оглядела меня и Сташека.

– Вы такие молодые, – заметила она.

На женщине было надето несколько широких юбок, голова обвязана платком. В мерцающем свете лампы казалось, что она сошла с картины одного знаменитого польского художника.

– Когда же вы собираетесь вернуться домой? – спросила она.

– Через год, может, через два, – ответил я.

– Дай Бог, – вздохнула она. – Нам так не хватает сына. Скорей бы он вернулся.

– У вас один сын? Больше нет детей? – спросил Сташек.

– Один-единственный, – дрожащим голосом ответила женщина.

В наступившей тишине женщина вытерла глаза подолом нижней юбки.

– Ему не надо было уходить, – вступил в разговор мужчина, – но он и еще несколько парней вбили себе в голову, что им необходимо сбежать за границу. Они заявили, что хотят сражаться, и ушли.

Мы опять промолчали. Да и что тут было говорить? Мы ведь тоже бежали за границу.

– Он был хорошим сыном, – продолжил мужчина. – Если бы я был против, он бы остался, но я не стал ему мешать.

Увидев, что жена заплакала, он заворчал:

– Слишком поздно лить слезы, мать. Бог даст, мы справимся без него. Было бы здоровье! А он когда-нибудь обязательно вернется.

Сташек посмотрел на часы. Начало седьмого. Снаружи все еще бушевала метель. Надо было решать, что делать дальше.

– Если хотите, можете остаться у нас на ночь, – сказал хозяин, – мы будем только рады. Я принесу солому, и вы поспите ночь в тепле. Если решите идти, я запрягу лошадь и немного подвезу вас.

– Видите ли, мы хотим добраться до Санока и пересечь венгерскую границу, – сказал Сташек.

– Вам не пройти весь путь до Санока. Это слишком далеко.

– Нам надо вот сюда. – Вынув из кармана карту, я показал на ней железнодорожный узел.

– Я не умею читать, – извиняющимся тоном сказал мужчина. – Но примерно в десяти милях отсюда есть железнодорожный узел. Вы до него хотите добраться?

– Да, это он и есть. Мы надеемся доехать оттуда до Горлице на немецком товарном составе, а оттуда через Ясло в Санок.

– Там очень много немцев, – после некоторой паузы сказал мужчина. – Это мне сказал сосед; он был там. Но я могу по проселочным дорогам подбросить вас поближе к Горлице. В метель немцев можно не опасаться, они не доставят нам неприятностей.

– Тогда нам надо выезжать, чтобы завтра на рассвете быть на железнодорожном узле. В темноте нам не забраться в поезд, – объяснил я.

– Ладно, я пойду покормлю лошадь, а вы посидите у печки. Я справлюсь меньше чем за час, и мы поедем.

Мы придвинули деревянную скамью к печке, сели и прижались к ее теплому боку спинами. Женщина взяла маленькую скамеечку и деревянное ведро и куда-то ушла. Скоро она вернулась и налила нам по чашке еще теплого молока.

– Попейте молочка, – протягивая чашки, сказала она. – Ночь будет очень холодной!

Я так давно не пил молока, что сейчас испытывал огромное наслаждение. Но тут дверь отворилась, и вошел хозяин в овчинном тулупе и огромной меховой шапке. Мы быстро оделись, взяли рюкзаки и поблагодарили хозяйку за гостеприимство.

– Господь воздаст вам за вашу доброту, – сказал я на прощание.

– Господь не оставит вас, – услышал я в ответ.

На улице нас дожидалась накрытая попоной лошадь, запряженная в низкие деревянные сани, выложенные соломой. Мы сели, мужчина взмахнул кнутом, и лошадь, пофыркивая, тронула с места.

Ехали больше часа. Несколько раз мы вылезали из саней и бежали рядом, чтобы восстановить кровообращение. Метель немного утихла, и сани бесшумно скользили по толстому слою снега. В тишине изредка раздавался скрип конской сбруи и скрежет камня, попавшего под копыто лошади. Проехали несколько деревень, в которых не светилось ни одного огонька.

Сразу после полуночи мы остановились перед небольшой фермой. Мужчина распряг лошадь и ввел ее в сарай. Сняв с себя тулуп, он заботливо укрыл лошадь и поставил перед ней деревянное ведро с кормом.

– Никто не возмутится, что мы явились сюда? – спросил Сташек.

– Хозяева умерли. В сентябре немцы расстреляли их с самолета. Всех убили, а их сын не вернулся с войны. Расстреляли даже скот.

– Чертовы ублюдки, – выругался Сташек.

– Чтоб им всем гореть в аду, – поддержал его мужчина.

Спустя час мы опять были в дороге и к шести утра подъехали к предместьям Горлице.

– Дальше я вас уже не повезу: в городе остановят немцы, – объяснил наш провожатый. – Вы тоже лучше обойдите его стороной.

– Мы будем осторожны, – хором пообещали мы.

Небо очистилось, и появились звезды. Было довольно холодно, и снег скрипел под ногами. Мужчина протянул руку.

– Вам предстоит долгий путь. Бог в помощь и удачи, – сказал он.

Когда мы обменивались рукопожатиями, я почувствовал всю силу его натруженной крестьянской руки. Он зажал кнутовище между ног, чтобы освободить руки, и помог мне надеть рюкзак. Затем ласково похлопал лошадь, подправил упряжь и сел в сани.

– Бог в помощь! – крикнул я на прощание.

Натянув вожжи, он развернул сани в обратную сторону и скользнул в темноту.

Было еще темно, когда мы, обойдя стороной центр города, подошли к железнодорожной станции. Издалека услышали пыхтение локомотива, гудки и крики дорожных рабочих; какой-то состав переводили на запасный путь. Уже почти рассвело, когда мы увидели, что к нам приближается состав. Мы запрыгнули на товарную платформу, ползком обследовали ее. Основную часть платформы занимали кавалерийские повозки, рядом с ними высилась груда мешков и накрытое брезентом сено.

Аккуратно отогнув край брезента, мы удобно устроились в сене, спиной по ходу поезда, и закрыли брезент. Нам было тепло и уютно в нашем убежище, кроме того, мы могли видеть не только нашу платформу, но и следующий крытый товарный вагон.

– Почти как в вагоне первого класса, да, Стефан?

– Я бы сказал больше. Почти как в спальном вагоне, и мы будто бы едем в Закопане покататься на лыжах в выходной день.

Мы с «комфортом» приближались к первой цели нашего длинного пути – к Саноку. Больше часа состав простоял в Ясло, где к нему подцепили еще несколько вагонов. Следующая остановка была в Кросно, где, наоборот, отцепили часть платформ. С тревогой прислушивались мы к доносящимся звукам, очень надеясь, что наша платформа останется в составе поезда, и вздохнули с облегчением, когда поезд отошел от станции, оставив Кросно позади.

– Получается, что мы доедем прямиком до Санока, – сказал Сташек под веселый перестук колес. – Впереди больше нет ни одной большой станции.

До конца дня мы просидели в убежище, и, хотя там было тепло и уютно, очень хотелось размяться. Охранники находились только в первом и последнем вагонах и не ходили по составу, поэтому во время движения мы поднимали брезент и, как из окна поезда, любовались пробегающими мимо зимними пейзажами.

– Какая жалость, что немцы не перевозят ночные горшки на этих платформах, – заявил Сташек. – Я мог бы сейчас воспользоваться одним из них.

– Боюсь, что тебе придется обойтись без горшка, – засмеялся я. – Вылезай наружу, а то я боюсь за сено.

Низко приседая, чтобы его не заметила охрана, Сташек перебрался на буфер и исчез среди груза. Спустя несколько минут я увидел, что он выпрямился в полный рост, чтобы застегнуть брюки. Затем, очевидно поняв, что совершил ошибку, присел и уже ползком вернулся назад.

– Ну что, полегчало? – спросил я.

– Еще как! Только там слишком дует, – со смехом ответил он и, взглянув на часы, добавил: – Мы должны прибыть в Санок...

Не договорив фразы, он схватил меня за руку и показал в конец поезда. Там, на крыше вагона, на четвереньках стоял охранник.

Мы нырнули в сено, и я стал следить за немцем через оставленную в брезенте щель.

– Вероятно, он увидел тебя, когда ты встал, Сташек.

– А что он делает сейчас?

– Сидит на крыше вагона, через один от нашего. Так, достал пистолет.

– Боже мой, значит, он меня видел. Может, спрыгнем с поезда?

– Подожди, не торопись. А вдруг он передумает и не полезет к нам?

Но я ошибся. Охранник, засунув пистолет в кобуру, чтобы освободить обе руки, спустился с крыши и через буфер перешел на соседнюю платформу. Он начал методично осматривать повозки, затем приподнял брезент и, держа пистолет в правой руке, левой пошарил под брезентом (судя по звуку, на соседней платформе под брезентом тоже лежало сено). Он постепенно приближался к нам. Обо всех его действиях я сообщал Сташеку.

– Давай прыгнем. Прямо сейчас. Ну же, Стефан!

– Поезд идет слишком быстро; у нас ничего не выйдет. Они будут стрелять из последнего вагона.

– Но мы, по крайней мере, попытаемся. Если мы останемся здесь, он перестреляет нас, как крыс в норе. Давай спрыгнем, Стефан!

– Тише, – прошипел я, – он совсем близко.

Я почувствовал, как Сташек задрожал, и его дрожь передалась мне. Я видел, что немец подходит все ближе, и понял, что, обнаружив наше убежище, тут же начнет стрелять. Тем не менее я категорически отказался прыгать с поезда. В спешке прыгать с мчавшегося на всех порах поезда означало, как минимум, сломанные конечности, а скорее всего, нас бы просто пристрелили охранники из последнего вагона. Я был уверен, что этот немец предупредил охранников, что отправляется на поиски «зайцев». Я все еще не терял надежду, что он прекратит поиски и уйдет.

Но он не уходил. Мало того, он сел на край платформы и свесил ноги. Он сидел совсем близко, в нескольких футах от нас. Положив пистолет в кобуру, он оперся руками о край платформы, спрыгнул на буфер и, балансируя, стал осторожно пробираться к нашей платформе.

Он ухватился за край платформы. Еще немного – и он полезет наверх. Он был буквально в двух шагах от меня.

Недолго думая, я откинул брезент и сильно ударил его ногой в лицо. Немца откинуло назад, но он не отпустил край платформы, судорожно цепляясь за нее пальцами, и попытался подтянуться. Его лицо, со сломанным носом и разбитыми в кровь губами, опять появилось над краем платформы.

Я снова ударил его ногой, обутой в тяжелый лыжный ботинок, но он по-прежнему не разжимал пальцы, вцепившиеся в платформу. Я с ожесточением наносил ему удары до тех пор, пока он не разжал пальцы. Свалившись, он попытался удержаться на буфере, но через несколько мгновений со страшным криком упал под колеса идущего на большой скорости поезда.

– Никого больше не заметил? – задыхаясь, спросил я Сташека.

– Я... Я не знаю... Я... не смотрел по сторонам.

– Надо срочно уходить. Охранники из последнего вагона могут прийти, чтобы выяснить, в чем дело. Тогда нам несдобровать.

– Но поезд идет слишком быстро, – заметил Сташек. – Ты же сам говорил, что они нас пристрелят, если мы попытаемся спрыгнуть на полном ходу.

Неожиданно меня осенило.

– Давай, пошевеливайся, у меня возникла одна идея.

Мы оставили рюкзаки на платформе и как можно незаметнее проскользнули вниз, на буфер. Поезд, по-видимому, шел под уклон, и сцепление провисло. Повозившись несколько минут, я расцепил платформы. Расстояние между платформами увеличивалось, и хвостовая часть состава вместе с последним вагоном, в котором находилась охрана, постепенно замедляла ход.

– Готов? – спросил я Сташека.

– Я не буду прыгать! – заявил он. – Ты что, не видишь, какая скорость?

Мы оказались в ловушке. Поезд, потеряв часть вагонов, явно набирал скорость.

Так прошло несколько минут, и вдруг мы почувствовали торможение. Немцы заметили, что потеряли несколько вагонов.

– Готов?

– Готов! – закричал Сташек.

Конечно, намного проще и безопаснее прыгать с последнего вагона: меньше вероятность попасть под колеса.

Я прыгнул первым и покатился по снегу. Сташек приземлился несколькими секундами позже. Мы вскочили и побежали в лес. За спиной слышался визг тормозов; поезд снижал скорость.

Пробежав несколько сотен метров, мы остановились перевести дыхание.

– Они легко обнаружат нас по следам и будут преследовать, – сказал Сташек. – Надо идти вперед.

– Ну что ж. Тогда в путь!

Мы понимали, что находимся неподалеку от Санока, но где именно, не знали. Однако нам не хотелось останавливаться и искать место по карте. Начинало темнеть, и это давало нам определенное преимущество, но вот следы на снегу... Неожиданно мы вышли на хорошо утрамбованную дорогу, которая через пару миль привела нас к небольшой деревушке. Уже совсем стемнело, и на небе высыпали звезды. Подмораживало. Сейчас мы думали только о том, как бы переночевать в тепле. В одном из домов горел свет, и мы осторожно постучали в дверь. Сначала никто не отреагировал на наш стук, но после небольшой паузы дверь открыла девушка. Войдя в дом, мы увидели пожилую крестьянку и двух девушек, очевидно ее дочерей. Мы хотели представиться, но хозяйка дома прервала нас:

– Не трудитесь, мы все знаем. Вы бежите за границу. До вас тут уже были другие.

– Вам повезло, что вы зашли к нам, – сказала одна из девушек. – В деревне в основном живут украинцы, а они теперь работают на немцев. Им платят за каждого пойманного поляка.

– Правда, они зачастую сами убивают беглецов, – добавила ее сестра.

– Но почему?

– Немцы пообещали им, что Украина будет независимой, а эти дураки поверили.

Нас накормили горячим ужином и объяснили, как лучше всего добраться до венгерской границы. Путь предстоял трудный. Мы находились в предгорьях Карпат. Граница простиралась по горному хребту, постепенно повышавшемуся к югу. Проще всего было идти вдоль реки Сан, но как раз в долине жили украинцы, которые охотились на любителей пересечь границу. Второй путь был намного сложнее. Надо было идти по компасу по пересеченной местности, по лесам. По крайней мере, два дня пробираться по снегу, карабкаться на вершины, прятаться от немецких и русских патрулей; германо-советская демаркационная линия проходила по долине реки Сан. Кроме того, существовала опасность столкнуться с волками. Зимой стаи волков спускались с гор и нападали на людей и скот.

Получив исчерпывающую информацию, мы только собрались уходить, как девушки принесли нам две пары лыж.

– Это лыжи братьев. Они не вернулись с войны. В горах глубокий снег, и лыжи вам очень пригодятся.

Глава 11

К утру навалило много снега и стало заметно холоднее. Мы двигались к лесу, оставляя за собой два лентообразных следа. Снизу из долины доносились звуки просыпающейся деревни: пропели утреннюю побудку петухи, лениво залаяли собаки. Долина жила обычной жизнью, а перед нами вырастала мрачная стена леса, дальний край которого терялся в предрассветном сумраке.

Мы зашли в лес и остановились.

– Да, похоже, я теряю спортивную форму, – сказал Сташек, вытирая пот с лица.

– До границы мы будем все время идти вверх. Смотри, ворона летит.

– Какая жалость, что мы не вороны, – вздохнул Сташек и, кивнув на дома, оставшиеся в заснеженной долине, добавил: – Какая мирная картина!

Я не мог говорить. Внезапно перехватило горло. С полной очевидностью я, наконец, осознал, что добровольно покидаю родину и, может, никогда уже сюда не вернусь, не увижу родных и друзей. Я могу умереть под чужим небом. Мои чувства в тот момент нельзя было описать простыми словами. Слишком сильны были охватившие меня эмоции, чтобы ими можно было поделиться даже с близкими друзьями, окажись они сейчас рядом.

Я молчал. Думаю, Сташек и не ждал от меня ответа. Мощные кроны деревьев заслоняли землю от снега, поэтому мы сняли лыжи и двинулись в глубь леса. Несколько миль мы шли с лыжами на плечах по мягкому ковру из сосновых иголок, лишь слегка припорошенному снегом, изредка сверяя свой путь по компасу.

Около полудня мы вышли из леса и устроили небольшой привал, перекусив хлебом с сыром и колбасой. Затем стали на лыжи и заскользили по полю вдоль реки Сан, но на достаточно безопасном расстоянии от деревень и отдельно стоящих домов.

Что не давало нам покоя, так это следы, которые мы оставляли на снегу. На наше счастье, днем поднялся ветер, нагнавший снеговые облака. Пошел снег. Сначала с неба падали редкие снежинки, но вскоре повалил густой снег. Под деревьями выросли сугробы. Видимость резко ухудшилась. Теперь мы не боялись быть увиденными, но зато возникли трудности с передвижением. Мы не могли позволить себе все время останавливаться и сверять маршрут по карте. Чтобы не ходить по кругу, я «руководил» движением, держа компас в руке.

Метель не утихала, и мы крайне медленно двигались вперед. Иногда нам приходилось обходить слишком глубокий овраг, и на это тоже уходило много времени. Я часто спотыкался и падал, поскольку не отрывал глаз от компаса. В какой-то момент я слишком сильно дернул за шнурок, на котором висел компас, и он провалился в глубокий снег. Мы потратили больше часа в поисках пропажи. В результате нам пришлось смириться с потерей.

Начинало темнеть, и мы решили, что должны были пройти примерно половину расстояния до границы. Не было смысла возвращаться в деревню за новым компасом. Да и в темноте мы бы не нашли обратной дороги. По этой же причине не было никакого смысла идти вперед, тем более что мы страшно устали.

– Мы не можем ночевать в снегу! – стараясь перекричать шум ветра, проорал Сташек. – Мы просто замерзнем и умрем. Давай попытаемся найти деревню.

– Чтобы нас схватили украинцы? – закричал я в ответ. – Предпочитаю идти вперед.

– Надо постараться не попасться им на глаза. Мы найдем сарай, зароемся в сено и отогреемся. Мы не сможем пережить эту ночь на снегу!

Я был вынужден согласиться, да и кто бы отказался от перспективы провести ночь в уютном гнездышке из сена, вместо того чтобы дрожать, умирая от холода, в сугробе. Сташек услышал сквозь завывание ветра лай собаки. Я, честно говоря, ничего не слышал.

– Это там, – сказал Сташек, – пошли!

Спустя полчаса впереди показалась ферма. Мы не видели собаку, зато она, почуяв незваных гостей, стала рваться на цепи и бешено лаять.

– Давай обойдем ее с подветренной стороны, – подергав за рукав Сташека, чтобы привлечь его внимание, проговорил я ему прямо в ухо.

Мы быстро сняли лыжи и, держа в поле зрения смутные очертания дома и сарая, перелезли через забор, прошли по небольшому саду и вышли с подветренной стороны. Собака успокоилась, и мы смогли подойти к сараю. Он был деревянный, с соломенной крышей. Рядом с сараем намело огромный сугроб, куда мы воткнули лыжи и палки. Сарай оказался не заперт. В одном углу хранилось зерно, а в другом – клевер и сено. Мы сделали в сене углубление, достаточное, чтобы разместиться там вдвоем вместе с рюкзаками, и замаскировали вход. В полной темноте с жадностью доели остатки еды.

– Жалко, что нам нечем запить, – сказал Сташек. – Страшно хочется пить.

– Мне тоже. Эх, сейчас бы кувшин теплого молока!

– Я уверен, что в доме у них есть молоко, – вздохнул Сташек.

– И ты считаешь, что украинцы предложили бы нам молоко?

– Как ты определил, что в доме живут украинцы, по лаю собаки?

– Я бы предпочел не выяснять, кто на самом деле здесь живет, – ответил я. – Уверен, что девушки не ошибались, когда рассказывали нам, что во всех этих деревнях живут украинцы.

Из дома не доносилось ни звука, поэтому определить национальность живущих в нем людей не представлялось возможным. Нам было тепло в нашем убежище, мы поели, и, похоже, ветер стал стихать. Значит, завтра нам будет легче идти.

– Мы должны выйти засветло, – предупредил я Сташека. – Так что разбуди меня, если проснешься первым.

– Хорошо. Я умею просыпаться в назначенное время. Давай я разбужу тебя в пять часов.

– Отлично. Значит, в пять. Согревшись, мы почти мгновенно уснули.

Я крепко спал и отлично выспался, но все впечатление от прекрасно проведенной ночи испортило пробуждение. Я услышал голоса, доносившиеся снаружи, и, раздвинув сено, понял, что на улице уже ясный день. Мы проспали.

Сташек тоже проснулся и с напряжением вслушивался в голоса. Говорили двое мужчин, а скоро к ним присоединилась женщина. Метель замела наши следы, но они нашли в сугробе у сарая наши лыжи. Разговор шел на украинском языке.

– Они наверняка внутри, – заявил один из мужчин. – Беги к Михайло и скажи, чтобы он захватил с собой сечевиков[11], а мы пока постережем здесь, чтобы они не сбежали.

«Первую скрипку» в создании закарпатско-украинских вооруженных сил играл Провод украинских националистов (ПУН), являвшийся составной частью Организации украинских националистов (ОУН). Сечевиками были созданы гарнизоны в ряде стратегически важных пунктов.

Мы знали, что сечевики были украинцами, получившими от немцев оружие для охоты за поляками, бегущими за границу. Скоро они будут тут, вытащат нас из капкана, в который мы сами залезли, изобьют и передадут немцам.

– Ну что, рискнем? – жарко зашептал мне в ухо Сташек.

– Я – за, только надо застать их врасплох. Мы тихонько подкрадемся к двери, а потом резко выскочим и побежим к лесу.

– Я готов, – прошептал Сташек. – Давай вместе.

Мы выползли из сена. Сташек поднял с пола сарая вилы, а я взял в руку свой кинжал и толкнул дверь. Рядом с дверью стояли двое мужчин в сапогах и шапках из овчины. У одного были в руках вилы, а у другого топор. От неожиданности они на мгновение замерли.

– Ни с места, – приказал я. – Дайте нам уйти!

Очнувшись, они бросились на нас. На меня наступал мужик с занесенным над головой топором. Я медленно отступал, но, наткнувшись на сугроб, полетел вперед и ударил мужика головой в живот. Бросив топор, он ухватил меня за руку. Мы упали в снег, и я ухитрился нанести ему два удара кинжалом. Он отпустил меня и со стоном схватился за живот.

Оглянувшись, я увидел Сташека; одна рука у него была повреждена, и из нее сочилась кровь. С дикой злобой он наносил удары вилами по лежащему на земле мужику.

– Хватит! Бежим! – крикнул я.

Он нанес последний удар, бросил вилы и кинулся вслед за мной. Мы перелезли через забор и устремились вверх к лесу.

Мы бежали по глубокому снегу, падая и опять поднимаясь. Вдруг прозвучал выстрел. Мы как подкошенные упали в снег. Обернувшись, увидели нескольких людей, бегущих за нами; у двоих были винтовки.

