Корнелиус Райан

Самый длинный день

Высадка десанта союзников в Нормандии

Всем, кто в день «D» был там, посвящается.

* * *

Поверь мне, Ланг, все будет решено в первые двадцать четыре часа вторжения… От успеха или неудачи союзников зависит судьба Германии

Фельдмаршал Эрвин Роммель своему адъютанту, 22 апреля 1944 года.

Предисловие

День «D», вторник 6 июня 1944 года

Операция «Оверлорд» (высадка союзных войск в Европе) началась в ноль часов пятнадцать минут 6 июня 1944 года, который навсегда войдет в историю как день «D». В ноль пятнадцать отряды специально отобранных десантников из 101-й и 82-й воздушно-десантных дивизий США покинули доставившие их самолеты и вступили на освещенную лунным светом землю Нормандии. Пять минут спустя в 50 милях[1] от них высадились десантники из 6-й британской воздушно-десантной дивизии. Это был головной отряд, в задачу которого входило обеспечение последующей высадки парашютистов и планеров с пехотой.

Воздушно-десантным войскам союзников предстояло захватить и удержать объекты до высадки морского десанта на нормандском побережье в районе пяти плацдармов: «Юта», «Омаха», «Золото», «Юнона» и «Шпага». Пока парашютисты вели ночные бои, самая большая в мировой истории армада кораблей приблизилась к плацдармам – почти пять тысяч кораблей, на которых находилось свыше двухсот тысяч солдат, матросов и морских пограничников. В первой волне морского десанта, который вышел на берег в шесть тридцать утра, участвовало несколько тысяч человек. Действия десанта поддерживала массированная бомбардировка авиации и морской артиллерии.

То, что вам предстоит прочесть, не история войны. Это судьбы людей, которые сражались в составе союзников; тех, кто им противостоял, и мирного населения, которое невольно было вовлечено в кровавые события дня «D», который стал началом конца бесноватого Гитлера, мечтавшего покорить мир.

Самый длинный день

Высадка десанта союзников в Нормандии

Часть первая

Ожидание

Глава 1

Унылое сырое июньское утро пришло в маленькую деревню Ла-Рош-Гийон, которая за почти двенадцать веков не изменилась и стояла на берегу излучины Сены на половине пути между Парижем и Нормандией. Веками это было место, которое путники проходили не задерживаясь. Единственной примечательностью был замок – имение герцогов Ля-Роше, – который скрашивал однообразие пейзажа. Замок выделялся на фоне гор за деревней, мирная жизнь которой скоро будет нарушена.

В то серое утро массивная каменная кладка замка блестела, покрытая росой. Было почти шесть часов утра, но на двух внутренних дворах замка никого не было. За воротами начиналась дорога, ведущая в деревню, которая в этот утренний час также была пуста. Ставни на окнах домов, крытых красной черепицей, были затворены. Ла-Рош-Гийон внешне казалась вымершей, но за закрытыми ставнями жили люди, которые ждали звона колокола.

В шесть часов каждое утро колокол церкви Святого Самсона, построенной в XV веке, напоминал прихожанам о святой Марии. В мирное время жители при первых ударах колокола обычно крестились и совершали молитву. Но в тот день утренний звон означал конец комендантского часа и начало 1451-го дня немецкой оккупации.

Ла-Рош-Гийон была переполнена патрулями и часовыми. Одетые в плащи, солдаты стояли у обоих ворот замка на блокпостах, на въезде и выезде из деревни, в будках у подножия известняковых холмов и на руинах башни, которая стояла на самом высоком холме рядом с замком. Отсюда пулеметчикам удобнее всего было следить за каждым передвижением в самом оккупированном населенном пункте на территории захваченной Франции. Среди пасторальных окрестностей деревня Ла-Рош-Гийон была похожа на тюрьму: на каждого из 543 жителей деревни приходилось более трех солдат и офицеров. Одним из офицеров был фельдмаршал Эрвин Роммель, командующий группой армий «В» – самой мощной группировки на западном фронте Германии. Штаб Роммеля находился в Ла-Рош-Гийон.

Здесь на пятый, критический год Второй мировой войны Роммелю предстояло готовиться к самому безнадежному сражению в своей карьере. Под его командованием находилось более полумиллиона солдат, которым предстояло оборонять простиравшееся почти на 800 миль побережье от противоприливных дамб Голландии до омываемых водами Атлантики берегов полуострова Бретань. Главные силы Роммеля – его 15-я армия – были сосредоточены на берегу Па-де-Кале в районе самого узкого места пролива, разделяющего Англию и Францию. Ночь за ночью бомбардировочная авиация союзных войск наносила по этому району удары. Обезумевшие от бомбежек ветераны 15-й армии с иронией рассказывали: им казалось, что передохнуть от бесконечных налетов можно только в расположении 7-й армии в Нормандии, куда, по их мнению, бомбы не падали.

В течение месяцев войска Роммеля, защищенные береговыми зарослями и минными полями, находились в состоянии ожидания в бетонных укрытиях. Но на свинцовых водах пролива кораблей не было видно. Все было спокойно. В то пасмурное воскресное утро из Ла-Рош-Гийон тоже нельзя было обнаружить признаков вторжения союзных войск. Началось 4 июня 1944 года.

Глава 2

Роммель в одиночестве сидел в комнате на первом этаже, которая служила ему кабинетом. Он работал за массивным столом эпохи Ренессанса. Рабочее место освещала только настольная лампа. Комната была высокая и просторная. Одна из стен была украшена гобеленом. На другой висел портрет герцога Франциска, писателя и проповедника XVII века, одного из предков современных герцогов. С портрета в золоченой раме надменно смотрел бывший владелец замка. На отполированном паркетном полу беспорядочно стояло несколько стульев. Окна комнаты были занавешены толстыми шторами. Больше в помещении ничего не было.

Кроме самого Роммеля, в кабинете не было ничего, что принадлежало фельдмаршалу. Не было фотографий его жены Луизы-Марии и его пятнадцатилетнего сына Манфреда. Не было вещей, напоминавших о его великих былых победах в пустынях Западной Африки, не было безвкусного фельдмаршальского жезла, которым великодушно наградил его Гитлер в 1944 году (золотой жезл был длиной 18 дюймов, весил 3 фунта,[2] был покрыт красным бархатом и увенчан орлами и черной свастикой). Роммель лишь однажды брал его в руки – в день награждения. В комнате не было даже карты с нанесенной оперативной обстановкой. Легендарный «Пустынный лис» был, как и прежде, скрытен и неуловим; он мог в любую минуту покинуть комнату, не оставив после себя никаких следов.

Несмотря на то что Роммель выглядел старше своих лет (ему было пятьдесят один), он по-прежнему был полон энергии. Никто в группе армий «В» не мог припомнить, чтобы Роммель спал больше пяти часов. В это утро он встал, как обычно, раньше четырех утра. Сейчас он с нетерпением ждал шести часов, когда должен был состояться завтрак с руководством штаба, после которого ему предстояло отбыть в Германию.

Это должно было быть его первое посещение дома за много месяцев. Он собирался ехать на машине, потому что Гитлер сделал полеты на самолете для генералитета практически невозможными, настаивая на том, чтобы самолет обязательно был трехмоторным и сопровождался истребителями. Роммель, который вообще летать не любил, намеревался за восемь часов добраться до Ульма на своем большом черном «хорьхе».

Роммель с нетерпением ждал момента, когда тронется в путь, но решение ехать домой далось ему нелегко. На его плечах лежала огромная ответственность за предотвращение вторжения союзников на континент. Третий рейх сотрясали катастрофы и поражения. Дни и ночи тысячи бомбардировщиков союзников совершали налеты на Германию. Советские войска уже были на территории Польши, части союзников стояли у ворот Рима; повсюду противник теснил и бил войска вермахта. Германия еще не была повержена, но вторжение союзников могло и должно было стать решающим сражением. На карту была поставлена судьба Германии, и никто лучше Роммеля не понимал этого.

Но в это утро он собрался ехать домой. Он так долго мечтал провести в Германии несколько дней в начале июня. Было немало причин, почему он мог сейчас съездить домой; кроме всего прочего, ему необходим был отдых, хотя сам себе он в этом не признавался. Несколько дней назад он позвонил своему начальнику, престарелому фельдмаршалу Герду фон Рундштедту, командующему Западным фронтом, и попросил разрешения на поездку. Разрешение было дано немедленно. Затем он прибыл в штаб Западного фронта в Сен-Жермен-ан-Ле, недалеко от Парижа, чтобы оформить отъезд. Фон Рундштедт и его начальник штаба генерал-майор Гюнтер Блюментрит были шокированы внешним видом Роммеля. Блюментрит потом будет не раз вспоминать, что Роммель выглядел «усталым и изношенным… ему был необходим отдых в кругу семьи».

Роммель безумно устал от постоянного стресса. С самого первого дня приезда во Францию в конце 1943 года он находился в состоянии страшного, едва переносимого напряжения, постоянно решая вопрос, где и когда ожидать вторжения. Пребывание на побережье, как и для всех, кто там был, было для Роммеля испытанием сил. Ему приходилось ставить себя на место союзных войск, пытаться проникнуть в их замысел: как они начнут наступление, где будут высаживаться и самое главное – когда.

Только один человек знал, в каком напряжении жил Роммель. Своей жене Луизе-Марии он доверял все. Менее чем за четыре месяца он написал ей более сорока писем и почти в каждом письме излагал новый вариант высадки союзных сил.

30 марта он писал: «Март заканчивается, англо-американские войска не атакуют… Начинаю думать, что между ними нет доверия и понимания».

6 апреля: «У нас напряжение растет день ото дня… Возможно, недели отделяют нас от главных событий».

26 апреля: «Моральное состояние в Англии плохое… Одна забастовка следует за другой… Призывы «долой евреев» и к миру становятся все громче… Это не та ситуация, при которой можно начинать рискованное предприятие».

27 апреля: «Сейчас мне кажется, что британцы и американцы не могут объединиться для решения своих задач».

6 мая: «На горизонте не видно ни англичан, ни американцев… С каждым днем мы сильнее… Я почти уверен в нашей победе… Может быть, это произойдет 15 мая или в конце месяца».

15 мая: «У меня нет больше возможности обстоятельно инспектировать войска… потому что никто не знает, когда начнется вторжение. Мне кажется, что до начала событий здесь осталось несколько недель».

19 мая: «Возможно, мне придется вступить в дело раньше, чем думал… Я сомневаюсь, что появится возможность провести несколько дней в июне вне места службы. В данный момент это представляется невозможным».

Но возможность представилась. Одна из причин, которая позволила Роммелю покинуть расположение своих войск, была его собственная оценка намерений союзников. Ему был представлен недельный рапорт группы армий «В». Это была детальная оценка обстановки, которая к середине следующего дня должна была быть направлена в штаб фельдмаршала Рундштедта (по немецкой военной терминологии «OB-West»). Оттуда, после соответствующей обработки, рапорт становился частью полного отчета о театре военных действий, который направлялся в штаб Гитлера (OKW).

Из рапорта Роммель уяснил, что силы союзников «находятся в высокой степени готовности» и наблюдается «увеличение потока сообщений, направляемых французскому Сопротивлению». Но далее говорилось, что «предыдущий опыт свидетельствует о том, что указанные факты не следует обязательно рассматривать как прелюдию к скорой попытке вторжения…».

В данном случае Роммель при оценке обстановки сделал неправильный вывод.

Глава 3

В кабинете начальника штаба, который находился прямо по коридору за кабинетом Роммеля, тридцатишестилетний адъютант командующего капитан Хельмут Ланг готовил утренний доклад. Роммель привык знакомиться с последними данными рано утром, чтобы потом за завтраком обсудить их со своим штабом. Но сегодня доклад не содержал ничего особенного; по всему фронту было спокойно, за исключением обычных ночных бомбардировок в районе Па-де-Кале. Сомнений не возникало: продолжительные бомбардировки указывали на то, что союзники выбрали берег Па-де-Кале для десантирования.

Ланг посмотрел на свои часы. Было начало седьмого. Они должны тронуться ровно в семь. Путешествие обещало быть приятным. Ехать должны были без охраны; только две машины: самого Роммеля и вторая, принадлежащая полковнику Гансу Георгу фон Темпельхофу, который должен был ехать вместе с ними. Командиры частей, через расположение которых они должны проезжать, как всегда, не были предупреждены. Роммель не любил лишней суеты и парадности, ненавидел щелканье каблуками, рапорты, эскорты на мотоциклах, ожидавшие его на въезде в каждый город, и вообще все, что отнимало время. Они предполагали прибыть в Ульм около трех часов дня.

Как всегда, для Ланга возникала проблема: что заготовить для ленча. Роммель не курил, пил редко и мало заботился о еде, иногда даже забывая поесть. Часто, когда они с Лангом отправлялись в дальнюю поездку, Роммель на предлагаемом меню обеда часто писал карандашом крупными буквами: «Обычный полевой обед». Иногда он еще больше дезориентировал Ланга, когда говорил: «Если ты добавишь к этому пару отбивных, я возражать не стану». Внимательный Ланг никогда не знал, что заказать на кухне. В это утро, кроме термоса с бульоном, он заказал сандвичи. Он исходил из предположения, что Роммель наверняка забудет о ленче.

Ланг вышел из кабинета и пошел по отделанному дубовыми панелями коридору. Из комнат доносились звуки голосов и стук пишущих машинок. Штаб группы армий «В» был загружен работой. Ланг постоянно удивлялся, как герцог и герцогиня, которые занимали верхние этажи, могли спать в таком шуме.

В конце коридора Ланг остановился перед массивной дверью. Он деликатно постучал, повернул ручку и вошел. Роммель не поднял головы. Он так погрузился в бумаги, что не заметил, что его адъютант вошел в комнату. Ланг знал, что лучше не беспокоить Роммеля, и замер в ожидании.

Роммель оторвал глаза от бумаг и сказал:

– Доброе утро, Ланг.

– Доброе утро, фельдмаршал, – произнес Ланг и протянул доклад. Затем он вышел из комнаты и стал ждать начальника за дверью, чтобы сопровождать его на завтрак. Этим утром фельдмаршал казался очень озабоченным. Ланг, который знал, каким импульсивным и переменчивым бывает Роммель, начал сомневаться в реальности предстоящей поездки.

Откладывать поездку Роммель не собирался. Он собирался встретиться с Гитлером, хотя точной договоренности о встрече еще не было. Все фельдмаршалы имели право на аудиенцию у фюрера, и Роммель позвонил своему старому другу, генерал-майору Рудольфу Шмундту, адъютанту Гитлера, и попросил о встрече. Шмундт предложил провести встречу между шестью и девятью часами. У Роммеля было правило, чтобы никто вне его штаба не знал о его встречах с Гитлером. В соответствующем журнале в штабе Рундштедта была сделана запись о том, что Роммель проведет несколько дней дома.

Роммель был абсолютно уверен, что может сейчас покинуть свой штаб. Май был позади, а это был самый подходящий месяц для атаки союзников. Роммель был уверен, что высадки не будет в течение ближайших недель. Он был так уверен в этом, что даже определил срок окончания программы возведения препятствий. На его столе лежал приказ для 7-й и 15-й армий. В нем говорилось: «Необходимо принять все меры к тому, чтобы закончить строительство препятствий, которые сделали бы высадку противника во время отлива возможной только ценой огромных потерь с его стороны… Работы продолжать ускоренными темпами… Об окончании доложить мне к 20 июня».

Роммель, как и Гитлер и все немецкое руководство, полагал, что вторжение может начаться одновременно с наступлением на Восточном фронте или сразу после начала летнего наступления Красной армии. Они знали, что советское наступление не начнется раньше конца июня по причине поздней весны.

На западе уже несколько дней стояла плохая погода, и прогноз обещал дальнейшее ухудшение. Данные на пять утра, подготовленные главным метеорологом люфтваффе в Париже полковником Вальтером Штобе, прогнозировали усиление облачности, сильный ветер и дождь. Даже сейчас над проливом скорость ветра составляла от 20 до 30 миль в час, и Роммелю представлялось маловероятным, чтобы союзники рискнули начать операцию в течение ближайших дней.

Даже в Ла-Рош-Гийон погода за ночь изменилась. Напротив стола, за которым работал Роммель, находилось два окна, доходящие до пола, которые выходили в сад, где росли розы. Но сейчас сад нельзя было бы назвать розовым – повсюду валялись лепестки роз и сломанные ветки. Перед рассветом с Ла-Манша налетел шторм, который захватил французское побережье.

Роммель открыл дверь кабинета и вышел в коридор.

– Доброе утро, Ланг, – сказал Роммель, как будто еще не виделся со своим адъютантом. – Все готово к отъезду?

Вместе они пошли завтракать.

Раздались звуки колокола церкви Святого Самсона. Казалось, каждая нота отстаивала свое право звучать в борьбе с завыванием ветра. Было шесть часов утра.

Глава 4

Между Роммелем и Лангом были простые неформальные отношения. Они были постоянно вместе на протяжении месяцев. Ланг начал служить у Роммеля в феврале, и не проходило дня, чтобы они не делали инспекционных поездок. Как правило, в половине пятого утра они уже мчались на максимальной скорости в какую-нибудь отдаленную часть. Часть могла находиться в Голландии, Бельгии, Нормандии или Бретани. Решительный и пунктуальный фельдмаршал не тратил попусту ни одной минуты. «Сейчас у меня есть только один враг, – говорил он Лангу, – и этот враг время». Чтобы выиграть время, Роммель не жалел ни себя, ни своих подчиненных. Так было начиная с ноября 1943 года, когда Роммель оказался во Франции.

Той осенью фон Рундштедт, отвечающий за оборону всей Западной Европы, обратился к Гитлеру с просьбой о подкреплении. Вместо этого, ему прислали делового, смелого и амбициозного Роммеля. Появление Роммеля с директивой проинспектировать береговую фортификацию, которую Гитлер пропагандировал как «Атлантический вал», с последующим докладом результатов поездки лично фюреру в OKW, не могло не уязвить самолюбия аристократичного шестидесятивосьмилетнего командующего Западным фронтом.

Униженный и расстроенный приездом более молодого Роммеля, фон Рундштедт обращался к нему Marschall Bubi (в переводе «маршал-пацан»). Рундштедт спросил фельдмаршала Вильгельма Кейтеля, не является ли Роммель его преемником. Кейтель ответил: «Не выдумывайте, при всех способностях Роммеля он не годится для такой работы».

Сразу по прибытии Роммель произвел беглый осмотр «Атлантического вала». То, что он увидел, потрясло его. Только в некоторых местах железобетонные оборонительные сооружения были готовы: в главных портах, устьях рек и выше Гавра до Голландии. В других местах сооружения находились на различных стадиях строительства, а в ряде мест строительство еще не начиналось. В целом «Атлантический вал» и в нынешнем состоянии представлял труднопреодолимое препятствие. Там, где работы завершили, на валу были установлены орудия крупного калибра. Но их количество не устраивало Роммеля. Для того чтобы отразить внезапное нападение, не хватало практически всего, а такое нападение, как помнил Роммель на основании событий годичной давности, когда он потерпел поражение от Монтгомери в Северной Африке, обязательно произойдет. Поэтому, на его взгляд, «Атлантический вал» был просто фарсом.

Два года назад вал едва ли существовал вообще.

Вплоть до 1942 года Гитлеру и всем нацистам победа казалась настолько очевидной, что строить фортификационные сооружения вдоль береговой линии необходимости не было. Свастика висела повсюду. Австрия и Чехословакия были заняты еще до начала войны. Польша была поделена между Германией и СССР в 1939 году. С начала войны не прошло года, а страны Западной Европы стали падать одна за одной, как гнилые яблоки. Дания была оккупирована за один день. Норвегия была покорена не сразу, но всего за шесть недель. Затем в течение мая и июня за двадцать семь дней без всяких дипломатических усилий гитлеровские части вторглись в Голландию, Бельгию, Люксембург и Францию; на глазах изумленного мира скинули британцев в море в Дюнкерке. После разгрома Франции оставалась одинокая Англия. Какая же была необходимость строить «вал»?

На Англию Гитлер не напал. Его генералы толкали его к этому, но Гитлер выжидал, полагая, что британцы сами попросят о мире. Время шло, и ситуация резко изменилась. С помощью США Британия стала постепенно приходить в себя. К тому времени, когда Гитлер уже глубоко вторгся в СССР, он обнаружил, что побережье Франции не является более трамплином для дальнейшего наступления. Побережье стало уязвимым местом в его обороне. К осени 1941 года он стал говорить своим генералам о необходимости превращения Европы в «неприступную крепость». А в декабре, когда США вступили в войну, фюрер объявил на весь мир, что создаст «…пояс из гигантских фортификационных сооружений, начинающихся от Киркенеса на норвежско-финской границе… до Пиренеев на французско-испанской границе… Это мое непреклонное решение – сделать здесь фронт непреодолимым для любого противника».

Это была похвальба. Не вдаваясь в подробности, видно, что длина береговой линии, начинающейся у Северного Ледовитого океана на севере и заканчивающейся в Бискайском заливе на юге, составляет почти 3 тысячи миль.

Даже напротив Британии, в самом узком месте пролива, защитных сооружений не было. Но для Гитлера оборонительная линия стала навязчивой идеей. Генерал-полковник Франц Гальдер, впоследствии начальник Генерального штаба, хорошо помнил, как Гитлер первый раз излагал свою фантастическую схему. Гальдер, который никогда не простит Гитлеру его отказ напасть на Англию, принял идею Гитлера прохладно. Он допускал строительство фортификационных ансамблей, «если они вообще нужны, вдали от береговой линии, вне досягаемости корабельной артиллерии», так как в противном случае войска будут скованны и прижаты. Гитлер метнулся к столу, на котором лежала карта, и целых пять минут исступленно кричал, колотя кулаком по карте: «Бомбы и снаряды будут падать здесь, здесь, здесь и здесь, перед валом, за валом, на вал, но внутри сооружений войска будут целы! Потом они выйдут из укрытий и вступят в бой!»

Гальдер ничего не сказал, но понял, как и другие генералы из Верховного командования, что, несмотря на опьяняющие победы рейха, фюрер боится второго фронта, боится вторжения.

Работы по укреплению береговой линии продвигались медленно. В 1942 году, когда ход войны уже начал меняться не в пользу Гитлера, британские коммандос стали совершать рейды на территорию «неприступной» Европы. Позже была проведена самая кровопролитная операция, в которой участвовало свыше пяти тысяч канадских десантников, высадившихся в Дьеппе. Это была прелюдия к вторжению. Оперативные службы союзников хотели выяснить, насколько надежно немцы защищают порты. Потери канадцев составили 3369 человек, из них 900 убитыми. Их рейд оказался катастрофически неудачным, но Гитлер был страшно напуган. Он громил своих генералов за то, что «Атлантический вал» еще не готов, и кричал, что строительство нужно вести с «фанатической» скоростью.

Так и стали делать. Тысячи подневольных рабочих трудились день и ночь. Были вылиты миллионы тонн раствора. Было израсходовано так много цемента, что во всей захваченной Гитлером Европе его не хватало для выполнения других работ. Заказы на стальные элементы конструкций невозможно было выполнить в предполагаемые сроки, и инженерам приходилось обходиться без них. Дело доходило до того, что у некоторых орудийных башен отсутствовал механизм поворота и орудия могли стрелять только в одном направлении. Материалов требовалось так много, что на строительство «Атлантического вала» были частично использованы материалы со старой французской линии Мажино и немецкой линии оборонительных сооружений (линии Зигфрида). К концу 1943 года, несмотря на то что сооружение вала было еще далеко до окончания, на строительстве работало более полумиллиона человек, и завершение вала превращалось в грозную реальность.

Гитлер сознавал, что вторжения на континент союзных сил не избежать, и теперь перед ним вставала другая проблема: найти дивизии для защиты построенных укреплений. На Восточном фронте протяженностью 2 тысячи миль дивизии вермахта исчезали одна за одной под беспощадными атаками Красной армии. В Италии, которая вышла из войны после вторжения на Сицилию, необходимо было держать многотысячный контингент. Гитлер был вынужден укреплять свои силы на западе за счет неординарных перемещений и перегруппировок. Призыву подвергались старики и дети, перебрасывались остатки дивизий с Восточного фронта, формировались части из «добровольцев» (состоящие из поляков, венгров, чехов, румын, югославов, две русские дивизии, собранные из пленных, которые предпочитали воевать на стороне нацистов, а не сидеть в лагерях). Участие этих образований в боях было маловероятно. Ими просто затыкали дыры. Но боеспособные части, в том числе и бронетанковые, у Гитлера были. К моменту дня «D» таких насчитывалось до 60 дивизий.