Вскочив на ноги, мы с удвоенной энергией принялись карабкаться по склону. Каждый раз, когда мимо меня со свистом пролетала пуля, я испытывал те же чувства, что уже испытал в Винниках, когда после побега из свинарника в меня стреляли советские солдаты. Я опять спасался бегством и в эти короткие минуты успел представить, как меня сразит выстрелом в спину, я упаду лицом в снег и буду лежать, пока жизнь не вытечет из меня по капле.

Я задыхался. Перед глазами плыли кровавые круги. В горле пересохло. Лицо заливал пот. Но ноги упорно несли меня все выше и выше по склону, на вершине которого был виден край леса.

Пули подгоняли нас, заставляя двигаться быстрее. Мы добежали до вершины склона и устремились к лесу. В лесу снега было мало. Задыхаясь и что-то бессвязно бормоча, мы пробирались все глубже и глубже. Внезапно я почувствовал, что больше не в силах выдержать этой гонки; сердце выскакивало из груди, ноги дрожали. Я рухнул на землю.

Когда я пришел в себя, то увидел, что рядом лежит Сташек. Несколько минут мы лежали, не способные не то что разговаривать, а даже прислушиваться, нет ли за нами погони. Затем заставили себя встать и, все еще задыхаясь, пошли (бежать мы уже не могли) в глубь леса. Каждые несколько минут мы останавливались и прислушивались, но тишину нарушали только птичьи голоса. Однако мы прекрасно понимали, что слухи о нас быстро распространятся по деревням, и нам надо уносить ноги из этого района.

На наше счастье, выглянуло солнце, и мы смогли сориентироваться на местности. В лесу, как я уже говорил, было мало снега, но мы все равно продвигались крайне медленно, особенно в густом подлеске. Часа через два мы сделали остановку.

– Сейчас есть не хочется, – сказал я Сташеку, – а вот что мы будем делать, когда сильно проголодаемся?

Ответа я не услышал. Сташек сидел на поваленной сосне и рассматривал поврежденную руку.

– Очень болит?

Сташек молча покачал головой и, только когда мы встали, чтобы идти дальше, спросил:

– Почему они не дали нам уйти? Почему? Они бы тогда остались живы.

– Может, они и так живы.

– Нет, я убил его. Я знаю, что убил.

– Опомнись, Сташек. У нас не было выбора – или мы их, или они нас.

– Да, понимаю, все понимаю. Но я никогда... я никого никогда так не убивал, – пробормотал он. – Я просто не владел собой, словно сошел с ума.

Через несколько часов мы вышли к опушке леса и, остановившись за деревьями, вынули карту. После долгого ее изучения мы вынуждены были признаться, что не представляем, где находимся в данный момент. Слева от нас виднелась долина реки, которая вполне могла быть долиной Сан. Справа, приблизительно в полутора километрах отсюда, просматривался сосновый лес, а прямо перед нами раскинулось поле, за ним – заросли кустарника, которые на склоне переходили в лес. К югу местность постепенно повышалась и была покрыта лесом с несколькими снежными заплатами полей. У нас не было иного выбора, как двигаться на юг, поднимаясь все выше и выше.

– Как ты думаешь, мы далеко от границы? – спросил Сташек.

– Если верить карте, то граница проходит по хребту. Вполне возможно, это во-о-н тот хребет.

– Тогда нам надо соблюдать предельную осторожность, чтобы не нарваться на патрули.

Мы шли к горному хребту в обход, избегая открытых пространств. Казалось, что он совсем близко, но после нескольких часов пути он был все так же высоко над нами, призывно выделяясь на фоне ярко-синего неба. Теперь на склоне уже не было непроходимых зарослей, но снег стал глубже, и под ним были камни. Идти стало труднее, мы все чаще стали спотыкаться, соскальзывать с камней, падать в снег. Временами казалось, что мы почти не двигаемся. Мы вконец измучились и проголодались. Слева под нами был виден дым, поднимавшийся над крышами домов. Там были хлеб и молоко, и много всякой еды, но... не для нас. Последний раз мы поели прошлой ночью и понимали, что нам вряд ли удастся поесть прежде, чем мы пересечем венгерскую границу. Мы поднялись примерно на девятьсот метров, а до хребта было все еще очень далеко. Голод – вот что мешало нам двигаться быстрее. Не глубокий снег, не скользкие камни, не крутой подъем, а голод, мучительный голод тормозил движение. Вдруг, как это часто случается в горах, набежали тучи и пошел снег. Разыгралась снежная буря. Потемнело. Подул сильный ветер. Непогода поймала нас на скалистом участке. Мы оказались в кромешной темноте и боялись двинуться с места, чтобы не свалиться вниз. Нам оставалось пройти какую-то малость до границы, чуть больше полутора километров, а мы застряли на голом пятачке, голодные и замерзшие.

Снег валил и валил, выравнивая каменистый склон. Тесно прижавшись друг к другу, мы забрались в расщелину между камнями. Снег забивал глаза и уши, лез за воротник. Через полчаса мы уже дрожали от холода; зубы издавали звуки, напоминающие автоматные очереди. Тело становилось непослушным и теряло чувствительность. Чтобы хоть как-то согреться, мы, вяло размахивая руками, пытались бороться, но ветер и снег в мгновение ока сводили на нет все наши жалкие попытки.

В Польше суровые зимы, и мне с детства вбивали в голову, что в подобной ситуации ни в коем случае нельзя засыпать. Во сне человек не чувствует холода и умирает. Я очень хотел спать, но еще больше хотел жить. Я должен был выжить! Я хотел жить, жить, жить! Я потянул Сташека за рукав. Никакой реакции. Я принялся теребить его, но он не двигался. В темноте я нащупал его лицо, на которое он натянул лыжную шапку.

– Сташек! – закричал я, ударяя его кулаком в грудь.

Он что-то еле слышно пробормотал, но ветер заглушил его слова.

Я продолжал дубасить его что было сил, пока он не откликнулся.

– Отвяжись от меня, – сердито проговорил он. – Отстань, а не то я разобью тебе нос.

– Ты хочешь умереть, да? – заорал я на него. – А вот я не хочу! Я хочу жить!

– Оставь меня. Я устал. Я хочу отдохнуть, – заныл Сташек.

– Ты умрешь, если заснешь. Нельзя спать. Ты слышишь меня? Сейчас же проснись!

Он даже не потрудился ответить, и я ударил его кулаком в то место, где, по моему представлению, было лицо. Он выругался и ударил меня по голове. В ответ я закричал и нанес ему несколько ударов. Я разбудил его, но впереди еще была длинная ночь. Буря не унималась, и нам надо было срочно найти какое-нибудь убежище.

На склоне росло несколько елей.

– Я наломаю веток, – прокричал я Сташеку. – Мы построим шалаш. Пока я буду ходить, ты кричи, чтобы я смог потом найти тебя.

Мне удалось с помощью кинжала срезать несколько веток, и, встав на четвереньки, я дотащил их до того места, где сидел Сташек. Часть веток мы положили между камнями, а из оставшихся сделали что-то вроде навеса, заползли внутрь и прикрыли ветками вход. Нашу работу завершила буря, завалив снегом укрытие и полностью отрезав нас от мира.

Напряженная работа восстановила кровообращение. Мы немного согрелись и защитили себя от ветра. Но теперь дал знать о себе голод. Последний раз мы ели больше суток назад, и больше двух дней у нас не было горячей пищи.

Снаружи свирепствовала буря, и слой снега, укутавшего наше убежище, становился все толще и толще. До нас уже не доносилось завывание ветра. Мы сидели тесно прижавшись, в полной темноте. Иногда, если один из нас по неосторожности касался «крыши», сверху сыпался мелкий снег.

Мы хотели спать, и не потому, что замерзли, нет, нам было довольно тепло, просто возникла потребность в нормальном сне. Но мы боялись заснуть и не проснуться и решили спать по очереди. Один должен был спать, а второй бодрствовать и, чтобы не заснуть, громко разговаривать... сам с собой.

Я проснулся от крика Сташека.

– Что случилось?

Он что-то невнятно пробормотал, и я понял, что мы оба заснули, и ему снятся кошмары. Сколько же мы проспали?

Я замерз, и Сташек тоже дрожал от холода. Я растолкал его и предложил выглянуть наружу, надеясь, что наступило утро.

Мы разгребли снег, и к нам ворвался дневной свет. Посмотрев на часы, я увидел, что уже восемь утра. Снег прекратился. Ветер стих, но вершины гор скрывались под низко висящими серыми тучами. За ночь толщина снега выросла почти вдвое.

– Я голоден как волк, – растирая руки, чтобы вернуть им кровообращение, пожаловался я Сташеку.

– Я тоже страшно хочу есть. Я так ослабел, что с трудом передвигаю ноги, – признался Сташек.

По лицу у него была размазана кровь. Вероятно, я ночью разбил ему нос, когда заставлял проснуться. Я принялся извиняться.

– Не торопись, мы еще поговорим об этом, – пообещал он. – Вот когда я что-нибудь съем, тогда и вернемся к этому разговору.

– Что ж, пора двигаться. Нам дадут поесть, когда мы доберемся до Венгрии.

– А ты уверен, что граница проходит по этому хребту? – спросил Сташек.

Я вынул карту, и мы принялись внимательно ее изучать. Граница действительно проходила по хребту, точнее сказать, по одному из нескольких хребтов. Мы нашли на карте деревню, в которой нас так негостеприимно встретили, и пришли к выводу, что правильно определили направление движения.

– Когда доберемся до вершины, надо будет действовать очень осторожно, – предупредил Сташек. – Там частые обходы патрулей.

– Мы будем двигаться ползком и, выбрав удачный момент, рванем через границу.

– Почему ты решил, что у нас появится возможность улучить этот «удачный момент»? – спросил Сташек.

– Я в этом уверен. На любой границе есть пограничные столбы. Иначе откуда бы патрули знали, как проходит граница. Мы переждем, пока пройдет очередной патруль, и шмыгнем через границу.

– А ты хоть раз бывал на границе?

– Не только бывал, но и переходил через нее.

Мы опять полезли вверх. Шли еще медленнее прежнего, поскольку теперь нам приходилось прятаться за деревьями, и, кроме того, снега навалило столько, что мы проваливались по грудь. После трехчасового перехода мы поняли, что покорили подъем. Перед нами расстилалась равнина.

– Похоже, мы добрались, – сказал я Сташеку, когда мы решили передохнуть.

Мы вывалялись в снегу, чтобы не выделяться на белом фоне. Около двухсот метров мы покрыли перебежками от дерева к дереву, а затем медленно поползли на четвереньках.

Наконец примерно в сотне метров от нас показался полосатый пограничный столб. Около получаса мы лежали в снегу, чутко прислушиваясь и оглядывая окрестности. Никто не появлялся. Мы подползли ближе и опять стали прислушиваться. Никаких патрулей. Вообще никого. За столбом местность резко менялась, уходя вниз.

– Как на карте, – прошептал я.

Между нами и столбом росло несколько деревьев. Граница бежала по хребту, строго очерчивая его контур. Сиял белизной нетронутый снег. После бури на нем еще никто не оставил следов.

– Ну что, рискнем? – сгорая от нетерпения, спросил Сташек.

– Рискнем. Вперед!

Мы ползли, оставляя за собой две глубоких борозды. Но теперь нас это уже не волновало. Мы были на нейтральной территории. Оказавшись на другой стороне, среди деревьев, мы вскочили на ноги и стали спускаться с горы, скользя и падая в снег. Мы беззаботно смеялись и подшучивали друг над другом. Напряжение последних суток отпустило.

– Знаешь, Сташек, я боялся, что нас застрелят на границе. Я думал, у них собаки, колючая проволока и часто проходят патрули.

– Честно говоря, я тоже этого боялся, – признался Сташек. – Никогда бы не подумал, что это окажется так просто.

– Ну что ж, Сташек, нам это удалось. Мы перешли границу!

С горного хребта мы спустились в сосновый лес. Мы очень рассчитывали выйти к какой-нибудь деревне или венгерскому пограничному посту, где могли бы согреться и поесть.

– Судя по всему, мы пересекли границу несколько восточнее или западнее намеченного нами места, – высказал предположение Сташек, когда мы развернули карту и попытались установить наше местоположение. – Давай двинемся на юг. На карте указано несколько венгерских деревень, расположенных в этом направлении.

Нам опять пришлось карабкаться по склону, густо поросшему лесом, и, хотя теперь не приходилось скрываться, мы сильно устали и были голодны. К тому же небо заволокли тучи, и мы уже не могли ориентироваться по солнцу. Шаг за шагом мы медленно поднимались вверх и, пройдя несколько сотен метров, садились передохнуть. Опять шли и опять садились.

Мы как раз сели отдохнуть, когда поднялся шум, заставивший нас вздрогнуть. Мимо пронеслось стадо оленей и скрылось в лесу. Спустя несколько секунд в пятидесяти метрах от нас промелькнуло несколько серых теней, исчезнувших в том же направлении. Ветер дул в нашу сторону, и они не учуяли нас. Все действие длилось не больше трех секунд.

– Похоже, где-то рядом деревня, – заметил Сташек. – Откуда еще могли прибежать собаки, как не из деревни?

Это были не собаки, Сташек. Это были волки.

– Волки?!

– Да, волки. В Карпатах водится много волков.

– Вот это да! Я никогда прежде не видел волков!

– Скажи спасибо, что они не видели нас.

Вероятно, Сташек почувствовал, с каким облегчением я произнес эти слова, потому что тут же спросил:

– Они что, напали бы на нас?

– Конечно. Сам подумай, зачем они преследовали оленей? Ради удовольствия побегать по лесу?

Мы двинулись дальше и вскоре наткнулись на оленьи и волчьи следы. И вот наконец перевал. Мы сели передохнуть, и вдруг Сташек, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, уверенно заявил:

– Я слышу лай собак.

– А я не слышу никакого лая. Тебе это кажется.

Он прислушался и заявил, что определенно слышит собачий лай.

– Он доносится оттуда! – и показал вниз, в долину, которая была скрыта от нас деревьями.

С трудом поднявшись на ноги, мы в полной уверенности, что венгры дадут нам поесть, кубарем скатились вниз. Лес остался позади, и перед нами открылось поле, на другом конце которого стояло несколько утонувших в снегу домов, над крышами которых вился дымок.

Мы еле тащились по занесенному полю, оставляя за собой две глубоких борозды.

– А на каком языке будем с ними разговаривать? – спросил Сташек, когда мы подошли к ближайшему дому.

– На языке жестов или по-польски. Да они и сами поймут, что мы замерзли и хотим есть.

Увидев нас, собака рванулась на цепи и свирепо залаяла. В окне мелькнуло чье-то лицо. Мы стороной обошли собаку, подошли к дому, открыли дверь, вошли в сени, где стояли мотыги, вилы и другие орудия крестьянского труда, и постучали в дверь, ведущую в комнату. До нас донеслись какие-то невнятные звуки. Мы толкнули дверь и вошли в теплую комнату, которая в первую минуту после белого снега показалась нам темной. Присмотревшись, мы обнаружили в комнате мужчину, мальчика и двух женщин.

В свою очередь мы со Сташеком уставились на них. Мы не знали, как начать разговор. Первым отважился Сташек.

– Мы поляки. Мы голодны, – сказал он медленно и громко и добавил: – Мы пересекли польскую границу.

Мужчина засмеялся, но ничего не ответил. Он внимательно осмотрел нас с ног до головы, отметил наши усталые лица, дрожащие ноги, голодный блеск в глазах.

– Мы пришли из Польши, через границу, – включился я в разговор.

К нашему удивлению, мужчина ответил по-польски.

– Вы не перешли границу, – сказал он и опять засмеялся. – До границы еще идти и идти.

Пока мужчина говорил, я заметил, что одна из женщин что-то шепнула мальчику. Он кивнул и выбежал через заднюю дверь. Из окна мы увидели, как он куда-то побежал.

– И сколько же еще до границы? – спросил Сташек.

Мужчина не удосужился ответить. Вместо этого он что-то сказал женщинам... на украинском! Одна из них тут же выбежала. Мужчина опять рассмеялся.

– Вы никогда не пересечете границу, Panowie Polacy[12], – гнусно ухмыляясь, сказал он. – Вы попали в украинскую деревню.

Нам все стало ясно. Мы кинули взгляд на окна, но они были слишком маленькими. Дверь за спиной была заперта. Мы оказались в ловушке. Через несколько минут мальчик приведет сечевиков, и все наши усилия окажутся напрасными. Они изобьют нас и передадут немцам.

Мы со Сташеком переглянулись, и я увидел в его глазах тот же страх, который он, вероятно, заметил в моих. У меня подогнулись ноги и, опершись на кровать, я медленно осел на скамейку. Сташек сел рядом.

– Вам сильно досталось во время войны, Panowie Polacy? – насмешливо улыбаясь, спросил мужчина. – А будет еще хуже, когда сюда придут сечевики. Вы сукины дети, вот вы кто!

С этими словами он вскочил с места, подбежал к нам и замахнулся для удара.

Сташек прыгнул первым. С диким криком он попытался вцепиться в горло мужчине, но украинец оказался шустрым. Он увернулся от Сташека и собрался что-то достать из-под кровати. Когда он наклонился, я ударил его в живот. Времени на размышления не было. Мы со Сташеком промчались мимо орущих женщин, открыли заднюю дверь и выбежали наружу.

– Куда бежим, Стефан? – прокричал Сташек на бегу.

– Не знаю...

Нам навстречу из соседнего дома шла маленькая девочка. Увидев нас, она замерла на месте, то ли от испуга, то ли от любопытства, а может, от того и другого вместе.

– Где граница, малышка? – спросил я ребенка.

– Там, на холме, – ответила она, показывая на возвышение на расстоянии меньше километра от деревни.

Мы со Сташеком пришли в деревню прямо с противоположной стороны.

Не говоря ни слова, мы бросились в указанном направлении. Мы бежали кратчайшим путем между домами, и несколько раз пришлось перепрыгивать через заборы. Из домов выскакивали женщины; вслед нам неслись вопли и проклятия. Какой-то мужчина бросил в нас палку, но промахнулся. Другой метнул топорик, но тот провалился в снег. Мы добежали до холма. На крутом склоне практически не было деревьев. Утопая по колено в снегу, мы словно в замедленной съемке поднимали ногу, отряхивали снег и опускали ее на два фута вперед. Вытягивали из снега другую ногу и повторяли ту же процедуру. Временами мы проваливались в снег по пояс.

Склон становился все круче, и мы какое-то время взбирались на четвереньках. Мы пыхтели и задыхались, издавая горлом булькающие звуки. За спиной раздавались крики; значит, следом за нами бежали люди. Зазвучали выстрелы, и мы увидели фонтанчики снега, поднимаемые пулями. Мы не могли быстро убежать и скрыться от преследователей, но и не могли повернуть назад. Мы карабкались вперед. Все это напоминало ночной кошмар: на нас надвигалась опасность, а мы, еле шевеля руками и ногами, словно приросли к одному месту на склоне. Долина наполнилась звуками выстрелов.

Чем выше мы забирались, тем меньше становилось снега. Задыхаясь от страшного напряжения, мы на четвереньках добрались до вершины и увидели протоптанную в снегу дорожку и полосатый, красно-белый, столб. С трудом преодолев расстояние до столба, спустились с холма, забежали в лес и свалились на землю.

Когда я пришел в себя, Сташек стоял на четвереньках, и снег перед ним был окрашен в красный цвет. У меня все плыло перед глазами, и я смог заговорить только спустя несколько минут.

– Ты ранен, Сташек?

Он покачал головой и показал мне на нос и на грудь. Тут я заметил, что у меня тоже идет носом кровь, и во рту ощущается вкус крови. Горло пересохло, грудь болела. Я зачерпнул ладонью снег и положил в рот, чтобы погасить пылавший в груди огонь. И опять упал в обморок.

Когда я очнулся, то увидел перед лицом ботинки. Ни у меня, ни у Сташека не было такой обуви. Я поднял глаза – передо мной стоял человек в незнакомой форме. Он улыбался. Я попробовал улыбнуться в ответ, но у меня ничего не получилось. Тут я увидел еще одного мужчину в форме, который помогал Сташеку подняться.

– Вы венгры? – спросил я, когда понял, что ко мне вернулась способность говорить.

Один из них кивнул и что-то сказал, но я его не понял. Он поднял меня и, увидев кровь на моем лице и на снегу, покрепче обхватил меня руками. Я показал на свой рот и покашлял. Он понял, что я хотел сказать, и дал мне напиться из фляги. Меня тут же вырвало. С помощью венгерских пограничников мы добрались до пограничного поста, расположенного в небольшой деревушке. Жена командира, говорившая на ломаном польском, накормила нас горячим супом и хлебом с колбасой. Я жадно глотал горячий суп, не замечая, что он обжигает рот. Господи, как давно я не ел горячей пищи! Командир еще знакомился с нашими документами, а мы уже съели все, что приготовила нам его жена. После обеда нас отвели в казарму, мы упали на кровати и проспали, без сновидений и кошмаров, шестнадцать часов кряду. На календаре было 3 декабря 1939 года.

Глава 12

Пока мы спали, еще четверо поляков пересекли границу в том же месте, где и мы. 5 декабря нас, теперь уже шестерых, отвезли на грузовике в Унгвар[13], где располагался сборный пункт для поляков, незаконно перешедших границу.

Мы продрогли до костей, пока по ухабистой дороге в открытом грузовике доехали до Унгвара. На улице было двадцать градусов мороза, и в казармах, где собралось около ста поляков, доставленных с разных пограничных постов, оказалось довольно холодно. Нас накормили горячим супом, и начались допросы.

Мы с нетерпением дожидались, когда нас вызовут; работал только один переводчик, и процедура шла медленно. Наконец подошла наша со Сташеком очередь. Я представился и откровенно рассказал, что мы принимали участие в боевых действиях во время войны в Польше. Позже я понял, что допустил серьезную ошибку. По международному соглашению Венгрия была обязана интернировать таких людей. Гражданских лиц размещали в частных домах и в неохраняемых лагерях, а бывших военнослужащих содержали под охраной в лагерях за колючей проволокой.

Это было для нас неожиданным ударом. Мы убежали из Польши не для того, чтобы в бездействии и скуке провести годы за колючей проволокой, а как можно скорее попасть во Францию и принять участие в войне. Мы пытались привести разумные доводы, но, к сожалению, незнание венгерского языка ставило нас в зависимость от переводчика, а он слишком устал, чтобы вникать в проблемы каждого.

– Все это вы объясните властям в Будапеште, – был его ответ. – Завтра вас отвезут туда.

Ночь мы провели в холодной казарме. Кроватей на всех не хватило, и мы спали на полу. Завтрак, опять горячий суп с хлебом, принесли чуть ли не в середине дня, и мы, недовольные задержкой и бытовыми неудобствами, ворчали по поводу плохой организации. Между нами возникали ссоры по любому, даже самому ничтожному, поводу: за место у единственной печки, кому и сколько взять теплой воды для мытья. Кто-то стал собирать подписи под петицией.

Спустя много лет я, вспоминая время, когда был беженцем в чужой стране, со всей очевидностью понял, какими мы были неблагодарными людьми. Мы требовали улучшения условий содержания, питания и медицинской помощи. Нас раздражало отсутствие взаимопонимания. Самые незначительные задержки, бытовые неудобства вызывали с нашей стороны взрыв негодования. Побег из своей страны, как правило, был сопряжен с невероятными трудностями и лишениями, но мы лелеяли надежду, что стоит пересечь границу, и мы окажется в раю, где нас ждут с нетерпением. Подсознательно мы даже ждали каких-то наград за проявленное мужество. Мы ожидали похвал, а нас встречали усталые чиновники, имевшие дело с сотнями нам подобных. Мы надеялись встретить сочувствие и понимание, а здесь самый простой вопрос превращался в неразрешимую проблему. Мы даже стали испытывать некую невысказанную обиду на своих невольных хозяев за то, что они не хотят оценить наши мучения и воздать должное нашей отваге.

Венгерские власти в Унгаре разделили нас на две группы. В одну входили гражданские лица, а в другую те, кто принимал участие в военных действиях. Вторую группу под охраной повезли на поезде в Будапешт, а тех, кто вошел в первую, на грузовиках, без охраны, отвезли в ближайшую деревню и разместили в частных домах.

Мы обратили внимание, что в первую группу попали люди, ранее представившиеся нам как кадровые офицеры.

– Что, черт возьми, они делают среди гражданских? – спросил я Сташека.

– То, что должны были сделать мы все, – ответил кто-то. – Они намного быстрее нас окажутся во Франции. Приходится признать, что у нас, в отличие от них, просто не хватило сообразительности.

– Я бы никогда до этого не додумался, – согласился я.

– Теперь у тебя будет много времени на раздумья... в лагере для интернированных, за колючей проволокой, – усмехнувшись, ответил мой собеседник.

По прибытии в Будапешт нас пересадили из вагона в грузовики и привезли в здание, удивительно напоминавшее хорошо охраняемую тюрьму. Это была крепость, расположенная на горе Геллерт[14], откуда открывался вид на город и на Дунай.

Грузовики заехали во внутренний двор. Ворота закрылись. Окоченевшие от холода, мы спрыгнули на землю.

– Ну что ж, поздравляю. Мы опять в тюрьме, – прозвучал чей-то голос.

Это и была тюрьма. С нас сняли отпечатки пальцев и отвели на допрос, который длился несколько часов. Затем разделили на группы по пять человек.

Нас со Сташеком и еще тремя из нашей группы поместили в камеру, где уже было четырнадцать польских беженцев. Мы осмотрелись, но не увидели знакомых лиц. Представились. В первую очередь нас интересовали условия содержания.

– Скоро вы сами все узнаете, – ответил один из обитателей камеры. – Мы живем в роскоши. Дважды в день нам приносят еду и дважды в день выпускают на прогулку в тюремный двор. Там мы можем обмениваться новостями.

– Отсюда прекрасный вид на Будапешт – через решетку, – вступил в разговор другой обитатель камеры. – Ночью, когда смотришь на освещенный огнями город, понимаешь, как прав был поэт, назвавший Будапешт «жемчужиной Дуная».

– А какие перспективы на выход отсюда? – поинтересовался один из нас.

– О, самые что ни на есть отличные, – прозвучал насмешливый голос. – Каждые две недели прибывает партия порядка ста человек из лагеря для интернированных, а тем временем...

– А тем временем мы откармливаем миллионы вшей, а сами остаемся голодными, – добавил другой.

– Зачем они держат нас здесь? Почему бы не разрешить нам уехать во Францию? – спросил я.

Международные договоренности. Боятся немцев.

– Тогда какого черта они не создают нам, по крайней мере, нормальных условий?

– Действительно, почему?

Никто из представителей венгерской стороны не объяснил нам свою точку зрения на эту проблему. У них просто не было возможности разместить тысячи голодных, замерзших, обессиленных поляков, практически ежедневно перебегавших границу.

Больше всего мы страдали не от холода, однообразной пищи и условий содержания, а от вшей. Солома кишмя кишела вшами. Мы постоянно чесались. Вредные насекомые проникали под одежду, устраивая колонии в подмышках, в волосах на груди и на голове. Они причиняли ужасные мучения. От вшей не было никакого спасения. Мы убивали их сотнями, но тысячи новых кровососов приходили им на смену. Стены камеры были красными от крови; мы давили о них мерзких насекомых. Мы практически не спали. Какой уж тут сон! Только попробуешь заснуть, как эти твари начинают свой бесконечный пир на измученном укусами теле. Убиваешь негодяев, проваливаешься в сон, а через несколько минут просыпаешься с проклятиями, и все начинается сначала.

Четыре дня мы провели со Сташеком в этой камере. Из разговоров с сокамерниками и во время прогулок мы сделали вывод, что есть единственный способ выбраться из крепости и не попасть за колючую проволоку. Надо сбежать из тюрьмы и добраться до польского консульства в Пеште[15], чтобы получить гражданские документы.

Выбраться из тюрьмы можно было только под предлогом болезни: уговорить венгров отвезти в город, а там сбежать от охраны. Но венгры уже были научены горьким опытом, и их было не так-то просто убедить. Однако у Сташека родилась отличная идея. Он взял тюбик с кремом для бритья, выдавил немного в рот. Мы стали громко колотить в дверь. Когда охранники вошли в камеру, мы закричали: «Доктора!», показывая на лежащего на полу Сташека, у которого изо рта шла пена.

Охранники вышли, закрыв дверь, но спустя пару минут вернулись вместе с человеком в белом халате. На наше счастье, это был всего лишь брат милосердия.

– Доктора! – опять закричали мы все разом.

Медбрат посмотрел на Сташека, что-то сказал охранникам, после чего они подхватили Сташека под руки. Теперь пришло время для моего появления на сцене.

– Доктор! – сказал я, указывая на себя пальцем, и продолжил: – Больница! Клиника!

Я схватил Сташека за руку, якобы считая пульс, и снова заорал:

– Клиника! Клиника!

Это сработало. Нас со Сташеком посадили в фургон, рядом с водителем сел охранник, и мы поехали в Будапешт. У Сташека по-прежнему шла изо рта пена.

– Расслабься, – сказал я ему по-польски. – Сейчас надо не упустить удобного случая и сбежать от охраны.

– Я не притворяюсь, – пожаловался он. – Я наглотался столько крема, что действительно не могу остановиться. Это ужасно!

В больнице охранник, оставив нас в приемном покое, пошел за доктором. Не теряя времени даром, мы со Сташеком, соблюдая осторожность, выбрались из больницы. Сторож в воротах закричал нам что-то по-венгерски, делая вполне понятные жесты рукой: мол, идите отсюда. Вероятно, он решил, что мы попрошайки, незаметно проникшие на территорию больницы.

Теперь нам предстояло найти дорогу к польскому консульству и не попасться в руки полиции. Знающие люди в тюрьме объяснили, что надо опасаться не обычной полиции, а жандармерии. Жандармы носят треугольные шляпы с загнутыми полями с перьями, у них винтовки с примкнутыми штыками, и они всегда патрулируют парами.

Мы оказались в чужом городе без денег, грязные, небритые, неряшливо одетые; к тому же мы не переставая чесались. Консульство, насколько нам было известно, располагалось в Пеште, на другом берегу Дуная, и нам надо было перейти через мост и найти нужную улицу. На это нам потребовалось несколько часов. Мы замерзли, очень хотелось есть. Я спрашивал дорогу у встречных. Кто-то оглядывал нас с подозрением, некоторые старались помочь, а одна парочка, фыркнув, прошла не останавливаясь. Когда мы наконец добрались до консульства, то увидели несколько сотен поляков, пришедших по тому же вопросу. Они хотели получить документы, позволяющие им зарегистрироваться в качестве гражданских лиц. Среди этих людей, одетых в чистые костюмы и пальто, в шляпах и перчатках, мы со Сташеком в своих грязных и мятых лыжных костюмах выглядели, по крайней мере, неуместно.

Мы промучились всю ночь во дворе консульства, но на следующий день все-таки получили гражданские паспорта и железнодорожные билеты до Барча. В этом небольшом городке недалеко от югославско-венгерской границы нас должны были разместить как гражданских беженцев.

Приблизительно пятьдесят человек поместили в железнодорожный вагон, и в сопровождении одного полицейского, который следил, чтобы никто не выходил на станциях, мы отправились по заснеженным венгерским равнинам к конечному пункту назначения. Поздно вечером поезд прибыл в Барч. На железнодорожной станции толпились местные жители, которым выплачивались небольшие суммы за то, что они брали на постой беженцев. Судя по всему, мы со Сташеком понравились пожилому мужчине, который указал на нас отвечавшему за беженцев чиновнику. Мы молча шли за мужчиной по заснеженным улицам; общаться с венгром мы могли только на языке жестов. Мужчина не знал ни слова по-польски, а мы знали только одно слово на венгерском – «спасибо». Он, казалось, не поверил, что у нас нет никакого багажа, но, помахав пустыми руками, мы, похоже, убедили его, что приехали налегке. Помимо одежды, у нас были наручные часы и два золотых кольца, которые отдал мне Антек.

При входе в дом нас ослепил яркий свет. Когда глаза немного привыкли, мы увидели четверых человек, смотревших на нас с нескрываемым любопытством. Пожилая женщина, по всей видимости жена хозяина, две молодые женщины и молодой человек приблизительно нашего возраста.

Мы улыбнулись, и они улыбнулись в ответ. С четверть часа мы обменивались улыбками и жестами, пока в дело не вмешался хозяин дома.

– Sprechen sie Deutsch?[16] – спросил он.

Мы оторопели от неожиданности.

– Ja, nur etwas[17], – нерешительно ответил я.

– Ah, das ist gut[18], – ответил он и быстро заговорил по-немецки, представляя нам свою семью. – Это моя жена, это моя замужняя дочь, которая живет за несколько домов от нас, это моя младшая дочь Маришка. А этот молодой человек – жених Маришки.

После того как все представились, Сташек спросил хозяина:

– Где вы так хорошо научились говорить по-немецки?

– Все дело в том, что я немец.

– Кто-кто?!

– Немец, – повторил мужчина. – Я приехал в Венгрию ребенком вместе с отцом. Остался здесь, женился.

– Вот как...

Вероятно, я сказал это с таким очевидным облегчением, что вся семья, за исключением жениха, который не понимал немецкого, рассмеялась.

Не волнуйтесь, – отсмеявшись, сказала Маришка. – Хоть мы и наполовину немцы, это вовсе не означает, что мы имеем отношение к войне.

Мать начала накрывать на стол, а старшая дочь и жених Маришки попрощались и разошлись по домам. Меня и Сташека пригласили к столу.

– Мы уже поужинали, – объяснила нам хозяйка, – а вы наверняка проголодались.

Неприятность произошла во время ужина. Маришка с родителями смотрели, как мы едим, обмениваясь короткими фразами.

Вдруг Маришка вскрикнула и показала на мой рукав, проговорив что-то по-венгерски. Проследив за ее взглядом, я увидел, как по рукаву спускается компания вшей. С ужасом и отвращением хозяева следили за наглыми насекомыми, решившими выйти на всеобщее обозрение. Мы со Сташеком перестали есть. После короткой паузы хозяева обменялись несколькими репликами, и снова повисло молчание.

– На нас полно вшей, – признался я. – Мы подхватили их в тюрьме в Будапеште.

Переговорив с домашними, глава семейства сказал:

– Мы не можем оставить вас здесь.

– Простите, мы должны были сразу вас предупредить, – виновато произнес Сташек.

– Нам лучше вернуться на станцию, – сказал я.

Не доев ужина, мы встали из-за стола, и старик начал надевать пальто. Маришка отошла в дальний угол. Они с матерью не отрываясь смотрели на мой рукав. Попрощавшись, мы вышли вслед за хозяином из дома. Мы почти дошли до станции, когда нас догнала Маришка. О чем-то поговорив с отцом, она сказала:

– Пожалуйста, пойдемте обратно.

Когда мы вернулись, хозяйка уже растопила печь. Несмотря на холод, мы догола разделись под навесом во дворе. Завернувшись в какие-то старые тряпки и дрожа от холода, мы ждали, пока согреется вода. В доме не было ванны. Для мытья использовалась большая жестяная лохань, стоявшая в кухне. Первым пошел мыться Сташек, а я остался дрожать под навесом. Когда подошла моя очередь, хозяин дал мне соду и мыло и оставил одного. На плите в большой кастрюле кипятилась наша одежда. Я с наслаждением погрузился в горячую воду. Помывшись, я насухо вытерся полотенцем, еле передвигая ноги, добрел до комнаты, в которой уже крепко спал Сташек, и рухнул на кровать.

Я мгновенно заснул в чистой кровати (о такой роскоши я уже давно не мечтал!), да еще после горячей ванны. Ночью меня мучили кошмары; мне было жарко, и я сбросил одеяло. Через несколько часов я проснулся оттого, что продрог до костей. Меня бил страшный озноб. Сташек крепко спал. Я потянулся за одеялом, но почувствовал головокружение. Комната, казалось, сделала сальто, и я потерял сознание.

Я пришел в себя только днем. Вокруг были люди, среди которых я увидел взволнованного Сташека. Кто-то обкладывал меня горячими кирпичами, кто-то считал пульс и слушал дыхание. Перед моими глазами пошли круги, и комната опять завертелась. Со мной пытались заговорить, но я не в состоянии был ответить.

Когда я опять пришел в сознание, увидел Маришку, сидящую на стуле, и Сташека, облокотившегося на кровать. Они не сразу заметили, что я пришел в себя.

– Как ты себя чувствуешь, Стефан? – спросил Сташек, увидев, что я смотрю на него.

Я попытался ответить, но ничего не получилось: язык словно прирос к гортани. Сташек дал мне воды, и это помогло.

– Что со мной, Сташек?

– То ли грипп, то ли пневмония.

– Мне казалось, что я умираю, – ответил я.

– Ты не умрешь. Доктор сказал, что ты выздоровеешь. Они спасли тебе жизнь.

– Кто они?

– Эти люди.

– А что случилось?

– Они увидели, как ты в голом виде ходишь по дому. Поняли, что у тебя жар. Ты бредил. Они уложили тебя в кровать. Обложили горячими кирпичами.

Маришка наблюдала за нами, но, конечно, ничего не понимала.

– Ты поблагодаришь их за меня, Сташек? – спросил я и, почувствовав слабость, закрыл глаза и уснул.

Я оставался в кровати несколько дней, и хозяева дома окружили меня вниманием и заботой. Сташек приносил новости о других поляках, живущих в городке, и сообщал об их планах относительно отъезда во Францию. Вечерами ко мне заходила Маришка, иногда одна, иногда со своим женихом Янушем. Маришка была прелестной девушкой, светловолосой, голубоглазой, со слегка вздернутым носиком и ярко-красными, не тронутыми помадой губами. Когда она улыбалась, у нее на щеках появлялись ямочки, которые добавляли ей очарования. У нее была изящная фигурка, и движения отличались необыкновенной грацией. Я с удовольствием наблюдал, как она движется по комнате, легко, словно танцуя. Маришка имела обыкновение неожиданно оглянуться, чтобы поймать мой восхищенный взгляд. От ее близости у меня шла кругом голова. Я с трудом сдерживался, когда она поправляла одеяло или взбивала подушку, чтобы мне было удобнее лежать. Но однажды я не выдержал. Когда она склонилась надо мной, я обхватил ее за талию и поцеловал. Одной рукой схватив меня за волосы, она подняла другую, явно собираясь отвесить мне пощечину, но в последний момент передумала. Взяв со стоявшего у кровати столика стакан с водой, она плеснула мне в лицо и вышла из комнаты с видом оскорбленной в лучших чувствах принцессы. В последующие три дня она приходила ко мне только в сопровождении Януша.

Мне не нравился Януш. Я ненавидел его за то, что на правах жениха он обнимал Маришку за плечи. Меня раздражал даже тон, каким он говорил с Маришкой, хотя я и не понимал ни слова. Его, похоже, тоже раздражало, когда мы с Маришкой говорили по-немецки. Его явно не устраивало наше со Сташеком присутствие, и он даже не пытался это скрывать.

Благодаря хорошему уходу я быстро поправлялся и меньше чем через неделю уже встал на ноги. Как гражданские беженцы, мы имели право свободно перемещаться по центру города, но не дальше. Рядом была граница с Югославией, которая проходила по широкой и глубокой реке Драве.

Мы со Сташеком получали от венгерских властей деньги на карманные расходы. Их хватало только на мыло и зубную пасту. В городе не было никакой промышленности, а значит, и возможности для нас заработать хоть какие-нибудь деньги. Стояла зима, и фермеры тоже не нуждались в наших услугах. Так что нет ничего странного в том, что поляки в Барче – там проживало около сотни поляков, расквартированных в частных домах, – большую часть времени занимались планированием побега в Югославию, а оттуда в Италию и Францию.

В соседнем с нами доме жили три студента из Варшавы, которые, как и мы со Сташеком, горели желанием попасть во Францию. Объединив усилия, мы составили план побега в Югославию. Требовалась лодка, чтобы пересечь Драву. Но в Барче уже пропало несколько лодок, украденных поляками, переправлявшимися в Югославию, и хозяева теперь запирали лодки на замок. Как-то один нетерпеливый поляк, расстроенный отсутствием лодок, украл большое корыто и попытался на нем под покровом ночи пересечь Драву. Корыто перевернулось, и беглец утонул. Когда тело вытащили из реки, были устроены похороны, на которых присутствовали все поляки, жившие в Барче.

Мост через Драву соединял Венгрию и Югославию, но он, конечно, круглосуточно охранялся с обеих сторон. Ходили слухи, что несколько поляков ухитрились переплыть Драву под мостом, но стоило им выйти на югославской стороне, как их тут же отправили обратно в Венгрию, где жандармерия применила к ним обычное в таких случаях наказание: их на две недели посадили в тюрьму. Позже еще двое поляков попробовали переплыть Драву, но один из них утонул, и мы опять ходили на похороны. Правда, другому повезло больше, и он ухитрился перебраться на ту сторону.

В благодарность за оказанное гостеприимство мы со Сташеком напилили и накололи столько дров, что под крышу заполнили все хозяйские сараи и навесы. Мы убирали снег, посыпали опилками дорожки, отремонтировали забор, радиоприемник, велосипед хозяина и швейную машинку хозяйки. Мы даже прочистили дымоход, а сажу я использовал для снеговика, которого мы вылепили в саду.

Днем мы помогали по хозяйству, а вечерами я с нетерпением ждал прихода Маришки; она работала регистратором у врача. После ужина я сидел в гостиной и наслаждался обществом очаровательной хозяйской дочки. Мы редко оставались вдвоем. Как правило, в гостиной всегда сидел кто-нибудь из ее родителей или Януш. Но в редкие моменты, когда удавалось остаться с Маришкой наедине, я на своем ломаном немецком и с помощью отдельных венгерских слов пытался выразить свое восхищение и рассказать о чувствах, которые испытывал к ней.

Обычно она смеялась в ответ, покачивая очаровательной головкой. Но однажды она вдруг отреагировала на мои слова.

– Интересно, скольким девушкам ты уже говорил эти слова, Иштван? – спросила она, переиначив мое имя на венгерский лад.

– Я никогда не испытывал ничего подобного и никогда не встречал более очаровательной девушки, чем ты. Правда, Маришка.

– А если ты встретишь еще более симпатичную девушку в Югославии, или во Франции, или где-нибудь еще, куда решишь отправиться, ты будешь говорить ей те же слова, а меня забудешь. Ведь так, Иштван?

– Я уверен, что другой такой девушки просто не может быть, – сказал я, в тот момент искренне веря в сказанные слова.

Маришка помолчала, а затем, отложив вязанье, спросила:

– Я знаю, что вы хотите убежать в Югославию, а оттуда еще дальше, и вам нужна лодка. Но к чему такая спешка? Почему вы хотите уехать? Вам что, плохо здесь?

Мне было сложно объяснить ей на ломаном немецком языке, почему мы сбежали за границу из своей страны, разоренной немцами и русскими. Она не видела умирающих людей, не попадала под бомбежки. На ее глазах не расстреливали безоружных людей, она не видела осиротевших детей. Она не могла понять моих чувств, моей страсти отомстить во что бы то ни стало. Ей было только двадцать лет; она жила мирной жизнью и даже не представляла, что такое война.

– Но почему ты так спешишь оставить Венгрию и нас? – повторила Маришка. – Война через год, а может еще раньше, закончится, и ты сможешь вернуться в Польшу.

– Я не могу отсиживаться здесь, когда другие рискуют головой.

– А ты подумал, что будет со мной, бедняжкой? – насмешливо спросила она. – Бросишь меня? А я решила, что ты действительно любишь меня, Иштван.

Я засмеялся от удовольствия. Наконец-то разговор свернул в нужное мне русло.

– Возможно, что-то заставит меня остаться.

– Что же?

– Для начала – поцелуй.

– А дальше?

– Еще один поцелуй.

– И к чему это приведет?

– Надеюсь, к кровати.

Я понял, что переступил черту, но было уже слишком поздно. Маришка резко бросила вязанье на стол и молча вышла из комнаты. Я пошел в свою комнату. Сташек спал и разговаривал во сне.

На следующее утро Сташек проснулся в отличном расположении духа. Он разбудил меня и сообщил, что они нашли лодку.

– Метров четыреста от реки, – сказал он.

– Как вы ее нашли?

– Очень просто. Януш помог, представляешь?

– Правда, Януш? – недоверчиво переспросил я.

– Ну да. Вчера вечером он провел нас к лесопилке, а оттуда через луг вниз к реке. Очень мило с его стороны, ты не находишь?

– И что это за лодка?

– Что-то вроде плоскодонки. Она привязана цепью к дереву, но мы можем разорвать цепь. Давай завтра уплывем.

– Не торопись, Сташек. Сначала я хочу посмотреть лодку.

– Сегодня посмотришь, а завтра утром опробуем ее на реке, ладно? Януш говорит, что не стоит медлить, а то кто-нибудь другой ее украдет.

Вечером я выдумал какую-то причину, чтобы не ходить смотреть лодку. Я хотел поговорить с Маришкой, но она все время была с Янушем. Мне ничего не оставалось, как покинуть их. Я прогуливался по пустой заснеженной улице; свет из окон отражался на снегу, хрустевшем под моими ногами. Теперь я, пожалуй, был готов осмотреть лодку, но не знал, где она находится.