Не все дивизии были полностью укомплектованы, но Гитлер все еще надеялся на «Атлантический вал». На самом деле надеяться не стоило. Даже Роммель, который воевал на других фронтах, где потерпел поражение, был шокирован, когда увидел, в каком состоянии находятся фортификационные сооружения. Во Франции Роммель не был с 1941 года. Он, как и многие другие генералы, верил гитлеровской пропаганде и полагал, что укрепления почти готовы.

Его уничижительная оценка состояния «вала» не явилась неожиданной для командующего Западным фронтом фон Рундштедта. Он с такой оценкой был согласен; впервые их мнения совпали. Старый мудрый Рундштедт в 1940 году совершил успешный фланговый обход линии Мажино, который привел к крушению Франции. Для него гитлеровский «Атлантический вал» был «просто блеф… больше для немцев, чем для противника, который благодаря своей агентуре знает о вале больше его создателей». Вал сможет выполнить роль «временного препятствия», но не может остановить наступление союзных войск. Фон Рундштедт считал, что противодействовать начальной стадии высадки невозможно. Его план заключался в том, чтобы отвести свои части от побережья, а затем атаковать войска союзников после их высадки. Он был уверен, что это будет самый подходящий момент, когда союзные войска будут вынуждены вести боевые действия на изолированных плацдармах без надлежащего снабжения.

С такой теорией Роммель не был согласен. Он считал, что сорвать высадку противника можно единственным способом: встретить его на берегу. У противника не будет возможности подтянуть подкрепления, и его можно будет разбить с помощью массированного применения авиации и артиллерии.

Все имеющиеся силы от пехоты до бронетанковых частей должны находиться в полной готовности и быть сосредоточены на побережье или вблизи него. Его адъютант хорошо помнил день, когда Роммель изложил свою стратегию. Они тогда стояли на пустынном берегу, и маленький, несколько полноватый маршал в большой теплой шинели со старым шарфом на шее величественно расхаживал по песку.

В руке он держал маршальский черный жезл с серебряным набалдашником, с которого свисала кисть из черных, белых и красных нитей. Роммель показал жезлом на песок и сказал: «Война будет выиграна или проиграна на этих песках. У нас есть единственный шанс остановить врага: сделать это, пока он в воде и пытается выбраться на берег. Подтянуть сюда резервы противник не сможет, и это обстоятельство не стоит даже обсуждать. Главная линия обороны будет проходить здесь… Все, что у нас есть, должно быть сосредоточено именно здесь. Поверь мне, Ланг, первые двадцать четыре часа вторжения будут решающими для союзников и Германии. Это будет самый длинный день».

Гитлер в целом одобрил план Роммеля, и с тех пор фон Рундштедт стал для Роммеля номинальным начальником. Роммель выполнял указания фон Рундштедта, только если они совпадали с собственными представлениями Роммеля. Проводя такую политику, он часто использовал один и тот же аргумент: «Фюрер дал мне исчерпывающие указания». Он не говорил таких слов надменному фон Рундштедту, а аргументировал ими свою позицию перед начальником штаба Западного фронта генерал-майором Блюментритом.

При поддержке Гитлера и невольном согласии фон Рундштедта («Этот богемский капрал Гитлер, – негодовал командующий Западным фронтом, – как всегда, принимает решения против себя») Роммель смог полностью переделать существовавшие планы защиты от вторжения.

Всего за несколько месяцев Роммель коренным образом изменил картину. На всех участках побережья, где могла быть вероятна высадка противника, он приказал своим солдатам и трудовым батальонам возводить различные препятствия в виде заостренных металлических и деревометаллических конструкций, бетонных конусов и других сооружений, которые устанавливали ниже уровня воды при отливе. Между препятствиями устанавливали мины. Там, где мин не хватало, применяли снаряды, наконечники которых были направлены в сторону моря и могли взрываться от одного прикосновения.

Необычные изобретения Роммеля (большинство из них он сконструировал сам) были простыми и эффективными. Их назначение состояло в том, чтобы остановить или уничтожить транспортные средства с личным составом противника до того момента, пока береговая артиллерия пристреляет свои орудия. В любом случае, считал Роммель, противник понесет большие потери, еще не достигнув берега. Более полумиллиона указанных препятствий было установлено вдоль линии побережья.

Но Роммель, любивший доводить все до совершенства, не был этим удовлетворен. На песчаном берегу, прибрежных террасах, в оврагах и на дорогах, ведущих к берегу, он тоже приказал устанавливать мины. Мины были всех возможных типов, от больших противотанковых до «пружинных», которые взлетали в воздух и разрывались на уровне пояса. Более пяти миллионов таких мин было уже установлено. До начала высадки Роммель рассчитывал установить еще шесть. Вообще же Роммель планировал защититься от вторжения с помощью 60 миллионов мин.[3]

Позади миллионов мин и препятствий в бетонных дотах и блиндажах, в траншеях, опоясанные рядами колючей проволоки, сидели в ожидании солдаты Роммеля. С этих позиций уже пристрелянные стволы артиллерии были направлены в сторону моря и линии берега. Некоторые орудия располагались на берегу в замаскированных под обычные домики бетонных укрытиях и были нацелены не в сторону моря, а вдоль берега, чтобы вести огонь вдоль «волн» десантирующегося противника.

Роммель повсюду внедрял новую технику. Там, где не хватало пушек, он применял ракетные установки и многоствольные минометы. В одном месте у него на вооружении были даже миниатюрные танки-роботы, которые прозвали «Голиаф». Они управлялись оператором из укрытия, несли более полутонны заряда и должны были, достигнув берега, взрываться в гуще десантирующегося противника.

В арсенале Роммеля было новое оружие, прототипом которого были используемые в древности емкости с расплавленным свинцом, который выливался на атакующих, – автоматические огнеметные установки. В разных местах вдоль линии обороны были смонтированы системы трубопроводов, которые шли от укрытых цистерн с керосином и выходили на поросшие травой поля, лежащие за линией берега. Одного нажатия кнопки было достаточно, чтобы атакующие части противника были охвачены пламенем.

Роммель позаботился о том, как встретить десант, который мог приземлиться на планерах. За линией фортификационных сооружений все низкие места земли были затоплены, а на возвышенностях были установлены столбы, соединенные проволочными растяжками, прикосновение к которым приводило в действие мины и фугасы.

Роммель подготовил кровавую встречу атакующим. Никогда еще в истории войн не строилось такой мощной обороны. Но Роммель все еще не был доволен. Он хотел больше дотов, больше мин, больше пушек и больше войск. Более всего он хотел бронетанковых дивизий, которые находились бы в резерве на значительном удалении от побережья. С такими дивизиями ему удалось одержать немало славных побед в пустынях Северной Африки. Но сейчас, в этот решающий период ни он, ни Рундштедт не могли использовать эти дивизии без согласия Гитлера. Фюрер держал бронетанковые соединения под своим контролем. Роммелю необходимы были хотя бы пять дивизий, готовых контратаковать противника в течение первых часов после высадки. Был только один способ получить их: встретиться с Гитлером. Роммель часто говорил Лангу: «Тот, кто будет последним, с кем говорил Гитлер, выиграет сражение». В это пасмурное утро в Ла-Рош-Гийон, собираясь отправиться в Германию домой, Роммель, как никогда, был настроен победить.

Глава 5

В 125 милях от Ла-Рош-Гийон в штабе 15-й армии, недалеко от бельгийской границы, был один человек, который с нетерпением ждал наступления 4 июня. Это был подполковник Хельмут Мейер, который сидел у себя в кабинете, усталый, с покрасневшими от недосыпания глазами. Спать ему почти не приходилось начиная с 1 июня. Но ночь, которая закончилась, оказалась самой тяжелой; ее он никогда не забудет.

У него была нервная работа. Кроме того, что он был офицером разведки 15-й армии, он еще был командиром единственного на весь фронт контрразведывательного подразделения. Основой подразделения была служба радиоперехвата, состоящая из 30 человек, которые посменно круглосуточно дежурили в набитом чувствительной радиоаппаратурой бетонном бункере. Их задача была слушать. И ничего больше. Но каждый из 30 человек свободно владел тремя языками, и не было слова или сигнала азбуки Морзе, исходивших от союзников, которых они не понимали.

Команда Мейера была так опытна, а аппаратура так чувствительна, что они могли слушать радиопереговоры, ведущиеся из джипов военной полиции в Англии на расстоянии более 100 миль. Это сильно помогало Мейеру, поскольку американская и британская полиция, ведя переговоры во время сопровождения колонн, позволяла Мейеру составить список дивизий, дислоцирующихся в Англии. Но уже продолжительное время подчиненные Мейера не могли перехватить ни одного разговора. Для Мейера это было сигналом того, что на радиосвязь был наложен запрет и ждать вторжения осталось недолго.

Вместе с другими данными, которыми располагал Мейер, молчание помогало составить представление о планах союзников. Мейер все делал правильно. Несколько раз в день он просматривал перехваты, надеясь встретить что-то подозрительное, необычное и даже невероятное.

В течение ночи один из его подчиненных и перехватил нечто невероятное. Послание представляло собой телеграфное сообщение, которое гласило:

«СРОЧНО ДАННЫМ АГЕНТСТВА NYK ЭКСТРЕННАЯ СВЯЗЬ ЭЙЗЕНХАУЭРА СООБЩАЕТ ВЫСАДКЕ ВО ФРАНЦИИ».

Мейер был ошарашен. Первым порывом было сообщить в штаб. Затем он успокоился и понял, что правдой это не могло быть.

Это не было правдой по двум причинам. Во-первых, на всем фронте обороны не было отмечено никакой активности. Если бы произошло нападение, то он сразу же узнал бы об этом. Во-вторых, в январе адмирал Вильгельм Канарис, впоследствии шеф германской разведки, сказал ему о двойном сигнале, который должен был стать сигналом для подполья о предстоящей высадке союзников.

Канарис предупредил, что союзники будут передавать в адрес подполья сотни посланий в течение месяцев, но только несколько из них будут касаться дня «D». Остальные будут посылаться в качестве дезинформации. Канарис конкретизировал задачу: Мейер должен перехватывать все сигналы, чтобы не пропустить самый главный.

Мейер поначалу отнесся к словам Канариса скептически. Ему казалось безумным делом заниматься ловлей только одного послания. Кроме того, он знал по собственному опыту, что берлинские источники информации были недостоверны в девяноста случаях из ста. У него было много доказательств. Союзники снабжали всех немецких агентов от Стокгольма до Анкары «точными» данными о месте и времени высадки, но среди них не было хотя бы двух согласующихся.

Но на этот раз, понял Мейер, Берлин был прав. В ночь на 1 июня, после месяцев прослушивания, была получена первая часть послания союзников, как предупреждал Канарис. Оно не было похоже на сотни других закодированных фраз, которые сотрудники Мейера прослушивали в течение предыдущих месяцев. Ежедневно по Би-би-си после выпуска новостей передавали шифрованные сообщения на французском, голландском, датском и норвежском языках, предназначенные для подполья. Большинство этих посланий были непонятны Мейеру. Его даже раздражало, что он не может расшифровать такие фразы: «Троянская война не состоится», «У Джона длинные усы», «Сабина подцепила свинку и желтуху». Но сообщение, которое последовало за девятичасовыми новостями вечером 1 июня, было тем, которое Мейер понял очень хорошо.

«А сейчас прослушайте, пожалуйста, несколько личных посланий», – произнес диктор по-французски. В этот момент сержант Вальтер Рихлинг включил проволочный магнитофон. Последовала пауза, а затем: «Les sanglots longs des violons de l'automne».[4]

Рихлинг внезапно хлопнул ладонями по наушникам, потом сорвал их и бросился из бункера к Мейеру. Он ворвался к командиру и произнес: «Поступила первая часть послания».

Вместе они вернулись в радиобункер, где Мейер прослушал запись. Все так и было; это было послание, о котором предупреждал Канарис: первая строка песни «Chanson d'Automne» («Осенняя песня») на слова французского поэта XIX века Поля Верлена. В соответствии с информацией, полученной от Канариса, эта строка Верлена должна быть передана «в первый или пятнадцатый день месяца… и является первой частью послания, предупреждающего об англо-американском вторжении».

Другой частью послания должна быть вторая строка стихотворения Верлена, «Blessent mon coeur d'une langueur monotone».[5] Когда эта строка прозвучит, то (как говорил Канарис) «вторжение начнется в течение сорока восьми часов… Отсчет времени нужно вести начиная с ноля часов следующего за передачей дня».

Сразу после прослушивания записи первой строки из Верлена Мейер проинформировал начальника штаба 15-й армии, генерал-майора Рудольфа Хоффмана.

– Первое послание получено, – сказал он Хоффману. – Сейчас что-то должно произойти.

– Вы уверены? – спросил Хоффман.

– Мы записали его, – ответил Мейер. Хоффман немедленно объявил тревогу в 15-й армии.

Мейер тем временем сообщил по телетайпу в OKW, затем протелефонировал в штаб Рундштедта («OB-West») и в штаб Роммеля (группа армий «В»).

В OKW послание получил генерал-полковник Альфред Йодль, шеф оперативного управления. Материал остался на столе у Йодля, он не объявил тревогу. Он предположил, что это сделал Рундштедт; Рундштедт же решил, что приказ издали в штабе Роммеля.[6]

На всем обороняемом побережье только одна армия была приведена в повышенную готовность – 15-я. 7-я армия, удерживающая побережье Нормандии, ничего не знала о послании, и тревогу в ней не объявили.

Вечером 2 и 3 июня первая часть сообщения транслировалась снова. Это обеспокоило Мейера. В соответствии с его информацией послание должны были передать только один раз. Ему оставалось предположить, что повторение было сделано для большей надежности получения информации адресатом (Сопротивлением).

Через час после повторного послания, переданного вечером 3 июня, проскочило сообщение телеграфного агентства о высадке союзников во Франции. Если предупреждение Канариса было точным, то сообщение агентства должно быть ошибочным. После минутной паники Мейер решил, что доверять следует Канарису. В тот момент он чувствовал себя усталым, но почти счастливым. Приближался вечер, и тишина вдоль всей линии фронта свидетельствовала о том, что он прав.

Теперь оставалось ждать получения второй половины послания, которое могло поступить в любой момент. На Мейере лежала страшная ответственность. Отражение вторжения союзных войск, жизнь сотен тысяч его соотечественников, само существование его родины зависели теперь от скорости, с которой он и его служба воспримут второе послание и оповестят фронт. Мейер и его подчиненные должны быть готовы как никогда раньше.

Пока Мейер находился в ожидании, в 125 милях от него командующий группой армий «В» собирался отбыть в Германию.

Глава 6

Фельдмаршал Роммель намазал медом тонкий кусок хлеба с маслом. За завтраком сидели блистательный начальник штаба генерал-майор Ганс Шпейдель и несколько штабных офицеров. Формальностей не было. Шел непринужденный разговор. Завтрак был похож на семейный, когда во главе стола сидит старший. Каждый из офицеров был отобран Роммелем лично, и они были ему многим обязаны. Каждый из них ставил перед Роммелем вопросы, решение которых Роммель мог найти на аудиенции у Гитлера. Роммель говорил мало. Он просто слушал. Роммель посмотрел на свои часы.

– Господа, – сказал он неожиданно для всех, – мне пора.

Водитель Роммеля Даниэль стоял рядом с «хорьхом», машиной фельдмаршала, у главного входа. Роммель, кроме Ланга, взял с собой в поездку полковника Темпельхофа. Машина полковника должна была ехать сзади. Роммель пожал руки всем штабным офицерам, сказал несколько слов начальнику штаба и занял свое обычное место рядом с шофером. Ланг и полковник Темпельхоф устроились на заднем сиденье.

– Можно ехать, Даниэль, – сказал Роммель.

Машина медленно сделала круг по двору замка, проехала ворота, миновала два ряда подстриженных лип и у деревни свернула налево, на главное парижское шоссе.

Было семь утра. Отъезд Роммеля из Ла-Рош-Гийон в это хмурое утро 4 июня не был для него случайным. Рядом с ним на сиденье лежала коробка с парой замшевых туфель ручной работы. Роммель хотел быть дома к 6 июня – в день рождения жены.[7]

В Англии было восемь часов утра (часовая разница возникала в результате перехода Британии на летнее время). Главнокомандующий силами союзников Дуайт Эйзенхауэр крепко спал после бессонной ночи в своем трейлере, стоявшем в лесу. Прошло уже несколько часов с того времени, как по телефону, с помощью связного и по радио из его штаба было отправлено зашифрованное сообщение. В то время, когда Роммель встал, Эйзенхауэр принял судьбоносное решение: отложить на двадцать четыре часа высадку войск в связи с неблагоприятной погодой. Если погодные условия будут нормальными, днем «D» должно стать 6 июня, вторник.

Глава 7

Капитан-лейтенант Джордж Д. Хоффман, тридцатитрехлетний командир эскадренного миноносца «Корри», смотрел в бинокль на идущий вслед за ним через Английский канал (Ла-Манш) караван кораблей. Ему казалось невероятным, что они смогли пройти так много не будучи атакованными. Они шли точно по курсу и времени.

С того момента, как они покинули Плимут прошлой ночью, конвой, двигаясь со скоростью меньше 4 миль в час, преодолел уже более 80 миль.

В любую минуту Хоффман ожидал атаки подводной лодки, или авиации, или того и другого вместе. Кроме того, он ждал встречи с минными полями по мере того, как они все дальше входили в воды, контролируемые противником. Всего в 40 милях впереди лежала Франция.

Он был молодой командир. Менее чем за три года он вырос от лейтенанта до капитана корабля. Он был необычайно горд тем, что ведет этот великолепный конвой. Но, глядя в бинокль, он понимал, что они являются прекрасной мишенью для противника, как застывшая на воде утка для охотника.

Впереди шли минные тральщики, 6 небольших катеров, которые двигались уступом и тралили море, каждый справа от себя, с помощью специальных длинных тросов, которые при контакте с миной взрывали ее. За тральщиками следовали силуэты эсминцев охранения. А за ними, насколько хватало взгляда, растянулся конвой: длинный караван из неуклюжих десантных судов с тысячами солдат, танков, пушек, автомобилей и боеприпасов. На каждом из перегруженных судов на корме был прикреплен противовоздушный аэростат. Защитные аэростаты под ветром отклоняли суда в одну сторону, и создавалось впечатление, что весь конвой был загружен пьяными докерами.

Это было то, что мог видеть Хоффман. Когда он прикинул расстояние от одного судна до другого и умножил его на число судов, получилось, что конец этого фантастического морского парада должен был находиться еще в Англии, в порту Плимут.

И это был только один конвой. Хоффман знал, что десятки таких конвоев уже находятся на одном уровне с ним или должны покинуть Англию в течение дня.

Этой ночью все они должны сойтись в заливе Сены. К утру этот гигантский флот, состоящий из 5 тысяч кораблей, должен был обеспечить высадку десанта на берегах Нормандии.

Хоффман с нетерпением ждал этого момента. Конвой, который вел он, вышел раньше, потому что у него был самый длинный маршрут. Его конвой переправлял 4-ю дивизию США, которой предстояло высадиться на продуваемые ветрами песчаные пляжи восточной части Шербурского полуострова, имевшие кодовое название «Юта». В 12 милях от «Юты» на юго-восток, напротив деревень Вьервилль и Кольвилль, на изогнутой в виде полумесяца береговой линии находился плацдарм под кодовым названием «Омаха», где предстояло десантироваться 1-й и 29-й дивизиям.

Капитан «Корри» надеялся увидеть в проливе другие конвои, но в поле его зрения ничего не было видно. Он не беспокоился. Где-то недалеко от него в сторону Нормандии должны были идти другие конвои, перевозящие войска к двум плацдармам. Хоффман не знал, что из-за плохих погодных условий Эйзенхауэр прошлой ночью отправил не все конвои.

Внезапно на мостике зажужжал телефон. Один из офицеров подошел к нему, но Хоффман, который был ближе, снял трубку первым.

– Мостик, – сказал он, – капитан слушает. Минуту он слушал молча, затем сказал:

– Вы абсолютно уверены? Приказ был повторен?

Хоффман еще слушал некоторое время, потом положил трубку. Это было невероятно: пришел приказ повернуть конвой обратно в Англию; причин указано не было. Что могло произойти? Неужели высадка откладывается?

Хоффман посмотрел в бинокль на идущие впереди тральщики; они курса не изменили. Не изменили курса и эсминцы, идущие за его кораблем. Получили ли они приказ? Прежде чем предпринять что-то, Хоффман решил сам прочитать приказ. У него не должно быть сомнений. Он быстро спустился в радиорубку на нижнюю палубу.

Радист 3-го класса Бенни Глиссон не ошибся. Он показал капитану радиожурнал и сказал:

– Я дважды все проверил, чтобы не произошло ошибки.

Хоффман быстро вернулся на мостик.

Теперь его задачей, как и задачей других эсминцев, было как можно скорее развернуть конвой. Поскольку Хоффман был во главе, он был обязан позаботиться сначала о флотилии тральщиков, идущих в нескольких милях перед ним. Он не мог связаться с ними по рации, потому что переговоры были запрещены. Хоффман отдал команду:

– Машины, полный вперед! Подойти к тральщикам. Сигнальщик, к прожектору!

Пока «Корри» шел полным ходом вперед, Хоффман смотрел назад на другие эсминцы, которые, маневрируя, начали разворачивать конвой. Переговариваясь с помощью световых сигналов, они делали невероятно ответственную работу. Хоффман понимал, что они находятся в опасной близости от Франции – всего каких-то 38 миль. Не засекли ли их уже? Будет невероятно, если им удастся уйти незамеченными.

Внизу в своей рубке Бенни Глиссон каждые пятнадцать минут пытался поймать зашифрованное послание о том, что высадка отложена. Для него это была бы самая плохая новость, потому что она подтвердила бы его худшие подозрения: немцам стало известно о высадке. День «D» перенесен, потому что немцы вычислили его? Бенни не мог видеть всей картины подготовки конвоев, которые загружались во всех бухтах, портах и заливах, начиная от Ленд-Энда до Портсмута, и которые смогли отправиться в путь незаметно для разведывательных самолетов люфтваффе. Если поворот конвоя был связан с другой причиной, это означало, что у немцев будет больше времени, чтобы обнаружить армаду союзников.

Двадцатитрехлетний радист переключил радиоприемник на волну Парижа, на которой вещала немецкая пропагандистская радиостанция. Он хотел послушать сексуальный голос Аксис Салли. «Берлинская ведьма», как ее уничижительно прозвали, исполняла популярные мелодии.

У Бенни не было времени послушать ее раньше, потому что нужно было записать шифровку со сводкой погоды. Когда он закончил перепечатывать сводку, зазвучала первая песня программы Салли. Бенни сразу узнал начало популярной в дни войны песни «Прими мой вызов». Но песня была на новые слова. По мере того как Бенни слушал, подтверждались его самые плохие подозрения.

Этим утром около восьми часов он, как и тысячи моряков и солдат, которые морально готовили себя к вторжению в Нормандию 5 июня, должны были слушать леденящие душу слова:

Будь смелым и иди сюда,

Рискни приблизиться поближе,

Тебя оставит похвальба,

Эффект дешевый навсегда

Оставь, а голову склони пониже.

Будь смелым и отправься в путь

И захвати мои владенья,

Вся ваша пропаганда – муть,

Коль смел ты, отправляйся в путь,

Приму тебя без сожаленья.

Глава 8

В огромном зале центра оперативного управления морскими операциями, расположенного недалеко от Портсмута, в Саутвик-Хаус, ожидали возвращения кораблей.

В длинном зале, оклеенном золотистыми обоями, находилась «сцена», на которой разворачивались важные события. На одной из стен висела гигантская карта Английского канала. Каждые несколько минут две вольнонаемные девушки с помощью стремянки передвигали на карте условные знаки, показывающие положение каждого из возвращающихся конвоев. Офицеры из различных служб союзных войск, разбившись на группы, молча наблюдали за изменением обстановки. Внешне они выглядели спокойными, но их напряжение трудно было скрыть. Дело было не только в том, что конвои должны были совершить маневр перед самым носом у противника и вернуться в Англию по минным проходам, но и в том, что должен был появиться другой враг – шторм. Для тихоходных десантных судов, перегруженных личным составом и техникой, шторм мог стать катастрофой. В данный момент скорость ветра на канале достигала 30 миль в час при высоте волны в 5 футов, а прогноз предсказывал ухудшение погоды.