Вернувшись к дому, я увидел, что в гостиной нет света. Януш ушел. В дверях стояла Маришка. Она отодвинулась в сторону, чтобы дать мне пройти, но я зацепился застежкой куртки за ее платье. В темноте мы попробовали расцепиться. Наши руки встретились. Ее волосы коснулись моего лица. Тогда я обнял ее, и мы поцеловались. Обвив меня за шею руками, Маришка страстно отвечала на мои поцелуи. Вдруг она оттолкнула меня и бросилась в свою комнату. Я прислушался. Тихо. Все в доме спали. А вдруг они не спят? Я пойду к ней в комнату и буду пойман на месте преступления. Остатки здравого смысла заставили меня не терять голову. Я пошел к себе, в темноте разделся и заполз под одеяло. Но сон не шел.

Ночью выпало много снега, и после завтрака мы со Сташеком занялись расчисткой территории. Он все время что-то говорил, но я был так погружен в собственные мысли, что ничего не слышал. Он заметил, что я не обращаю на него внимания, и, когда я в очередной раз не ответил на его вопрос, сказал:

– Она очень симпатичная. Я же не слепой, и вижу это. Но, Стефан, сейчас не время для любовных приключений. Через несколько дней мы должны уплыть.

– Конечно, я помню. Через несколько дней, – повторил я.

– Что-то не слышу особого энтузиазма в твоем голосе.

– А я и не испытываю никакого энтузиазма.

Сташек что-то проворчал себе под нос, а потом сердито сказал:

– Послушай, Стефан! Мы проделали вместе длинный путь, и мне бы хотелось, чтобы мы вместе добрались до Франции. Если в течение ближайших дней ты не собираешься трогаться с места, я уйду без тебя. Понял?

Мы вернулись в дом и помогли переставить мебель. Приближалось Рождество, и хозяева собирались принимать гостей. Мы еще таскали мебель, когда пришли наши знакомые студенты, которые рассказали, что нашли шестого члена команды и теперь можно плыть в Югославию.

– Стефан, ты единственный из нас, умеющий обращаться с лодкой. Ты должен осмотреть ее, – настаивал Сташек.

Я не хотел убегать, но согласился посмотреть лодку. Убедив хозяина, что надо запастись опилками для посыпания дорожек, мы взяли мешки и пошли на лесопилку. Рядом с навесом находилась плоскодонка, сделанная из нестроганых досок. Издалека она выглядела прилично, но, опасаясь привлечь внимание, я не смог осмотреть ее вблизи.

– Ну, что скажешь? – спросил Сташек.

– Вроде все в порядке, – ответил я, – но если в нее сядет шесть человек, то она слишком осядет.

– Ну и что?

– Как что? Ее захлестнет первая же волна.

– Ну и что будем делать?

– Ничего. Ты готов плыть, если она перевернется?

– Не строй из себя капитана, Стефан. Объясни мне, что требуется от лодки?

– Перевезти нас на ту сторону, как я думаю.

– Эта лодка годится для этого?

– Думаю, что да.

– Отлично! Значит, на ней и поплывем!

Мы осмотрелись и поняли, что на лесопилке не было места, где можно было бы переночевать, а значит, ночью здесь никого не будет. До реки действительно не более четырехсот метров. Ну что ж, все было ясно, и, наполнив мешки опилками, мы следом за хозяином отправились домой. Обратный путь прошел в молчании, и только на подходе к дому старик заметил:

– Будьте осторожны, лодка может дать течь, – и, вздохнув, спросил: – Вы что, собираетесь отплыть до Рождества?

– Нет, мы планируем отправиться во вторую рождественскую ночь, – ответил Сташек. – Югославские пограничники будут отмечать Рождество, и мы незаметно проскользнем на их берег.

Я был сильно удивлен, но не подал виду.

– Толковая мысль, – отозвался старик и больше до самого дома не произнес ни слова.

В этот вечер Маришка с нами не ужинала. Обеспокоенный ее отсутствием, я поинтересовался, не случилось ли чего.

– Сегодня она ужинает с женихом, – объяснила мать. – Утром он уезжает к родителям в Печ встречать Рождество.

Я попытался скрыть, что меня порадовало это известие. После ужина я написал письма родным в Польшу, сообщив, что благополучно прибыл в Венгрию. (После войны я узнал, что они не получили моих писем.) Я видел, как ушел Сташек, а потом заснул сидя за столом, – вероятно, сказалась прошлая бессонная ночь. Хозяин разбудил меня перед тем как лечь спать, и я пошел в нашу комнату. Сташек уже крепко спал. Хозяева, погасив свет, ушли в свою спальню, находившуюся рядом со спальней дочери. Спустя какое-то время я услышал шаги Маришки на улице и бросился вниз, чтобы встретить девушку в дверях дома. Она, казалось, не удивилась, увидев меня. У нее был снег на волосах, холодные с мороза щеки, но теплые губы. Когда я начал целовать ее, то подумал, что несколько минут назад она, наверно, целовалась с Янушем, но тут же отбросил эту мысль. Сейчас я обнимал и целовал ее.

Я принялся нашептывать ей нежные слова, но она приложила палец к моим губам, заставляя замолчать. Взяв меня за руку, она пошла в гостиную. Мы сели на диван и начали целоваться, поначалу нежно, а потом все с большей страстью. Из опасения, что могут проснуться родители и неожиданно войти в гостиную, мы обнимались и целовались, не произнося ни слова.

Две следующие ночи я приходил к Маришке, и несколько часов любви незаметно пробегали в исступленных ласках, а потом она выставляла меня из комнаты. Наступило Рождество. 25 декабря после праздничного ужина мы все отправились к замужней сестре Маришки, жившей по соседству, где уже вовсю шло веселье.

Мы тоже приняли участие в танцах, пели, пили токайское. Маришка смеялась, танцевала, и мы, улучив минутку, когда никто, как мы думали, нас не видел, целовались. Когда я уже собирался уходить, выяснилось, что Маришка остается здесь. Сестра с мужем уезжали на три дня к его родителям, и Маришка оставалась в их доме, чтобы кормить кота и собаку.

– Я вернусь через час, – прошептал я Маришке.

– Нет, Иштван, не приходи, не надо...

– Я вернусь...

Мы пошли с ее родителями домой. Выпитое вино привело старика в хорошее расположение духа, дома он распелся, и я даже пытался вторить ему. Пожелав хозяевам доброй ночи, мы со Сташеком пошли в свою комнату. Он тут же разделся и лег в кровать. Я подождал, пока все заснут, на цыпочках спустился вниз, тихо открыл дверь и вышел в морозную ночь. Сташек видел, как я выходил из комнаты, но ничего не сказал.

Было около трех часов утра. Откуда-то издалека доносилась песня. Залаяла собака. Я шел мимо неосвещенных дворов, приближаясь к заветному дому. Перепрыгнув через забор, я подошел к задней двери, но она оказалась запертой. Я обошел дом, но и здесь дверь была закрыта. Тогда я опять вернулся к задней двери и тихо постучал. Дверь открылась, но Маришка не впустила меня.

– Ты не должен был приходить, Иштван. Тебя могут увидеть.

– Никого нет. Все спят, а я замерз. Потрогай! – Я взял ее руки в свои. Они дрожали.

Я шагнул в дом и закрыл за собой дверь.

– Уходи, Иштван. Ты должен уйти.

В темноте я обнял ее, теплую и дрожащую под легким халатиком. Она не оттолкнула меня, когда я стал ее целовать, и отвечала на поцелуи, бормоча непонятные венгерские и немецкие слова и повторяя между поцелуями мое имя. Я с жадностью целовал ее лицо, губы, волосы. Подхватив Маришку на руки, я пронес ее, натыкаясь в темноте на мебель, через гостиную в спальню и опустил на кровать. Она больше не сопротивлялась, и мир для нас перестал существовать. Ночь была нашей.

Через несколько часов я понял, что пора спуститься на грешную землю. Маришка, перебирая мои волосы, что-то нежно шептала по-венгерски. В тусклом предутреннем свете, проникавшем через разрисованные морозом окна, я любовался ее нежным лицом в обрамлении белокурых волос, легкими волнами сбегавших на голые плечи.

– Что ты сказала, Маришка?

– Ich Hebe dich[19], Иштван.

– Скажи это еще раз, но по-венгерски.

– Szeretlek, Иштван.

– Sze-re-tlek, Маришка, – повторил я медленно.

– А теперь ты скажи по-польски, – попросила она.

– Ja Cie kocham, Маришка.

– Ja ishe ko-am, Сте-фан, – повторила она и рассмеялась, и мы вновь, позабыв все на свете, крепко сжали друг друга в объятиях.

Занималась утренняя заря. Мне пора было возвращаться домой. Маришка молча наблюдала, как я одеваюсь.

– Ты должен идти, Иштван? – не вставая с кровати, спросила она.

– Да, мне пора. Нельзя, чтобы они увидели, как я возвращаюсь.

– Я не это имела в виду. Ты ведь собираешься переплыть в Югославию, ведь так, Иштван?

– Я вернусь, Маришка, я обязательно вернусь. Но я должен уехать. Все уже решено. Мы отплывем в полночь, когда все будут спать.

– И когда же ты вернешься?

– Максимум через год. Война дальше не продлится, и я через год, а то и раньше, вернусь.

– Через год, – повторила она, – но ведь тебя могут убить. Ты можешь утонуть...

– Нет, Маришка, – перебил я, – со мной ничего не случится. Я обязательно вернусь.

Расставаясь, мы договорились встретиться вечером. Я незаметно прокрался в дом, благополучно добрался до комнаты и заснул, как только голова коснулась подушки.

Днем мы со Сташеком встретились с живущими по соседству студентами из Варшавы и еще одним поляком, который стал шестым в нашей компании. Он когда-то служил в полиции в Варшаве. Этот физически крепкий, коренастый мужчина был значительно старше нас. Студенты достали карту Югославии, и мы внимательнейшим образом изучили будущий маршрут. Нам надо было углубиться по крайней мере на шестнадцать километров в страну, прежде чем попасть в руки полиции. Если беглецов отлавливали в шестнадцатикилометровой зоне от границы, их всегда отправляли обратно в страну, из которой они сбежали. В нашем случае это означало двухнедельное заточение в венгерской тюрьме.

Проблем с вещами у нас не возникло. Зубные щетки и бритвенные принадлежности мы могли рассовать по карманам. После полуночи, соблюдая предельную осторожность, мы должны были все собраться у лесопилки, отцепить лодку, на руках перенести ее через поле к реке, спустить на воду и переплыть на другую сторону. Мы очень надеялись, что нам повезет и все пройдет гладко.

Я принимал участие в разработке плана, но мысленно был совсем в другом месте. Я грезил о Маришке, вспоминал проведенную с ней ночь, ее поцелуи, тепло тела, нежные руки, шелковистые волосы, страсть, с которой она отвечала на мои ласки.

– Очнись, Стефан! – прервал мои мечты резкий голос. – Ты вроде бы собираешься стать капитаном нашей лодки. А как у нас обстоят дела с веслами?

– Черт, у нас нет ни одного весла. Надо взять несколько досок с лесопилки. Кстати, все умеют грести?

– Я не умею.

– Я тоже.

– Но кто-то должен мне помогать. Течение может оказаться очень сильным, и мне одному будет трудно управлять лодкой, – объяснил я.

– Ладно, тогда я буду помощником капитана, – вызвался Сташек. – Ты просто говори мне, что надо делать, а я буду выполнять твои приказы.

Мы договорись в одиннадцать вечера встретиться у нас в доме и разошлись. Сташек взял у хозяина полевой бинокль и отправился поближе к берегу. Он хотел проследить, через какие промежутки времени на берегу появляются венгерские пограничные патрули.

Когда Маришка вернулась с работы и мы все сели ужинать, беседа вертелась в основном вокруг нашей ночной экспедиции. Хозяева дома не понимали, почему мы так спешно решили покинуть Венгрию, а нам было трудно в нескольких словах объяснить причину такой поспешности. Что нами двигало? Патриотизм? Или своего рода азарт – как можно скорее оказаться во Франции? Или то и другое, вместе взятое? А может, у каждого была своя причина? Мы все стремились уехать, и ничто не могло удержать нас. Исключение составлял только я – у меня была Маришка.

После ужина мне не удалось остаться с ней наедине. Увидев, что она собирается выйти из комнаты, я попытался незаметно проскользнуть следом за ней, но ее отец решил показать мне семейный альбом, и мне пришлось остаться. Когда в назначенное время пришли четверо наших спутников с бутылками токайского, чтобы на прощание выпить с гостеприимными хозяевами дома, Маришка вернулась в гостиную и присоединилась к нам.

Приближалась полночь. Токайское было выпито, и пришло время расставания. Мои спутники, радостно-возбужденные, распевали польские песни. Старик обнял каждого из нас, а его жена сунула нам на дорожку бутерброды и пожелала удачи.

– Если река окажется слишком широкой, возвращайтесь. Помните, здесь вам всегда рады.

Один из нас на ломаном немецком поблагодарил хозяев за оказанное гостеприимство. Старик сказал ответное слово, а его жена даже всплакнула. Все это время мы с Маришкой не отрываясь смотрели друг на друга. Мы не могли на виду у всех дать волю своим чувствам и только переговаривались взглядами.

Мы покинули дом. Маришка с родителями еще долго махали нам вслед рукой. Я шел последним, и в голове билась одна мысль: я ухожу от Маришки, я ухожу от Маришки, я ухожу от Маришки...

Но нам не повезло. Югославские пограничники ждали нас на той стороне и тут же отправили обратно.

На наш стук дверь открыл старик. Он сварил кофе, пока мы рассказывали, что с нами случилось. Потом четверо наших спутников разошлись по домам, а мы со Сташеком поднялись в свою комнату.

– Как ты думаешь, почему югославы нас поджидали? Мы что, слишком шумели? – спросил меня Сташек, раздеваясь и ложась в кровать.

– Трудно сказать.

– Почему ты не ложишься спать, Стефан?

– Я все равно не усну. Лучше пойду прогуляюсь.

– А-а...

Я выждал около часа, пока все наконец не угомонились. Потом тихо выскользнул из комнаты и поспешил к Маришке. Я еще только собрался постучать, а она уже открыла дверь.

– Нас развернули из Югославии, – начал объяснять я, но она даже не стала слушать.

Обхватив меня нежными ручками за шею, она поцелуями заставила меня замолчать. Маришка так крепко прижимала меня к себе, словно я собирался сию же минуту опять бежать за границу.

Она не хотела отпускать меня и под утро, когда я оделся, чтобы уйти к себе, опасаясь, что скоро все в доме проснутся. Она отпустила меня только тогда, когда с улицы донеслись первые шаги прохожих.

Я уже стоял в дверях, когда девушка окликнула меня.

– Что, Маришка?

– Иштван... Я... – прошептала Маришка, сидя на кровати в обнимку с подушкой. – Это я виновата, что югославские пограничники вернули вас назад. Я предупредила их по телефону.

Я остолбенел от изумления.

– Я хотела... Я захотела опять увидеть тебя, Стефан. Не сердись.

– Я не сержусь, мое счастье. Я совсем не сержусь. Я просто удивлен, только и всего.

Я обнял ее и поцеловал. Мне так не хотелось уходить от нее, но не стоило рисковать.

При встрече я не посвятил своих товарищей в предательство Маришки, тем более что они, казалось, не были огорчены постигшей нас неудачей и стремились как можно скорее повторить попытку.

Ночью сильно похолодало. Я опять пришел к Маришке, и мы, потеряв голову от страсти, забыли обо всем.

Днем до нас дошли разговоры, что реку сковал лед. Вся компания решила следующей ночью перейти по льду в Югославию. Я был категорически против.

– Одна холодная ночь ничего не решает. Мороз должен постоять несколько дней. Вы что, забыли, какое там течение? – пытался я убедить нетерпеливых спутников.

Вечером пришел Януш. Он полностью игнорировал мое присутствие, и позже я услышал, как он о чем-то спорил с Маришкой. Говорили они, естественно, по-венгерски, и я ничего не понял из их разговора. Наконец Януш ушел.

Эту ночь я тоже провел с Маришкой и под утро вернулся домой. Это была наша последняя ночь в чужом доме – днем возвращались Маришкина сестра с мужем.

День я, как всегда, провел в нетерпеливом ожидании следующей ночи, вспоминая прошедшую. Вечером Сташека прорвало.

– Стефан! Лед уже достаточно крепок, чтобы выдержать нас. Мы уходим сегодня ночью. Я уже всех предупредил.

– Неужели прошлой ночью было действительно так холодно? – удивился я.

– Как в Сибири, Стефан, как в Сибири, – ответил Сташек и ехидно добавил: – Но ты об этом не мог знать, ведь тебе было тепло.

– Да, мне было тепло, но это мое личное дело.

– Конечно, конечно, кто бы был против. Можешь оставаться здесь, пока родители не узнают и не выгонят тебя из дома. А мы сегодня ночью перейдем по льду на ту сторону, – жестко заявил он. – Ты с нами? Или ты собираешься вести войну в постели?

– Иди к черту! – заорал я.

Он пожал плечами и вышел из комнаты.

За ужином Сташек объявил, что сегодня ночью уходит в Югославию.

– Ты пойдешь один? – спросил старик.

– Нет, мы уходим вместе, – ответил я, стараясь не смотреть на Маришку.

В этот раз мы не устраивали проводы. Около одиннадцати вечера мы встретились в нашем доме, попрощались с хозяевами и пошли к реке. Улучив момент, я сунул Маришке письмо и стиснул на прощание руку.

Мы пошли к тому же месту, где спускали лодку. В кустах, заваленная снегом, лежала наша лодка, но теперь уже в ней не было нужды. Мы со Сташеком взяли по доске, которые использовали в качестве весел. В кустах переждали, когда пройдет венгерский пограничный патруль, для маскировки обвалялись в снегу и подошли к реке.

В лунном свете река, закованная в лед, отливала серебром. Тихо падал снег. Я осторожно ступил на лед. Послышалось легкое потрескивание. Я сделал еще несколько шагов – лед не проваливался.

– Ну как? – послышался шепот с берега. – Можно идти?

– Подождите, я отойду подальше.

Я сделал еще несколько шагов и... оказался в воде. Меня не утащило под лед только благодаря доске, которая была у меня в руках. Я держался за доску, перекрывшую полынью. Вода была ледяной. Я боялся сделать лишнее движение, но чувствовал, как ноги, лишенные опоры, затягивает течением.

Оставшиеся на берегу сильно испугались. Сташек попытался протянуть мне свою доску, чтобы я ухватился за нее, но она оказалась слишком короткой. Тогда он пополз ко мне по льду, но лед затрещал, и ему пришлось вернуться на берег. Полынья все увеличивалась. Я чувствовал, как слабеют руки. В любой момент меня могло затянуть под лед. И тут я увидел, что ко мне по льду на доске ползет Сташек. За ноги его держал один из студентов, которого, в свою очередь, держал второй, а того третий. Цепочку завершал шестой член нашей команды, бывший полицейский, которого нашли студенты. Крепко опершись ногами в землю, он замыкал цепь, держа за ноги третьего студента. Наконец Сташек дополз, схватил меня за плечи и скомандовал: «Тащите!»

Медленно, шаг за шагом, ломая передо мной лед, они вытащили меня на берег.

– Живее, живее! Надо отнести его домой! – закричал кто-то, и я почувствовал, как меня бегом понесли обратно к дому, который мы покинули всего час назад.

Наш приход разбудил всю семью. Пока старик растопил печь, остальные сняли с меня мокрую одежду. Скоро я уже лежал в кровати, мне дали какое-то горячее питье и, как это уже было в недавнем прошлом, обкладывали горячими кирпичами.

Поздно ночью, поняв, что опасность миновала и я понемногу прихожу в себя, старики и Маришка отправились спать. Из-за спины матери Маришка послала мне воздушный поцелуй.

После их ухода Сташек разделся и лег в кровать, но прежде чем выключить свет, повернулся ко мне:

– Мне очень жаль, Стефан. Это моя вина. Я вовлек тебя в эту авантюру.

– Но вытащил тоже ты. Знаешь, я страшно испугался. Ледяная смерть, брр.

– Это все из-за моего нетерпения, – продолжал Сташек. – Мне так хотелось поскорее уйти. К тому же нам сказали, что лед очень крепкий.

– Кто вам это сказал?

– Януш. Он сказал, что сам выходил на лед.

– Да-а-а...

– Ты думаешь?..

– Не знаю. Очень может быть.

Утром я проснулся абсолютно здоровым, не было даже насморка. Днем мы встретились всей командой и решили предпринять следующую попытку, когда лед станет достаточно крепким. Мороз усиливался, и мы надеялись, что ждать не придется слишком долго.

Вечером Януш не пришел, как обычно, навестить Маришку. После ужина, когда она уже собиралась уйти в свою комнату, мне удалось остаться с ней наедине. Я рассказал, что днем провел разведку и выяснил, что могу влезть к ней в комнату через окно. Пусть только она оставит его открытым. Она согласилась, но, похоже, это решение далось ей с трудом: видно, очень боялась родителей.

В полночь, когда все в доме уже спали, я вышел через черный ход, прошел по сугробам вдоль дома и постучал в Маришкино окно. Окно открылось, я влез и закрыл его за собой. Маришка, против обыкновения, не бросилась в мои объятия. Она застыла у двери и чутко прислушивалась к тишине. Но все было спокойно. Мы легли в кровать и скоро в страстных поцелуях и объятиях забыли не только о родителях, спящих в соседней комнате, но и обо всем на свете.

В какой-то момент мы заснули, а когда я проснулся, на улице было уже светло. Я быстро оделся и вылез через окно. Открыв дверь черного хода, я нос к носу столкнулся со стариком. Он застыл от удивления и только собрался пожелать мне доброго утра, как заметил, что на мне только брюки, рубашка, а ботинки не зашнурованы. Не сказав ни слова, он вышел наружу и увидел следы на снегу, которые привели его к окну Маришки. Я остался стоять там, где стоял. Когда старик вернулся, его лицо было таким же белым, как выпавший за ночь снег.

– Вон! Вон! – заорал он. – Вон из моего дома! Сейчас же!

Я поднялся в нашу комнату и разбудил Сташека.

– В чем дело? – зевая, спросил он.

– Мы должны немедленно покинуть этот дом.

Почему? Что случилось? К чему такая спешка?

– Маришка... старик... он выгнал нас из дома.

– А чего ты ожидал? Его благословения?

Ругая меня по-всякому, Сташек встал с кровати и оделся. Когда мы шли к выходу, то увидели старика, сидящего на кухне. Уронив голову на лежащие на столе руки, он даже не шелохнулся, когда мы проходили мимо. Когда я закрывал входную дверь, из кухни донеслись рыдания.

Глава 13

Мы шли по улице, задаваясь вопросом, что теперь делать. Было около восьми часов утра, и стоял сильный мороз. Мы не могли пойти к студентам, потому что пришлось бы объяснять причину, по которой нас выгнали из дома. Но не могли же мы бесконечно ходить по улицам? Я предложил пойти на железнодорожную станцию, но тут Сташек вспомнил, что в нескольких милях от Барча, в деревне, какая-то организация выделила помещение под временное общежитие для польских беженцев. Мы отправились туда и к полудню, замерзшие и голодные, были уже на месте.

В общежитии (это было помещение бывшего склада) жило около двадцати поляков всех возрастов. Мы представились, и две пожилые венгерки тут же налили нам горячий кофе, дали хлеба. Все обитатели общежития сидели вокруг единственной печки, и Сташек тут же подключился к общей беседе. Я пытался собраться с мыслями, но передо мной неизменно вставала картина сегодняшнего утра. Сонное личико Маришки, когда я поцеловал ее в последний раз. Белое лицо старика, указывающего на дверь. Что будет с моей любимой? Что предпримут ее родители? Что я могу сделать для нее?

Повинуясь внезапному порыву, я, не сказав ничего Сташеку, отправился в обратный путь и днем пришел в Барч. Посчитав, что Маришка должна быть на работе, я пошел прямо туда, но после долгих и невразумительных объяснений понял, что сегодня она не была на работе. Пришлось идти к ней домой. Но меня, вероятно, увидели из окна, и я услышал звук поворачиваемого в дверях ключа. Никто не ответил на мой настойчивый стук. Пришлось возвращаться назад.

– Где ты был, Стефан? – набросился на меня Сташек. – Подобралась группа, которая сегодня ночью собирается перейти Драву. Присоединимся?

– Сейчас я просто не в состоянии. А ты идешь?

– Да. И тебе лучше бы пойти с нами.

Я даже не счел нужным ответить. Сташек ушел. Оставшись один, я впал в какое-то полубессознательное состояние. Маришка... Маришка... Ее имя неотвязно крутилось в моей голове. Я повторял его, словно заезженная пластинка.

– Мы уходим.

Голос Сташека вывел меня из задумчивости; я даже не заметил, когда он вернулся.

– Я иду с тобой, – ответил я.

Группа беглецов состояла из десяти человек. У кого-то за спиной были рюкзаки, кое у кого небольшие мешки, а у нас все было рассовано по карманам. Я не принимал участия в обсуждении плана действий и просто пошел вслед за остальными в ночь.

Ночной морозный воздух бодрил, и я почувствовал, как заражаюсь общим настроением. Мы уже вышли из города и шли гуськом по полю, протаптывая тропинку в глубоком снегу. В небе ярко светила луна, и вдали отчетливо был виден берег реки. По требованию руководителя группы мы остановились, обвалялись в снегу и продолжили путь к реке. Дважды нам пришлось лежать в снегу, пережидая, пока пройдут венгерские пограничные патрули. Наконец мы спустились к реке и поползли по льду к противоположному берегу.

Мы напоминали призраков. В свете луны на некотором расстоянии друг от друга ползли десять человек. Несколько десятков сантиметров – остановка, еще несколько десятков сантиметров – опять остановка. Когда луна скрылась за тучами, мы поползли быстрее.

Впереди стал вырисовываться югославский берег. Наступил самый ответственный момент. Берег усиленно охранялся, и нам надо было незаметно проскользнуть мимо югославских пограничников. Только бы повезло!

Мы со Сташеком в одно время доползли до берега и в течение нескольких минут, прислушиваясь, ждали, когда луна скроется за тучи. Я услышал, как кто-то полез на берег и с проклятиями скатился обратно на лед. Однако нам со Сташеком удалось взобраться на насыпь и скатиться уже на югославскую территорию. Немного отдышавшись, я пополз по глубокому снегу; рядом полз Сташек. Мы преодолели примерно сотню метров, когда тишину разорвал резкий крик. Справа от нас метнулся луч света. Спустя пару секунд мы услышали польскую речь и увидели, как из снега поднимается один из нашей группы и подходит к югославским пограничникам. Мы что было сил поползли вперед, подальше от этого места. Остановились. С четверть часа мы отдыхали, лежа на спине в снегу, а потом продолжили путь, придерживаясь направления на запад.

Из десяти нас осталось только трое: я, Сташек и мужчина примерно моего возраста, назвавшийся Михалом. Хотя я и не принимал участия в разработке маршрута, но предположил, что нам следует найти дорогу, ведущую в Вировитицу. Затем двинуться в направлении Бьеловара и подобраться как можно ближе к Загребу. Задача: до того как нас поймает югославская полиция, оказаться как можно дальше от границы.

В темноте, проваливаясь в глубокий снег, спотыкаясь и падая, мы быстро почувствовали сильную усталость. На пути нам попалось несколько проселочных дорог, ведущих к деревням. Почуяв незнакомцев, лаяли собаки. Мы устояли перед соблазном постучаться в первый попавшийся дом, попросить еды и немного передохнуть. Кто мог гарантировать, что нас тут же не сдадут властям и не отправят обратно в Венгрию, где нас ждет тюремное заключение? Поэтому мы не останавливаясь уходили все дальше и дальше.

Утро застало нас в пути. Словно в замедленной съемке, мы, еле передвигая ноги, шли по полю. Впереди появились дома. Злобно залаяла собака. Мы постучали в дверь крайнего дома и вошли.

– Мы поляки и очень хотим есть, – обратился Сташек к сидящему на табуретке мужчине.

Посмотрев на нас, он что-то неразборчиво пробормотал, а потом сказал женщине, стоявшей у плиты:

– Дай им немного молока и хлеб.

Пока женщина наливала молоко и резала хлеб, мужчина продолжал пристально разглядывать нас.

– Из Венгрии?

Он говорил на словенском, и мы поняли его.

– Да.

– Идете воевать?

– Да.

– Ну и зачем вам это надо? – Мы не успели пуститься в объяснения, как он продолжил: – Я тоже был солдатом, в Первую мировую. А что в результате? Вот, смотрите. – Он повернулся, и мы увидели шрам, пересекавший его лицо от лба до подбородка, и пустую левую глазницу. – Война не приносит ничего хорошего. – И, в сердцах сплюнув на пол, мужчина тяжело поднялся и вышел.

Я обежал глазами комнату. В одном углу стояла кровать, в которой кто-то возился под одеялом. Присмотревшись, я увидел голову древней старухи, морщинистой, с крючковатым носом и беззубым ртом. Из-за ее спины выглядывали двое маленьких детей, наблюдавших за нами с широко раскрытыми глазами. В другом углу комнаты был привязан к вбитому в стену крюку теленок. Под ногами теленка в соломе возились цыплята. В этом доме жили очень бедные люди.

Хозяйка дала каждому из нас по кружке теплого молока и по куску хлеба. Я был страшно голоден, но так устал, что во время еды на какие-то мгновения проваливался в сон. Сташек и Михал уже спали, привалившись друг к другу, а мне было не к чему прислониться. Тут я увидел, что старуха жестами приглашает меня прилечь на кровать. Меня не пришлось долго упрашивать. Я лег у нее в ногах поперек кровати и мгновенно заснул.

Проснувшись, я в первый момент ничего не понял. Старая ведьма усмехалась беззубым ртом; с другого конца кровати на меня смотрели две детские мордашки; ревел теленок, а надо мной склонился солдат и тянул меня за руку. За спиной у него была винтовка с примкнутым штыком. Я потер глаза, решив, что все это мне снится, спустил ноги с кровати и собрался встать. Тут я увидел, что на скамейке, потирая глаза и зевая, сидят Сташек и Михал. Видимо, они тоже решили, что солдат им приснился. Тут я понял, что произошло. Нас нашли югославы. Куда они отвезут нас – в Загреб или отправят обратно, в Венгрию?

Солдат, ничего не объясняя, вывел нас из дома, усадил в запряженные лошадью сани и отвез в небольшой городок, расположенный в нескольких милях от того места, где мы так сладко спали. В полицейском отделении уже находились двое из нашей группы и еще несколько поляков, которые, как и мы, ночью перешли Драву. Нам всем дали поесть, а потом отвели на железнодорожную станцию и посадили в вагон. Вместе с нами в вагон сел охранник.

– Куда нас везут? – спросили мы нашего конвоира.

– В Загреб.

– Ура! Вы слышали, мы едем в Загреб! – закричал кто-то.

– Вы не поняли, куда вас везут, – увидев нашу реакцию, сказал конвоир.

– Что значит «куда»?

– В Загребе вас посадят в тюрьму за незаконное пересечение границы.

– Надолго?

– Иногда сажают на неделю, иногда не несколько дней. Зависит от многого.

– От чего, например?

– Как тюремное начальство относится к полякам. Если хорошо, вы проведете в тюрьме не больше дня, причем с хорошей кормежкой. Ну а если нет, то...

– Откуда вам это известно?

В ответ охранник рассмеялся:

– Я почти ежедневно на протяжении всей зимы десятками вожу поляков в Загреб. Так что можете не сомневаться в моих словах. Почему вас так тянет уехать из дома? Почему тысячами блуждаете по всему миру? Вам что, не хватило войны у себя в стране?

Ни у кого не возникло желания принять участие в споре. Некоторые уже спали. Кто-то был занят собственными мыслями. Охранник уселся поудобнее, расстегнул мундир и вытянул в проход ноги.

Мы прибыли в Загреб поздно вечером, и охранник повел нас через весь город. Случайные пешеходы с любопытством оглядывали нашу процессию. Было холодно. Дул сильный ветер. Мы прошли мимо ночного клуба, откуда доносилась веселая музыка и взрывы смеха. Женщины в вечерних туалетах в сопровождении мужчин в смокингах окинули нас небрежным взглядом и вошли в клуб.

«Какая бездонная пропасть разделяет наши миры», – подумал я.

Мы подошли к тюрьме. Ворота открылись и впустили очередную группу голодных и замерзших поляков. В течение двух часов мы излагали на бумаге подробности пересечения югославской границы. Затем нашу группу из одиннадцати человек поместили в камеру, располагавшуюся на первом этаже.

В камере уже было несколько человек. Четверо спали на койках, стоящих вдоль стены, остальные на голом полу. Прямо скажем, эту невеселую картину освещала единственная лампочка, висящая под потолком. Мы вошли в камеру, и дверь за нами закрылась на несколько оборотов ключа. Мы опять оказались в тюрьме.

Спотыкаясь о лежащие на полу тела, мы попытались найти свободные места. Нам удалось это сделать. Кое-как устроившись, мы решили разузнать у обитателей камеры, куда все-таки попали.

В камере были только поляки, арестованные, как и мы, за незаконное пересечение границы. Некоторые провели здесь уже неделю, а кое-кто всего лишь день.

– Почему они не позволяют нам идти дальше? – спросил Михал.

– По той же причине, что и венгры, – послышался голос с пола. – Соблюдают законы. Боятся спровоцировать немцев. Ну и собственная бюрократия.

– Как здесь кормят? – испытывая чувство сосущего голода, спросил я.

– Черный кофе и хлеб. Ежедневно. И ничего другого.

– Они обращаются с нами, как с преступниками, – добавил сидящий рядом со мной человек. – Охранники нормальные люди, но они до смерти боятся своего начальника. Он настоящий ублюдок. Каждое утро приходит с проверкой и требует, чтобы мы стояли по стойке «смирно». Вероятно, чертов немец, но в славянском обличье, и времени у него навалом. Тюрьма забита поляками.

– А как отсюда выбраться? – спросил Сташек.

– Если вы можете предложить ему взятку, вас выпустят уже завтра. Если нет, то будете на общих основаниях дожидаться, пока не подойдет ваша очередь в консульстве. Но это долгая история.

У нас было еще много вопросов, но раздались недовольные голоса:

– Завтра поговорите. У вас впереди куча времени. Все хотят спать.

В камере стоял стойкий запах испражнений; в углу на небольшом постаменте находилось черное ведро, используемое для естественных нужд. Михал пошел в угол, чтобы использовать ведро по назначению.

– Ты что, не видишь? – раздался возмущенный голос. – Оно полное до краев!

– Но я больше не могу терпеть. Меня сейчас разорвет.

– Завяжись в узел и дождись утра, – раздался совет с пола. – Перед утренним построением ведро выливают.

Михалу вместе с такими же, как он, бедолагами пришлось терпеть до утра; они не рискнули ослушаться совета «старожила».

Сидя на каменном полу, прислонившись друг к другу, спали урывками. Тело затекало, и примерно каждые полчаса кто-нибудь не выдерживал и менял положение и, естественно, будил остальных. Холодный пол. Переполненный мочевой пузырь. Храп сокамерников. И ко всем удовольствиям, вши. К концу ночи мы все уже чесались. Наконец мучительная ночь подошла к концу и наступило утро.

Оно началось с криков охраны, лязганья ключей и выноса полных ведер нечистот. А вот и наша очередь. Мы вчетвером вынесли ведро и воспользовались туалетом в конце коридора.

– Поживее, поторапливайтесь! – подгоняли охранники. – На каждого минута.

– Очень напоминает гестаповские застенки, – прокомментировал стоящий рядом со мной мужчина, – или советскую тюрьму. Потом они потребуют, чтобы мы подписали признание.

Мы полагали, что теперь нам принесут завтрак, однако нас ждало разочарование. Далее шли построение и перекличка. Мы выстроились вдоль коридора. С двух сторон встала охрана. Появился начальник тюрьмы, в форме с эполетами, с саблей на боку, и медленно пошел вдоль строя. У него был вид генерала, проводящего смотр армии.

– Есть какие-нибудь жалобы? – спросил он, остановившись в центре строя.

– Мы голодаем! – закричал один.

– Нас двадцать в одной камере!

– С нами обращаются, как с преступниками!

Начальник тюрьмы молча расхаживал вдоль строя. Когда поток жалоб иссяк, он опять вышел на середину и, подбоченясь, произнес ответную речь:

– Да, вы голодаете. Да, ваши камеры переполнены. Но вы сами виноваты во всем. Никто вас сюда не звал. С вами обращаются, как с преступниками? А вы и есть преступники. Вы нарушили закон и должны быть наказаны. Есть еще вопросы?

– Да, – раздался голос. – Ты сукин сын!

Эта фраза одинаково звучит на любом славянском языке. Начальник тюрьмы, оставаясь внешне невозмутимым, тем не менее заметил крикуна. Он медленно прошел вдоль строя и остановился перед человеком, посмевшим оскорбить его в присутствии подчиненных. Начальник был явно взбешен, но умел держать себя в руках. Ничего не сказав, он медленно развернулся и, приказав охране развести нас по камерам, вышел из коридора.

В этот день мы получили кофе с хлебом только под вечер, и в течение дня тюрьма оглашалась воплями протеста.

Два последующих дня и две ночи в камеры заталкивали постоянно прибывающих поляков. Нам уже нечем было дышать, а людей все прибавлялось. Кормили нас по-прежнему раз в сутки, вечером. Атмосфера накалилась. Но на третье утро нашу камеру открыл улыбающийся охранник.

– Наш начальник... его перевели.

Мы сразу же почувствовали изменения. В течение четырех часов мы дважды получили кофе с хлебом. Камеры теперь не закрывались.

Во второй половине дня первые группы поляков вывезли из тюрьмы на грузовиках. Мы не знали, куда их увозят, но в любом случае это было лучше, чем находиться в тюрьме.

За группой, в которую попали мы со Сташеком и Михалом, пришли около полуночи. Грузовик отвез нас на железнодорожную станцию, где нас посадили в поезд. Свыше сотни человек отправились в путь в сопровождении трех полицейских. Нам разрешалось выходить на станциях, и те, у кого были деньги, могли купить газеты и продукты.

– Куда мы едем? – спросил я одного из полицейских.

– В лагерь в Сплит.

– Ур-р-а-а! – завопил я. – В Сплит!

– Чему ты так радуешься, Стефан? – поинтересовался Сташек.

– Я отлично знаю Сплит. Это порт на Адриатическом море, в Далмации[20]. Я несколько раз бывал там до войны.

– Имеешь там счет в банке, да, Стефан? Знаешь каких-нибудь девочек из ночных клубов? Или нам придется защищать тебя от назойливых кредиторов? – фантазировал Михал.

– Вероятнее всего, нас поместят в очередную вонючую тюрьму и не будет никаких девочек и клубов, – мрачно заметил Сташек.

Его предсказания не оправдались. В Сплите нас разместили в новом современном здании, принадлежащем «Jadranska Straza» («Ядранска стража»), частям береговой обороны Югославии. На первом этаже располагался огромный гимнастический зал, где на полу нас уже ждало большое количество соломенных тюфяков. Каждому было выдано одеяло, и мы могли свободно пользоваться туалетом. Днем мы могли гулять по Сплиту. Три раза в день нас кормили в католическом монастыре, и в ужин даже давали дополнительную порцию хлеба.

В тот день, когда мы приехали в Сплит, туда же прибыл чиновник польского консульства из Загреба. Он объяснил нам, что в результате переговоров с югославскими властями нам разрешено официально отплыть на Мальту, а неофициально во Францию на греческом судне, зафрахтованном специально для этой цели. Однако Германия оказывает давление на правительство Югославии, требуя интернирования поляков. Это может стать причиной задержки.

Двенадцать дней мы бесцельно болтались в порту, наблюдая за отплывающими судами. Мы даже хотели украсть рыбацкую лодку и ночью уйти под парусом на Мальту. С помощью одного моего знакомого, которого я знал еще по предвоенным посещениям Сплита, мне удалось достать морские карты. От него же я получил необходимые сведения о судоходном канале. Утром того дня, который мы наметили для осуществления нашей операции, я был разбужен громким криком: «В гавани пришвартовалось большое судно. Вероятно, пришло в Сплит ночью».

Мы бросились в порт, где действительно увидели судно под греческим флагом с портом приписки город Пирей[21].

Около трехсот поляков той же ночью, 3 февраля 1940 года, погрузились на борт греческого судна, которое 7 февраля прибыло в Марсель.

Глава 14

На французских армейских грузовиках нас отвезли из Марселя в лагерь, куда доставляли сотни поляков, ежедневно прибывавших во Францию. Нас разместили в переполненных сверх всякой меры казармах. Бывали случаи, когда на троих выдавалась одна походная кровать с соломенным тюфяком и одеяло. Кормили плохо и нерегулярно. Казармы кишмя кишели вшами. Предпринимались попытки сформировать из нас группы и подразделения под командованием старшего офицера. Но мы являли собой разношерстное сборище. Среди нас были представители всех воинских званий, от полковников до рядовых, и гражданские лица, которые понятия не имели, что такое построение и как следует отвечать во время переклички. Очередь, выстраивавшаяся за едой, напоминала многоножку. Все энергично двигали руками, стараясь добраться до самых недоступных частей тела, чтобы раздавить особенно наглую вошь, пристроившуюся пировать в заветном месте. По этой причине популярностью не пользовались построения, переклички и исполнение национального гимна, требовавшего стоять по команде «смирно».

В лагере мы провели две недели. Затем сержантский состав распределили по разным тренировочным центрам, разбросанным по всей Франции, а офицеров отправили в Париж в казармы Бессьера[22].

Там я впервые с сентября 1939 года увидел людей в польской военной форме. При входе в казармы стояли польские караульные, и хотя они отдали честь нашей изрядно потрепанной, непрерывно почесывающейся группе, но старались отвести взгляд от тряпья, в которое мы были одеты.

Мы построились. К нам вышел полковник в идеально сидящей форме с боевыми наградами и стал произносить речь. Чем дольше он говорил, тем больше раздражался. Наконец он не выдержал и, прервавшись на полуслове, спросил:

– Господа, не могли бы вы оказать мне любезность и стоять спокойно, пока я говорю?

– Нет, господин полковник, – раздался чей-то голос.

– Что значит «нет»?

– Нас поедом едят вши, господин полковник.

На этом построение закончилось. Нам приказали пройти санобработку. На грузовике нашу группу довезли до больницы святого Людовика. Мы разделись догола, и нашу одежду отнесли на обработку паром. Я погрузился в ванну, вода в которой отвратительно пахла химикалиями. Вокруг всплывали тела убитых врагов. Затем, сделав глубокий вдох, я с головой ушел под воду, и очередная партия вшей тонким слоем покрыла поверхность воды. Затем я вымылся в ванне с обычной водой, без всяких дезинфицирующих средств, и явился в мир без нежелательных и злобных обитателей, пировавших на моем теле.

– Ну разве это не замечательно? – заметил Сташек, когда мы после мытья встретились в раздевалке.

На обратном пути я отметил, что большинство из нас по привычке продолжали почесываться.

Теперь, когда мы стали похожи на людей, заработала армейская машина. Нас распределили по казармам в зависимости от принадлежности к определенному роду войск. Сташек и Михал получили койки в казарме, отведенной пехотинцам. Я разделил маленькую комнату с офицером связи. В ней стояли две кровати, застеленные чистым бельем. Недалеко от нашей комнаты была ванная (с чистыми полотенцами!) и читальный зал, в котором лежали свежие газеты и стоял радиоприемник. Каждый из нас получил небольшую сумму денег на покупку предметов первой необходимости.

Получив деньги, я отправился к ближайшей станции метро и, купив билет, почти час катался на поездах. Просто так, без какой-то конкретной цели. Смотрел на хорошо одетых людей, на красивых женщин. Они тоже смотрели на меня, но совсем по другой причине. Я вольготно раскинулся на мягком сиденье, и, судя по всему, их несколько шокировало не только поведение, но и мой крайне непрезентабельный внешний вид: ободранные лыжные ботинки, нижнее белье, предательски вылезшее из-под брюк. Но меня это абсолютно не волновало. Я был богат. Впервые за много месяцев в моем кармане завелись деньги. Я вернулся в цивилизованный мир.

Мы почему-то вообразили, что по прибытии во Францию нам тут же выдадут форму, распределят по польским полкам, формировавшимся во Франции, и отправят на фронт, желательно на линию Мажино. Когда немцы начнут весеннее наступление, мы уже будем на месте. Отрезвление наступило через несколько дней. Мы поняли, что потребуется несколько месяцев, а не дней, чтобы получить форму и добиться назначения. Польское правительство в изгнании не обладало достаточными финансовыми средствами, а союзники не спешили оказать содействие. Ощущалась нехватка снаряжения, боевой техники, даже винтовок. Поляки тысячами продолжали ехать во Францию, стремясь принять участие в войне, но здесь сталкивались с пассивностью руководства.

Мы жили согласно воинскому уставу, но продолжали носить гражданскую одежду. Построения, лекции и уроки французского языка устраивались в основном с целью заполнить свободное время, которого у нас было в избытке, и с тем, чтобы слегка умерить наш пыл. Каждое утро после завтрака мы просматривали список новых назначений и завидовали тем, чьи фамилии значились там. Эти счастливчики под предлогом прощания с остающимися в Париже приходили к нам, чтобы с гордостью продемонстрировать новую форму.