Шли минуты, и карта показывала, что приказ о возвращении выполняется. Линии из знаков на карте шли в направлении Ирландского моря, разделялись перед островом Уайт и направлялись в порты и гавани юго-восточного побережья Англии. Для некоторых конвоев этот путь мог занять целый день.

Положение каждого конвоя и даже каждого корабля можно было определить взглянув на карту. Но две единицы – подводные лодки-малютки – на карте показаны не были. Казалось, они исчезли.

В комнате, расположенной рядом с залом, сидела миловидная двадцатичетырехлетняя лейтенант Наоми Онор. Она ждала, когда ее муж, лейтенант Джордж Онор, возьмет курс в свой порт. Наоми волновалась, потому что ее друзья в оперативном управлении ничего не могли сказать о 57-футовой[8] подлодке «Х-23», командиром которой был ее муж.

Перископ поднялся из воды в одной миле от французского побережья. В переполненной рубке на глубине 30 футов лейтенант Джордж Онор сдвинул на затылок фуражку и сказал: «Так, джентльмены, давайте взглянем на море».

Джордж припал к резиновому наглазнику, повернул перископ и, когда капли воды стекли с объектива, увидел панораму еще не проснувшегося курортного городка Уистрем, находящегося на берегу дельты реки Орн. Картина была такой близкой, что Онор видел дымки растапливаемых каминов, а на дальнем плане взлетающий из аэропорта Карпике вблизи Кана самолет. Увидел он и своих противников. Немецкие солдаты неторопливо работали, совершенствуя оборонительные сооружения на простирающихся в обе стороны бесконечных песчаных пляжей.

Для двадцатишестилетнего лейтенанта королевского флота это был незабываемый момент. Оторвавшись от перископа, он сказал лейтенанту Лайонелу Лайну, находившемуся на лодке в качестве навигационного эксперта: «Взгляни, мы почти у цели».

Вторжение началось. Первый корабль и первый человек сил союзников был у берегов Нормандии. Прямо перед «Х-23» находился британско-канадский сектор. Лейтенант Онор и его команда ощущали значимость этого дня. 4 июня, но четырьмя годами раньше, в 200 милях от этого места 338 тысяч британцев были эвакуированы из порта Дюнкерк.

На «Х-23» для пяти специально отобранных англичан это был особый момент. Они были британским авангардом, которому предстояло открыть путь во Францию для тысяч своих соотечественников, которые должны были последовать за ними.

Пять человек, теснящихся в многоцелевой кабине, были одеты в резиновые водолазные костюмы. Они были снабжены тщательно изготовленными фальшивыми документами, которые давали им возможность пройти самый строгий контроль на берегу. У каждого были удостоверение личности с фотографией, продовольственный аттестат и другие бумаги. Документы были сделаны на случай, если лодка утонет или экипаж должен будет ее покинуть. Тогда подводники будут пытаться, добравшись до берега, войти в контакт с французским Сопротивлением.

Миссия «Х-23» была самой рискованной. За двадцать минут до часа «Н» ей, как и ее «сестре» – «Х-20», находившейся в 20 милях от нее, предстояло всплыть на поверхность и выполнять роль маяков, обозначая зону высадки британско-канадского десанта: три участка берега, имевшие кодовые названия «Шпага», «Юнона» и «Золото».

Лодки должны были действовать по тщательно разработанному плану. После всплытия нужно было включить автоматические радиомаяки, которые посылали сигналы под водой для приема подводными принимающими устройствами. Флот, переправляющий британские и канадские войска, должен был ориентироваться на эти радиомаяки.

На каждой лодке имелась телескопическая мачта высотой 18 футов, на которой был установлен небольшой, но мощный световой маяк, способный распространять свет на расстояние более пяти миль. Если свет был зеленым, это означало, что лодка находится на правильной позиции, если нет – свет должен быть красным.

Вдобавок ко всему план предусматривал наличие на каждой субмарине надувной резиновой лодки, также снабженной световым сигналом. Лодка должна была встать на якорь недалеко от подлодки ближе к берегу. Такая навигационная система должна была позволить десантным судам определить места высадки с большой точностью.

Ничто не было упущено. Даже то, что маленькая подлодка могла быть протаранена десантным судном. Во избежание этого над подлодкой следовало поднять большой желтый флаг. То, что флаг может стать отличной мишенью для немцев, Онора не пугало. Он намеревался поднять еще и белый, военно-морской. Онор и его команда были готовы к обстрелу артиллерии, но они не должны были подвергать себя опасности затонуть, будучи протараненными.

Все снаряжение было упаковано и находилось внутри «Х-23». Два «лишних» члена экипажа – навигационные эксперты – также находились на борту подлодки, экипаж которой по штатному расписанию составлял три человека. В кабине невозможно было ни сесть, ни встать. Кабина имела высоту 5 футов и 8 дюймов, ширину – 5 футов и длину около 8 футов. В кабине было жарко и душно. Атмосфера постоянно ухудшалась, и ничего нельзя было сделать до того, как они смогут всплыть, но это могло произойти не раньше наступления темноты.

Даже днем на прибрежном мелководье была опасность встретиться с патрульным самолетом или катером, пока они находились на перископной глубине.

Глядя в перископ, лейтенант Лайн отметил несколько ориентиров: уистремский маяк, городскую церковь и шпили двух церквей в лежащих в нескольких милях деревнях Лангрюн и Сент-Обен-сюр-Мер. Онор оказался прав. Они были почти у цели, до которой оставалось менее одной мили.

Онор испытал облегчение от того, что они вышли почти на цель. Они преодолели очень опасный путь. Они прошли 90 миль от Портсмута почти за два дня, и большую часть времени шли сквозь минные поля. Теперь осталось дойти до цели и лечь на дно. Операция «Гамбит» начиналась успешно. Про себя Онор думал, что выбрал бы другое кодовое название. Хотя молодой капитан не был суеверным, но его шокировало, когда он узнал, что слово «гамбит» означает жертву пешки в начале партии.

Онор еще раз взглянул в перископ на работающих на берегу солдат и подумал, что завтра в это время там будет сущий ад. «Перископ вниз», – скомандовал Онор. Находясь под водой и не имея радиосвязи с базой, Онор и его команда не знали, что вторжение отложено.

Глава 9

К одиннадцати утра на Канале задул сильный ветер, а на побережье Британии отделенные от всего мира войска вторжения мечтали о том, чтобы оно скорее началось. Их мир теперь ограничивался местами концентрации: кораблями и аэродромами. Они были отделены и от знакомой им Англии и неизвестной Нормандии. Изоляция войск от остального мира вызывалась соображениями безопасности. В остальном мире текла обычная жизнь. Люди делали рутинную работу и не знали, что сотни тысяч солдат, летчиков и моряков ждут приказа, который должен стать началом конца Второй мировой войны.

В городе Летерхед, в графстве Сюррей, худощавый пятидесятичетырехлетний учитель физики выгуливал свою собаку. Леонард Сидней Дэйв был человеком тихим и за пределами узкого круга людей был мало кому известен. Но одинокий Дэйв развлекал такое количество публики, которое не снилось кинозвезде. Он и другой школьный учитель, Мелвил Джонс, заставляли миллионы людей решать ежедневные кроссворды, которые они составляли для утреннего выпуска лондонской «Дейли телеграф».

Вот уже более двадцати лет Дэйв являлся главным кроссвордистом «Телеграф», и его непростые вопросы раздражали и развлекали миллионы людей. Некоторые любители кроссвордов уверяли, что кроссворды в «Тайме» потруднее, но поклонники Дэйва отвечали на это, что он никогда не повторяет вопросов. Этим Дэйв особенно гордился.

Дэйв был бы очень удивлен тем, что он со 2 мая является объектом пристального внимания Скотленд-Ярда, а именно отдела контрразведки МИ-5. Уже больше месяца его вопросы в кроссвордах вселяли ужас в сотрудников различных служб Верховного командования союзных войск.

В это утро отдел МИ-5 решил с ним побеседовать. Когда он вернулся домой, то застал у себя двух мужчин. Дэйв, как и многие, знал о существовании МИ-5, но что им от него нужно?

– Мистер Дэйв, – сказал один из его нежданных посетителей, – в течение прошлого месяца в кроссвордах «Телеграф» появилось много слов, которые были кодовыми названиями операций войск союзников; можете нам объяснить, что заставило вас их использовать или, иначе говоря, откуда вы их взяли?

Дэйв еще не успел дать ответ, а человек из МИ-5 вытащил из кармана газету и сказал:

– Нас особенно интересует, как вы вышли на это слово? – Он указал на бумагу, где был помещен кроссворд в «Телеграф» за 27 мая. Под номером 11 по горизонтали был вопрос: «Кто иногда что-то крадет?» Ответ, который был опубликован всего два дня назад, 2 июня, был названием операции вторжения союзных войск и гласил: «Оверлорд».[9]

Дэйв понятия не имел, о какой операции идет речь, поэтому он даже не был смущен или обижен заданными вопросами. Это было обычное слово, которое можно встретить в любом учебнике истории.

– Но откуда мне знать, – сказал Дэйв, – какое слово может быть использовано как кодовое, а какое нет?

Двое сотрудников контрразведки вынуждены были с этим согласиться. Но почему тогда все кодовые слова появились в течение одного месяца? Один за другим они начали перечислять вопросы из кроссворда. Например, в газете от 2 мая был вопрос: «Один из Соединенных Штатов». Ответ был «Юта». Ответ на вопрос «Краснокожий на берегах Миссури» был «Омаха».

В кроссворде за 30 мая 11-м по горизонтали был вопрос: «Это растение является питомником». Ответ был «Шелковица» – кодовое название двух искусственных гаваней, которые должны были быть сооружены на некотором расстоянии от побережья. Ответ на вопрос 15 по горизонтали в кроссворде, опубликованном 1 июня: «Он и Британия владеют одним и тем же», был «Нептун», что являлось кодовым названием действий на море при вторжении.

Дэйв не мог объяснить использование этих слов. Он мог только сказать, что указанные слова могли появиться и полгода назад, а случившееся можно назвать «фантастическим совпадением».

Происходили и другие странные вещи. Три месяца назад в Чикаго, на центральной почте, прямо на сортировочном столе, неожиданно открылся небрежно запечатанный конверт, из которого выпали подозрительные документы. По крайней мере десяток сортировщиков увидели страницы, содержащие материалы, касающиеся операции «Оверлорд».

Сотрудники службы безопасности скоро заполнили все помещения здания. Сортировщикам было велено забыть о том, что они видели. Адрес, указанный на конверте, привел к одной девушке. Она не могла объяснить, почему ей были отправлены такие документы, но узнала почерк. Документы были отправлены назад в Лондон, в штаб американской группировки войск. Причиной происшествия была ошибка сержанта, который ошибочно написал на конверте адрес своей сестры в Чикаго.

Упомянутый инцидент можно было рассматривать как незначительный, но в штабе союзных войск узнали, что германской разведке абвер стал известен кодовый смысл слова «Оверлорд». Один из агентов по имени Дьело, более известный в абвере как Сисеро, в январе передал в Берлин соответствующую информацию. В Берлине Сисеро поверили: он работал в Турции в британском посольстве.

Но Сисеро не смог раскрыть главный секрет плана «Оверлорд» – время и место реализации дня «D». Секрет тщательно скрывался вплоть до конца апреля. В него были посвящены только несколько сотен офицеров. Но потом, несмотря на предупреждение об активизации германской агентуры на Британских островах, два старших офицера по неосторожности разгласили информацию. Одним из них оказался американский генерал, который за коктейлем в одном из лондонских отелей сказал своим военным коллегам, что вторжение произойдет не позднее 15 июня. В другой раз (где-то в Англии) полковник, командир батальона, в кругу гражданских лиц высказался еще более определенно. Он сказал, что его ребята проводят тренировки для того, чтобы захватить плацдарм, расположенный в Нормандии. Оба офицера были понижены в звании и сняты со своих должностей.[10]

Но сейчас в воскресенье 4 июня Верховное командование получило еще один страшный удар, связанный с утечкой информации, который не шел ни в какое сравнение с утечками предыдущими. Ночью телетайпистка агентства NYK решила самостоятельно потренироваться на телетайпе, чтобы увеличить скорость печатания. По ошибке перфорированная лента с результатами ее упражнений была запущена перед обычным утренним коммюнике из СССР. Ошибка была исправлена через тридцать секунд, но было уже поздно: в США прочли информацию:

«СРОЧНО ДАННЫМ АГЕНТСТВА NYK ЭКСТРЕННОЙ СВЯЗИ ЭЙЗЕНХАУЭРА СООБЩАЕТ ВЫСАДКЕ ВО ФРАНЦИИ».

Опровергать сообщение было уже поздно. Вся гигантская машина была приведена в действие. Теперь, по мере того как погода с каждым часом ухудшалась, невиданная в истории армада морских кораблей ждала решения генерала Эйзенхауэра. Подтвердит ли он 6 июня как дату начала операции или из-за погоды на Канале, самой плохой за последние двадцать лет, снова решит отложить день «D».

Глава 10

В двух милях от Саутвик-Хаус, в котором располагался штаб военно-морских сил, в мокром от непрекращающегося дождя лесу стоял тяжелый, весом более трех тонн, командирский трейлер. В скромно обставленном помещении генерал Эйзенхауэр должен был принять самое важное в жизни решение. В Саутвик-Хаус условия обитания были несравненно лучше, но американец чувствовал, что должен находиться как можно ближе к причалам и портам, в которых происходит погрузка его дивизий. Несколькими днями раньше он приказал оборудовать временный полевой штаб, состоящий из нескольких палаток и трейлеров, которые называл «цирковыми фургонами».

Его прицепной дом состоял из трех маленьких помещений, служивших спальней, гостиной и кабинетом. Кроме того, в конструкцию фургона были вписаны весельная лодка, миниатюрная телефонная станция, биотуалет и с одного конца закрытая стеклом смотровая площадка. Генерал редко использовал гостиную и кабинет. Совещания он предпочитал проводить в одной из соседних палаток. Жилой вид имела только его спальня. Рядом с койкой на столике лежала стопка вестернов, а на стене висели фотографии его жены Меми и сына Джона – двадцатиоднолетнего кадета Вест-Пойнта.

Из своего трейлера Эйзенхауэр командовал почти трехмиллионной армией союзников. Более половины составляли американцы – около 1 миллиона 700 тысяч солдат, моряков, летчиков и береговой охраны. Около миллиона в союзной армии было британцев и канадцев. Кроме того, были части, укомплектованные французами, норвежцами, поляками, чехами и голландцами. Никогда раньше американец не имел в своем подчинении столько войск разных национальностей. Никогда на нем не лежала такая страшная ответственность.

Трудно было себе представить, что этот выходец со Среднего Запада, загорелый, с обаятельной улыбкой, совершивший головокружительный взлет и обладающий неограниченной властью, является Верховным главнокомандующим. Другие знаменитые командиры верхнего эшелона были легко узнаваемы, потому что носили все положенные знаки отличия. Эйзенхауэр же был к ним равнодушен и, кроме четырех генеральских звезд, ленточки на нагрудном кармане и эмблемы SHAEF (Верховное командование экспедиционных сил союзников), никаких отличительных знаков не носил. Даже в его трейлере мало что напоминало о его должности и положении: не было ни флагов, ни карт, ни наград, ни фотографий, надписанных знаменитыми посетителями, которые часто его посещали. Но зато в спальне рядом с койкой стояли три телефона. Красный – для засекреченной связи с Вашингтоном, зеленый – для прямой связи с Уинстоном Черчиллем в его резиденции на Даунинг-стрит, 10 и черный – для связи с начальником штаба генерал-майором Вальтером Беделом Смитом и другими службами Верховного командования.

По черному телефону Эйзенхауэр получил уже немало тревожных известий, по нему же передали срочную информацию агентства о высадке в Нормандии. Получив информацию, он ничего не ответил. Его военно-морской адъютант, капитан Гарри Батчер, потом вспоминал, что его начальник только поблагодарил звонившего. А что еще можно было сделать?

Четыре месяца назад в приказе, изданном комитетом начальников штабов в Вашингтоне и адресованном Эйзенхауэру, было сказано: «Вам надлежит вторгнуться на Европейский континент и совместно с вооруженными силами других государств провести операции, имеющие целью захват центра Германии и уничтожение ее вооруженных сил…»

Так в одном предложении были сформулированы цели и задачи. Но союзным силам в целом предстояло провести не просто операцию. Эйзенхауэр формулировал это как великий поход – поход, целью которого было раз и навсегда покончить с чудовищной тиранией, ввергнувшей мир в кровавую бойню и поработившей более 300 миллионов человек. (В действительности в то время никто не мог даже представить масштабов варварства нацистов; никто не знал о миллионах, исчезнувших в газовых камерах и крематориях Генриха Гиммлера; о миллионах людей, вывезенных с родины на принудительные работы, значительная часть которых не вернулась домой; о миллионах, замученных до смерти; о заложниках; об умерших от голода.) Предстояла великая военная кампания, в результате которой нужно было не только победить в войне, но и уничтожить нацизм как явление, а вместе с ним покончить с эрой первобытной дикости и жестокости.

Но для этого было необходимо, чтобы вторжение имело успех; в случае провала операции разгром Германии если бы и состоялся, то через много лет.

Для подготовки вторжения такого масштаба необходимо было тщательное планирование, которое продолжалось более года. Еще задолго до того, как Эйзенхауэр был назначен на свою должность, небольшая группа английских и американских офицеров под руководством британского генерал-лейтенанта Фредерика Моргана разрабатывала основы предстоящей операции. Они имели несколько отправных точек, несколько исторических прецедентов, но перед ними стояло бесконечное количество вопросов. Где нужно проводить высадку и когда? Сколько дивизий необходимо задействовать в операции? Если необходимо иметь X дивизий, то будут ли они обучены и подготовлены к дню Y? Сколько нужно иметь транспортов, чтобы доставить их на континент? Какова должна быть огневая поддержка с моря и сколько нужно кораблей охранения? Откуда должны выходить корабли, нужно ли использовать силы, находящиеся на Тихоокеанском и Средиземноморском театрах военных действий? Сколько необходимо аэродромов, чтобы обеспечить вылет тысяч самолетов, необходимых для атаки с воздуха? Сколько времени потребуется для создания необходимых запасов вооружения, боеприпасов, транспорта и каково должно быть их количество, чтобы обеспечить не только первую успешную атаку, но и дальнейшее развитие наступления?

Это были только некоторые вопросы, на которые предстояло ответить разработчикам операции. Были еще тысячи других. В конечном счете их работа, увеличиваясь в объеме и видоизменяясь, привела к возникновению плана «Оверлорд», который осуществлялся под началом Эйзенхауэра. Он предполагал использование людских и материальных ресурсов в количествах, ранее никогда не привлекавшихся для проведения одной операции.

Подготовка была невероятной по масштабам. Еще до того, как план принял окончательную форму, в Англию начали стекаться войска и техника. Скоро в маленьких английских городках и деревнях стало столько американцев, что местные жители сбивались со счета. Все пабы, отели, кинотеатры, танцевальные залы и рестораны были переполнены военными из всех союзных стран.

Повсюду, как грибы, вырастали аэродромы. Для массированного воздушного нападения были построены в дополнение к существующим еще 163 военно-воздушные базы. Сооружение новых аэродромов было остановлено, когда расстояние между восьмым и девятым соединениями военно-воздушных сил оказалось таким малым, что среди экипажей возникла шутка: могут ли они взлетать и садиться, не задевая друг друга крыльями? Все порты были забиты кораблями. Начинала формироваться гигантская армада из кораблей сопровождения – почти 900 единиц от линкоров до патрульных катеров. К весне конвои доставили более двух миллионов тонн различных грузов, их было так много, что пришлось проложить дополнительно 170 миль железнодорожных путей.

К маю Англия напоминала огромный арсенал. В лесах были скрыты горы боеприпасов. В полях и на открытых участках земли рядами стояли танки; тягачи, джипы, бронетранспортеры, грузовики и медицинские машины – общим числом более 50 тысяч. По краям полей располагались зенитные орудия и гаубицы. Было собрано огромное количество различных материалов и конструкций – от разборных казарм до полевых аэродромов, а также землеройная техника – от бульдозеров до экскаваторов. В центре таких открытых «складов» располагались крытые помещения, где хранилось продовольствие, одежда и медицинское оборудование – от таблеток против морской болезни до 124 тысяч госпитальных коек. Но больше всего впечатляли долины, в которых рядами стояли новые паровозы (около тысячи единиц) и почти 20 тысяч вагонов и цистерн, которые должны были заменить разрушенный после вторжения парк французской железной дороги.

В ожидании скорого применения стояла новая военная техника: плавающие танки, танки, оснащенные огромными барабанами с бревнами, предназначенные для преодоления противотанковых рвов; танки с цепными минными тралами, плавающие многозарядные ракетные установки. Вероятно, самыми невероятными изделиями были две искусственные гавани, которые предстояло установить на нормандском побережье. Это было инженерное чудо. Они были едва ли не основным секретом всей операции «Оверлорд». С их помощью предполагалось обеспечивать постоянный приток живой силы и техники в течение первых критических недель боев до захвата портов. Гавани носили название «Шелковица» и начинались с наружных стальных волнорезов. За ними шел ряд из 145 гигантских бетонных конструкций разной величины, которые устанавливались на дно и образовывали второй внутренний ряд защиты от волн. Самое крупное бетонное сооружение было похоже на положенный на бок пятиэтажный дом, в котором располагались зенитные установки. Внутри этих гаваней могли разгружаться транспорты типа «либерти», чей груз затем баржами доставлялся к побережью. Более мелкие суда должны были разгружаться на металлических пирсах, откуда груз по понтонам должен был доставляться на берег. Для более надежной защиты от волнения моря перед «Шелковицами» предполагалось установить дополнительный ряд бетонных заграждений. Каждую из искусственных гаваней по размерам можно было сравнить с таким портом, как Дувр.

В течение всего мая личный состав и снаряжение перемещались в районы портов и мест погрузки. Самой главной проблемой был масштаб этого движения, но с помощью военной полиции и руководства британской железной дороги все было перевезено в заданные сроки.

Все железнодорожные узлы были забиты составами. Автомобильные колонны можно было встретить на всех дорогах. Дома в городках и деревнях были покрыты пылью от колес и гусениц. Тишину весенних ночей нарушал рев двигателей и лязг танковых гусениц. Повсюду был слышен американский говор; казалось, что солдаты задают один и тот же вопрос: «Далеко ли еще до этого чертова места?»

В течение одной ночи в местах погрузки вырастали городки из разборных казарм и палаток. Солдаты спали на койках, уставленных в три и четыре яруса. Душ и туалеты находились на значительном удалении, и перед ними выстраивались длинные очереди. В столовые очереди достигали четверти мили. Американцев было так много, что в обеспечении питания было задействовано около 54 тысяч человек, 4500 из которых были недавно обученные повара. В течение последней недели мая войска и снаряжение начали грузить на транспорты и десантные суда. Их время пришло.

Почти в течение всего 4 июня Эйзенхауэр находился один в своем трейлере. Он и его штаб сделали все, чтобы высадка прошла успешно и с наименьшими потерями. Но теперь, после многих месяцев политической и военной подготовки, успех операции «Оверлорд» зависел от стихии. Над ней Эйзенхауэр не был властен. Он мог только ждать, когда погода улучшится. Но в любом случае он должен был мгновенно отдать приказ о начале операции или отложить ее. Успех операции зависел от его решения. И никто не мог принять это решение вместо него. Вся ответственность лежала только на нем.

Перед Эйзенхауэром стояла трудная дилемма. Еще 17 мая он решил, что днем «D» должен быть один из дней июня: 5-е, 6-е или 7-е. Метеорологические исследования показали, что два благоприятных для высадки погодных явления должны быть использованы именно в эти дни: поздняя луна и сразу после рассвета малая вода.

Лунный свет был необходим парашютистам и десанту на планерах; из 101-й и 82-й американских, а также 6-й британской воздушно-десантных дивизий во время их приземления. Но условием их внезапной атаки было темное небо во время их переброски. Поэтому поздний восход луны был обязательным условием.