Началась советско-финляндская война. Финны воевали со старейшими врагами Польши, а мы вели праздную жизнь во Франции. Несколько тысяч польских добровольцев, из них примерно половина польских офицеров из Парижа, вызвались отправиться в Финляндию. Мое имя значилось в списках, и я с надеждой ждал того дня, когда мы отправимся в Финляндию. После долгих недель ожидания финское консульство в Париже известило нас, что «по политическим соображениям» Финляндия вынуждена отказаться от нашего предложения.

День следовал за днем, и таяли надежды на скорое назначение. К нам просочилась информация, что Франция сама страдает от недостатка вооружения, а потому вряд ли будет вооружать нас. Кое-кто из поляков, направленных в полки, сообщил нам, что многие подразделения до сих пор не обеспечены оружием, а в некоторых на несколько человек приходится одна винтовка старого образца.

Немцы напали на Бельгию и Голландию. Теперь все должно измениться, уверяли мы друг друга. В любой момент нас могут отправить на фронт. Это уж точно.

Но ничего не происходило. Немцы пронеслись через Бельгию и Голландию, вторглись во Францию и двинулись к Парижу. А мы по-прежнему носили гражданскую одежду, ходили на уроки французского языка, участвовали в ежедневных построениях, а все оставшееся время умоляли польских и французских высокопоставленных лиц выдать нам форму и оружие и отправить на фронт. Увы, все было тщетно.

Ради единственной цели – воевать против немцев – мы все стремились попасть во Францию. Мы верили в непобедимость Франции и, возможно, Британии. Психологически мы не были готовы к поражению этой страны, к ее разгрому. Однако все шло к тому. Близился конец, но мы отказывались верить в это, даже когда началось массовое бегство из Парижа.

Когда подразделение французских связистов исчезло из казарм, оставив только несколько ординарцев, которые занимались тем, что опустошали винные погреба, мы начали действовать. Взломав склады, мы вышли из них уже во французской форме, прикрепив на нее польских орлов и знаки различия польской армии. Разделившись на группы по десять человек, мы занялись поиском транспортных средств. Мы со Сташеком были в одной группе. Обойдя несколько улиц, мы наткнулись на припаркованную колонну армейских грузовиков; в это время водители потягивали вино в близлежащем кафе. Мы влезли в крайний грузовик, я сел за руль и спокойно вывел машину из колонны. Никто не бросился за нами в погоню. Мы немного попетляли по городу и остановились.

– Ну и что теперь? – спросил я спутников.

– Винтовки. Нам надо достать винтовки.

– Где, черт побери, мы их достанем?

– Действительно, где?

Мы были абсолютно разными людьми, и поэтому никак не могли договориться. После долгих споров мы решили покинуть Париж и отправиться в Версаль, недалеко от которого размещался один из польских полков. Мы надеялись, что они помогут нам с винтовками.

В Париже уже было несколько сигналов воздушной тревоги, однако бомбардировке город не подвергался. Дороги забиты транспортом. Армейские грузовики, личные машины, фургоны и телеги, набитые людьми, чемоданами и обязательными для французов бутылями с вином, медленно выползали из города в южном направлении. Каждый раз при объявлении воздушной тревоги весь транспорт останавливался, люди ложились на землю и в придорожные канавы, прикрывая руками голову в ожидании бомб. Через какое-то время движение восстанавливалось.

Версальские казармы были пусты. Мы обнаружили только несколько поляков, подбиравших себе польскую форму на разоренном складе.

– Давайте присоединяйтесь к нам, – предложили они.

Нас не пришлось долго уговаривать, и вскоре мы сменили французскую форму, найденную на складе в Париже, на польскую. Но оружия у нас по-прежнему не было.

Наступил вечер, и мы решили переночевать в Версале. Опасаясь, как бы не нашлось охотников угнать у нас грузовик, мы провели ночь в нем, хотя в казармах в нашем распоряжении были кровати и спальные принадлежности.

Утром стало известно, что немцы прорвались с севера и широким фронтом наступают на Париж. Ходили разговоры о линии обороны на Луаре. Мы решили отправиться туда.

Мы обшарили склад в поисках съестного и нашли немного шоколада, армейских галет и вина, после чего сели в машину и влились в бесконечный транспортный поток, выливавшийся из Парижа в южном направлении. Было ощущение, что мы больше стоим, чем едем. Грузовик заглох, немного не доехав до Шартра, – кончился бензин. Несколько минут стоял страшный крик. Создалась пробка. Водители, выплеснув на нас накопившееся раздражение, объединенными усилиями оттащили наш грузовик в канаву. Движение восстановилось. Мы не могли заправиться; бензин был на весь золота. Немцы буквально наступали на пятки. При таких обстоятельствах ни один водитель не согласился бы поделиться горючим.

В Шартр мы пошли пешком вместе с тысячами людей, идущих по обеим сторонам дороги. В городе царил хаос. Жители оставляли дома, наскоро упаковывали самое необходимое, грузили на любой транспорт и вливались в поток беженцев, двигавшихся на юг. Правда, были и такие, кто спокойно воспринимал сложившуюся ситуацию и предпочитал выждать и посмотреть, что будет дальше. В Шартре мы впервые услышали, как французы говорили друг другу: «La guerre est finie»[23].

Для нас, поляков, война во Франции ни начиналась, ни заканчивалась.

Проведя несколько бесплодных часов в поисках какого-либо военного командования, готового взять нас и обеспечить оружием, мы провели ночь в пустом доме в предместьях Шартра. Утром мы проснулись от голода. На наше счастье, в огороде заблудились две бесхозные курицы, которых мы приготовили и съели. Слегка подкрепившись, мы вышли на улицу. Через открытые окна неслись патриотические призывы, чередующиеся с плохо замаскированными заявлениями о немецком наступлении. Беженцы, проходившие через город, говорили, что немцы в обход Парижа устремились на юг. Нам ничего не оставалось, как опять влиться в поток беженцев.

В полдень между Шартром и Шатоденом немецкие истребители обстреляли из пулеметов вереницу транспортных средств и людей; многие были убиты. Спустя четверть часа немецкие «штуки»[24], спикировав, забросали бомбами беспорядочно движущуюся людскую массу.

Когда самолеты улетели, мы вылезли из канавы, в которую спрятались во время налета. На дороге творился кромешный ад: изуродованные тела, искореженные машины. В воздухе стоял густой запах крови. Мы влезли в цветочный фургон (все, кто в нем ехал, были убиты). Я сел за руль, и мы поехали.

На фургоне, который стонал под тяжестью десяти здоровых мужчин, мы добрались до Фонтана. У нас опять закончился бензин, и только мы собрались бросить фургон, как у едущего перед нами автомобиля сломалась ось, и машину столкнули в канаву. Пассажиры взяли свои вещи и присоединились к потоку беженцев, а мы вылили бензин, оставшийся в баке брошенной машины. Бензина хватило нам до Вандома. Отсюда после недолгих споров мы решили двинуться в западном направлении на Ла-Флеш, Анже и дальше на Нант. Я был уверен, что в Анже находится в изгнании польское правительство, и считал, что там мы получим необходимую помощь. Если же правительство уехало из Анже, то я слышал, что туда часто заходят польские суда, и у них мы бы могли разжиться продуктами. В то время мы еще не думали об отъезде в Англию.

Из Вандома мы доехали до Ла-Флеша. В пути мы заправились горючим. Правда, владельцы бензоколонок без особого восторга заполняли бензобак нашего фургона. На отрезке Ла-Флеш – Анже движение часто прерывалось воздушными налетами.

Именно в Анже мы впервые признали возможность полного разгрома Франции и необходимость отправиться в Англию. Польские представительства уже эвакуировались; в Анже осталось только несколько младших клерков.

– Куда все подевались? – спросили мы.

– Полагаю, находятся в порту. Они отправились в Англию, – ответил чиновник.

– В Нанте стоят какие-нибудь польские суда? – поинтересовался я.

– Стояли, но сегодня они должны были отплыть. Вам лучше попытаться доехать до Бордо. По последним сообщениям, там находятся два польских грузовых судна.

Мы поинтересовались у него, не может ли он помочь нам деньгами, оружием и продуктами, чтобы мы смогли добраться до Бордо.

– Увы, мы ничем не можем вам помочь. Используйте собственную смекалку. Французы тоже не станут вам помогать. Большинство, похоже, не слишком довольны нашим присутствием в их стране. Они почему-то считают, что немцы будут помогать нам. Мы тоже собираемся уезжать отсюда. Будем продвигаться в южном направлении.

– А какие последние новости о немецком наступлении?

– Мы не получили свежих новостей. Примерно с час назад нам позвонили из Ле-Мана и сообщили, что немецкие танки вошли в город. Это невероятно, они не могли продвинуться так далеко. Если же дело обстоит именно так, они будут здесь не позднее завтрашнего дня.

– У вас нет хоть какого-нибудь оружия?

– Увы, нет даже револьвера.

– А вы не знаете какую-нибудь военную часть, где бы мы могли получить оружие? – спросил я. – Мне бы не хотелось опять попасть в руки немцев.

– В нескольких милях южнее располагается французский полк. Попытайтесь там достать оружие.

Мы пришли в указанное место, но там не оказалось никого, кто бы взял на себя ответственность выдать нам оружие. Нам объяснили, что на это требуется разрешение. В течение часа мы пытались убедить французов, но все было напрасно. Вечером появился французский майор и приказал нас арестовать. Мы незаконно завладели французским грузовиком, у нас нет никаких документов, значит, рассудил он, мы дезертиры. Нас заперли в казарме, а снаружи приставили часового.

Мы так устали за эти дни, что сразу заснули. Утром мы стали барабанить в дверь, требуя накормить нас. Никакой реакции. Мы опять стали стучать и кричать, но снаружи никто не отзывался. Выломав дверь, мы обнаружили, что в казарме никого нет. На флагштоке развевался белый флаг.

Из ворот за нами наблюдали несколько местных жителей, и мы спросили у них, что произошло.

– Немцы уже в Анже. Вам лучше уйти отсюда. Мы не хотим, чтобы les Boches[25] расстреляли нас только за то, что в казармах находятся les Polonais[26].

За то время, что мы отсутствовали, грузовик бесследно исчез. В караульном помещении висела связка ключей, и мы начали открывать все казармы в поисках оружия. Нам повезло. В одной из казарм мы нашли несколько сотен винтовок и около дюжины легких (ручных) пулеметов. Все оружие было еще в смазке. Я выбрал пулемет. Сташек набил патронами свои и мои карманы. Остальные взяли винтовки.

– Давайте проверим оружие в действии, – предложил Сташек.

Мы зарядили пулемет, и Сташек дал пулеметную очередь. С улицы раздался топот бегущих ног и громкие крики:

– Здесь les Boches!

Мы рассмеялись, и не потому, что умудрились посеять панику среди французов, а потому, что пулемет оказался в полной исправности. Наконец-то у нас было оружие.

После короткого совещания мы решили немедленно двинуться на юг через Бресюир и Ньор на Бордо, надеясь в пути обзавестись каким-нибудь транспортом. Улицы опустели. Мы шли по городу с винтовками на плече, и люди, завидев наше приближение, в спешке разбегались.

– Они думают, что мы немцы.

– Вот и отлично. Тем дольше они не решатся стрелять в нас.

– Нам нужен грузовик. Не стоит даже пытаться пешком дойти до Бордо, – заявил Сташек.

Мы ходили по улицам до тех пор, пока не наткнулись на стоявший у магазина грузовик, доверху забитый корзинами с овощами. Сташек вошел в магазин и по-французски сказал, что нам нужен их грузовик.

При нашем появлении трое мужчин, находившихся в магазине, подняли руки. Один тут же ответил:

– Jawohl[27].

– На улице стоит ваш грузовик? – продолжал Сташек.

– Jawohl.

– Мы можем его взять?

– Jawohl.

– Но в нем корзины. Вы можете их выгрузить?

– Jawohl.

Мужчины тут же вышли на улицу и стали поспешно разгружать грузовик.

Я обратил внимание, что один из них пристально изучает нас. Неожиданно он бросил корзину на землю и закричал:

– Это не Bodies! Это Polonais!

Теперь и остальные поставили корзины и с удивлением уставились на нас. Они обрушили на нас страшный поток ругательств. Тут же откуда ни возьмись появились еще французы и тоже стали всячески оскорблять нас.

– Стефан, скорее заводи машину! – закричал Сташек. – Все в грузовик, живее. Надо быстро уезжать.

Я двинулся к водительской кабине и тут увидел, что один из французов достал нож и собирается проткнуть шины. Сташек выстрелил в воздух. Все разбежались, я вскочил в кабину, завел машину и отъехал от магазина. Нам нужно было выбраться на дорогу, ведущую на юг, и мы какое-то время блуждали по городу, наводя панику среди французов, пока не выехали в нужном направлении. У нас была с собой карта, и мы поняли, что едем в Бресюир.

Через несколько километров мы остановились, чтобы обсудить дальнейшие действия. Страшно хотелось есть, а в грузовике остались только салат и капуста. Заметив с дороги ферму, мы решили купить там какие-нибудь продукты. Я съехал с дороги и понял, что у меня не работает сцепление. В грузовике нашлись только гаечный ключ и отвертка. Пришлось разобрать коробку передач, и это заняло у нас большую часть дня. Тем временем движение на дороге возросло. Если с утра мимо проезжали отдельные машины, то теперь густым потоком ехали грузовики, легковые машины, запряженные лошадьми телеги. Днем движение постепенно стихло, и дорога опустела.

Мы отремонтировали грузовик и могли вплотную заняться поисками пищи. Мы рискнули подойти к ферме, но молодой француз громко крикнул при нашем приближении:

– Убирайтесь отсюда! Чем быстрее, тем лучше. Мне не нужно, чтобы Bodies нашли у меня Polonais. Убирайтесь, да побыстрее!

Салатом не очень-то наешься, но мы жевали его и обсуждали дальнейший план действий. Дорога опустела. За полчаса, что мы сидели на траве, поедая салат, не проехало ни одной машины.

– Не нравится мне все это, – заметил кто-то из спутников. – Слишком уж тихо.

– Что ты имеешь в виду?

– Дорога опустела. Не видно ни одного беженца. Не нравится мне это, – повторил он.

– Может, все уже прошли, – предположил другой. – Или решили остаться. Я уверен, что, если бы поблизости были немцы, дорогу бы запрудили тысячи беженцев.

– И выстрелов не слышно, – добавил Сташек. – Я не думаю, что немцы в тридцати километрах от нас. Как вы считаете?

Все согласились и продолжили набивать животы салатом, чтобы хоть немного заглушить преследующее нас чувство голода.

– А что это там? – указывая на перекресток дорог, спросил кто-то.

Мы посмотрели в указанном направлении.

– Французская разведывательная машина, – определил один из нас.

– По всей видимости, они устанавливают контрольно-пропускной пункт. Давайте поедем, пока они не перекрыли движение.

– Правильно. Надо ехать.

Я снова сел за руль. Сташек и еще один мужчина забрались в кабину, а остальные сели в кузов. Наше напряжение возрастало по мере приближения к перекрестку.

– А вдруг они попытаются арестовать нас? Что мы будем делать? – спросил Сташек.

– Они даже не смотрят в нашу сторону. Разведывательный автомобиль стоял под деревом на перекрестке. Я медленно подъехал и остановился, ожидая, что французы выйдут из машины и зададут нам вопросы. Если мы проедем мимо, рассудил я, то они заподозрят неладное и могут открыть огонь. Но из машины никто не выходил.

Тогда я завел двигатель и только собрался тронуться с места, как из машины вышел одетый в форму человек с автоматом на груди.

– Halt! Wohein gehen sie?[28] – прокричал он.

– Немцы! – заорал Сташек.

– Немцы! – увидев еще трех солдат на дороге, заорали остальные.

Мне бы, конечно, следовало прорываться вперед. Но вместо этого я развернул грузовик и погнал его обратно туда, откуда мы только что приехали.

Мы успели отъехать около сотни метров, когда раздались первые выстрелы. Сидевшие в кузове стали отстреливаться. Мы мчались в облаке пыли, и поэтому в зеркале мне не было видно, преследуют ли нас немцы. Вдавив ногу в педаль газа, я мчался не разбирая дороги, когда услышал голос Сташека: «Что-то впереди на дороге!»

«Наверно, еще одна немецкая машина», – подумал я, и свернул на дорогу, ведущую к ферме, на которой нас так неласково встретили несколько часов назад, въехал во двор и резко затормозил.

– Сарай! Я въеду в сарай, Сташек! Открывай двери!

Сташек не двигался. Тяжело навалившись на меня, он бормотал:

– Меня ранили, Стефан... Я ранен... – У него текла кровь из носа и левого уха.

Кто-то открыл дверь сарая, и я въехал внутрь. Дверь тут же закрыли.

– Немцы могли не заметить, как мы повернули к ферме, – раздался голос. – Но если они все-таки засекли нас, я не собираюсь снова попадать в тюрьму!

Сташек упал на сиденье, когда я вышел из кабины; его руки все еще сжимали пулемет. Я осторожно разжал пальцы и взял пулемет.

– Иди сюда. Отсюда отличный обзор, – услышал я, когда стал осматриваться в поисках подходящего места для пулемета.

Оставив пулемет, я вернулся к кабине, чтобы вытащить патроны из карманов Сташека. Затем мы выломали доску из двери сарая, и теперь был прекрасно виден весь двор и дорога, ведущая к ферме. В голове у меня была полная неразбериха. Только по дрожанию рук я понял, что сильно напуган, но не задумывался о том, что может с нами произойти в любой момент. Я думал только об одном. Сташек умер. Что я скажу его родителям по возвращении? Меня так волновал этот вопрос, словно я собирался увидеться с ними через несколько дней. Что я им скажу?

Шум во дворе заставил меня очнуться. Я увидел молодого француза, который утром выгнал нас с фермы. Он сердито кричал на пожилого человека, вероятно отца. Я практически не знал французского и не понимал, о чем идет спор.

– Что они говорят? – спросил я соседа. – Ты понимаешь?

– Да. Молодой хочет, чтобы мы убрались с фермы, – ответил он. – Его отец настаивает, чтобы мы остались.

Раздавшийся стон отвлек мое внимание. Стон становился все громче и громче.

–Я... умираю... Я... умираю...

Это не мог быть Сташек, ведь он умер. Так кто же это?

Тут мы услышали шум, и на дороге, ведущей к ферме, появилась разведывательная машина, которая въехала во двор и остановилась перед спорящими мужчинами. Водитель остался в машине, а трое с автоматами выскочили наружу.

– Главное – сохранять спокойствие, – прошептал мой сосед. – Они могут уехать.

Французы подняли руки вверх.

– Wo sind soldaten?[29] – спросил немец.

– Я умираю... Я умираю, – опять раздался голос, и кто-то зажал рот умирающего рукой.

– Wo geht der soldaten?[30] – повторил свой вопрос немец.

Французы явно не знали немецкого языка, и немец повторил вопрос по-французски.

– Они поехали по той дороге, – сказал отец, указывая в направлении Пон-де-Се. – На север.

– Они поехали по той дороге! – одновременно с отцом закричал сын, указывая в сторону перекрестка.

Немец посмотрел на две руки, указывающие противоположные направления, и рассмеялся. В это время два других немца внимательно осмотрели двор и заметили следы нашего грузовика, ведущие в сарай.

– Они там! – закричал один из них, показывая в нашу сторону.

Тогда немец, стоявший рядом с французами, выпустил автоматную очередь, сразившую наповал отца с сыном.

Я нажал гашетку, и три немца замертво свалились на землю. Четвертого я застрелил, когда он попытался развернуть машину и уехать с фермы.

Мы просидели в сарае минут десять, ожидая прибытия других немцев, но все было тихо. Внезапно тишину разорвал крик выбежавшей из дома старухи. Склонившись над телом старика француза, она попыталась поднять его, но это ей было не по силам. Один из моих спутников выскочил из сарая, чтобы помочь старухе. Она набросилась на него с проклятиями. Все, что мы поняли из ее слов, так это то, что мы должны убираться отсюда.

– Он был бы жив, если бы вы не приехали! Он был бы жив! – закричала она, сидя рядом с телом мужа, и разрыдалась.

– Что будем делать? – раздался чей-то голос.

Сиденье и пол в кабине были залиты кровью Сташека. Его лицо посерело, и открытый рот, казалось, все еще произносил: «Меня ранили, Стефан... я ранен...»

Кто-то открыл противоположную дверь кабины.

– Давай похороним его, Стефан, а потом попытаемся уехать отсюда.

Увидев, что я колеблюсь, он раздраженно сказал:

– Ну же, помогай! Или ты тоже хочешь умереть? Немцы не захотят брать нас в плен, когда увидят своих во дворе. Давай, помоги мне!

Мы подняли тело Сташека и отнесли за сарай. Там уже несколько человек рыли могилу лопатами, которые нашли во дворе. Погибли еще двое наших. Одним был тот, кому, спасая собственные шкуры, зажали рот рукой, когда он бормотал предсмертные слова. Второй, как мне объяснили, был убит во время бешеной гонки по дороге, когда мы мчались к ферме.

Могила еще не была готова, когда сквозь лязг канистр, которые один из моих спутников перетаскивал из немецкой машины в наш грузовик, до нас донеслась короткая автоматная очередь. Затем другая, третья.

– Бежим, скорее!

– Мы не можем оставить их здесь! – запротестовал я. Я должен похоронить Сташека. Мы вместе сбежали из Польши и добрались до Франции. Я обязан похоронить его.

– Ты ляжешь рядом с ним, если сейчас же не уедешь отсюда.

– Не могу оставить его, – повторил я, но мой голос потонул в шуме летящих над головой самолетов. Затем опять раздались автоматные очереди.

– Стефан, живее! Мы уходим!

Не знаю, стояли у меня в этот момент в глазах слезы или я грязно ругался, поклялся ли отомстить или молчал. Помню, что засыпал Сташека, так и оставшегося с открытым ртом. Над ним уже роились мухи, и я снял с себя мундир и накрыл его тело. Подбежала собака и, почуяв покойников, убежала, тоскливо завыв и поджав хвост. На бегу она пару раз оглянулась. Я вернулся в сарай.

(Много лет спустя, после войны, я приехал во Францию и попытался найти ферму, где похоронил Сташека. По памяти нашел дорогу, по которой, как мне казалось, мы ехали на юг. Я обошел несколько ферм, задавал массу вопросов. Все было безрезультатно. Многие фермы были сожжены или разрушены, какие-то перешли другим людям. Мои двухдневные блуждания по окрестностям закончились арестом. Кто-то сообщил в полицию, что появился странный «незнакомец», который ходит и расспрашивает окрестных фермеров. Французские полицейские проявили максимум вежливости и понимания, но, к сожалению, ничем не смогли мне помочь.

После войны я написал в Польшу родителям Сташека. Письмо вернулось с пометкой, что в живых никого не осталось. Оказалось, что бабушка Сташека была еврейкой, и всю семью сожгли в печах Освенцима. Война убила шесть миллионов поляков, и семья Сташека оказалась в их числе.

Однако кто-то похоронил Сташека, причем под моим именем. В мундире, которым я укрыл друга, были мои документы. Их направили в Красный Крест, а тот, в свою очередь, сообщил моим родным, что я убит и похоронен во Франции; местоположение могилы неизвестно. Это было одно из двух сообщений о моей смерти, которые получила моя семья.)

Дверь сарая была открыта. В кузове на соломе сидели четверо наших с винтовками. Двое в водительской кабине выбивали остатки переднего стекла, чтобы было удобнее стрелять из пулемета. Я сел за руль, развернулся и выехал со двора.

На дороге по-прежнему не было никакого движения. Я надавил педаль газа.

– Ты словно сходишь с ума, когда садишься за руль. Мы можем вылететь из кабины! – заорали мои спутники.

Когда мы выехали на главную дорогу, то увидели, что в небе в северном направлении идет воздушный бой. Ветер доносил до нас глухие звуки взрывов.

Я гнал машину к перекрестку. Мы проскочили мимо злополучного места и понеслись дальше, так никого и не встретив на дороге. Наконец впереди показалась маленькая деревушка. При нашем появлении несколько местных жителей бросились врассыпную. Немцев не было, и никто в нас не стрелял.

Нам уже никогда не пришлось воспользоваться оружием во Франции. После столкновения с немцами мы ждали новой встречи с ними, предполагая, что они двинулись дальше на юг. Кроме того, мы ожидали, что натолкнемся на французскую линию обороны. Но, проехав несколько деревень и не встретив на дороге ни одного транспортного средства (не то что машины, даже телеги), въехали в Бресюир. Когда мы остановились на площади, к машине подбежало несколько человек. Они хотели знать, видели ли мы немцев и как они далеко от их города. Мы рассказали им о своих приключениях.

– Сколько же их там было?

– Четверо.

– Всего четверо? И вы сбежали?

– Сначала мы их убили.

– Bien[31]. Они убили кого-нибудь из ваших?

– Да. Троих наших и двух французов.

– C’est la guerre, mais elle est finie...[32]

День подходил к концу, и только сейчас мы почувствовали сильный голод.

– У вас есть деньги? – спросил один из французов.

В общей сложности у нас оказалось почти пятьдесят франков. Он завел нас в свой магазин и отрезал несколько кусков колбасы и хлеба.

– Estes-vous Polonais?[33]

– Да.

– Вы хотя бы понимаете, что навлекли на нас? Мы ведем войну за ваш Данциг[34] и «польский коридор»[35]. И к чему это привело? Les Boches в Париже! Никогда не надо воевать за другие народы.

Мы не стали вступать с ним в спор. Отдали деньги, взяли хлеб и колбасу и, только выехав из города, остановились, чтобы перекусить.

Глава 15

На следующий день вслед за колонной беженцев вы въехали в Бордо. Помимо французов, англичан и поляков, город был наводнен беженцами всех национальностей. Люди сидели на улицах, площадях, в парках, на ступенях лестниц. У открытых окон стояли толпы людей, слушавших последние новости. Франция капитулировала. Кто-то плакал, кто-то, казалось, испытывал облегчение. «La guerre est finie», – говорили они, потягивая вино за столиком в уличном кафе.

– С ними все ясно, а что нам делать? – спрашивали мы друг друга. – Теперь воюет только Англия.

– Но мы не можем переплыть через Ла-Манш!

– А вот это твое дело, капитан, – сказали мне мои спутники. – Веди нас на судно, любое – от лодки до линейного корабля, – которое перевезет нас через пролив.

До войны я не раз бывал в Бордо и прилично знал порт. Мы оставили грузовик (несколько французов тут же завладели им, как только мы отошли на приличное расстояние) и, забрав оружие, отправились через город в порт. У причалов и на рейде стояло несколько судов. Я поискал глазами польский флаг, но не нашел ни одного судна с нашим флагом. Мы узнали, что в порту стоят английские и американские суда, но американцы берут на борт только граждан своей страны. Нас согласился взять владелец небольшого голландского каботажного судна с единственным требованием, что мы достанем выездные визы.

Прозвучали сигналы воздушного налета, и над городом появились немецкие самолеты. Не сбрасывая бомбы, они держали курс на море.

– Они минируют устье реки, чтобы запереть суда в гавани, – пояснил нам французский докер.

– А есть в порту какие-нибудь польские суда? – спросил я его.

– Вчера стояли два судна. Одно вошло вечером во время прилива, а второе сегодня стояло под разгрузкой. Они привезли орехи, но кому сейчас нужен арахис? Думаю, что они попытаются уйти днем, в отлив. Возможно, они уже отплыли.

Мы помчались к указанному докером причалу.

– Ou est le cargo Polonais?[36] – запыхавшись, спросили мы у первого попавшегося докера.

– Parti. Il est la-bas[37], – указав на небольшое грузовое судно, медленно скользящее к выходу из дока, ответил он.

– Черт побери, опоздали!

– Чтоб им пусто было! – в сердцах откликнулись с причала.

Повернувшись, мы увидели группу поляков, расстроенных не меньше нашего.

Я сообразил, что судно должно пройти еще через два шлюза, прежде чем выйти в реку.

– Бежим! Скорее! Мы догоним их в шлюзе! – возбужденно прокричал я.

Судно уже входило в первый шлюз, и мы помчались сломя голову, перепрыгивая через какие-то ящики, швартовочные канаты и якорные цепи, увертываясь от кранов, поднимающих и опускающих грузы. Когда мы добежали, судно стояло у стенки, дожидаясь подъема воды в шлюзе.

На палубе не было свободного места. Сотни людей лежали, стояли и сидели, прислонившись к борту, и даже в спасательных шлюпках. Я запрыгнул на палубу и, подождав окончания швартовки, поднялся на капитанский мостик.

– Пан капитан, нас семеро. Вы не могли бы взять нас в Англию?

– Все семеро поляки?

– Да. Все поляки.

– У меня на борту уже более четырехсот человек, а спасательные лодки рассчитаны на сорок. Французы заявили, что не выпустят меня, если я возьму кого-нибудь, кроме команды. Ты видел, что творится на палубе?

– Да, пан капитан.

– Значит, у тебя лучше зрение, чем у меня. Я ничего не вижу, – засмеялся он. – Вот так я и отвечу французам, если им захочется задать мне вопросы. – Он пристально посмотрел на меня и спросил: – Не мог ли я видеть тебя раньше?

– Да, пан капитан. Перед войной я несколько раз ходил с вами в Лулео[38].

– Точно, теперь я вспомнил. Ты можешь пригодиться. Скажи друзьям, чтобы они прыгали на борт и вовсю наслаждались удобствами, – рассмеялся он.

Я повернулся, собираясь отойти, когда он сказал мне вслед:

– И несите свои винтовки, они могут понадобиться. На борту нет никакого оружия.

Я соскочил на причал, но, кроме нескольких французов, внимательно рассматривающих меня, никого не увидел. Где, черт возьми, их носит? Тоже мне, нашли время для прогулок!

Мое внимание привлек свист с палубы. Мои товарищи были уже на борту.

– Мы предполагали, что капитан согласится взять нас, – улыбаясь, сообщили они. – Никто даже не заметил, как мы оказались на палубе.

Шлюз заполнился. Судно отдало швартовы и стало медленно двигаться к выходу. В этот момент раздался резкий визг тормозов и из машины выскочили мужчина и женщина с двумя маленькими детьми.

– Вы плывете в Англию? – крикнул мужчина.

– Да.

– Мы англичане. Возьмите нас на борт, – попросил он, глядя на капитанский мостик.

Получив, вероятно, положительный ответ, он одного за другим передал детей на палубу. За детьми последовала жена. Судно двигалось, и мужчине удалось забросить на палубу только два чемодана из всего багажа и запрыгнуть самому.

– Все из-за этой проклятой машины, – ни к кому конкретно не обращаясь, сказал мужчина.

– Но все-таки вы успели, – заметил я.

Вы говорите по-английски? – удивился он. – И куда вы направляетесь? Господи, дурацкий вопрос, простите, – рассмеявшись, добавил он.

Его жена в растерянности смотрела на чемоданы.

– Ты оставил самые нужные вещи, дорогой, – проворчала она. – Пропал весь мой гардероб.

– Прости, дорогая. У меня времени было в обрез.

Мы медленно вышли в реку, развернулись и поплыли к устью, до которого было свыше девяноста километров. Нас обогнали несколько судов с беженцами. На причалах, на улицах, тянущихся вдоль реки, мы видели толпы людей, обтекающих длинные вереницы машин, привозящих с севера тысячи беженцев. Теперь, узнав о капитуляции Франции, они уже никуда не стремились, возможно, они даже растеряли свой страх перед немцами. Впереди их ждали годы оккупации. Мы, покидавшие Францию, по-другому отнеслись к ее поражению. Мы следовали в страну, о которой большинство из нас знало лишь понаслышке. Мы плыли в неизвестность.

Оставшаяся часть дня, пока судно медленно двигалось к устью Гаронны, была потрачена на составление списка пассажиров. Всего на борту оказалось четыреста семнадцать пассажиров и тридцать два члена судовой команды. Более половины беженцев составляли поляки; второй по численности была группа чехов, остальные были голландцы, бельгийцы и французы. Ну и английская семья, попавшая на судно в последний момент.

Женщин и детей разместили в кубриках, а мужчины заняли не только палубы, но и все укромные уголки. С пресной водой проблем не было: на судне она имелась в достаточном количестве, а вот с продовольствием было намного хуже. Судно шло обратно с грузом (в трюмах находилось несколько сотен тонн арахиса), который французские докеры отказались разгружать. Нам сказали, что мы можем есть орехи сколько душе угодно. Довольно скоро стало ясно, что два гальюна не могут удовлетворить потребности всех находящихся на борту людей, и для мужчин на корме отгородили «специальное место».

Около десяти вечера мы бросили якорь южнее Руайана, в устье Гаронны. Французский лоцман отказался сопровождать нас дальше, заявив, что устье заминировано, а он не собирается кончать жизнь самоубийством. Матросы, доставившие его на берег на одной из спасательных шлюпок, вернулись с известием, что в Руайане уже появились немецкие моторизованные части.

– Если они воспользуются артиллерией, нам крышка, – растерянно пробормотал кто-то на палубе.

– А что по этому поводу думает капитан? – спросил я одного из членов команды.

– Он хочет дождаться утреннего прилива. Нет смысла пытаться пройти ночью без лоцмана. Мы поплывем утром. Может, удастся пристроиться в фарватер к крупному судну, – и он указал в сторону стоящего на якоре в нескольких кабельтовых от нас большого лайнера.

Я набил карманы орехами, нашел теплое местечко рядом с машинным отделением и заснул.

Ночь была холодной, но благодаря теплому воздуху, проникавшему сквозь решетку, я не замерз. Я просыпался несколько раз за ночь и видел, что звезды меняют положение на небе. Судно мерно покачивалось; вода постепенно прибывала. Дважды за ночь с северного берега доносились пулеметные очереди. Ближе к утру в небе появились низко летящие самолеты, но в темноте я не смог разглядеть их опознавательных знаков. Затем меня разбудил женский голос, жалующийся на холод.

– Здесь тепло, – сказал я. – Ложитесь рядом со мной.

Она легла рядом, и я, не открывая глаз, обнял ее, прижал к себе, и мы заснули.

Спустя несколько часов я проснулся от криков, доносившихся с капитанского мостика, и топота бегущих по палубе людей. Наступило утро, и, судя по всему, судно собиралось сниматься с якоря.

Я хотел встать, но женщина еще спала, и мне стало жалко ее будить. Я заглянул ей в лицо... и рассмеялся. Она закрыла глаза шляпой с перьями, а нижняя часть лица, белая блузка и элегантный костюм были покрыты слоем сажи, всю ночь летевшей из трубы.

Мой смех разбудил женщину. Она села и с недовольным видом посмотрела на меня:

– Что вас так рассмешило?

– Ничего особенного. Просто я посмотрел на вас, и все, – ответил я. – Вами что, чистили ночью дымоход?

– Почему вы так решили? Уж если кем и чистили дымоход, так это вами. – При этих словах она достала из кармана маленькое зеркальце. – Вот, полюбуйтесь!

Я посмотрел в зеркальце и расхохотался.

– Теперь ваша очередь, – протягивая женщине зеркальце, сказал я.

– Какой ужас! – вскрикнула она, закрыла руками лицо и застонала.

Мимо нас в это время проходил матрос из машинного отделения со стопкой чистой ветоши. Я попросил у него несколько тряпок и, приказав женщине сидеть не двигаясь, вытер сажу с ее лица.

– Знаете, а вы, оказывается, очень симпатичная, – сообщил я. – Как жалко, что я не знал этого раньше.

– К сожалению, не могу ответить тем же, – парировала она.

У нее еще осталось несколько черных пятен на лице, и эти пятна вместе с гневным выражением лица и нелепой шляпкой вызвали у меня новый взрыв смеха.

– Ненавижу вас! – заявила она, отодвигаясь подальше.

– Очень жаль, но я ничего не могу сделать с собой. Вы такая забавная.

– Противный невежда! – крикнула она. – Вы... вы черная обезьяна! Вот вы кто.

– Меня зовут Стефан. А могу я узнать, как зовут пани? – с притворной официальностью спросил я.

– Не скажу!

– Но вы просто обязаны сообщить мне свое имя. В конце концов, мы провели вместе большую часть ночи. Причем на виду у всех.

– Я очень замерзла.

– Должен заметить, что впереди еще несколько ночей, и не менее холодных.

– Я не подойду к вам, даже если буду умирать от холода, – заявила она, делая попытку встать.

Это оказалось не так-то просто. У нее были туфли на высоких каблуках, и один каблук застрял в решетке. Она вынула ногу, попыталась вытащить каблук, и тут туфля провалилась в машинное отделение.

– У меня больше нет туфель. Это единственная пара. Пожалуйста, достаньте туфлю.

Я спас упавшую туфельку, и мы заключили мир во время завтрака, состоявшего из воды и арахиса. Ее звали Галина. Она певица. У нее сопрано, и она пела во Франции. Как и мы, она сбежала без вещей, не считая тех, что были на ней.

Тем временем судно поднимало якорь и медленно двигалось к устью реки. Капитан, зная, что у нас есть пулемет, попросил занять позицию на спардеке[39].

На корме боцман с несколькими беженцами устанавливали деревянный макет, по цвету и внешнему виду напоминавший четырехдюймовое орудие. Рядом с макетом расположился орудийный расчет.

– Может, удастся обмануть немцев, – посмеиваясь, сказал капитан.

На палубе выстроилось несколько очередей: одна – за пресной водой, другая – за едой для детей, а третья – в два имеющихся на борту гальюна.

С моего места, где я залег с пулеметом, был прекрасный обзор. Я видел наше судно, оба берега Гаронны, несколько судов за кормой и впереди, примерно в восьми сотнях метров от нас, огромный лайнер. Если немцы действительно вошли в Руайан, подумал я, то они, конечно, обстреляют нас, хотя их основной целью наверняка станет лайнер. Устье реки заминировано, и нам будет очень сложно пройти без местного лоцмана. Кроме того, люфтваффе вряд ли оставят в покое суда, выходящие из Бордо.

Я смотрел на стоявший впереди лайнер и вдруг увидел, как у его борта, обращенного к порту, взметнулся в небо столб воды. Мгновение спустя до нас докатился звук подводного взрыва.

Лайнер подорвался на мине!

– Поднять якорь! Полный назад! – крикнул капитан.

Судно затрясло как в лихорадке. Раздался скрежет якорной цепи, и на поверхности появился якорь.

Я не видел, что происходит на палубе лайнера: он был слишком далеко. С капитанского мостика мне сообщили, что на палубе не наблюдается никакого движения. Примерно через десять минут мы увидели, как лайнер немного наклонился в сторону порта; постепенно крен стал увеличиваться. По всей видимости, машинное отделение продолжало работать, и лайнер медленно сносило к устью реки, где он сел на мель. С палубы начали спускать спасательные шлюпки, и они поплыли к берегу. Затем лайнер развернуло, и он почти перекрыл фарватер.

– Черт побери, мы, похоже, попали в западню! – выругался кто-то на мостике.

Однако прилив, покачав лайнер, снял его с отмели и медленно потащил обратно к Бордо. Но тут под ним взорвалась еще одна мина, и лайнер быстро пошел ко дну. Прошло не больше часа с первого взрыва, и теперь лайнер навсегда успокоился на песчаной отмели.

На нашем судне пассажиры еще не до конца осознали происшедшее. На палубе по-прежнему стояли очереди; кто-то жевал орехи; кто-то спал; женщины следили, чтобы их дети не вывалились за борт. Некоторые интересовались, почему мы стоим. И только на капитанском мостике царила напряженная атмосфера. Капитан отправил стюарда пригласить всех помощников на капитанский мостик, чтобы обсудить с ними создавшееся положение.

– Все вы знаете, что канал заминирован. Вам понятно, что мины не исчезнут, останься мы здесь хоть до Судного дня. Немцы могут разнести нас в клочки, если пустят в ход артиллерию. Если мы хотим добраться до Англии, придется идти на риск. Какие будут предложения?

– Давайте все-таки дождемся другого судна и пойдем у него в кильватере.

– Можно и так, – кивнул капитан, – но если мы не уйдем с этим приливом, то уже не уйдем никогда.

– Можно слить за борт пресную воду из резервуаров и, таким образом, облегчить судно.

– Это уже делается, – сообщил старший механик.

– Какие еще будут предложения? – спросил капитан, но больше предложений не последовало. – Ну что ж. Выждем час и попытаемся рискнуть. Если попадем на мину, я постараюсь подойти к берегу, чтобы дать людям возможность спастись. Стюард! Бутылку и стаканы!

Прошел час. Все суда у нас за кормой оставались на якоре. Два моторных катера отошли от Руайана: один направился к потопленному лайнеру, другой к нам. Он покружил возле нас и вернулся в Руайан.

Солнце поднялось над горизонтом. Заметно потеплело. Капитан снял китель и закатал рукава рубашки. Через пять минут после команды «Поднять якорь!» первый помощник капитана просигнализировал, что команда выполнена. Звякнул телеграф в машинном отделении, и наше судно двинулось вперед.

Мягко покачиваясь, мы приблизились к самому узкому месту фарватера, обозначенному двумя бакенами. Теперь судно находилось как раз напротив наполовину затонувшего лайнера, лежащего на песчаной отмели. Капитан, держа одной рукой трубку телеграфа, связывающего его с машинным отделением, а другой ухватившись за пиллерс, переводил глаза с одного бакена на другой. От напряжения у него по лицу струился пот, и в некоторых местах от пота промокла рубашка. Он четко отдавал приказы рулевому.

– Пять градусов лево руля!

– Есть пять градусов лево руля!

– Одерживай!

– Есть одерживать!

– Так держать!

– Есть так держать!

– Еще три градуса лево руля!

– Есть три градуса лево руля!

– Одерживай!

– Есть одерживать!

– Так держать!

– Есть так держать!

А на палубе царила атмосфера оживленного веселья. Бегала маленькая девочка. Ее догонял мальчик, но вот он неожиданно расплакался, уронив за борт какую-то игрушку. Несколько женщин нежно склонились над младенцем, и тот ответил им улыбкой.

– Так держать! – донеслась до меня команда капитана.

– Есть так держать! – повторил рулевой.

В правом бортовом коридоре у капитанского мостика второй помощник капитана, побледневший и сосредоточенный, не отрываясь смотрел в бинокль. Рядом с ним стоял освободившийся от вахты второй рулевой, и его пристальный взгляд был устремлен на нос судна. Повернувшись, он поймал мой взгляд и подмигнул. Я подмигнул в ответ.

Мы миновали подорвавшийся на минах лайнер. Перед нами появились два ряда бакенов, идущих до выхода навигационного канала в море.

– Так держать!

– Есть так держать. – Мне показалось, что голос рулевого прозвучал увереннее, чем раньше.

– Держать створ.

– Есть держать створ!

При нашем приближении бакланы, сидевшие на бакенах, тяжело поднимались в воздух, а потом, стоило нам миновать облюбованное ими место, опять опускались. Стайка летучих рыб, взлетевших из-под носа судна, скрылась под водой и через какое-то время появилась далеко впереди. Был полный штиль. Зеркальную гладь воды нарушала только легкая рябь, которую создавали покачивающиеся бакены.

От напряжения рубашка капитана промокла насквозь, и он не успевал вытирать пот с лица. А внизу на палубе несколько мальчиков играли в матросов. Один попытался вскарабкаться по трапу, но другой успел схватить его за ногу и теперь тянул вниз. Очередь в гальюны не убывала, и это несмотря на построенную на палубе «выгородку» для мужчин. Многие по-прежнему с удовольствием грызли орехи и время от времени бегали зачерпнуть очередную порцию арахиса.

Судно медленно продвигалось вперед. Когда за кормой осталась последняя пара бакенов, капитал отдал команду «Стоп!», а затем «Полный вперед!». Мы вышли в море. Минное поле осталось за бортом. Мы выплыли в Бискайский залив.

Глава 16

Остальная часть пути до Англии прошла нормально, без особых происшествий. Несколько раз над нами пролетал самолет без опознавательных знаков, но, вероятно при виде нашего «грозного» деревянного макета, предпочитал не рисковать. А может, нам просто сопутствовала удача. Более быстроходные суда, вышедшие после нас из Бордо и нагнавшие нас в море, оказались менее удачливы. Один был подвергнут торпедной атаке, а другой бомбардировке. Мы поймали посылаемые ими сигналы бедствия.

Нельзя сказать, что жизнь на судне в этом четырехдневном путешествии была очень приятной. Еду получали только дети. Остальные ели орехи и раз в день пили чай. Оставив небольшой запас, пресную воду слили за борт, чтобы облегчить судну продвижение по заминированному проходу. Уголь заканчивался, и добровольцы из числа пассажиров, создав цепочку, передавали орехи из трюма в машинное отделение, где их добавляли к углю и забрасывали в топку. Судно пропахло запахом жареных орехов.

К счастью, стояла прекрасная погода, и все, кроме детей и нескольких женщин, спали на палубе. Утром мы просыпались черные от сажи и с ломотой в каждом суставе.

На судне был один радист, и мы поочередно заступали на вахту, чтобы обеспечить круглосуточное наблюдение за эфиром. Пока я нес дежурство между нулем и шестью часами утра, Галина спала в шезлонге, который я выпросил специально для нее у капитана. Мы больше не ссорились.

26 июля 1940 года наше судно, приняв на борт английского лоцмана, вошло в гавань Фалмута.

Побережье Англии выглядело совсем не так, как мы себе представляли. Ни одного военного корабля! А ведь мы ожидали, что англичане должны бдительно охранять свои рубежи, опасаясь немецкого вторжения. Как мы ни всматривались, нам не удалось обнаружить даже следов береговой артиллерии.

– Видно, хитрые британцы так замаскировали орудия, что их не заметишь с моря, – высказал предположение один из моих товарищей.