Войскам, которые должны были десантироваться с моря, был необходим отлив, чтобы видеть прибрежные заграждения, возведенные Роммелем. От прилива зависело время, необходимое для десантирования. Требования к метеоусловиям становились еще более жесткими, если учесть, что для обеспечения высадки последующих волн десанта в тот же день уровень воды также должен быть низким.

Действия Эйзенхауэра были скованы этими двумя критическими факторами: низкой водой и наличием луны. Уровень моря сокращал число дней месяца, пригодных для десантирования, до шести, но три из них были безлунными.

Но это было не все. Генерал должен был принимать во внимание много других обстоятельств. Всем службам необходим был длинный световой день и хорошая видимость для определения места высадки, точного определения целей кораблями и авиацией, для исключения возможного столкновения, которое было весьма вероятно, когда в заливе Сены будут маневрировать 5 тысяч плавающих средств. Далее необходимо, чтобы море было спокойным. Кроме того, что шторм мог повредить суда, он мог вызвать морскую болезнь и сделать войска небоеспособными еще до того, как они высадятся на берег. В-третьих, необходимо, чтобы со стороны моря дул слабый ветер, который должен унести туман и выявить цели на берегу. И наконец, нужно было, чтобы в течение трех дней после дня «D» стояла тихая погода, позволяющая выполнить необходимые работы и закрепиться на берегу.

Никто из Верховного командования не верил, что в день высадки условия будут благоприятными, и меньше всех Эйзенхауэр. Он постоянно общался со своей метеослужбой, чтобы понять и оценить факторы, которые дали бы ему возможность принять правильное решение. Но согласно прогнозам его метеоролога шансы на то, что в Нормандии в любой из определенных ранее дней будет приемлемая погода, равнялись одному к десяти. Но в это ненастное воскресенье, когда Эйзенхауэр в одиночестве сидел в своем трейлере, вероятность прихода подходящей погоды была практически нулевой.

Из трех возможных дней июня он выбрал пятый с тем расчетом, чтобы была возможность перенести высадку на 6 июня. Если бы он назначил вторжение на 6-е число, то в случае отправки конвоев и необходимости затем их вернуть, неизбежная дозаправка могла сделать невозможной высадку 7 июня. Тогда возникало два варианта. Можно было отложить день «D» до 19 июня, когда должна быть малая вода, но тогда воздушный десант должен будет действовать в темноте – 19 июня не будет луны. Альтернативой было отложить высадку до июля, но ожидание было бы таким длительным, что, по словам Эйзенхауэра, «об этом даже страшно подумать».

Мысль о том, что вторжение нужно отложить, представлялась такой страшной, что даже самые осторожные генералы из окружения Эйзенхауэра предпочитали начать операцию 8 или 9 июня. Они не могли представить, как более 200 тысяч человек, которым уже известно об операции, могут неделями находиться на кораблях и аэродромах в изоляции без риска утечки информации о месте и времени вторжения. Даже если секрет не будет разглашен своими, самолеты-разведчики противника наверняка зафиксируют гигантское скопление флота или план станет известен германским агентам. Для всех перспектива переноса даты начала операции казалась ужасной. Но Эйзенхауэр был единственным человеком, который должен был принять решение.

Верховный главнокомандующий подошел к двери трейлера и сквозь раскачивающиеся на ветру верхушки деревьев взглянул на затянутое тучами небо. Иногда он выходил на воздух и, прогуливаясь по дорожке рядом с трейлером, непрерывно курил – высокая, слегка сутулая фигура, руки в карманах.

Во время таких прогулок он обычно никого не замечал, но сегодня ему встретился один из корреспондентов, аккредитованных при его штабе, – Мерилл Ред Мюллер из Эн-би-си.

– Пойдем пройдемся, Ред, – сказал неожиданно Эйзенхауэр и, не дожидаясь ответа, продолжал двигаться своим энергичным шагом. Ред нагнал его, когда он почти скрылся в лесу.

Это была странная прогулка. Эйзенхауэр едва ли вымолвил слово. «Он был полностью занят своими мыслями, с головой ушел в свои проблемы. Было похоже, что он забыл, что я рядом», – вспоминал Мюллер. Мюллер хотел задать Верховному много вопросов, но не задал их. Он почувствовал, что это будет неуместно.

Когда они вернулись в расположение лагеря, Эйзенхауэр простился с корреспондентом и стал подниматься по легкой алюминиевой лестнице к двери трейлера. В этот момент Мюллеру показалось, что «он так согнулся под грузом проблем, как будто каждая из четырех звезд на каждом погоне весила тонну».

Около половины девятого вечера в библиотеке в Саутвик-Хаус собрались командующие войсками и начальники штабов. Это была просторная комната, в которой стояло несколько стульев, два дивана и покрытый зеленым сукном стол. Вдоль трех стен стояли книжные полки из темного дуба. Книг было немного, отчего помещение казалось почти пустым. На окнах висели двойные шторы для светомаскировки, но в этот вечер шторы не заглушали шум дождя и ветра.

Разбившись на группы, штабные офицеры негромко разговаривали. Начальник штаба Эйзенхауэра генерал-майор Вальтер Бедел Смит беседовал с курившим трубку заместителем Эйзенхауэра главным маршалом авиации Теддером. Рядом сидели командующий морскими силами союзников адмирал Рамсей и командующий военно-воздушными силами главный маршал авиации Лей-Меллори. Только один из собравшихся, как вспоминал Смит, был одет не по форме – ироничный Монтгомери, который должен был командовать высадкой в день «D». На нем был простой свитер с глухим воротом. Собрались генералы, которые должны были довести до своих войск приказ Эйзенхауэра. Сейчас двадцать высших офицеров ждали прибытия Верховного главнокомандующего и начала совещания, которое должно было начаться в девять тридцать, когда должна поступить последняя метеосводка.

Ровно в девять тридцать в дверь вошел Эйзенхауэр. На нем была полевая форма темно-зеленого цвета. Когда он поздоровался, на его лице мелькнула хорошо знакомая всем широкая улыбка, которая исчезла, как только он открыл совещание. Не было необходимости кого-либо вводить в курс дела. Все прекрасно понимали серьезность момента и важность решения, которое предстояло принять.

В комнату вошли три метеоролога, возглавляемые полковником королевских воздушных сил Стаггом.

Когда Стагг начал доклад, воцарилась мертвая тишина. Он коротко обрисовал погоду за предыдущие двадцать четыре часа, а затем тихим голосом произнес:

– Джентльмены, ситуация резко и неожиданно изменилась…

Все взоры устремились на Стагга, надеясь, что он сообщит им что-то ободряющее.

– Новый погодный фронт движется в направлении Ла-Манша и в течение ближайших нескольких часов очистит небо в районе предполагаемой высадки десанта. Такая погода продержится весь следующий день, вплоть до утра 6 июня, после чего атмосферные условия станут непригодными для десантирования. В течение указанного периода заметно ослабнет ветер, и небо будет достаточно чистым, чтобы проводить бомбометание ночью 5 июня и утром 6-го. К полудню небо будет покрыто толстым слоем облаков. Из доклада Эйзенхауэр понял, что будет улучшение погоды, но улучшение, которое продлится чуть больше двадцати четырех часов.

После окончания доклада метеорологов засыпали вопросами. Уверены ли они в точности своих предсказаний? Не могло ли быть ошибки? Сверили ли они свои данные с другими источниками? Есть ли вероятность того, что погода снова начнет улучшаться после 6 июня?

На некоторые вопросы метеорологи не могли дать ответ. Они все проверили и перепроверили, и оптимистичны настолько, насколько причудлива сама погода. Они ответили на вопросы, на которые могли дать ответ, а затем ушли.

В течение следующих пятнадцати минут Эйзенхауэр и его генералы совещались. Принятие решения зависело от адмирала Рамсея. На плацдармах «Юта» и «Омаха» предстояло высаживаться американцам под командованием контр-адмирала Корка, которому нужно было отдать приказ выйти в море не позднее чем через полчаса, если операция «Оверлорд» должна начаться во вторник.

Рамсея волновал вопрос дозаправки. Если силы Корка двинутся позднее, то в случае вынужденного возврата флота у него не будет времени повторно достичь побережья в среду 7 июня.

Эйзенхауэр предложил высказаться каждому из присутствующих. Генерал Смит полагал, что высаживаться нужно 6-го: это игра, но ее нужно принимать. Теддер и Лей-Меллори опасались, что предсказанная погода недостаточно хороша для работы авиации. Это значит, что десант не получит надлежащей поддержки с воздуха и операция выглядит рискованной. Монтгомери высказал решение, которое принял накануне, когда

5 июня как день «D» был отложен.

– Я предлагаю – вперед, – сказал он.

Теперь все зависело от Эйзенхауэра. Настал момент, когда только он мог принять окончательное решение. В затянувшемся молчании он взвешивал все возможные варианты. Генерала Смита поразил вид Верховного главнокомандующего. Он сидел уставясь в стол, сжав перед собой кулаки. Шли минуты. Кто-то говорил потом, что прошло две минуты, кто-то – пять. Наконец Эйзенхауэр поднял голову. Лицо его было напряжено. Он медленно произнес:

– Я уверен, мы должны отдать приказ… Он мне не нравится, но что делать… Я не вижу другого выхода.

Эйзенхауэр встал. Он выглядел уставшим, но напряжение на его лице спало. Шестью часами позже, во время ознакомления со сводкой погоды он еще раз подтвердит свое решение – 6 июня будет днем «D».

Эйзенхауэр и другие участники совещания покинули помещение. Нужно было скорее приводить в действие гигантскую машину. В тишине библиотеки застыли облака табачного дыма, полированный пол отражал мерцающее пламя камина, часы, стоящие на камине, показывали 9.45.

Глава 11

Было около десяти вечера, когда рядовой Артур Шульц, по прозвищу Голландец, из 82-й воздушно-десантной дивизии решил выйти из игры. Играли в кости, и он никогда столько не выигрывал. Играть начали, когда объявили, что до высадки осталось не более двадцати четырех часов. Игра началась у палатки, затем играли под крылом самолета, а когда вошли в раж, то перешли в ангар, который еще до них был превращен в гигантскую казарму. И здесь игра не стояла на месте, а путешествовала по коридорам, образованным рядами двухъярусных коек. Голландец был игрок выдающийся и выигрывал постоянно.

Сколько он выиграл, он и сам не знал. Но пачка из рваных долларов, английских фунтов и оккупационных франков тянула не меньше чем на 2500 долларов. Это было больше, чем он когда-нибудь видел за двадцать один год своей жизни.

Физически и морально он уже был подготовлен к прыжку. На аэродроме были организованы службы всех конфессий, и Голландец, как и подобает католику, исповедался и причастился. Теперь он точно знал, что делать с выигрышем. Он мысленно прикинул расклад. Он оставит тысячу долларов в строевой части, чтобы забрать их, когда вернется в Англию. Еще тысячу долларов он отправит матери в Сан-Франциско, чтобы она половину сохранила, а половину потратила. Оставшуюся часть Голландец предполагал прогулять в Париже, когда они туда доберутся.

Молодой парашютист чувствовал себя прекрасно. Он обо всем позаботился. Но что-то не давало ему покоя. В это утро ему пришло письмо от матери. Когда он разорвал конверт, из него выпали четки прямо к его ногам. Он быстро поднял их и, чтобы не смогли поиздеваться ехидные товарищи, кинул их в мешок для мусора.

Теперь воспоминание о четках вдруг поставило вопрос, который он сам себе никогда не задал бы. Что он делал, играя в такое время? Он посмотрел на пачку купюр, зажатых в руке, – денег было больше, чем он мог бы заработать за год. Он понял, что, если присвоит деньги, его наверняка убьют. Рядовой Шульц решил не рисковать.

– Дайте мне еще сыграть, – сказал он. Он посмотрел на часы и подумал, сколько времени у него отнимет проиграть 2500 долларов.

Странное поведение в этот вечер было свойственно не только Шульцу. Все от рядового до генерала не желали испытывать судьбу. Неподалеку, в Ньюбери, в штабе 101-й воздушно-десантной дивизии ее командир, генерал-майор Максвелл Тейлор вел непринужденную беседу со старшими офицерами. В комнате было шесть человек. Один из них, бригадный генерал Дон Пратт, заместитель командира дивизии, сидел на кровати. Пока они разговаривали, появился еще один офицер. Он снял фуражку и бросил ее на кровать. Генерал Пратт вскочил и, сбросив фуражку на пол, закричал:

– Это плохая примета, черт возьми!

Все рассмеялись, но генерал на кровать больше не садился. Ему предстояло вести в бой 101-ю дивизию в Нормандии.

Ночи становились короче, а силы вторжения, дислоцированные по всей Англии, продолжали находиться в ожидании. После месяцев тренировок они были готовы вступить в бой; любая задержка вызывала в войсках ненужную нервозность. Прошло уже около восемнадцати часов с тех пор, как войска были погружены в транспортные средства, и каждый час ожидания понижал их боевой дух и дисциплину. Они еще не знали, что до дня «D» осталось около двадцати шести часов; было еще рано сообщать личному составу время начала операции. В эту ненастную воскресную ночь люди находились в ожидании, страхе и одиночестве в предчувствии того, что скоро должно было произойти.

Они делали то, что любой делал бы в их положении: вспоминали свои семьи, жен, детей, возлюбленных; говорили о предстоящих боях; гадали, как выглядят пляжи, на которых им суждено высадиться и сражаться. Никто из них не мог точно сказать, когда наступит день «D», каждый готовился к нему как мог.

Ночью в Ирландском море штормило. На борту американского эсминца «Херндон» лейтенант Бартоу Фарр пытался сосредоточиться на игре в бридж. Это было непросто. Вокруг многое напоминало о том, что это не обычный мирный вечер. По стенам были развешаны большие аэрофотографии позиций немецких батарей на нормандском побережье. Эти батареи были целями для его эсминца. Бартоу Фарр спрашивал себя, не будет ли «Херндон» мишенью для немецких пушек.

Фарр не без оснований, как ему казалось, полагал, что в день «D» останется жив. На этот счет заключали пари. В порту Белфаста команда эсминца «Корри», копия его корабля, билась об заклад, что корабль Фарра обратно не вернется; а его команда издевалась над «Корри», распуская слухи, что «Корри» не выпустят из порта по причине низкого морального духа команды. Лейтенант Фарр был уверен, что «Херндон» благополучно вернется на базу, а с ним и он. Сейчас он был почти счастлив, написав длинное письмо своему сыну, который еще не родился. Ему и в голову не приходило, что его Нью-Йорке может родить девочку. (В ноябре она родила мальчика.)

Неподалеку от Нью-Хейвена капрал Реджинальд Дэйл из 3-й британской дивизии, сидя на койке, вспоминал свою жену Хильду. Они поженились в 1940 году, но детей у них не было. Во время последней поездки домой Хильда сказала ему, что беременна. Дэйл был вне себя. Он чувствовал, что высадка на континент приближается и ему обязательно придется принять участие в ней. «Что за дьявольские времена», – пробормотал он. Но теперь он даже не мог позвонить ей. Дэйл опять лег на койку и попытался заснуть.

Не у всех были такие крепкие нервы, чтобы безмятежно спать, но к таким людям относился старший сержант Стэнли Холлиз из 5-й британской дивизии, который был давно обучен спать где придется. Сейчас он спокойно спал в месте погрузки дивизии. Предстоящая атака его не особенно волновала. Он хорошо представлял себе, что от нее можно ждать. Ему пришлось пережить эвакуацию из Дюнкерка, участвовать в составе 8-й армии в боях в Северной Африке и высаживаться на пляжах Сицилии. Он с нетерпением ожидал начала операции. Ему хотелось поскорей попасть во Францию и убить как можно больше немцев.

У Холлиза были свои причины ненавидеть немцев. Во время событий в Дюнкерке ему довелось быть свидетелем жуткой сцены. Он отстал тогда от своих и, не зная дороги, оказался в незнакомой части города в глухом переулке. Здесь только что прошли немцы. В конце тупика он увидел не меньше сотни мертвых, еще не остывших тел. Это были мирные французы: мужчины, женщины, дети. Стена позади трупов была изрешечена отверстиями от пуль, повсюду валялись гильзы. С того момента Стэн Холлиз сделался непревзойденным охотником за врагами. На его счету их было уже более девяноста. К исходу дня «D» он сделает сто вторую зарубку на прикладе своей винтовки.

Были и другие, которым не терпелось очутиться во Франции. Среди них были командир французского 171-го десантного отряда и его подчиненные. За исключением нескольких парней, с которыми они успели подружиться в Англии, им не с кем было прощаться – их родные находились во Франции.

В своем лагере, расположенном в устье реки Хэмбл, они проверяли оружие и снова изучали на макете место своего десантирования «Шпагу» и цели в городе Уистрем. Один из десантников, граф Гай де Монло, который очень гордился своим званием сержанта, в эту ночь был приятно удивлен, когда узнал об изменениях в плане. Его отделению теперь предстояло захватить здание одного из курортных казино, которое, по данным разведки, было хорошо укрепленным командным пунктом. Граф сказал, что с удовольствием сделает это, потому что когда-то просадил в этом казино кучу денег.

В 150 милях от французов, недалеко от Плимута, в расположении американской 4-й пехотной дивизии, сержант Харри Браун, вернувшись из наряда, обнаружил письмо. То, что он увидел, вскрыв конверт, ему уже приходилось видеть в кино. В конверте была реклама фирмы «Адлер», которая предлагала приобрести специальную мужскую обувь на высоком каблуке. Сержант обиделся. Дело было в том, что в его отделении подобрались солдаты один другого меньше, за что их прозвали малыши Брауна. Браун же был самым высоким, хотя его рост не превышал пяти футов и пяти с половиной дюймов.

Пока Браун гадал, кто прислал рекламу фирмы «Адлер», один из пехотинцев, капрал Джон Гвидоски, подошел к нему и вежливо протянул деньги. Он решил вернуть долг.

– Не бери дурного в голову, – сказал он. – Я просто не хотел, чтобы ты искал меня, чтобы получить деньги, когда мы окажемся на том берегу.

На транспорте «Новый Амстердам», который стоял на якоре недалеко от Уэймота, младший лейтенант Джордж Керчнер из 2-го диверсионного батальона занимался своей ежедневной рутинной работой. Он подвергал цензуре письма своих подчиненных. Сегодня это была особенно тяжелая работа. Каждый, кто писал письмо, сочинил длинное послание. Перед 2-м и 5-м батальонами была поставлена одна из самых трудных задач: взобраться на почти отвесный берег высотой 100 футов и уничтожить батарею из шести тяжелых орудий. Орудия были такими мощными, что могли простреливать все пространство между плацдармами «Юта» и «Омаха». На выполнение задачи батальонам отводилось всего тридцать минут.

Большие потери были неизбежны (некоторые считали, что не менее 60 процентов), не говоря уже о том, что, если батальоны не доберутся до цели вовремя, германская батарея будет подвергнута бомбардировке с моря и воздуха. Никто из личного состава батальонов не думал, что их рейд будет легкой прогулкой, кроме сержанта Ларри Джонсона, командира отделения в подразделении Керчнера.

Младший лейтенант был изумлен, когда прочитал письмо Ларри Джонсона. Ни одно письмо не могло быть отправлено до начала операции, но это письмо просто невозможно было отправить по обычным каналам. Керчнер послал за Джонсоном и, когда сержант прибыл, сказал ему:

– Ларри, лучше отправь свое письмо сам, когда будешь во Франции.

Письмо было написано француженке с предложением встретиться в июне. Жила она в Париже.

После того как сержант ушел, младший лейтенант подумал, что, если есть такие оптимисты, как Джонсон, нельзя исключить даже самое невозможное.

Практически каждый из тех, кто томился в ожидании начала операции, писал кому-нибудь письмо. Обычно писали долго, это давало пишущим эмоциональную разрядку. Как правило, писали о том, о чем в другой ситуации писать бы не стали.

Капитан Джон Дуллиган из 1-й пехотной дивизии, которому предстояло высадиться на плацдарме «Омаха», писал своей жене: «Я люблю этих людей. Они сейчас спят на верхних и нижних палубах, курят, играют в карты, меряются силой, отпускают грубоватые шутки. Они собираются группами и говорят о женщинах, родных местах и приключениях… Они хорошие солдаты, самые хорошие солдаты на свете… Перед десантированием в Северной Африке я волновался и даже боялся, а во время высадки в Сицилии я был так занят, что бояться просто не было времени… Сейчас нам предстоит высадиться на французское побережье, а дальше только Бог знает, что потом. Я хочу, чтобы ты знала, что я всем сердцем тебя люблю… Молю Господа, чтобы спас нас».

Тем, кто находился на борту кораблей, на аэродромах или в местах сосредоточения, еще повезло. Они были ограничены в передвижении, страдали от тесноты, но жили в сухих и теплых помещениях. Те же, кто находился на борту плоскодонных десантных лодок, стоявших на якоре почти в каждой бухте, страдали невероятно. Суда были переполнены, люди на них страдали от морской болезни. Для них операция началась задолго до высадки на берег. Потом все говорили, что помнят только три запаха: рвоты, туалета и солярки.

Условия менялись от корабля к кораблю. Сигнальщик 3-го класса Джордж Хакетт с десантного судна «LCT-777» вспоминал, что никогда раньше не видел, чтобы волна прокатывалась с носа до кормы. Десантное судно «LCT-6», по воспоминаниям подполковника Клеренса Хапфера, было перегружено так, что, по его мнению, могло утонуть. Волны перехлестывали через борт и постоянно заливали трюм. Находившиеся на борту люди вынуждены были питаться холодной пищей, – те, кто был в состоянии есть.

Сержант Кейт Брайен из 5-й британской инженерной бригады находился на борту «LST-97». По его словам, судно было так переполнено, что люди должны были постоянно перешагивать через лежащих. Те, кому повезло и досталась койка, едва могли удержаться в ней, чтобы не сорваться вниз. Сержант Моррис Мэги из 3-й канадской дивизии рассказывал, что судно постоянно подбрасывало вверх и бросало вниз так сильно, что его буквально вывернуло наизнанку.

Но больше всего досталось тем, кто в составе конвоя был отозван назад. Весь день они в шторм пересекали Ла-Манш. И теперь корабли, полные воды, с обессилевшими экипажем и десантом, устало становились на якорь. К одиннадцати вечера все корабли вернулись назад.

На мостике «Корри», который стоял в море недалеко от Плимута, капитан-лейтенант Хоффман смотрел на вереницу десантных судов разных размеров и очертаний. Было холодно. Дул сильный ветер, и Хоффман слышал удары волн в плоские носы десантных судов.

Он сильно устал. Они возвратились в порт незадолго до того, как узнали причину переноса начала операции. Теперь они знали, что им снова предстоит выйти в море.

На нижних палубах новости распространяются быстро. Радист Бенни Глиссон узнал ее перед тем, как заступить на вахту. Когда он вошел в кают-компанию, то застал там человек десять. На ужин была индейка с гарниром. Лица у всех были мрачные.

– Ребята, – сказал он, – похоже на то, что вы едите последний ужин.

Бенни был недалек от истины. Почти половина из тех, кого он видел сейчас, уйдут на дно вместе с «Корри» почти сразу после часа «Н» в день «D».

Неподалеку на борту «LCI-408» моральный дух тоже был невысоким. Команда сторожевого корабля была уверена, что их поход учебный. Рядовой Уильям Филлипс из 29-й пехотной дивизии пытался развеселить команду.

– Эта посудина никогда не будет принимать участия в боях. Мы так долго находимся в Англии, что нам дадут работу только после окончания войны. Нас попросят очистить меловые обрывы берега в окрестностях Дувра.

В полночь сторожевые корабли и эсминцы снова начали выполнять гигантскую работу – выстраивать конвои. На этот раз их не будут поворачивать обратно.

Недалеко от французского берега подлодка «Х-23» медленно всплыла на поверхность. В час ночи 5 июня лейтенант Джордж Онор быстро отдраил люк и вместе с другим членом экипажа установил антенну. Внизу лейтенант Джеймс Ходжес настроил радиоприемник на частоту 1850 килогерц и надел наушники. Ждать пришлось недолго. Он услышал свои позывные, а когда услышал сообщение, состоявшее из одного слова, не поверил своим ушам. Он крепче прижал наушники и еще раз услышал приказ. Ошибки не было. Он передал новость остальным. Никто не проронил ни слова. Они уныло посмотрели друг на друга. Впереди был еще один день, который им нужно было провести под водой.