– А что скажешь относительно британского флота, капитан? – обратившись ко мне, с ехидцей спросил другой. – Им удалось и корабли сделать невидимыми?

Небольшой рыболовецкий сейнер, превращенный в патрульное судно с установленными по бортам 18-миллиметровыми орудиями, прошел мимо нас в канал.

– Не очень-то он напоминает линейный корабль, ты как считаешь? – насмешливо спросил кто-то.

– Если здесь такой флот, то я завтра же отплыву в Канаду.

– Интересно, как ты туда собираешься добираться? Рассчитываешь на помощь британцев?

На причале стоял типичный британский полисмен, один, без револьвера, без винтовки, даже без дубинки, и спокойно разглядывал столпившихся на нашей палубе людей. Мы не увидели на причале ни одного солдата, только небольшую группу местных жителей и докеров, которые приняли швартовы. Мало сказать, что мы были озадачены, – мы были ошеломлены.

– Мы ведь могли быть немцами, – сказал кто-то. – На борту мог скрываться вооруженный до зубов полк, готовый выскочить на берег и захватить порт.

Реплика осталась без ответа. В памяти всплывали полузабытые со школьных времен фразы: «Британская империя», «Британия – владычица морей», «на протяжении веков на Британскую землю не ступала нога захватчика». Все это придавало уверенности, что мы входим в защищенную гавань. Это свойственно англичанам, решили мы, ничего не выставлять напоказ.

Вместо ожидаемой нами группы официальных лиц, на борт поднялись двое усталых мужчин в штатском с небольшими потрепанными портфелями в руках. Как позже выяснилось, они были чиновниками из иммиграционной службы.

Мы по очереди подходили к ним, регистрировались и отвечали на вопросы. Среди находившихся на борту поляков я единственный говорил по-английски, поэтому меня стали использовать в качестве переводчика. Но для начала я должен был ответить на их вопросы.

Выяснив имя, фамилию, возраст и откуда я прибыл, чиновники попросили меня показать документы. У меня не было никаких документов: они остались в кармане мундира, которым я укрыл тело Сташека.

– Капитан этого судна лично знает меня, – сказал я в ответ на их вопрос, – польское консульство может подтвердить мою личность.

– Кем вы являетесь, сэр, – вежливо спросили они, – гражданским лицом, солдатом или военным моряком?

– Всем понемногу. Я и сам не могу точно указать свой статус.

– Мы оформим вас как гражданское лицо. Есть ли у вас багаж?

– Нет.

– А это что? – спросил один из них, указывая на пулемет.

– Это пулемет! – с гордостью произнес я. – Он мог пригодиться, если бы нас атаковали немцы. У меня есть к нему патроны.

– У вас имеется необходимое свидетельство?

– Что?

– Свидетельство, дающее право иметь огнестрельное оружие, – терпеливо объяснил он.

– Но ведь идет война! – воскликнул я. – Мне уже приходилось использовать этот пулемет. Может статься, я еще им воспользуюсь.

– Очень жаль, сэр, но мы не можем разрешить вам взять его на берег.

Вот так мне пришлось расстаться с пулеметом.

Несколько часов я провел с иммиграционными чиновниками, переводя тысячи вопросов и восхищаясь чисто английской вежливостью и тактичностью. Затем нас всех отвезли в городской кинотеатр, где несколько английских дам уже приготовили для нас чай с молоком и бутерброды с кресс-салатом.

По-видимому, в Англии действительно очень плохо с продовольствием, если они уже перешли на траву, – заметил сидящий рядом со мной мужчина.

Но мы, несколько дней питаясь одними орехами и запивая их водой и лишь изредка чаем, были рады даже траве и чаю с молоком.

В кинотеатре мы провели две ночи и день, пока англичане решали проблему с нашим размещением. День прошел прекрасно. Мы слушали музыку и посмотрели несколько фильмов. А вот ночью мы испытывали серьезные неудобства. Кресла в зале были мягкие, но на них можно было только сидеть. А ведь так хотелось лечь! Утро началось с музыки и приглашения на чай. Кряхтя и охая, мы в полном смысле этого слова «выкарабкивались» из кресел, разминая застывшие члены. Мы не имели права покидать помещение кинотеатра, поскольку не прошли «проверку на благонадежность». Опять в туалет выстроилась очередь, но очереди за орехами здесь уже не было.

На третий день нашего пребывания в Фалмуте нас посадили в поезд и отвезли в Лондон. В Лондоне нас на автобусах развезли по казармам и в пустующее помещение школы на Фулхам-роуд, где происходила процедура проверки. После этого мне позволили войти в контакт с польскими властями и военно-морским штабом. Я обратился с просьбой немедленно направить меня в польскую армию или на флот. Бюрократическая машина медленно переваривала полученную информацию, и в течение нескольких дней я был вынужден работать в качестве переводчика. Теперь я входил в состав группы, осуществляющей проверку беженцев.

Руководитель этой группы, рыжеволосый мужчина (как я узнал, шотландец), редко задавал вопросы, а больше просто следил за медленным процессом «вопрос – ответ», переводчиками которого были польский консульский чиновник и я. Иногда он вставал со своего места, отходил в угол комнаты и перекидывался несколькими словами с сидевшим там англичанином, тоже членом проверяющей группы. Затем возвращался на место и начинал машинально водить пальцем по столу, явно думая совсем о другом.

В один из дней во время прохождения процедуры проверки голландцем я от нечего делать стал просматривать документы, которые он извлек из карманов. Шотландцу, похоже, тоже все наскучило, и он, как обычно, отошел в угол поговорить со своим сотрудником. Мне показалось, что на этот раз они не просто болтают, а говорят о чем-то серьезном. Когда в обеденный перерыв шотландец пригласил меня за свой столик, я задал ему вопрос:

– Вы что, в чем-то подозреваете голландца?

– Мы ни в чем его не подозреваем. – Он выглядел крайне удивленным.

– Тогда почему вы сказали, чтобы его задержали?

– Откуда вы знаете, что я сказал?

– Я видел, как вы разговаривали в углу.

– Но вы не могли меня слышать.

– Слышать действительно не мог, но я прочел по губам, – объяснил я. – Я довольно прилично читаю по губам, а теперь заодно практикуюсь, когда говорят на английском языке.

– Ну что ж, это очень полезно, – с улыбкой согласился мой собеседник.

Скоро уже он заставил меня удивиться. После обеда во время работы его позвали к телефону, и через стеклянную дверь я видел, как он разговаривал. Он заметил, что я наблюдаю за ним, и, вернувшись, подозвал меня. На этот раз он обратился ко мне на чистом польском с едва заметным акцентом.

– Опять шпионите за мной? – спросил он.

– Да, – признался я. – Ваше знание польского языка тоже весьма полезно, не так ли?

Мы вернулись к работе, и я в течение нескольких часов переводил вопросы и ответы, словно он не понимал ни слова по-польски. Он даже умудрялся сохранять на лице непонимающую улыбку, во всяком случае, мужчина, видимо раздраженный задаваемыми вопросами, потребовал от меня: «Скажите этому болвану, чтобы он задавал разумные вопросы».

На следующее утро, когда я пришел на работу, шотландец сказал, что на сегодня я свободен.

– Завтра вы уезжаете. Вас берут на флот, – сообщил он мне.

Мы обменялись рукопожатиями, и, когда я уже собрался уходить, вопрос шотландца остановил меня у порога:

– Что вы знаете о голландце?

– Только то, что он не нравится моей подруге.

– Это той, что сопрано?

– Да.

– Симпатичная женщина. А почему он ей не нравится?

– Она сказала, что чисто интуитивно. Ну, вы понимаете, женская интуиция! Ей показалось, что она встречала его в Париже, причем в окружении поляков, которые не владели никакими языками, кроме польского.

– А что еще она говорила?

– Она слышала, как он выругался по-немецки, когда споткнулся и упал на палубу, когда мы плыли из Франции в Англию.

– Она права – он немец, – сказал шотландец, рассеянно рисуя карандашом. – Он уже взят под стражу.

– Как же вы его разоблачили?

– Я следил за ним и заметил, как он разговаривал во дворе с одним из ваших соотечественников.

– Это не доказательство.

– Согласен. Но, как вы помните, на собеседовании он сказал, что говорит только по-голландски.

– А вы слышали, как он говорит по-польски?

– Я не слышал, а видел. Я теперь не только учу польский, но и пытаюсь читать по губам.

Мы дружно рассмеялись.

– Зачем вы учились читать по губам? – спросил он меня.

– Чтобы следить за подружками. Хотя, как вижу, это оказалось весьма кстати.

– Безусловно, – ответил шотландец, и мы опять обменялись рукопожатиями.

Консульство выдало мне деньги, и, вызвав такси, я поехал в польский штаб, где после нескольких часов ожидания был приглашен к имевшему крайне важный вид командующему. Он быстро перешел к сути вопроса:

– Мы удовлетворили вашу просьбу. Вы отправляетесь на флот. У вас будут некоторые трудности на первом этапе, но вы профессионал и быстро освоитесь. Под вашим командованием будет находиться группа связистов, и вы по мере необходимости будете прикомандировываться и к торговым, и к военным судам. Вам пригодится знание английского в общении с британским адмиралтейством. «Левант» будет вашим первым судном. Сейчас оно пришвартовано в Плимуте[40]. Завтра вы должны взойти на его борт и в тот же день отплыть в Канаду. Вопросы есть?

– Да, сэр. У меня нет никаких вещей, только то, что сейчас на мне.

– Лейтенант Винники позаботится об этом. Удачи, лейтенант.

У меня не было времени осмотреть Лондон. После того как Винники обеспечил меня всем необходимым, у меня осталось около двух часов, но надо было еще подогнать форму и купить кое-что из мелочей. Перед тем как уехать в Плимут, я отправил Галине букет цветов; она оставалась в Фармуте. Затем купил газеты и журналы и сел на поезд.

Я знал, что в Плимуте находится британская военно-морская база. Я прибыл в Плимут после полуночи. Мне необходимо было связаться с польским или британским военно-морским командованием, чтобы выяснить, как попасть на «Левант». Мои телефонные переговоры затянулись. Как мне объяснили, они не были уведомлены о моем прибытии и поэтому не могли обеспечить меня транспортом. К моменту, когда я закончил разговор, вокзал уже опустел, только на платформе еще о чем-то разговаривали два проводника. Они объяснили мне, как дойти до военно-морской базы, и я решил отправиться туда пешком. В темноте я быстро заблудился и, бессмысленно проплутав по улицам, был вынужден прекратить поиски.

Как странно, думал я, шагая по улицам. В Плимуте располагается военно-морская база, и немцы наверняка собираются сюда вторгнуться. По городу, казалось бы, должны ходить патрули, осматривая все улицы и закоулки. Где же они, черт побери?! Я больше часа болтался по городу и не встретил ни единой живой души. Может, за мной наблюдали тысячи глаз из замаскированных бункеров, держа палец на спусковом крючке, готовые выстрелить в любую секунду? Если это так, а именно так и должно быть, какая-нибудь напряженная рука могла случайно нажать на спуск и выстрелить в меня. Ведь такой город, как Плимут, обязательно должен защищаться.

Я попытался отыскать хоть какую-нибудь гостиницу, но поиски оказались абсолютно безрезультатными. Увидев на улице машину, я поднял руку, надеясь, что она остановится. Водитель, по всей видимости, заметил меня в самый последний момент. Машина вильнула, и он, выругавшись в мой адрес, поехал дальше.

Что же делать? Я решил, что глупо болтаться по улицам, пока кто-нибудь не пристрелит меня. Поэтому я не нашел ничего лучшего, как выйти на пересечение нескольких улиц, сел в центре перекрестка на чемодан, чтобы проходящий патруль понял, что я один и безоружен. Прошло около получаса, и я услышал нарочито медленные шаги, а потом увидел, как из темноты появился полисмен.

– Ау-у-у! Кто там? – позвал я, предупреждая о своем присутствии.

Полицейский подошел и посветил мне в лицо фонариком.

– В чем дело, сэр, устали?

– Еще как устал! Я несколько часов пытаюсь найти кого-нибудь, кто бы показал мне, как пройти в гавань. Куда все, черт побери, подевались?

– Должно быть, спят.

– Идет война, – горячо начал я, – и, несомненно...

– Конечно, конечно, сэр, но даже немцы иногда спят. Чем я могу вам помочь?

Попросив у меня документы, он внимательно изучил их и вернул обратно.

– Не могли бы вы отвести меня в гостиницу, чтобы я мог там дождаться утра? – попросил я.

– Слишком поздно, сэр. Все гостиницы закрыты. Но если вы пойдете со мной в участок, мы сможем что-нибудь придумать.

В полицейском участке все проявили ко мне максимум внимания. Они попытались дозвониться в различные военные ведомства, но, к сожалению, безрезультатно.

– Простите, сэр, но все офицеры, видимо, крепко спят. Придется вам ждать до утра.

– А нет ли поблизости какой-нибудь гостиницы?

– В это время суток, сэр, вас не впустят ни в одну гостиницу. Если вы ничего не имеете против, то могли бы переночевать у нас в участке, в одной из камер. Там можно вполне удобно устроиться.

– Мне уже не раз приходилось ночевать в тюрьме, пока я добирался из Польши во Францию. Не вижу причины, почему бы мне не добавить к своей коллекции еще и английскую тюрьму.

– Не беспокойтесь, сэр, мы не будем запирать камеру, – заверили они, вручая мне огромную чашку чая... с молоком.

Но один вопрос не давал мне покоя, и, прежде чем уйти в камеру, я решил задать его полицейским:

– Почему ни один солдат не вышел поговорить со мной? Ведь они наверняка видели, что я потерялся в городе.

– О каких солдатах вы говорите, сэр?

– Разве в городе не ходят патрули?

– Зачем? – не скрывая удивления, хором спросили полицейские.

– Разве вы не боитесь вторжения? Немцы уже заняли Францию.

– Да нет, все не так плохо, как кажется. Даже у Гитлера хватит ума не предпринимать подобных действий, – заверили они.

Я пошел в камеру, восхищаясь британской невозмутимостью, хотя и ставил под сомнение их чрезмерную уверенность.

Утром сержант встретил меня горячим завтраком и большой чашкой чая с молоком. В девять часов меня на машине доставили в гавань и на полицейском катере подвезли прямо к борту «Леванта», стоявшему на якоре во фьорде.

Этим закончилась ночь, проведенная мной в английской тюрьме.

Начинался новый этап жизни – война на море.

Эта война резко отличалась от той, с которой мне уже пришлось познакомиться. На море враг всегда остается подарком, причем достаточно редким. Люди, имеющие дело с бомбами, торпедами и глубинными бомбами, сеют смерть, но крайне редко встречаются лицом к лицу с врагом. Для них враг ассоциируется с мелькнувшей перед глазами боевой рубкой вражеской субмарины, бледными очертаниями карманного линкора на горизонте, силуэтом «фокке-вульфа» в ослепительных солнечных лучах или на фоне серого зимнего неба над Атлантикой. Они не заглядывают в лицо врагу, не видят написанной на нем ненависти, страха или отваги, не слышат его победных и предсмертных криков.

Враг обозначал свое присутствие, разрывая наши суда торпедами, взрывая их снарядами и бомбами, превращая в бесформенную массу раскаленный металл, человеческую плоть и кровь, растекавшиеся по палубе.

Мы отплачивали врагу той же монетой. Но как эта война отличалась от той, с которой мне уже пришлось столкнуться! Здесь не приходилось смотреть в лицо врагу, бесшумно преследовать его, всаживать нож, стрелять в упор и видеть, как пули, проделав аккуратные отверстия в мундире, врываются в тело и опрокидывают его навзничь. Не приходилось сдавливать горло врага до тех пор, пока он, обмякнув, не падал на землю.

Битвы в Атлантике представляли совершенно иной вид войны. В течение нескольких лет они забрали жизни десятков тысяч людей, среди которых были мои ближайшие друзья. Морские сражения шли в южных морях в условиях тропической жары и в северных морях, когда суда мало чем отличались от айсбергов под таинственным светом северного полярного сияния.

Долгие годы, зимой и летом, в штиль и шторм, Атлантический океан был для меня единственным домом; часто он мог стать и моей могилой.

Послесловие

Из миллионов людей всех национальностей, бывших участниками последней войны, по моим подсчетам, только около десяти процентов принимали непосредственное участие в сражениях. Из этих десяти процентов очень незначительная часть людей на Западном фронте вступала в рукопашный бой с врагом, в бой, когда один погибает, а другой остается в живых.

Я разговаривал со многими участниками Второй мировой войны, которые прошли путь от высадки в Нормандии до встречи на Эльбе и которые откровенно признавались, что никогда не встречались лицом к лицу с врагом; они видели только врагов, взятых в плен. Они знали, что враг притаился в соседней деревне, в видневшемся вдалеке лесу или долине, но напрямую не сталкивались с ним. Они обстреливали врага из автоматов, винтовок и минометов, забрасывали бомбами, но никогда не видели его в момент смерти.

Очень немногим довелось увидеть смерть врага, и они не любят говорить о своих ощущениях, пережитых в тот момент. Я провел всестороннее исследование, чтобы понять, что в основном толкает людей на убийство. По приоритетности я бы расположил эти причины в следующем порядке: чувство патриотизма, воздействие пропаганды, чувство ненависти. Но, помимо этого, существуют ситуации, в которых человек оказывается перед выбором: убить или быть убитым.

Война заканчивается, но среди победителей всегда находятся те, кто испытывает чувство раскаяния. Осознание, что они вольно или невольно стали причиной смерти множества людей, зачастую приводит их к умственному расстройству и даже самоубийству. Кто-то, желая замолить грехи, посвящает остаток жизни служению Богу, другие начинают заниматься благотворительной деятельностью. Но их немного.

Основная часть людей живет обычной жизнью, не задумываясь о загубленных ими душах. Вы спросите почему? Вероятно, они не знают о таком понятии, как совесть. Я не берусь судить этих людей, тем более что трудно сказать, кто в этом виноват – они ли сами или законы цивилизации.

Я убил около двух десятков людей, и полагаю, что в основном мной двигала ненависть. На мой взгляд, из всех человеческих эмоций ненависть – самое сильное, самое страстное, самое глубокое чувство. Ненависть сильнее, чем любовь. Сколько я себя помню, я всегда испытывал ненависть к немцам и русским. У меня были более чем веские причины убивать. Второй по значимости причиной было чувство патриотизма. Я был воспитан в понимании, что немцы и русские мои враги, и моя священная обязанность как поляка – не щадить ни тех ни других. Ну а третьей причиной был инстинкт самосохранения. Я оказывался в ситуациях, когда выбор стоял между жизнью и смертью: если бы не убил я, убили бы меня.

Честно скажу, я никогда не испытывал раскаяния. Я мучился кошмарами, но они не имели никакого отношения к моей совести. Просто во сне я переживал испытанное днем, и ничего более. Спустя пару лет после войны я полностью избавился от ночных кошмаров.

Военный опыт, безусловно, отразился на моей последующей жизни: я наслаждаюсь каждым прожитым днем, ценю каждое мгновение жизни. Я не жду, что жизнь будет преподносить мне все на тарелочке. Всего в жизни я добиваюсь сам. У меня есть то, что называют «вкусом к жизни».

Меня неоднократно спрашивали, стал бы я убивать, окажись сейчас в тех же обстоятельствах, и я не задумываясь отвечал «да».

Никакие аргументы не могли поколебать мое чувство ненависти. Это обжигающее чувство навсегда оставляет шрамы. Окажись я в подобной ситуации, я опять буду убивать.

Примечания

1

Немцы предполагали серией молниеносных атак уничтожить польские ВВС еще на аэродромах. Но в предшествующей войне период международной напряженности поляки успели рассредоточить фронтовую авиацию по временным полевым взлетно-посадочным полосам. В ходе первой атаки польских аэродромов под удар попали только оставшиеся на стоянках устаревшие военные и учебные самолеты. Но преимущество, конечно, было на стороне люфтваффе. Немецкие ВВС имели не только численный перевес, но и обладали боевой техникой, неизмеримо превосходящей по качеству польскую. По тактике истребительной авиации и военному опыту немцы намного опережали любую другую нацию в мире. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Сюда, дорогой (нем.).

3

Пожалуйста (нем.).

4

Руки вверх! (нем.)

5

Не могу, я несу воду (нем.).

6

Простите, что вы хотите? (нем.)

7

Польский офицер? (нем.)

8

Нет (нем.).

9

А это что? (нем.)

10

До свидания (польск.).

11

Сечевики – члены националистической организации «Сечь».

12

Паны поляки (польск.).

13

Унгвар, иначе Ужгород или Унгоград, главный город Ужского (или Унгварского) комитата в Венгрии, на берегу реки Уж (или Уг).

14

Дунай делит Будапешт на две части. Часть столицы, расположенная по правому берегу Дуная, холмистая Буда. Здесь находится самая высокая точка города гора Яношхедь, Крепостная гора, гора Геллерт.

15

Дунай делит Будапешт на две части: холмистую Буду, расположенную на правом берегу Дуная, и равнинный Пешт – левобережную часть Будапешта.

16

Вы говорите по-немецки? (нем.)

17

Да, немного (нем.).

18

О, это хорошо (нем.).

19

Я тебя люблю (нем.).

20

Далмация – историческая область в Югославии, на территории современных республик Хорватии и Черногории.

21

Пирей – город в Греции, на северо-восточном берегу Саронического залива Эгейского моря. Крупнейший порт и промышленный центр страны.

22

Бессьер – Жан-Батист (1768 1813) маршал, командующий наполеоновской кавалерией. Похоронен в Париже, в Доме инвалидов.

23

Война кончилась (фр.).

24

«Штука» – пикирующий бомбардировщик «Юнкерс-87».

25

Боши (фр.).

26

Поляки (фр.).

27

Да (нем.).

28

Стоять! Куда едете? (нем.)

29

Где солдаты? (нем.)

30

Куда уехали солдаты? (нем.)

31

Хорошо (фр.).

32

Война хоть и закончилась... (фр.)

33

Вы поляки? (фр.)

34

Данциг – бывшее немецкое название польского города Гданьска.

35

«Польский коридор», Данцигский коридор – встречающееся в историографии наименование полосы земли, полученной Польшей по Версальскому мирному договору 1919 года и дававшей ей доступ к Балтийскому морю. (Примеч. пер.)

36

Где польское грузовое судно? (фр.)

37

Ушло. Вон оно (фр.).

38

Лулео – город-порт на севере Швеции, на островах в устье реки Луле-Эльв, на берегу Ботнического залива.

39

Спардек – площадка над капитанским мостиком.

40

Плимут – город-графство в Великобритании. Одна из лучших гаваней в Англии. Один из центров судостроения в стране. Рыболовецкий центр. С XIV века важный торговый и военный порт страны.

Content

Стефан Газел
Убить, чтобы жить. Польский офицер между советским молотом и нацистской наковальней

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Послесловие

Примечания