Глава 12

Когда рассвело, берега Нормандии были окутаны туманом. Дождь, который вчера лил временами, сменился мелкой непрекращающейся изморосью. Поля, которые простирались на побережье, с древних времен помнили несчетное число сражений, и еще немало сражений придется им испытать.

Уже четыре года жители Нормандии жили под немецкой оккупацией. Совместное существование не было одинаковым для всех нормандцев. В трех больших городах: Гавре, Шербуре (двух портах, ограничивающих провинцию с запада и востока) и лежащем между ними в 10 милях от берега Кане условия жизни были ужасными. В городах располагались штабы СС и гестапо. В них постоянно шла война: происходили ночные облавы, брали заложников, совершались налеты авиации союзников.

За пределами городов, в особенности между Шербуром и Каном, простирались небольшие обрабатываемые поля, отгороженные от невозделанной земли рядами лесополос, состоящих из деревьев и мощных кустарников. Эти заросли служили естественными укрытиями для нападавших и оборонявшихся со времен римлян. На этой местности тут и там попадались фермы, крытые красной черепицей или соломой деревянные строения, реже деревни или маленькие городки, которые были похожи на миниатюрные цитадели: в центре квадратные церкви эпохи норманнов, а вокруг каменные дома, возраст которых исчислялся веками. Для большинства людей вне Франции их названия были незнакомы – Вьервилль, Кольвилль, Ла-Мадлен, Сен-Мер-Эглиз, Шеф-дю-Пон, Сен-Мари-дю-Мон, Ароманш, Люк. Здесь в малонаселенной провинции война была не такой, как в больших городах. Тысячи местного населения были угнаны на работы. Те, кто остался, должны были часть времени проводить на работах в строительных батальонах. Но свободолюбивые и независимые нормандцы делали только то, что было абсолютно необходимо. Они жили каждодневной жизнью, ненавидели немцев и с нетерпением ждали дня освобождения.

Дом матери тридцатиоднолетнего адвоката Мишеля Ардле стоял на холме неподалеку от деревни Вьервилль. Деревня еще не проснулась. Мишель стоял у окна гостиной и смотрел в бинокль на едущего верхом немецкого солдата. Солдат ехал по направлению к морю. С каждой стороны к седлу были приторочены несколько луженых бидонов. Это была забавная картина – массивный лошадиный круп, болтающиеся бидоны и венчающая ансамбль солдатская каска, похожая на кастрюлю.

Ардле наблюдал, как солдат проехал по деревне, миновав церковь с остроконечным шпилем, затем доехал до бетонной стены, которая отделяла дорогу от морского берега. Здесь он слез с лошади и взял с собой все бидоны, кроме одного. Внезапно из-за стены появились три или четыре солдата, которые быстро схватили бидоны и тут же исчезли. Верховой взял оставшийся бидон и, взобравшись на стену, двинулся по направлению к большой, окрашенной бежевой краской летней вилле. Вилла была окружена деревьями, которые обрамляли также и лужайку, граничащую с пляжем. У самой виллы немец опустился на колени и передал бидон в руки, которые, казалось, выросли прямо из-под строения.

Подобная картина повторялась каждое утро. Немец никогда не опаздывал. Он всегда развозил утренний кофе в это время. С кофе начинался день для артиллерийских расчетов, спрятанных в блиндажах и бункерах на этом участке побережья. Эти мирные с виду пляжи, тянущиеся вдоль извивающейся береговой линии, на следующий день станут известны всему миру как пляжи «Омаха». Мишель взглянул на часы. Было шесть пятнадцать утра.

Эту процедуру он наблюдал уже много раз. Она всегда забавляла его. Отчасти из-за вида солдата на лошади, отчасти потому, что все немецкие маскировки и секреты легко обнаруживались благодаря немецкой пунктуальности и обязательному утреннему кофе. Но это развлечение отдавало привкусом горечи. Как и все нормандцы, Мишель ненавидел немцев. Ненавидел давно. Особенно ненавидел сейчас.

Уже в течение нескольких месяцев Мишель следил за немецкими строительными батальонами, которые постоянно рыли тоннели в прибрежных склонах. Он видел, как они строят на песке препятствия и устанавливают тысячи смертоносных мин. Но на этом они не остановились. Они со свойственной немцам методичностью снесли длинный ряд разноцветных летних вилл и коттеджей, протянувшихся вдоль моря. Их было около ста, но сегодня осталось только семь. Остальные были снесены не только для того, чтобы расчистить обзор артиллерийским батареям, но и потому, что немцам нужны были доски для оборудования блиндажей и бункеров. Один из этих семи домов, самый большой и каменный, в котором можно было жить круглый год, принадлежал Ардле. Несколько дней назад его официально известили, что его дом будет снесен. Немцы решили, что им будет необходим кирпич и камень.

Ардле втайне надеялся, что, может быть, кто-то отменит это решение: немцы часто бывали непредсказуемы. Все прояснится в течение двадцати четырех часов, дом собирались снести завтра – во вторник 6 июня.

В шесть тридцать Ардле включил приемник и поймал выпуск новостей Би-би-си. Это было запрещено, но, как и сотни тысяч других французов, он пренебрегал запретом. Это было своего рода протестом. Он убавил громкость. Как обычно, в конце новостей британский полковник Дуглас Ритч, который постоянно оглашал указания Верховного главнокомандующего экспедиционными силами союзников, зачитал важное послание.

«Сегодня понедельник, 5 июня, – произнес он. – Верховный главнокомандующий предложил мне сказать следующее: данный радиоканал обеспечивает связь между Верховным главнокомандующим и вами, находящимися на оккупированных территориях… В свое время вам будут переданы инструкции особой важности, но сообщить заранее о времени их передачи не представляется возможным. В этой связи вам необходимо обеспечить постоянное прослушивание передач Би-би-си самим или по очереди с друзьями».

Ардле решил, что «инструкции» будут касаться высадки союзников. Все знали, что приход союзных войск можно ждать со дня на день. Но Ардле полагал, что вторжение должно начаться в самом узком месте пролива, в районе Дюнкерка или Кале, где есть порты. Но только не в месте, где он находится.

Семейства Дюбуа и Даво, живущие в Вьервилле, передачи Би-би-си не слышали. Они еще спали. Вчера был большой праздник, и они засиделись почти до утра. Праздновали по всей Нормандии, потому что 4 июня был День первого причастия. Это был повод собраться всем родственникам.

Дети семейств Дюбуа и Даво, одетые в свои лучшие платья, первый раз причащались в маленькой церкви Вьервилля на глазах гордых родителей и родственников. Некоторым из родственников пришлось ждать больше месяца, чтобы получить от оккупационных властей необходимые для проезда документы. Их поездка была неприятной и опасной. Неприятной потому, что им надо было ехать в переполненных поездах, которые давно не ходили по расписанию, а опасность путешествия состояла в том, что все паровозы являлись мишенями для союзных бомбардировщиков.

Но путешествие в Нормандию стоило риска и неудобств. Эта провинция была все еще богата по сравнению с Парижем и другими местами. Гости давно не видели на столах столько вкусной еды: свежее масло, сыр, яйца, мясо и, конечно, кальвадос – крепкий яблочный нормандский напиток. Кроме того, Нормандия была одним из самых безопасных и спокойных мест, потому что была достаточно удалена от Англии, чтобы на ее побережье начать операцию вторжения.

Праздник в обоих семействах прошел великолепно. Но он еще не закончился. В этот вечер все должны были опять сесть за обильный стол, уставленный лучшими винами и коньяками. Это должен был быть прощальный ужин, так как наутро родственники должны были сесть в парижский поезд.

Но их трехдневному пребыванию в Нормандии суждено было продлиться еще четыре месяца.

Недалеко от выезда из Кольвилля сорокалетний Фернанд Брокс занимался тем, чем занимался каждое утро в половине седьмого. Он доил коров. Подняв очки на лоб, он склонился к вымени и следил, чтобы струи молока попадали в ведро. Его ферма стояла вдоль узкой грязной дороги, которая проходила в полумиле от берега моря. На море да и на дороге он не был с тех пор, как дорогу закрыли.

Он фермерствовал в Нормандии уже пять лет. Он был родом из Бельгии. Во время Первой мировой войны его дом был разрушен. Этого он забыть не смог. Когда началась Вторая мировая война, он бросил свою чиновничью работу и отправился вместе с женой и дочерью в Нормандию, где, как он думал, они будут в безопасности.

В 10 милях от его фермы, в городе Байо, его девятнадцатилетняя очаровательная дочь Анна Мария работала воспитательницей в детском саду. Завтра должны были начаться каникулы, и Анна Мария собиралась отправиться на велосипеде домой к родителям.

Завтра же высокий худой американец из Род-Айленда, которого она раньше не знала, должен будет высадиться на берегу напротив фермы, принадлежащей ее отцу. Анна Мария выйдет за него замуж.

По всему нормандскому побережью люди занимались своими обычными делами. Работали в поле, обрабатывали яблоневые сады, пасли своих бело-бурых коров. В маленьких городках и деревнях открывались магазины. Для всех это был очередной день оккупации.

В маленькой деревне под названием Ла-Мадлен, расположенной за дюнами и обширными песчаными пляжами (они скоро станут известны как пляжи «Юта»), Поль Газенгел открыл маленький магазинчик и кафе, хотя много посетителей не ожидал.

Были времена, когда Газенгел имел доход, достаточный, чтобы прилично содержать себя, свою жену Марту и двенадцатилетнюю дочь Жанну. Но сейчас прибрежный район был закрыт. Всему населению, живущему в непосредственной близости от побережья – примерно от устья реки Вире, которая впадала в море недалеко от деревни, и далее вдоль всего побережья Шербурского полуострова, было приказано покинуть родные места. Разрешено было остаться в основном фермерам. Существование Газенгела теперь целиком зависело от нескольких семейств, которые проживали по соседству, и от немецких подразделений, расквартированных по окрестностям, которые он был обязан обслуживать.

Газенгел, с тех пор как пришли немцы, все время хотел куда-нибудь уехать. Сейчас, пока он сидел в своем кафе в ожидании первого посетителя, он еще не знал, что не более чем через двадцать четыре часа ему и другим жителям деревни предстоит совершить путешествие в Англию для дачи показаний.

В это утро у одного из приятелей Газенгела, булочника Пьера Кадро, были гораздо более серьезные проблемы. Он сидел у постели своего пятилетнего сына в клинике доктора Жанне, находящейся в пяти милях от побережья в Карантане. Сына тоже звали Пьер. Он только что начал поправляться после тонзиллита. Доктор только что осмотрел мальчика.

– Вам не нужно беспокоиться, – сказал он отцу, – с сыном все нормально, завтра можете его забрать.

Кадро подумал и сказал:

– Нет. Матери будет спокойнее, если я заберу его сегодня.

Через полчаса отец с сыном на руках двигался к своему дому в деревню Сен-Мари-дю-Мон, расположенную за пляжами «Юта», где парашютистам в день «D» предстояло соединиться с частями 4-й дивизии.

Немцам день тоже казался тихим и безмятежным. Ничто не предвещало перемен: погода была слишком плохой. Она была такой плохой, что главный метеоролог люфтваффе полковник Вальтер Штобе на совещании высказал мнение, что офицеры могут расслабиться. Он даже выразил сомнение по поводу возможности союзной авиации совершать вылеты в такую погоду. Истребительной авиации вермахта было приказано оставаться на аэродромах. Затем Штобе позвонил в пригород Парижа Сен-Жермен-ан-Ле по адресу: бульвар Виктора Гюго, 20. По этому адресу под зданием высших женских курсов было спрятано огромное трехэтажное сооружение длиной не менее 100 ярдов и уходящее под землю не менее чем на 60 футов. Здесь размещался штаб «OB-West» под командованием фон Рундштедта. Штобе доложил прогноз майору Герману Мюллеру, который отвечал в штабе за метеоданные. Мюллер тщательно записал прогноз и затем переправил его начальнику штаба генерал-майору Блюментриту. В «OB-West» к прогнозам относились очень внимательно, и Блюментрит ожидал этой сводки с большим нетерпением. Он как раз заканчивал писать план инспекционной поездки для своего начальника. Данные прогноза давали Блюментриту все основания поездку не переносить. Фон Рундштедт собирался во вторник объехать оборонительные сооружения в Нормандии в сопровождении своего сына, молодого лейтенанта.

Не многие в Сен-Жермен-ан-Ле подозревали о существовании подземного штаба, но еще меньшее число людей знали, что самый могущественный фельдмаршал Западного фронта живет в скромной вилле, расположенной на заднем дворе школы, на улице Александра Дюма, 28. Школа была окружена высоким каменным забором, а единственные железные ворота были постоянно закрыты. Войти в виллу можно было через специальный коридор, начало которого было прорублено в стене школы, или через неприметную дверь в окружающем школу заборе со стороны улицы Александра Дюма.

Фон Рундштедт встал, по обыкновению, поздно (престарелый фельдмаршал редко просыпался раньше половины одиннадцатого); когда он сел за рабочий стол в кабинете на втором этаже, было почти двенадцать. В этом кабинете он накануне обсуждал со своим начальником штаба документ «Оценка намерений союзных войск», который сегодня собирался направить Гитлеру в штаб OKW. В «Оценке» содержались такие неверные предположения: «Постоянное усиление атак с воздуха свидетельствует о том, что противник достиг высокой степени готовности. Возможным фронтом вторжения продолжает являться сектор от Шелдта (в Голландии) до Нормандии… Вероятно, в него может быть включен север Бретани… Еще нет ясности, где противник намеревается высадиться на протяжении всего фронта. Интенсивные воздушные налеты на линию обороны между Дюнкерком и Дьеппом могут означать, что противник попытается высадиться именно в указанном районе… Но степень угрозы вторжения оценить невозможно…»

Сделав эти приблизительные оценки, по которым возможная протяженность фронта высадки определялась в 800 миль, фон Рундштедт вместе с сыном направились в любимый ресторан фельдмаршала. Было начало второго. До дня «D» оставалось не более двенадцати часов.

На все немецкие штабы и службы весть о том, что в ближайшее время сохранится плохая погода, подействовала как успокоительное. Все руководство было уверено, что в ближайшем будущем вторжение не произойдет. Их уверенность базировалась на имевшихся в их распоряжении данных о погодных условиях, при которых происходило вторжение союзников в Северную Африку, Италию и на Сицилию. Во всех этих случаях погода была разной, но, как отмечали такие метеорологи, как Штобе и его начальник в Берлине доктор Карл Шонтаг, союзники никогда не начинали операцию, если погодные условия не должны были измениться к лучшему в ближайшее время, что было необходимо противнику для обеспечения прикрытия с воздуха. Для методичного немецкого ума это выглядело безусловным правилом: прогноз погоды должен соответствовать этому правилу, а он не соответствовал.

В штабе группы армий «В» в Ла-Рош-Гийон работа шла так, как будто Роммель никуда не уезжал. Но начальник штаба генерал-майор Шпейдель решил, что ситуация спокойная и можно организовать небольшой товарищеский обед. Были приглашены: доктор Хорст, зять генерала, Эрнст Юнгер, писатель и философ, и старый приятель майор Вильгельм фон Шрамм, один из официальных военных корреспондентов. Шпейдель был интеллектуалом и с нетерпением ожидал предстоящей дискуссии на свою любимую тему. Темой была французская литература. Был и еще один предмет, который Шпейдель хотел обсудить. Это был двадцатистраничный документ, написанный Юнгером и переданный для ознакомления Роммелю и Шпейделю. Это был план возможного окончания войны при условии, что Гитлер уйдет с арены в результате решения германского суда или будет физически устранен. Роммель и Шпейдель, просмотрев ранее документ, сразу его одобрили. Сейчас Шпейдель сказал Шрамму: «У нас будет над чем поспорить до самого утра!»

В это время в Сен-Ло, где находился штаб 84-го корпуса, майор разведки Фридрих Хайн готовился к торжеству иного рода. Он заказал несколько бутылок великолепного «Шабли», чтобы в полночь отметить день рождения своего корпусного командира, генерала Эрика Маркса. День рождения был 6 июня.

Начало торжества было намечено на полночь, потому что Марксу рано утром нужно было отправляться в Бретань, в город Ренн. Он должен был принять участие в командных учениях на картах, которые были назначены на утро вторника. Маркс с удовольствием предвкушал роль, которую ему, вероятно, предстоит сыграть в процессе военной игры: выступать в роли союзников. Организатор игр генерал Юджин Мендель был парашютистом, и, скорее всего, «вторжение» начнется с высадки парашютного десанта, за которым последует высадка с моря. Все были уверены, что предстоящие игры будут интересными, – по условиям, вторжение должно было произойти в Нормандии.

Был один человек, начальник штаба 7-й армии генерал-майор Макс Пемсель, у которого эти игры восторга не вызывали. Он сидел у себя в штабе в Ле-Мане и не понимал, что делать. Складывалась угрожающая картина. Все его командиры верхнего звена одновременно будут находиться вне вверенных им частей и соединений. Но более страшным было то, что они могут оставить свои расположения еще до рассвета, поскольку до Ренна многим из них было далеко.

А на рассвете как раз можно (по соображениям Пемселя) ждать начала вторжения. Рассуждая таким образом, он приказал направить участникам игр телетайп следующего содержания: «Генералам и другим участникам игр предлагаю не отправляться в Ренн ранее рассвета 6 июня». Но было слишком поздно, некоторые уже тронулись в путь.

Так случилось, что один за другим все высшее руководство, начиная с Роммеля, покинуло фронт накануне решающего сражения. У каждого были свои причины, но выглядело это так, будто их отсутствие было результатом действия злого рока. Роммель был в Германии. Там же находился оперативный офицер группы армий «В» фон Темпельхоф. Адмирал Теодор Кранке, командующий военно-морскими силами на Западном фронте, доложил Рундштедту о том, что патрульные катера не могут выйти в море из-за сильного волнения, и отбыл в Бордо. Командир 243-й дивизии, которая обороняла один из берегов Шербурского полуострова, генерал-лейтенант Ханц Хельмик уехал в Ренн. Туда же отправился и генерал-лейтенант Карл фон Шлибен, который возглавлял 709-ю дивизию. Командир 91-й воздушно-десантной дивизии, которая только что прибыла в Нормандию, генерал-майор Вильгельм Фалле готовился к отъезду. Начальник разведки Рундштедта полковник Вильгельм Мейер-Детринг находился в отпуске, а начальника штаба одной из дивизий вообще нельзя было найти – он отправился на охоту вместе со своей французской любовницей.[11]

Верхний эшелон командования был рассеян по всей Европе; одного этого достаточно, чтобы коренным образом понизить боеготовность. Но в это время Верховное командование Германии принимает решение о передислокации последних истребительных эскадрилий во Франции подальше от берегов Нормандии. Сами летчики такое решение понимать отказывались.

Верховное командование оправдывало перемещение эскадрилий необходимостью защиты рейха, который в течение многих месяцев подвергался постоянно усиливающимся круглосуточным бомбардировкам авиации союзников. В такой ситуации Верховное командование не считало целесообразным держать истребительную авиацию на слабозащищенных открытых аэродромах во Франции, где она легко могла быть уничтожена авиацией союзников. В свое время Гитлер обещал генералам, что в день вторжения побережье Франции будут защищать не менее тысячи истребителей. Теперь об этом можно было забыть. На 4 июня во всей Франции насчитывалось только 183 истребителя,[12] из которых в строю было около 160. Из этих 160 26-е крыло, насчитывавшее 124 самолета, в этот день было переброшено на восток.

На одном из аэродромов 26-го крыла, расположенном в Лилле в зоне 15-й армии, полковник Йозеф Приллер, один из великих немецких асов (он сбил 96 самолетов), в ужасе стоял на летном поле. Над ним в воздухе была его первая эскадрилья, улетавшая на север Франции в Мец. Вторая эскадрилья готовилась взлететь в направлении Реймса, который находился почти посередине между Парижем и германской границей. Третья эскадрилья уже улетела на юг Франции.

Командиру крыла оставалось только протестовать. Приллер был смелым, прямым летчиком, известным в люфтваффе как человек, который мог послать куда угодно любого генерала. Он пошел звонить своему начальнику.

– Вы спятили, – орал он в трубку. – Если мы ожидаем вторжения, то эскадрильям надо давать команду вверх, а не назад! А что будет, если вторжение начнется, когда они будут в воздухе? Все мое обслуживание еще здесь и будет на новых базах только завтра или послезавтра. Вы с ума сошли!

– Слушайте, Приллер, – ответил командир группы, – о вторжении не может быть и речи. Погода слишком плохая.

Приллер бросил трубку. Он снова вышел на летное поле. На нем стояло только два самолета – его и сержанта Хайнса Водаржика. Приллер спросил его:

– Что будем делать? Если союзники нагрянут, наши думают, что мы вдвоем остановим их. По такому случаю мы должны немедленно начать пить.

Из многих миллионов французов, которые с нетерпением ждали прихода союзников, только несколько человек знали, что это произойдет очень скоро. Таких было не больше десятка. Они действовали, как обычно, хладнокровно и тихо. Быть хладнокровными и незаметными являлось обязательным условием выполнения миссии, которую они выполняли. Они были руководителями французского Сопротивления.

Большинство из них жили в Париже. Оттуда они управляли огромной разветвленной организацией. Фактически это была армия со своей структурой, подразделения которой выполняли различные задачи от спасения сбитых пилотов до саботажа, от разведки до физического уничтожения противника. В этой армии имелись командиры регионального и местного звена и сотни тысяч рядовых французов, мужчин и женщин. Если эту организацию изобразить в виде схемы, может показаться, что многие функции неоправданно дублируются, а сама схема выглядит очень сложной и запутанной. Но такая структура создавалась сознательно. В ней была сила подполья. Дублирование задач и деятельности гарантировало успех операции. Уровень конспирации и секретности был настолько высок, что лидеры редко знали друг друга, а если и знали, то под чужими именами, и никогда одна группа не знала, чем занимается другая. Так было необходимо. Без этого Сопротивление не смогло бы существовать. Но даже при такой строгой организации к маю 1944 года средняя продолжительность жизни активного подпольщика не превышала шести месяцев.

Эта тайная армия Сопротивления вела молчаливую войну уже более четырех лет – войну, которая часто была незаметна, но всегда разрушительна. Тысячи участников Сопротивления были казнены, много тысяч погибло в концентрационных лагерях. Но сейчас, хотя рядовые участники Сопротивления не знали об этом, день, за который они боролись и умирали, был совсем близко.

В течение нескольких последних дней руководство Сопротивления получило через Би-би-си сотни шифрованных посланий. Несколько посланий содержали предупреждение о том, что вторжение может начаться в любой момент. Одно из таких посланий содержало первую строку из поэмы Верлена «Chanson d'Automne»[13] – ту самую, которую подчиненные подполковника Мей-ера из 15-й армии перехватили 1 июня (когда Канарис оказался прав).

Теперь лидеры Сопротивления с еще большим нетерпением, чем Мейер, ждали второй строки поэмы и других посланий, которые бы подтвердили полученную ранее информацию. Ни одно из ожидаемых посланий не могло быть передано раньше, чем за несколько часов до начала операции. Но даже после этого руководство Сопротивления не узнало бы точного места высадки. Для рядовых участников Сопротивления сигналом к действию были приготовлены два заранее согласованных сообщения. Первое: «В Суэце жара», второе: «Кости брошены на стол». Сообщения должны привести в действие два плана. Первый – «Зеленый план», согласно которому начинается саботаж на железной дороге, второй – «Красный план», по которому должны быть перерезаны линии телефонной связи. Все руководители нижних уровней должны быть предупреждены о скорой передаче двух последних сообщений.

Вечером в понедельник, накануне дня «D», первое послание было передано по Би-би-си в шесть тридцать вечера. Дикторский голос говорил: «В Суэце жара… В Суэце жара…»

Гийом Меркадер, руководивший разведкой на участке побережья между Вьервиллем и Порт-ан-Бессеном (в зоне плацдарма «Омаха»), слушал спрятанный на чердаке своего магазина радиоприемник. Когда он услышал слова о жаре в Суэце, то едва устоял на ногах. Этот момент он никогда не забудет. Он не знал, где и когда начнется вторжение, но сомнений, что оно скоро состоится, не оставалось.

В передаче последовала пауза. Потом передали второе послание, которое ждал Меркадер: «Кости брошены на стол… Кости брошены на стол…» Потом последовал еще ряд посланий: «Шляпа Наполеона на ринге… Джон любит Мери… Стрела не пролетит…» Меркадер выключил приемник. Два послания, которые касались его, он услышал. Другие относились к другим группам французского Сопротивления. Меркадер поднялся наверх и сказал своей жене Мадлен: «Мне нужно ехать, вернусь поздно». Он вывел низкий гоночный велосипед из магазина и помчался на встречу с руководством. Он был чемпионом Нормандии и неоднократно выступал за свою провинцию на «Тур де Франс». У него было специальное разрешение от властей на поездки на велосипеде в качестве тренировки, так что немцы остановить его не должны.

По всей Франции руководители групп инструктировали рядовых участников Сопротивления. Каждая группа должна была действовать по своему плану. Альберт Оже, железнодорожный рабочий из Кана, со своими товарищами должен был поломать насосы и паровые инжекторы на паровозах. Владелец кафе Андре Фарин, живущий недалеко от Изиньи, должен был вместе с сорока членами своей группы перерезать мощный телефонный кабель, идущий из Шербура. У Ива Гресселина, бакалейщика из Шербура, была, пожалуй, самая сложная работа. Ему с товарищами предстояло взорвать железнодорожные пути на участках между Шербуром, Сен-Ло и Парижем. Мы упомянули только о нескольких группах. Предстояла огромная работа. Времени было в обрез. Вдоль всего побережья, начиная от Бретани до границы с Бельгией, отряды Сопротивления проводили последние приготовления, втайне надеясь, что союзники начнут высаживаться именно в зоне их действия.

Для некоторых руководителей Сопротивления полученная через Би-би-си информация создавала дополнительные проблемы. В курортном городке Грандкамп, который находился почти посередине между плацдармами «Омаха» и «Юта», Жан Марион получил от одного из членов своей группы важнейшую информацию, которую необходимо было срочно передать в Лондон. Его человек сообщил ему, что накануне немцы установили новую группу зенитных батарей в миле от городка. Чтобы убедиться, что информация точна, Марион сел на велосипед и проехал мимо батарей. У Мариона для таких случаев было несколько разных фальшивых удостоверений; сейчас он взял с собой то, в котором было сказано, что он работает на «Атлантическом валу».

Марион был поражен числом орудий и размерами зоны, которую они должны были прикрывать. Это была моторизованная зенитная часть, в состав которой входило пять тяжелых, легких и средних батарей. Артиллерийские расчеты торопливо устанавливали орудия на позиции. Их активность показалась Мариону подозрительной. Создавалось впечатление, что вторжение союзников должно произойти именно здесь и немцы каким-то образом узнали об этом.

Марион не мог знать о том, что батареи прикрывают то пространство, через которое спустя несколько часов должны были лететь самолеты и планеры 82-й и 101-й десантных дивизий. Более того, если бы кто-нибудь в Верховном командовании вермахта знал о предстоящем нападении союзников, то сообщить об этом командиру 1-го зенитного полка полковнику Вернеру фон Кистовски времени уже не было. Полковник сам не мог понять, почему его полк, насчитывающий 2500 человек личного состава, был переброшен именно сюда. Но Кистовски привык к внезапным передислокациям. Когда-то его полк в полном составе был отправлен на Кавказ. С тех пор он не удивлялся ничему.

Жан Марион не спеша катил вдоль орудий и работавших солдат. Ему предстояло решить проблему: как передать увиденное за 50 миль в Кан Леонарду Жилю, который руководил сбором разведывательных данных по всей Нормандии. Сам Марион поехать туда не мог, было слишком много дел в его собственном секторе. Он решил отправить информацию через цепь курьеров Меркадеру в Байо. Марион понимал, что на это уйдет не один час, но Меркадер обязательно найдет способ передать известие в Кан.

Была и еще информация, которую Марион хотел передать в Лондон. Она была не столь важна, как данные о новых позициях зенитных батарей, но он хотел еще раз подтвердить переданные им ранее сообщения о тяжелых береговых батареях, которые немцы предполагали установить на вершине крутого обрыва высотой с десятиэтажный дом в Пуант-дю-Ок. Дело было в том, что орудия так и не были установлены. Они стояли в двух милях от своих позиций. (Несмотря на многократные попытки, предпринятые Марионом, предупредить Лондон, в день «D» американские диверсанты потеряли 135 человек из 225, предпринимая героические атаки с целью подавления орудий, которых на самом деле там не было.)

Некоторые члены подполья не знали, что вторжение начнется через несколько часов во вторник 6 июня. Они продолжали заниматься текущими делами. Леонард Жиль, например, собирался встретиться со своим руководством в Париже. Сейчас он спокойно ехал в поезде, направлявшемся в Париж, но был уверен, что при получении сигнала о начале «Зеленого плана» его ребята сразу начнут разрушать железнодорожное сообщение. Но Жиль был уверен, что вторжение не будет назначено на вторник, а если будет, то не на его участке, иначе его руководство отменило бы их встречу.

Но эта дата – 6 июня – не давала Жилю покоя. Сегодня днем в Кане один из руководителей подполья в секторе Жиля, коммунист, сказал ему, что вторжение произойдет рано утром 6-го. Обычно информация, которую этот коммунист сообщал, подтверждалась. Это обстоятельство заставляло Жиля вновь и вновь задавать себе вопрос, не получает ли этот человек информацию прямо из Москвы. Жиль в конце концов решил, что нет. Он не мог себе представить, чтобы русские могли сорвать планы союзников, разгласив тайну операции.

Жанна Бойтард, невеста Жиля, которая осталась в Кане, ожидала вторника с нетерпением. За те три года, что она была участницей подполья, ей удалось укрыть у себя дома на улице Лапласа, 15 более шестидесяти летчиков. Это была опасная и нервная работа. Любая ошибка могла стоить жизни. После вторника она могла бы вздохнуть свободнее, потому что во вторник два пилота из британских военно-воздушных сил, которых она прятала у себя в течение двух недель, должны были перейти в другое, более безопасное место. Жанна надеялась, что ей и в дальнейшем будет сопутствовать удача.

Но для других участников Сопротивления удачные дни кончились. Для Амели Лешевалье 6 июня не значило ничего. Ее и ее мужа Луиса гестапо арестовало еще 2 июня. Их выдал один из рабочих их собственной фермы. Сейчас, сидя на койке в камере каннской тюрьмы, она думала о том, как скоро ее и мужа расстреляют.

Глава 13

Около девяти вечера вдоль горизонта недалеко от берегов Нормандии прошел десяток небольших кораблей. Для немцев их появление осталось незамеченным. Корабли были так близко к берегу, что их команды могли отчетливо видеть каждый дом на побережье. Это были британские минные тральщики, которые, завершив свою работу, возвращались домой.

По проторенному ими пути шли «фаланги» кораблей свободного мира, который собрался, наконец, атаковать гитлеровскую Европу. Корабли следовали десятью караванами, которые уже невозможно было остановить. Расстояние между крайними достигало 20 миль. Всего к берегам Нормандии приближалось 5 тысяч кораблей различного типа, водоизмещения и назначения. Среди них были новые быстроходные транспорты, тихоходные сухогрузы, корабли-госпитали, старые паровые паромы, потрепанные штормами танкеры и огромное число буксиров. Шли бесчисленные колонны переваливающихся на волне плоскодонных десантных судов, многие из которых достигали 350 футов в длину. Некоторые из транспортных судов были загружены небольшими десантными лодками, предназначенными для непосредственного форсирования побережья; число их достигало полутора тысяч. Во главе конвоя шли минные тральщики, катера береговой охраны и мотоботы. Над кораблями армады плыли аэростаты. В небе летали эскадрильи истребителей. Всю эту фантастическую кавалькаду, нагруженную людьми, танками, пушками и другим различным оборудованием, охранял конвой, состоящий из 702 кораблей.[14]

Среди них был флагманский корабль контр-адмирала Кирка – американский тяжелый крейсер «Августа», который вел американские силы вторжения: 21 конвой, целями которых были плацдармы «Омаха» и «Юта». За четыре месяца до событий в Пёрл-Харборе «Августа» доставила президента Рузвельта в тихую бухту Ньюфаундленда на его первую из многих встреч с Уинстоном Черчиллем. Недалеко от «Августы» величественно шли линкоры: британские «Нельсон», «Ремайл» и «Ворспайт», американские «Техас», «Арканзас» и гордая «Невада».

Британский крейсер «Скилла» был флагманским кораблем контр-адмирала Филиппа Виана – адмирала, который потопил немецкий линкор «Бисмарк». «Скилла» возглавлял 38 британских и канадских конвоев, которые направлялись к плацдармам «Шпага», «Юнона» и «Золото». Рядом шел один из знаменитых британских легких крейсеров «Аякс», который вместе с двумя другими крейсерами загнал гордость гитлеровского флота «Графа Шпее» в залив Монтевидео, где после сражения при Ла-Плате он затонул в декабре 1939 года. Шли и другие известные крейсеры: американские «Тускалуза» и «Куинси», британские «Энтерпрайз» и «Черный принц», французский «Георг Легус», всего числом 22 корабля.

По бокам конвоев шли разнотипные корабли. Тут были сторожевые корабли и небольшие корветы, противолодочные корабли и быстроходные торпедные катера, канонерские лодки (например, голландская «Соемба») и всегда элегантные эсминцы. Кроме американских и британских эсминцев, в охранении шли канадские «Аппель», «Саскачеван» и «Ристигош», норвежский «Свеннер», а также доставшийся по контрибуции польский «Пойрон».

Медленно и величественно эта невиданная армада пересекала Ла-Манш по рассчитанному до минуты графику, который никогда и нигде до этого не применялся. Корабли вышли из разных английских портов и встретились у южных берегов острова Уайт. Место встречи имело кодовое название «Площадь Пикадилли». Там они разделились на пять колонн в соответствии с плацдармами высадки десанта. Пять колонн шли по «фарватерам», отмеченным буями. По мере приближения к Нормандии эти пять колонн превратились в десять (по две на каждый плацдарм). Первая колонна «медленная», вторая «быстрая». Перед самым побережьем линкоры и крейсеры, а также пять командных транспортов, ощетиненных радарами и антеннами, превращались в плавающие командные пункты, которые становились оперативными центрами всей операции высадки войск.

Повсюду были корабли. Для тех, кто находился на борту, эта картина запомнилась как «самая впечатляющая и незабываемая».

Десантники испытывали облегчение от того, что им, наконец, предстоит выполнить свою миссию, несмотря на опасности, ожидающие их впереди. С людей спадало напряжение. На десантных кораблях и транспортах люди писали последние письма, играли в карты, выстраивались в длинные очереди к капелланам. «Капелланы, – вспоминал майор Томас Спенсер Даллас из 29-й дивизии, – делали ту же работу, что и на земле».

Капеллан 12-го пехотного полка 4-й дивизии капитан Льюис Фалмер Кун вдруг понял, что превратился в пастора для всех религий. Еврей по национальности, капитан Ирвин Грей спросил его, не может ли тот повести их вперед со словами: «Молим Господа, в которого мы все верим как католики, протестанты или иудеи, чтобы наша миссия была выполнена, а мы, если можно, благополучно вернулись домой». Кун с радостью обещал.

Для большинства первые несколько часов плавания прошли достаточно спокойно. Многих тянуло на воспоминания, и они делились тем, что обычно мужчины хранят про себя. Потом сотни участников тех событий вспоминали, что они утратили самоконтроль и говорили о глубоко личных вещах с необычайной откровенностью. Они сближались с людьми, которых раньше никогда не видели. «Мы говорили о доме и о том, что с нами было прежде; о том, что нас ждет, когда высадимся», – вспоминал Ерлстон Херн из 146-го инженерного батальона. Он вспомнил, что разговаривал со студентом-медиком, имя которого не узнал, на скользкой металлической палубе десантного корабля. «Студент все беспокоился о доме. Его жена, которая работала моделью, хотела с ним развестись. Студент говорил, что ей стоило бы дождаться его возвращения. Помню, рядом с нами сидел парень, который что-то тихо напевал. Потом он заметил, что сейчас может петь лучше, чем раньше, и это его радует».

На борту британского «Эмпайр Анвил» к капралу Микаэлю Кутцу из 1-й дивизии, который воевал в Северной Африке, на Сицилии и в Италии, подошел новобранец, рядовой Джозеф Штейнбер и спросил:

– Капрал, думаете, у нас есть шансы?

– Черт его знает, – ответил капрал, – никогда не думай, что тебя убьют. В этой форме и снаряжении мы должны думать о сражении тогда, когда мы в него ввяжемся.

Сержанта Билла Петти из 2-го диверсионного батальона беспокоило свое. Вместе со своим другом Биллом Макхью они сидели на палубе старого парохода «Остров Мэн» и смотрели на бесчисленные, исчезающие в надвигающейся темноте корабли. Петти представлял себя у крутых обрывов в Пуант-дю-Ок. Повернувшись к Макхью, он сказал:

– У нас нет шансов вернуться оттуда живыми.

– Ты глупый пессимист, – возмутился Макхью.

– Может быть, – ответил Петти, – но только один из нас сможет туда добраться.

Макхью был невозмутим.

– Если есть приказ идти, ты должен идти, – отчеканил он.

Некоторые пытались читать. Капрал Алан Бодет из 1-й дивизии начал читать Генри Белламана, но ничего не получалось, потому что он все время думал о своем джипе. Его мучил вопрос, достаточная ли у джипа водонепроницаемость, когда придется ехать по воде глубиной в три или даже четыре фута. Наводчик Артур Бун из 3-й канадской дивизии, который плыл на груженном танками десантном корабле, проглядывал дешевое издание под названием «Служанка и миллион мужчин». Капеллан Лоуренс Дири, который был на борту «Эмпайр Анвил», был поражен, когда увидел британского морского офицера, читавшего оды Горация на латыни. Сам Дири, которому предстояло высаживаться в первых рядах вместе со своим 16-м пехотным полком, весь вечер читал «Жизнь Микеланджело» Саймонда. В другом конвое десантные корабли кидало так сильно, что не болевших морской болезнью практически не было. Капитан Джеймс Гиллан достал томик, который, как ему казалось, был самым подходящим в эту ночь. Чтобы успокоить свои нервы и своего товарища, он открыл 23-й псалом и громко прочел:

– Господь, ты пастырь мой; я не возжелаю…

Не все были напряжены и серьезны. Были и бравада, и легкомыслие. На британском транспорте «Бен Макри» американские десантники натянули между мачтами канаты толщиной в три четверти дюйма и начали по ним лазить к великому удивлению британской команды. На другом корабле парни из 3-й канадской дивизии устроили вечер самодеятельности, пели хором и танцевали шотландские танцы. Сержант Джеймс Персивал из Королевского полка был так тронут исполненной на волынке мелодией «Роза Трали», что забыл, где находится. Он вдруг вскочил и предложил тост за ирландцев, которые «избавили нас от войны».

Многие, кто часами мучился вопросом о шансах выжить, сейчас не могли дождаться момента, когда они достигнут французского берега. Путешествие по морю казалось им ужасней самого страшного и жестокого немца. Морской болезнью страдало большинство десантников. Особенно тяжело пришлось тем, кто попал на десантные корабли, которые нещадно кидало. У всех были специальные таблетки от морской болезни; кроме того, были специальные пакеты, на которых с чисто армейской основательностью и точностью было написано: «Пакет для рвоты № 1».

Это была правильная военная предусмотрительность, но этого оказалось недостаточно. Мешки для мусора были полны, были полны каски, и даже из противопожарных ведер был выброшен песок, и они тоже были полны. Сержант Вильям Уайлдфелд из 29-й дивизии вспоминал: «На железной палубе стоять было невозможно. Отовсюду раздавались голоса: «Если они хотят нас убить, пусть сначала вынут нас из этого корыта». На одном десантном корабле люди так плохо себя чувствовали, что умоляли выбросить их за борт. Морской десантник королевского флота сержант Рассел Витер вспоминал, что на его десантном корабле остался только один мешок, который переходил из рук в руки.

Из-за морской болезни тысячи людей не попробовали вкусной еды, которую только могли для них приготовить. Специальные меню, которые солдаты обозвали «последняя еда», менялись от судна к судну, и аппетит менялся от человека к человеку. На борту командного транспорта «Чарльз Кэрролл» капитан Кэролл Смит из 29-й дивизии съел стейк, покрытый яичницей, затем мороженое и ежевику. Через два часа он буквально сражался за место в туалете. Младший лейтенант Джозеф Розенблат из 112-го инженерного батальона съел семь жареных цыплят и чувствовал себя прекрасно. Ничего плохого не случилось и с сержантом Кейтом Брайеном из 5-й специальной инженерной бригады. Он съел все сандвичи и выпил весь кофе, а все еще был голоден. Один из его приятелей стянул галлон фруктового коктейля и с тремя другими ребятами его прикончил.

Сержант Авери Торнхилл из 5-го диверсионного отряда пересекал Ла-Манш на борту британского «Принца Чарльза». Он не почувствовал никаких неудобств, потому что принял большую дозу таблеток и проспал весь переход.

Несмотря на то, что большинство людей во время перехода испытывали неудобства и страдали от морской болезни, некоторые с неожиданной ясностью запечатлели в памяти трогательные картины и эпизоды. Младший лейтенант Дональд Андерсон вспоминал, что за час до наступления темноты из-за туч вдруг выглянуло солнце и осветило все корабли армады. В честь сержанта Тома Райана из 2-го диверсионного отряда, которому в этот день исполнилось двадцать два, его товарищи пропели традиционное «Со счастливым рождением». Рядовому Роберту Аллену из 1-й дивизии, которому было девятнадцать лет, показалось, что «это была ночная прогулка на лодке по Миссисипи».

На всех кораблях флота среди тех, кому наутро предстояло вершить историю, обязательно находились личности, поведение которых абсолютно не соответствовало обстановке. Так, на одном из десантных судов командир отдельного французского отряда коммандос Филипп Кифе вдруг вспомнил молитву, произнесенную Джакобом Эстли перед битвой 1642 года при Эджхилле в Англии. Кифе завернулся в одеяло и продекламировал: «О Боже, ты ведаешь, как я буду занят в этот день. Если я забуду тебя, ты не покинь меня…» После этой речи он стянул с себя одеяло и мгновенно заснул.

Было около десяти пятнадцати вечера, когда подполковник Мейер, начальник контрразведки немецкой 15-й армии, выбежал из своего кабинета. В его руках было, возможно, самое важное сообщение из всех, которые немцам удалось перехватить за всю Вторую мировую войну. Сейчас Мейер знал, что вторжение начнется в ближайшие сорок восемь часов. Обладая такой информацией, союзников можно было сразу сбросить в море. Перехваченная информация была второй строкой поэмы Верлена, переданная по Би-би-си для французского Сопротивления: «Blessent mon coeur d'une langueur monotone».[15]

Мейер влетел в столовую, где генерал Ганс фон Шальмут, командующий 15-й армией, играл в бридж с начальником штаба и двумя другими офицерами.

– Генерал, – сказал Мейер, не переводя дыхания, – послание, вторая часть, вот оно!

Фон Шальмут с минуту подумал, потом отдал приказ привести 15-ю армию в полную боевую готовность. Когда Мейер покинул игроков, фон Шальмут снова стал смотреть на свои карты.

– Я слишком много повидал на своем веку, – произнес он, – чтобы слишком беспокоиться по такому поводу.

Вернувшись в свой кабинет, Мейер немедленно проинформировал по телефону «OB-West». Они в свою очередь дали знать OKW. Одновременно информация по команде была передана по телетайпу.

Снова по причинам, которые трудно объяснить, 7-я армия не была предупреждена.[16] А флоту союзников до мест высадки оставалось немногим более четырех часов ходу. Оставалось меньше трех часов до того, как на ночные поля и перелески будут выброшены 18 тысяч парашютистов. Они приземлятся в расположении немецкой армии, которая так и не была предупреждена о дне «D».

Рядовой Артур Шульц Голландец из 82-й воздушно-десантной дивизии был полностью готов. Как и на других десантниках, на нем был комбинезон, а парашют висел на правой руке. Лицо было покрыто черной краской. Голова, как и у всех парашютистов в эту ночь, была побрита почти наголо, оставался небольшой островок волос на макушке. У ног лежало снаряжение. Он был готов во всех отношениях. Из тех 2500 долларов, которые он выиграл несколько часов назад, у него осталось только 20.

Сейчас парашютисты ожидали грузовиков, которые должны были доставить их к самолетам. Рядовой Джеральд Коламби, один из приятелей Шульца, оторвался от игры в кости, которая все еще продолжалась, и подбежал к Голландцу.

– Займи мне двадцать баксов, – сказал он.

– Зачем тебе? – спросил Шульц. – Может, тебя убьют.

– Возьми вот это, – сказал Коламби и снял часы.

– Ладно, – сказал Голландец и протянул последние 20 долларов.

Коламби убежал доигрывать. Шульц посмотрел на часы. Это были дорогие золотые часы, на крышке которых было выгравировано имя Коламби и дарственная надпись от родителей. В это время кто-то крикнул: «По машинам».

Шульц подхватил снаряжение и направился к грузовикам. Когда они залезли в кузов, Шульц протянул часы Коламби со словами: «Возьми, мне двое часов ни к чему». Теперь у Голландца остались только четки, которые прислала мать. Он все-таки решил взять их с собой. Машины пересекли взлетное поле и остановились у самолетов.

По всей Англии десантники грузились в планеры и самолеты. Самолеты, которые должны были доставить в Нормандию передовой отряд парашютистов, которым предстояло обозначить места приземления основной группы десанта, уже улетели. В Ньюбери, где располагался штаб 101-й воздушно-десантной дивизии, Верховный главнокомандующий Дуайт Эйзенхауэр в окружении небольшой группы офицеров и четырех корреспондентов наблюдал, как первые самолеты выруливают на старт. Он более часа говорил перед десантниками и больше, чем другие, переживал за воздушную фазу операции. Некоторые из его генералов были уверены, что на этой стадии потери могут достигнуть 80 процентов.

Эйзенхауэр попрощался с командиром 101-й дивизии генерал-майором Максвеллом Тейлором, которому предстояло вести десантников в бой. Тейлор отошел от Эйзенхауэра, держась нарочито прямо. Он не хотел, чтобы главнокомандующий узнал, что он растянул связки на правой ноге, когда сегодня днем играл в сквош. Он боялся, что Эйзенхауэр, узнав об этом, запретит ему лететь.

Эйзенхауэр смотрел, как самолеты разбегаются по взлетной полосе и медленно поднимаются в воздух. Они кружили над аэродромом, выстраиваясь в боевой порядок. Когда рев моторов гигантской воздушной флотилии затих и самолеты взяли курс на Францию, корреспондент Эн-би-си Ред Мюллер случайно взглянул на Верховного главнокомандующего. Глаза его были полны слез.

Несколькими минутами позже над Ла-Маншем люди, находившиеся на борту кораблей гигантского флота, услышали нарастающий гул самолетов. Звук становился все громче и волнами прошел над ними. Это длилось долго. На капитанском мостике «Херндона» стояли вахтенный офицер лейтенант Бартоу Фарр и корреспондент Эн-ти-эф Том Вульф. Никто не проронил ни слова. Когда гул последней группы самолетов уже затихал вдали, на мостике вдруг увидели, как сверху сквозь облака флоту были посланы световые сигналы. Азбукой Морзе медленными вспышками была написана латинская буква «V» – Виктория, Победа.

Часть вторая

Ночь

Глава 1

Лунный свет заполнил спальню. Мадам Анжела Л евро, шестидесятилетняя учительница в деревне Сен-Мер-Эглиз, медленно открыла глаза. На противоположной от кровати стене она увидела мерцающие огни. Мадам Л евро от неожиданности села на кровати. Огни медленно сползали по стене.

Когда она полностью очнулась от сна, то поняла, что видит отражение в зеркале, которое стояло на туалетном столике напротив кровати. Одновременно она услышала отдаленный гул самолетов, приглушенные звуки взрывов и стакатто зенитных орудий. Она быстро подошла к окну.

Вдали, где был берег моря, видны были отраженные облаками всполохи. На расстоянии цвета изменялись, и цвет трассирующих пуль казался то оранжевым, то зеленым, то желтым. Мадам Левро показалось, что опять бомбят Шербур, лежащий в 27 милях от ее дома. Сейчас она была рада, что живет в маленькой тихой Сен-Мер-Эглиз.

Учительница надела тапочки и халат и, миновав кухню, вышла через заднюю дверь в сад. В саду было тихо. Огни вспышек и лунный свет освещали его как днем. Лежащие по соседству поля и делящие их перелески были тихи и спокойны. Она не успела сделать нескольких шагов, как услышала звук приближающихся самолетов, который становился все громче. Все зенитки в ближайшей округе открыли огонь. Мадам Левро страшно испугалась и метнулась под защиту деревьев. Самолеты налетели мгновенно. Летели они очень низко. Рев моторов и стрельба зениток оглушили мадам Л евро. Через мгновение самолеты скрылись и зенитный огонь прекратился. Наступила тишина, как будто ничего не произошло.

Не прошло и минуты, как откуда-то сверху послышался странный звук, похожий на хлопки сохнущего на ветру белья. Она подняла голову и увидела парашют, который медленно опускался на ее сад. Под парашютом болталось что-то массивное. На мгновение луна спряталась за тучи, и в это время рядовой Роберт Мерфи[17] из 82-й американской дивизии приземлился вверх ногами в 20 ярдах от едва не потерявшей сознание французской учительницы. Мерфи был одним из десантников передового отряда.

Восемнадцатилетний парашютист достал нож и обрезал стропы. После этого, подхватив большой мешок, вскочил на ноги. Тут он увидел мадам Левро. Они долго молча смотрели друг на друга. Вид парашютиста был страшен. Учительницу особенно пугали его длинная худая фигура и измазанное краской лицо. Видя, что немолодая женщина так напугана, что не может двинуться с места, странный пришелец приложил палец к губам, давая понять, что не нужно поднимать шума, и быстро исчез. С мадам Левро тут же спало оцепенение, и она, приподняв полы халата, бросилась обратно в дом. Она видела одного из первых американцев, ступивших на землю Нормандии. Было ноль часов пятнадцать минут 6 июня 1944 года.

Парашютисты передового отряда иногда прыгали с высоты всего 300 футов. Задачей этого отряда, состоявшего только из добровольцев, было обозначить зоны приземления на площади 50 квадратных миль вдоль берега Шербурского полуострова до плацдарма «Юта» для 101-й и 82-й дивизий. Они прошли подготовку в специальной школе под началом бригадного генерала Джеймса Гевина по прозвищу Прыгающий Джим, который учил их: «Когда приземлитесь в Нормандии, у вас будет один друг – Господь». Им нужно было действовать скрытно и быстро, от этого зависел успех их миссии.

Но трудности у первых парашютистов начались с самого начала. Они вызвали переполох. Их «дакоты» летели над позициями немцев так быстро, что немцы сначала решили, что это истребители. Зенитки открыли беспорядочный огонь вслепую. Небо было разукрашено трассирующими пулями, зенитки стреляли шрапнелью. По воспоминаниям сержанта Чарльза Асея из 101-й дивизии, он видел под собой гирлянды разноцветных огней, которые напомнили ему «праздничный фейерверк, который был очень красив».

В самолет, на котором летел рядовой Делберт Джонс, перед самым его прыжком попал снаряд, который прошил фюзеляж насквозь, не причинив большого вреда машине, но всего в дюйме от самого Джонса. Когда рядовой Адриан Досс, нагруженный сотней фунтов снаряжения, летел вниз, он с ужасом наблюдал за трассирующими пулями, которые пролетали рядом с ним. Некоторые пули пробивали шелк парашюта, и он ощущал это по натяжению строп. Одна из очередей пробила мешок со снаряжением, который болтался перед ним. Невероятно, но ни одна пуля не задела его, зато в мешке получилась такая дыра, что он удивился, почему из него все не вывалилось.

Огонь с земли был таким сильным, что многие «дакоты» сбились с курса. Только 38 из 120 парашютистов приземлились точно в заданном месте. Остальные почувствовали под собой землю иногда в нескольких милях от цели. Они приземлялись на деревья, в болота, на крыши. Большинство из парашютистов передового отряда были далеко не новички, но и они растерялись, не могли сориентироваться на местности. Поля были меньше, деревья выше, а дороги уже тех, которые они столько месяцев изучали на макетах. В первые моменты некоторые дезориентированные десантники делали глупые, а порой и опасные вещи. Фредерик Вильгельм, приземлившись не в намеченном месте, почти лишился рассудка. Он зажег большой сигнальный фонарь с намерением проверить, работает он или нет. Он работал. Все вокруг Вильгельма осветилось так ярко, что он испугался больше, чем если бы немцы открыли по нему огонь. Капитан Фрэнк Лиллиман из 101-й дивизии чуть не сбежал со своей позиции. Он приземлился на пастбище, и на него двинулся бык. В темноте капитан сразу не разобрался и чуть не застрелил животное. Лиллиман понял, кто перед ним, когда бык замычал.

Парашютисты иногда пугали не только местных жителей и самих себя, но и немцев. Два десантника приземлились почти прямо на командный пункт капитана Эрнста Дюринга из 352-й дивизии. Капитан командовал подразделением тяжелых пулеметов. Его разбудили рев летящих низко самолетов и стрельба зениток. Он вскочил с постели и оделся так быстро, что обулся не на ту ногу (этого он не замечал до самого конца дня «D»). На улице капитан увидел на некотором расстоянии силуэты двух фигур. Он окликнул их, но не получил ответа. Капитан дал по ним очередь из автомата. Ответного огня не последовало. Тренированные парашютисты просто растворились в темноте. Дюринг побежал к телефону, вызвал командира батальона и закричал в трубку:

– Парашютисты! Парашютисты!

Другим парашютистам повезло меньше. Из сада рядовой Роберт Мерфи направился к своей зоне, которая находилась к северу от Сен-Мер-Эглиз. Он тащил тяжелый мешок, в котором находилась портативная радарная установка. Внезапно справа от себя он услышал короткую автоматную очередь. Позже он узнал, что в этот момент был убит его приятель рядовой Леонард Деворчак, который клятвенно обещал: «Я буду получать по медали каждый день, чтобы доказать, что я могу это сделать». Возможно, это был первый американец, отдавший жизнь в день «D».

По всей территории, где приземлились парашютисты, они, как и Мерфи, искали свои зоны. Осторожно передвигаясь от перелеска к перелеску, эти страшноватые на вид люди, одетые в комбинезоны, нагруженные оружием, минами, специальными фонарями, радарными установками и флюоресцентными щитами, отыскивали места, где им надлежало соединиться. На это у них было не больше часа, потому что выброска основного десанта была назначена на час тридцать.

В 50 милях от передового отряда на востоке Нормандии шесть транспортных самолетов и шесть бомбардировщиков, тянущих планеры, пересекли береговую линию. Перед ними все небо простреливалось огнем зениток. В маленькой деревне Ранвилль, лежащей в нескольких милях от Кана, одиннадцатилетний Алан Дуа тоже видел разрывы зенитных снарядов. Стрельба разбудила его и его мать, мадам Дуа. Мальчик смотрел на калейдоскопические огни, которые отражали латунные шары на спинке кровати. Алан стал будить свою бабушку, мадам Матильду Дуа, которая спала вместе с ним: «Вставай, бабушка, вставай. Кажется, что-то случилось». В это время в комнату вбежал отец Алана. «Быстро одевайтесь, – приказал он, – кажется, это что-то серьезное». Из окна отец и сын видели, как над полями к ним приближались самолеты. Пока Рене наблюдал за ними, он отметил, что самолеты не издают звук. Вдруг до него дошло, что это за машины. «Бог мой, – вскричал он, – да это же планеры!»

Похожие на гигантских летучих мышей шесть планеров бесшумно снижались. Сразу после прохождения береговой линии в 5 милях от Ранвилля они отделились от тянувших их самолетов на высоте около 500 футов. Теперь они летели параллельно двум блестевшим в лунном свете водным артериям – Каннскому каналу и реке Орн. Через них проходили два моста, пересекавшие реку и канал между деревнями Ранвилль и Бенувилль. Мосты усиленно охранялись и были целью небольшого отряда добровольцев из 6-й британской воздушно-десантной дивизии. Их миссия состояла в том, чтобы захватить мосты. Если мосты окажутся в руках союзников, то будет перерезана линия снабжения немецких войск, проходящая с востока на запад, и предотвращена переброска подкрепления, особенно бронетанковых частей, на фланг фронта вторжения британских и канадских войск. Но поскольку мосты будут необходимы союзникам при развитии наступления, их необходимо было захватить одновременно и не дать возможности немцам взорвать их. Было решено, что это может сделать только внезапный воздушный десант. Решение было очень рискованным. Люди, сидевшие в кабинах, затаив дыхание и взявшись за руки, ждали, когда их плавно летящие в лунной ночи планеры врежутся в землю рядом с мостами.

Рядовой Билл Грей, сидевший в одной из трех машин, снижающихся в направлении моста через Каннский канал, закрыл глаза и приготовился к удару. Стояла зловещая тишина. Единственный звук, который был слышен, был звук удаляющегося самолета. Рядом с люком сидел командир отряда майор Джон Ховард, готовый в любую секунду его открыть. Грей вспоминал, что его командир взвода лейтенант Бротеридж по прозвищу Дэнни произнес: «Приехали, ребята». Затем последовал удар, от которого планер едва полностью не развалился. Шасси отскочили, кабина затрещала, и части каркаса стали отваливаться. Планер потащило по земле, бросая из стороны в сторону, как лишенный управления автомобиль, из-под остатков конструкции шасси во все стороны летели искры. Сделав последнее неловкое движение, раненый планер остановился. Как потом вспоминал Грей, «нос планера порвал колючую проволоку и почти «въехал» на мост.

Кто-то дал команду: «Давай, ребята». Десантники стали выбираться из машины кто через люк, кто через дыру в носу. Почти сразу за первым планером с такими же повреждениями приземлились два остальных. Началась атака моста. Немцы были напуганы и дезорганизованы. В их траншеи и блиндажи полетели гранаты. Некоторые из них спали прямо у орудий и, ослепленные разрывами гранат, были расстреляны из автоматов. Те, кто успел прийти в себя, хватали винтовки и автоматы, открывали беспорядочную стрельбу по темным фигурам, появившимся неизвестно откуда.

Пока главные силы отряда закреплялись на мосту, Грей и около сорока человек под командованием лейтенанта Бротериджа пошли вдоль берега с целью организовать захват предмостного плацдарма. На половине пути Грей вдруг увидел немецкого часового, у которого в правой руке была ракетница – он собирался подать сигнал. Недолго раздумывая Грей выстрелил от бедра, но было поздно: падая, часовой успел выпустить ракету, которая пролетела в ночном небе по большой дуге. Сигнал был послан немецкому подразделению, которое охраняло мост через реку Орн, находившийся в нескольких сотнях ярдов от канала. Но выпущенная ракета уже не могла помочь. Мост через Орн был захвачен. В его захвате участвовали только десантники, прилетевшие на двух планерах. Третий планер по ошибке приземлился у другого моста. Оба моста были захвачены практически одновременно. Позже выяснилось, что охрана мостов не могла взорвать их. Осматривая мосты, британские саперы обнаружили, что места под взрывчатку были подготовлены, но взрывчатка не была заложена. Ее обнаружили в одном из домов, расположенных неподалеку.

После боя наступила тишина. Девятнадцатилетний Грей чувствовал себя гордым от того, что участвовал в успешной операции. Его беспокоило, что он нигде не видит своего командира взвода, который повел их в атаку через мост. Как выяснилось, без жертв не обошлось. Грей нашел лейтенанта, которому было двадцать восемь лет, лежащим у входа в кафе, которое находилось недалеко от моста. «Пуля попала ему в горло, – вспоминал Грей, – и его задело разрывом дымовой фосфорной гранаты; когда я увидел его, комбинезон на нем еще дымился».

Рядом с мостом в блиндаже капрал Эдвард Таппенден посылал в эфир сигнал об успешном завершении операции. Он все время повторял в трубку миниатюрного передатчика: «Ветчина и варенье… Ветчина и варенье…» Первое сражение дня «D» закончилось. Продолжалось оно не более пятнадцати минут. Майор Ховард и 150 его подчиненных внедрились в тыл противника, перерезали линию снабжения и готовились удерживать жизненно важные мосты.

Они уже твердо знали, где находятся, чего нельзя было сказать о большинстве из 60 британских парашютистов, выпрыгнувших из легких бомбардировщиков в ноль двадцать, почти одновременно с приземлением планеров Ховарда.

Этим первым десантникам выпала одна из самых тяжелых миссий дня «D». В качестве авангарда 6-й британской воздушно-десантной дивизии ее добровольцы шагнули в неизвестность, чтобы отметить с помощью радаров, огней и других средств три зоны выброски основного десанта к западу от реки Орн. Эти зоны лежали в прямоугольнике площадью около 20 квадратных миль и находились недалеко от трех небольших деревень: Варревилль, лежащей менее чем в трех милях от берега; Ранвилль, стоящей рядом с мостами, которые захватил отряд майора Ховарда, и Туффервилль, находящейся в 5 милях от восточной окраины Кана. В ноль пятьдесят в эти зоны должны были начать приземляться основные силы десанта. У первых парашютистов оставалось всего тридцать минут, чтобы подготовить зоны.

На учениях в Англии даже в дневное время отметить зоны за полчаса было нелегкой задачей. Но ночью на территории, оккупированной противником, задача была не только сверхсложной, но и опасной. Как и их американские товарищи, находившиеся в 50 милях от них, передовой отряд британских парашютистов столкнулся с серьезными проблемами. Их тоже разбросало по большой территории, а приземление было еще более хаотичным.

Началось с погоды. Внезапно налетел ветер (с этим американским парашютистам столкнуться не пришлось), а земля местами была подернута легкой пеленой тумана. Бомбардировщики, которые доставляли парашютистов, натолкнулись на мощную стену огня зениток. Пилоты инстинктивно стали выполнять спасательные маневры и в результате далеко перелетали за цели или не отыскивали их. Некоторым пилотам приходилось делать по три круга над местом десантирования, прежде чем все парашютисты могли покинуть самолет. Один самолет летал взад-вперед под уничтожающим огнем зениток в течение жутких четырнадцати минут, прежде чем «избавился» от десантников. Большинство парашютистов приземлились далеко от намеченной цели.

Подразделения, направленные в район деревни Варревилль, приземлились достаточно точно, но вскоре обнаружилось, что все оборудование разбилось при приземлении или улетело в неизвестном направлении. Из тех десантников, которые должны были приземлиться в районе деревни Ранвилль, ни один не приземлился в заданном районе – всех унесло и рассеяло на много миль окрест. Больше всего не повезло подразделению, которое должно было приземлиться в районе деревни Туффервилль. Две группы по десять человек должны были отметить зону огнями, образующими букву «К». Но одна из групп приземлилась в районе деревни Ранвилль и ошибочно зажгла сигнал.

Вторая группа также не попала в заданное место. Из десяти человек только четыре благополучно приземлились. Одним из них был рядовой Джеймс Моррисей, который с ужасом и безнадежностью наблюдал, как сильный порыв ветра уносит шестерых его товарищей на восток в направлении затопленной долины реки, блестевшей в лунном свете. Моррисей больше не видел их.

Сам Моррисей и еще трое десантников приземлились рядом с деревней Туффервилль. Они достаточно быстро нашли друг друга, и капрал Патрик О'Салливан пошел на разведку. Через несколько минут он был убит выстрелом, сделанным на границе зоны, которую им предстояло отметить. Моррисею с оставшимися в живых двумя десантниками осталось только отметить огнями пшеничное поле, на котором они приземлились.

В первые минуты после приземления нескольким десантникам пришлось столкнуться с противником. Кое-где они попадали на часовых, которые открывали по ним огонь, и некоторые из парашютистов погибли. Но чаще на земле парашютистов окружала зловещая тишина. Они ожидали встретить сильное сопротивление немцев, но вокруг них все было спокойно. Более того, было так спокойно, что парашютисты часто пугали самих себя, когда принимали друг друга за противника, блуждая по полям и лесам, чтобы встретиться со своими.

Пробираясь в нормандской ночи мимо спящих фермерских домов и окраин деревень, парашютисты передового отряда пытались отыскать места, где им предстояло организовать сигнализацию. Первой их задачей было определить, где они в данный момент находятся. Те, кому повезло приземлиться в нужном месте, без особого труда узнавали ориентиры, которые изучали во время подготовки в Англии. Другие, приземлившиеся в незаданном месте, пытались сориентироваться с помощью карты и компаса. Один из командиров первой группы капитан Энтони Виндрам решил проблему так, как ее может решить автомобилист, попавший ночью не на ту дорогу. Капитан нашел и осветил дорожный указатель, а затем с помощью карты определил, что он находится всего в нескольких милях от места сбора отряда.

Но некоторые парашютисты оказались в безнадежном положении. Двое из них приземлились прямо на лужайку перед зданием штаба генерал-майора Йозефа Рейхерта – командира 711-й дивизии. Генерал играл в карты, когда услышал рев пролетающих самолетов. Игроки бросили карты и выбежали на веранду как раз тогда, когда парашютисты приземлились. Трудно сказать, кто был больше поражен, генерал или десантники. Начальник дивизионной разведки разоружил парашютистов и привел на веранду. Изумленный Рейхерт смог только сказать: «Откуда вы?» Один из парашютистов не без апломба ответил: «Извини, старик, у нас произошла авария, и нам пришлось покинуть самолет».

Их увели на допрос, но 570 американских и британских парашютистов передового отряда обеспечили высадку основных сил десанта в день «D».

На границах зон приземления загорались сигнальные огни.

Глава 2

– Что случилось? – вопил в трубку майор Вернер Пласкат. Он еще не совсем проснулся и был в нижнем белье. Его разбудил рев самолетов и огонь зениток. Инстинкт подсказывал ему, что это не обычный налет. Два года горького опыта на полях Советского Союза научили майора больше полагаться на свой инстинкт.

Подполковник Окер, полковой командир Пласката, был раздосадован звонком.

– Мой дорогой Пласкат, – холодно ответил подполковник, – мы еще сами не знаем, в чем дело; дадим вам знать, когда что-нибудь прояснится.

Последовал громкий треск, когда Окер бросил трубку.

Ответ не удовлетворил Пласката. На протяжении последних двадцати минут самолеты сбрасывали бомбы на востоке и западе. На участке побережья, находившемся в ведении Пласката, все было спокойно. Из своего штаба, находившегося в Этрехеме в 4 милях от берега, он командовал четырьмя батареями 352-й дивизии – у него было двадцать орудий. Они наполовину простреливали плацдарм «Омаха».

Пласкат чувствовал беспокойство. Он решил позвонить через голову начальства начальнику разведки дивизии майору Блоку.

– Возможно, очередной налет, – ответил Блок, – пока еще неясно.

Пласкат положил трубку и подумал про себя, не слишком ли он торопится. В конце концов, тревоги не объявляли. После недель постоянных объявлений и отмен тревоги это была одна из немногих ночей, когда его солдаты могли спокойно отдохнуть.

Теперь Пласкат полностью отошел ото сна. Некоторое время он сидел на краю походной кровати. У его ног спокойно лежала немецкая овчарка. В доме, где он находился, все было спокойно, но в отдалении Пласкат слышал звук самолетов.

Внезапно зазвонил полевой телефон. Пласкат схватил трубку.

– Есть информация, что на полуострове обнаружены парашютисты, – произнес спокойный голос подполковника Окера, – поднимите своих людей, а сами отправляйтесь на берег. Это может быть вторжение.

Через несколько минут Пласкат в сопровождении капитана Лудца Вилкенинга, командира 2-й батареи, и лейтенанта Фрица Зеена выехал в направлении командного пункта – бункера, построенного в высоком обрыве берега недалеко от деревни Сент-Онорин. С ними поехал и Харас. В «фольксвагене» было тесно, и Пласкат вспоминал потом, что в пути никто не проронил ни слова. Его самого больше всего волновал один вопрос. Боекомплекта у его батарей хватит только на сутки. Несколькими днями раньше генерал Маркс, командир 84-го корпуса, который инспектировал батарею, на вопрос Пласката о том, что будет, если вторжение произойдет именно здесь, дал ответ: «У вас будет больше снарядов, чем вы сможете расстрелять».

Проехав через ряд ограждений, они достигли деревни. С собакой на поводке и в сопровождении спутников Пласкат поднялся по узкой дорожке, окаймленной с обеих сторон рядами колючей проволоки, к вершине обрыва, где был спрятан вход на командный пункт. Немного не дойдя до вершины обрыва, майор спрыгнул в узкую траншею, которая вела к входу на пункт. Спустившись по бетонным ступеням и пройдя по извилистому тоннелю, они вошли в помещение, в котором находились три человека.

Пласкат быстро подошел к мощному артиллерийскому биноклю, установленному у одной из двух амбразур. Лучшего наблюдательного поста невозможно было представить: он возвышался более чем на 100 футов над плацдармом «Омаха», на середине места, которое вскоре получит название «Нормандские пляжи». В ясную погоду из бункера можно было просматривать весь залив Сены от оконечности Шербурского полуострова слева до Гавра и даже дальше.

И сейчас в лунном свете перед Пласкатом открылся замечательный вид. Медленно перемещая бинокль, он осмотрел залив. Был легкий туман. Черные тучи иногда расходились, и луна освещала поверхность воды. Не было видно огней. Не слышно подозрительных звуков. Пласкат несколько раз осмотрел залив, но кораблей не обнаружил.

Пласкат отошел от прибора.

– Там все чисто, – сказал он, обращаясь к лейтенанту Зеену. Затем соединился с командиром полка.

– Я собираюсь остаться тут, – сказал он Океру, – может быть, это ложная тревога, но может что-то начаться.

К этому времени на различные командные пункты частей 5-й армии по всей Нормандии продолжали сходиться противоречивые данные. Офицеры во всех штабах пытались оценить обстановку. У них были отрывочные свидетельства о том, что где-то были замечены темные фигуры; выстрелы слышали в другом месте; в одном квадрате видели висящий на ветках парашют. Это признаки чего? Было выброшено только 570 десантников, но этого было достаточно, чтобы посеять самые плохие сомнения.

Рапорты были фрагментарны, их источники разбросаны, и даже бывалые солдаты относились к получаемой информации скептически. Сколько человек приземлилось – два или двести? Может быть, это диверсанты, которые должны организовать подрывы? Или это действия французского подполья? Никто ни в чем не был уверен. Не составлял исключения и генерал Ричерт, командир 711-й дивизии, который сам столкнулся с парашютистами. Он решил, что это был рейд десантников на его штаб. Он так и доложил в рапорте своему командиру корпуса. Когда позже эта информация дошла до штаба 15-й армии, там записали в журнале: «О деталях не сообщалось».

За последнее время было столько ложных тревог, что каждый старался не высовываться. Ротный командир, как правило, должен был дважды подумать, прежде чем рапортовать командиру батальона. Обычно ротный посылал патрули, чтобы все проверить и перепроверить. Батальонный командир действовал еще более осторожно, прежде чем доложить полковому командованию. То, что реально стало известно в немецких штабах к началу дня «D», не привело к тому, чтобы кто-то отважился объявить тревогу, которая могла оказаться ложной. А часы уже отсчитывали минуты.

С Шербурского полуострова два генерала уже отбыли для участия в штабных учениях в Ренн. Третий, генерал-майор Вильгельм Фалле – командир 91-й воздушно-десантной дивизии, собирался в дорогу. Несмотря на запрет, исходящий из 7-й армии, не покидать места службы до утра, генерал не понимал, как он сможет принять участие в играх с «парашютистами», если не выедет до рассвета. Его решение стоило ему жизни.

В штабе 7-й армии в Ле-Мане ее командующий генерал-полковник Фридрих Долман уже давно спал. Предварительно он, в связи с погодными условиями, отменил тревогу, запланированную именно на эту ночь. Накануне он сильно устал и решил лечь спать пораньше. Его начальник штаба деловой и добросовестный генерал-майор Макс Пемсель тоже собирался лечь спать.

В Сен-Ло в штабе 84-го корпуса, в следующем по уровню за штабом армии, все было готово, чтобы отметить день рождения генерала Эрика Маркса. Начальник разведки майор Фридрих Хайн уже заготовил «Шабли». План состоял в том, чтобы Хайн, начальник штаба подполковник Фридрих фон Кригерн и несколько других старших офицеров вошли в кабинет Маркса в ту минуту, когда часы на церкви в Сен-Ло пробьют полночь (в час ночи по британскому летнему времени). Все гадали, как мрачный одноногий Маркс (он потерял ногу на русском фронте) отреагирует на подготовленный ими сюрприз. Генерала считали одним из самых лучших генералов во всей Нормандии, но он не очень любил всякого рода торжества и парады. Но план, каким бы наивным он ни казался, нужно было исполнить. Они собирались войти к имениннику, когда услышали выстрелы стоящей рядом зенитной батареи. Офицеры выбежали из помещения в тот момент, когда объятый пламенем бомбардировщик союзников по спирали падал на землю. Они услышали громкие крики зенитчиков: «Мы подбили его… Мы сбили его!» Сам генерал оставался в своем кабинете.

Когда церковные часы начали бить двенадцать, группа с вином и бокалами по-военному чинно и немного робко вошла в комнату. Возникла непродолжительная пауза, пока Маркс смотрел на вошедших сквозь очки. «Его искусственная нога скрипнула, – вспоминал позже Хайн, – когда он поднялся, чтобы приветствовать нас». Сделав дружеский жест рукой, генерал разрядил обстановку. Вино открыли, разлили по бокалам и выпили за здоровье Маркса. Они не знали, что в 40 милях от них 4255 британских парашютистов скоро начнут приземляться на землю Франции.

Глава 3

Над освещенными луной полями Нормандии прокатились резкие звуки английского охотничьего рожка. Звуки были отрывистые, немелодичные. Рожок звучал снова и снова. В направлении звуков по полям, лесам, канавам и болотам двигались десятки одетых в камуфляж, обвешанных оружием и другим снаряжением темных фигур. Зазвучали другие рожки. Потом заиграла труба. Для сотен солдат 6-й британской воздушно-десантной дивизии это была увертюра к началу сражения.

Какофония звучала со стороны деревни Ранвилль. Голоса рожков и труб были сигналами сбора для двух батальонов 5-й парашютной бригады. В задачу одного из батальонов входило соединиться с отрядом майора Ховарда и оказать ему помощь в удержании захваченных мостов. В задачу второго входил захват и удержание деревни Ранвилль на восточных подступах к мостам. Никогда раньше командирам парашютных подразделений не приходилось собирать своих людей таким странным способом. Но 6-й дивизии нужно было торопиться. Первые волны главного десанта должны будут начать высадку на пять плацдармов между шестью тридцатью и семью тридцатью утра. У «Красных дьяволов» в распоряжении было только пять с половиной часов, чтобы закрепить достигнутые успехи и обеспечить левый фланг фронта вторжения союзников.

Дивизия имела много разных задач, которые предстояло выполнить синхронно. Парашютистам нужно было овладеть высотами к северо-востоку от Кана, удержать переправы через реку Орн и Канский канал, разрушить пять мостов через реку Дув, чтобы не допустить подхода подкреплений противника, особенно бронетанковых частей.

Но у легковооруженных парашютистов не было достаточно огневых средств, чтобы отразить концентрированную атаку сухопутных войск. Успех действий десантников зависел от того, как быстро им будут доставлены противотанковые пушки и бронебойные снаряды. Вес этого вооружения достаточно большой, и был единственный способ доставить его в Нормандию – на планерах. В три тридцать целый флот из 69 планеров с личным составом, пушками, автомобилями и разным вооружением должен был появиться в небе Нормандии.

Их приземление представляло колоссальную проблему. Планеры имели огромные размеры – каждый из них больше, чем самолет «DC-3». А четыре планера имели такие размеры и грузоподъемность, что могли нести даже легкие танки. Чтобы благополучно принять 69 планеров, парашютистам нужно было в первую очередь обеспечить охрану зон приземления против атак противника. Затем они должны были очистить поля от установленных на них препятствий. Необходимо было также провести разминирование мест посадки и прилегающей территории. Эту работу предстояло выполнить в темноте всего за два с половиной часа. Подготовленные посадочные площадки будут использовать вечером для посадки второго флота планеров.

У дивизии была еще одна очень важная задача. Необходимо было уничтожить батарею из четырех тяжелых орудий, установленную недалеко от Мервилля. Разведка союзников рассматривала эту батарею как сильное средство, способное значительно осложнить высадку морского десанта на плацдарм «Шпага». Вывести из строя батарею нужно было к пяти часам.

Для выполнения этой миссии 4255 парашютистов из 3-й и 5-й бригад выпрыгнули из своих самолетов над Нормандией. Они приземлились на огромном пространстве из-за навигационных неточностей, связанных с зенитным огнем; по причине плохо отмеченных зон приземления; иногда их уносило сильным ветром. Многие из них приземлились успешно, но сотни парашютистов приземлились в местах, отстоящих от запланированных зон приземления на расстоянии от 5 до 35 миль.

Из двух бригад 5-й повезло больше. Большинство личного состава приземлилось недалеко от Ранвилля. Но даже при таком «удачном» приземлении прошло больше часа, прежде чем командирам удалось собрать половину десантников, а десятки других были на пути к местам сбора, ведомые звуками рожков.

Рядовой Раймонд Баттен из 13-го батальона слышал рожки, но был не в состоянии двинуться навстречу звукам. При приземлении он прошел сквозь кроны толстых деревьев, и теперь беспомощно раскачивался на стропах парашюта в 15 футах от земли. В лесу было тихо, но вдалеке Баттен слышал длинные автоматные очереди, гул самолетов и стрельбу зениток. Когда Баттен достал нож, чтобы обрезать стропы, рядом раздалась очередь из «шмайссера». Минуту спустя внизу раздался шум, и кто-то медленно стал подходить к Баттену. Баттен потерял свою автоматическую винтовку при приземлении, а пистолета у него не было. Он висел, не зная, кто идет к нему, немец или свой брат парашютист. «Не знаю, кто подошел и посмотрел вверх на меня, – вспоминал Баттен, – я мог только замереть; он решил, что я мертвый, и пошел дальше».

Баттен спрыгнул с дерева и поспешил на зов рожков. Но на этом его приключения не закончились. На опушке леса он обнаружил тело молодого парашютиста, у которого не раскрылся парашют. Потом, когда он выбрался на дорогу, мимо него прошел десантник, который кричал: «Они убили командира… Они убили командира!» Наконец, Баттен соединился с группой, идущей к месту сбора. Рядом с ним шел солдат, находившийся в состоянии шока. Он двигался, уставясь бессмысленным взглядом под ноги, и не понимал, что его винтовка, которую он крепко зажал в руке, была изогнута почти пополам.

Подобных случаев было немало. Многие были шокированы картинами реальной войны. Капрал Харольд Тайт из 8-го батальона видел подбитый транспортный самолет. Он пролетел со страшным грохотом над головой Тайта и взорвался в миле от него. Тайт не знал, успели ли парашютисты выброситься.

Рядовой Персивал Лиггинз из 1-го канадского батальона тоже видел горящий самолет. «Двигатели работали, из него что-то сыпалось во все стороны, – вспоминал Лиггинз, – казалось, он летит прямо на меня. От ужаса я не мог двинуться с места. Он врезался носом в землю недалеко от меня. Я и другие побежали к самолету, чтобы кого-нибудь спасти, но в это время он взорвался».

Для двадцатилетнего рядового Колина Пауэлла из 12-го батальона звуки войны начались со стонов в ночи. Он склонился над тяжело раненным ирландцем, который тихо попросил его: «Слушай, пристрели меня, пожалуйста». Пауэлл не решился на это, а устроил раненого поудобнее и обещал прислать помощь.

Для многих в первые минуты жизнь зависела от их собственных способностей. Лейтенант Ричард Хилборн из 1-го канадского батальона вспоминал, как он приземлился на теплицу. Раздался звон разбитого стекла, но Хилборн успел выскочить из-под падавшей на него стеклянной крыши. Другой десантник попал прямо в колодец. Ему удалось выкарабкаться, и он прибыл к месту сбора, как будто ничего не случилось.

Повсеместно люди сами выходили из непредвиденных ситуаций. В большинстве случаев их обстоятельства были сложны и в дневное время. Но ночью на вражеской территории они усугублялись страхом и воображением. Так было с рядовым Годфри Мэдисоном. Он спешил на звуки горна, когда споткнулся и налетел на заграждение из колючей проволоки. Вес его снаряжения составлял 125 фунтов, включая четыре десятифунтовые мины. Он так запутался, что не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. «Я начал паниковать, – вспоминал он, – было очень темно, мне казалось, что меня немедленно изрешетят пулями». Некоторое время он не двигался, ждал и слушал. Поняв, что не наделал шума, Мэдисон начал, превозмогая боль, освобождаться. Ему показалось, что прошли часы, прежде чем он смог освободить одну руку, снять с пояса кусачки и перерезать проволоку. Через несколько минут он был уже далеко от того места и спешил к месту сбора.

Почти в это же время майор Дональд Вилкинз из 1-го канадского батальона пробирался мимо сооружения, которое принял за небольшую фабрику. Неожиданно он увидел на лужайке группу людей. Он инстинктивно бросился на землю. Темные фигуры стояли неподвижно. Вилкинз долго смотрел на них, потом встал и приблизился к ним. Его подозрения подтвердились: это была группа садовых статуй.

Сержанту из того же подразделения пришлось испытать нечто подобное, но фигуры были живыми. Рядовой Генри Черчилль, который сидел в кювете, видел, как сержант приземлился по колено в воду, скинул с себя парашют и растерянно смотрел на две фигуры, приближавшиеся к нему. «Сержант ждал, – вспоминал Черчилль, – он не мог решить, немцы это или британцы». Двое приблизились, и по голосам стало ясно – немцы. Сержант дал очередь, и они оба упали замертво.

Самым серьезным врагом в первые минуты и часы дня «D» были не люди, а природа. Приготовленные Роммелем противодесантные препятствия сработали хорошо. Водные пространства и болота в долине реки Дув были смертельными ловушками. Много людей из 3-й бригады бесследно пропали в этих местах. Некоторые пилоты, пролетая в густых облаках, ошибочно принимали устье реки Дув за Орн и давали команду на выброску десанта прямо на затопленные пространства и болота. Один батальон в составе 700 человек, который должен был приземлиться на площади в одну квадратную милю, был разбросан на территории в 50 квадратных миль, при этом большинство десантников попали в болота. Этому батальону надлежало выполнить самую тяжелую работу: атаковать батарею в Мервилле. Некоторым пришлось добираться до места сбора несколько дней, а иные исчезли навсегда.

Число погибших в окрестностях реки Дув никогда не будет установлено. Те, кому повезло выбраться оттуда, рассказывали, что болота пересекали илистые траншеи глубиной в 7 и шириной в 4 фута. В одиночку человек, увешанный оружием и снаряжением, преодолеть такие препятствия не мог. Вес снаряжения удваивался, так как все, что могло впитывать влагу, становилось мокрым. Тот, кто хотел спастись, должен был сбросить с себя всю экипировку. Те, кому удавалось преодолеть эти препятствия, могли утонуть в реке.

Рядовой Генри Хамберстоун из 224-й парашютной медчасти едва избежал такой гибели. Он попал в болото, не имея представления, где находится. Он ожидал, что окажется в зоне фруктовых садов к западу от Варревилля, а приземлился на восточной границе зоны высадки. Между ним и Варревиллем простирались не только болота, но и протекала река. Вся местность была покрыта туманом, и вокруг Хамберстоуна квакали лягушки. Впереди был слышен шум воды. Хамберстоун двинулся через болото вперед и вскоре достиг берега реки. Пока он искал глазами место, где можно было переправиться, увидел двух людей на противоположном берегу. Это были канадцы из 1-го батальона. «Как мне перебраться?» – спросил Хамберстоун. «Это просто», – ответил один с другого берега. Он вошел в воду, желая показать, что перейти реку несложно. «Я смотрел на него около минуты, а затем он исчез, – вспоминал Хамберстоун, – ни я, ни его товарищ не слышали ни крика, ни другого звука… Он утонул раньше, чем мы смогли что-нибудь предпринять ».

Капитан Джон Гвиннетт, капеллан 9-го батальона, тоже попал в болота. Он был совершенно один; вокруг него была тишина. Ему обязательно нужно было пробраться к своему батальону. Он знал, что при захвате батареи в Мервилле прольется много крови, и надеялся быть рядом со своими. «Страх, – говорил он, обращаясь к батальону перед посадкой в самолеты, – стучится в дверь; вера открывает ее, и оказывается, что там ничего нет». В данный момент Гвиннетт этого не помнил. Ему потребовалось семнадцать часов для того, чтобы выбраться из болот.

В это время командир 9-го батальона подполковник Теренс Отвей был в ярости. Он приземлился в нескольких милях от места сбора и понимал, что его людей разбросало на огромной площади. Пока он шел в ночи, ему встречались маленькие группы его десантников. Его мучил вопрос: неужели и планеры с оружием приземлятся так же неудачно?

Отвею были абсолютно необходимы пушки и другое оружие, чтобы успешно атаковать батарею. Ведь в Мервилле была не обычная батарея. Вокруг нее на большой площади было сооружено множество труднопреодолимых оборонительных препятствий. На пути к самой батарее, которая стояла в бетонном бункере, батальону нужно было преодолеть минные поля и противотанковые рвы, пройти сквозь полосу колючей проволоки шириной 15 футов, снова преодолеть минные поля, а затем встретиться со множеством пулеметных огневых точек. Немцы считали, что построенные ими сооружения вместе с охраной, состоящей из 200 человек, делают батарею практически неуязвимой.

Отвей так не считал. Его план захвата батареи был разработан до деталей. Он был уверен в нем на 100 процентов. По плану сначала по батарее должны были нанести бомбовый удар 100 бомбардировщиков «ланкастер» и сбросить бомбы весом по 4 тысячи фунтов. Планеры должны были доставить джипы, противотанковые орудия, огнеметы, торпеды «бангалор» (длинные, начиненные взрывчаткой трубы для создания проходов в колючей проволоке), миноискатели, минометы и даже легкие алюминиевые лестницы. Оснащенный таким оружием, Отвей собирался атаковать батарею, разбив свой отряд на одиннадцать групп. Разведывательные группы должны исследовать прилегающее пространство. Минеры должны разминировать проходы и обозначить их. Группы прорыва – с помощью торпед проделать проходы в рядах колючей проволоки. Снайперы, пулеметчики и минометчики – оборудовать позиции, чтобы прикрывать затем атакующих.

В плане Отвея был один сюрприз: одновременно с атакой батареи с земли на «вершине» у самой батареи должны приземлиться три планера с десантниками; нападение нужно произвести с воздуха и суши.

Некоторые части плана выглядели самоубийственными, но высокий риск оправдывался тем, что мервилльские орудия были способны уничтожить тысячи британцев, которым предстояло высаживаться с моря на плацдарм «Шпага». У батальона Отвея будет не более часа, чтобы вывести из строя пушки. Подполковнику сказали, что, если его миссия не станет успешной, орудия попытаются подавить морской артиллерией. Это означало, что нужно покинуть батарею к пяти тридцати утра. В это время, если от Отвея не поступит сигнал о выполнении задачи, начнется обстрел с моря.

Так все выглядело на бумаге. Но пока Отвей спешил к месту сбора, первая часть плана уже провалилась. Бомбардировка, которая была проведена в ноль тридцать, оказалась бесполезной: ни одна бомба не попала в батарею. Дальше пошло еще хуже – планеры с вооружением не появились.

Посреди «Нормандских пляжей» из наблюдательного бункера майор Вернер Пласкат смотрел на море. Он видел только белые гребни волн, но его подозрения не рассеялись. Вскоре после его прихода в бункер где-то далеко справа несколькими волнами пролетели самолеты. Пласкат решил, что их было несколько сотен. После того как самолеты пролетели, майор ждал подтверждения из полка о том, что вторжение началось. Но телефон молчал. Потом Пласкат снова слышал гул самолетов, на этот раз слева от себя. Самолеты, как ему казалось, шли с запада в сторону Шербурского полуострова. Пласкат был озадачен как никогда. Инстинктивно он припал к прибору и взглянул на море. Залив был абсолютно чист.

Глава 4

Бомбы рвались совсем близко от Сен-Мер-Эглиз. Александр Рено, мэр города и городской фармацевт, чувствовал, как земля дрожит под ногами. Ему казалось, что самолеты бомбят батареи в Сен-Марку и Сен-Мартен-де-Варревилль. Оба места находились от него всего в нескольких милях. Он очень волновался за судьбу города и людей. Все, что обитатели города могли сделать при бомбардировке, – это укрыться в щелях, вырытых в саду или в подвалах. Они не могли покинуть город из-за комендантского часа. Рено вывел свою жену Симону и троих детей в коридор, толстые бревна которого были хорошей защитой. Было час десять ночи, когда семья собралась в своем бомбоубежище. Рено точно запомнил время, потому что сразу раздался настойчивый стук в наружную дверь.

Рено пошел открывать. Путь к двери проходил через аптеку, окна которой выходили на городскую площадь. Городская площадь с растущими на ней каштанами и огромная нормандская церковь были ярко освещены. На противоположной стороне площади горела вилла Хайрона. Пламя охватило ее почти целиком.

Рено открыл дверь. Перед ним стоял начальник городской пожарной команды в блестящем бронзовом шлеме, который почти касался плеч.

– Я думаю, в него попал по ошибке один из бомбардировщиков, – сказал он, направляясь к горящему дому. – Огонь распространяется быстро. Можете пойти к коменданту и попросить отменить комендантский час? Нам нужно как можно больше людей, чтобы доставлять воду по цепочке.

Мэр побежал к немецкой комендатуре, находившейся рядом. Дежурный сержант дал разрешение. Одновременно немец вызвал солдат для охраны добровольных пожарных. Рено пошел к священнику и сказал ему, что случилось. Кюре послал церковного сторожа звонить в колокол, а сам вместе с мэром отправился по домам созывать горожан на помощь. Колокол начал звонить. Его гул разносился по всему городу. Люди стали выходить на улицу. Некоторые были в ночных рубашках или полуодетые. Скоро собралось больше сотни мужчин и женщин, которые, выстроившись в две цепочки, передавали друг другу ведра с водой. Вокруг них стояло не меньше 30 вооруженных солдат.

Во время тушения пожара к Рено подошел отец Луи Руллан и отвел его в сторону.

– Я должен сказать вам что-то очень важное, – сказал священник.

Он повел Рено к себе в дом. Там на кухне их ждала немолодая учительница мадам Анжела Левро. Она была в состоянии шока.

– Человек приземлился на мои грядки с горохом, – сказала она дрожащим голосом.

Рено разволновался, но постарался успокоить женщину:

– Не волнуйтесь; оставайтесь дома и никуда не выходите.

Потом он снова поспешил на пожар.

Пока он отсутствовал, пожар разгорелся сильнее. Искры разлетались во все стороны и достигали других строений, которые тоже начинали гореть. Для Рено это стало ночным кошмаром. Непрерывно звонящий колокол усиливал драматичность картины. В это время все услышали гул самолетов.

Звук приближался с запада – постоянно нарастающий гул. Потом стали слышны выстрелы зениток. По всему полуострову батарея за батареей включались в работу по мере нахождения целей. Все, кто был на площади, смотрели вверх, забыв о пожаре. Потом, когда гул моторов возник над ними, заговорили зенитки, стоявшие в городе. Самолеты летели сквозь стену огня с земли, почти касаясь крыльями друг друга. Огни на самолетах были включены. Они летели так низко, что люди на площади инстинктивно пригнулись, и Рено запомнил, что «самолеты отбрасывали на землю огромные тени; казалось, что красные огни горели внутри их».

Волна за волной пролетел первый гигантский воздушный флот, обеспечивший начало самой большой воздушно-десантной операции: 882 самолета с 13 тысячами десантников на борту. Это были парашютисты из 101-й и 82-й американских дивизий. Им предстояло приземлиться в шести зонах недалеко от Сен-Мер-Эглиз. Парашютисты выбрасывались группа за группой. Десяткам из тех, которые приземлились в назначенных зонах за городом, довелось слышать необычный для войны звук: звон церковного колокола. Для многих это был последний звук, который они слышали в своей жизни. Подхваченные сильным ветром, они снижались прямо в ад на городскую площадь, на пули автоматов. Лейтенант Чарльз Сантарсьеро из 506-го полка 101-й дивизии стоял в проеме двери самолета, когда он пролетал над городом. «Мы шли на высоте около 400 футов, – вспоминал лейтенант. – Я видел пожар и немцев, бегающих по площади. На земле был полный хаос. Снизу били зенитки и автоматы, и наши бедные ребята попадали под огонь, не долетев до земли».

Сразу после того, как рядовой Джон Стил из 505-го полка покинул самолет, он увидел, что приземлится не в назначенной зоне, его несет ветром прямо на центр города, который объят пламенем. Он увидел немецких солдат и горожан, мечущихся по площади. Стилу показалось, что большинство из них смотрят на него. Тут его чем-то ударило «похожим на острый нож». Пуля раздробила ему ступню. Потом Стил увидел, что его несет прямо на колокольню. Он пытался, раскачиваясь, изменить направление полета, но это ему не удалось.

Эрнст Бланчард находился выше Стила. Он слышал звон колокола и пули, пролетавшие мимо него. Потом он с ужасом увидел рядом с собой человека на парашюте, «разорванного в клочья». Очевидно, он стал жертвой взрывчатки, которая была у него.

Бланчард начал раскачиваться, пытаясь приземлиться дальше от площади. Но было слишком поздно. Он, с треском ломая ветки, приземлился на дерево. Вокруг него десантников расстреливали из пулемета. Раздавались крики и стоны, которые ему никогда не забыть. Когда пулеметный огонь начал приближаться к Бланчарду, он срезал ремни, спрыгнул с дерева и побежал, не заметив того, что в панике отрезал себе палец.

Немцам показалось, что город был объектом атаки парашютистов, а местным жителям – что они оказались в самой гуще сражения. В действительности около 30 американцев опустились на город, из них не более 20 – на центральную площадь. Но этого было достаточно, чтобы вызвать панику среди солдат гарнизона, насчитывавшего около 100 человек. Рено показалось, что некоторые солдаты, прибывшие для подкрепления, при виде пожара и крови буквально лишились рассудка.

В 20 ярдах от того места, где стоял мэр, на дерево упал парашютист. Его сразу заметили. Как запомнил Рено, «с полдюжины немцев разрядили в него магазины своих автоматов, и парень болтался на дереве вниз головой с открытыми глазами».

Поглощенные видом бойни, разыгравшейся на площади, люди не замечали, что над ними продолжали лететь самолеты. Тысячи парашютистов выбрасывались в зоны 82-й дивизии, расположенные к северо-западу от города, и зоны 101-й к востоку – между Сен-Мер-Эглиз и плацдармом «Юта». Но, как и первые парашютисты, некоторые из них тоже попадали на смертоносную площадь. Двое из них со всем снаряжением, с гранатами и пластиковой взрывчаткой упали прямо в горящий дом. Послышались короткие крики, потом взрывы.

Среди этого кошмара и паники один человек упорно цеплялся за жизнь. Рядовой Стил висел на стропах прямо под крышей церкви. Его парашют обернулся вокруг звонницы. Он слышал вопли и крики. Видел немцев и американцев, стреляющих друг в друга на площади и прилегающих улицах. С ужасом смотрел, как выпущенные из пулемета трассирующие пули пролетают рядом с ним. Стил попытался обрезать ремни, но нож выскользнул из руки и упал на площадь. Он понял, что у него есть последняя надежда: притвориться мертвым. На крыше в нескольких ярдах от Стила стрелял пулемет. Немец стрелял по всем направлениям, но почему-то не в него. Он притворялся так хорошо, что лейтенант Виллард Янг из 82-й дивизии, который в это время пробегал внизу, ясно запомнил «мертвого парашютиста, болтающегося под колокольней». Он провисел так больше двух часов, пока немцы не сняли его. От шока и боли в раздробленной ступне он ничего не помнил. Не помнил звона колокола, который был в нескольких футах от него.

События в городе были прелюдией к главным действиям американского десанта. Но в общей схеме событий это кровавое столкновение было случайным. Захват города входил в задачу 82-й дивизии, но это произошло позже. До этого предстояло решить много задач; 82-я и 101-я дивизии очень спешили.

Перед американцами стояла задача удерживать правый фланг зоны высадки морского десанта, а перед британцами – левого. Но на американцев возлагалась еще и ответственность за успех операции на плацдарме «Юта».

Главным препятствием при морском десантировании на плацдарм «Юта» были затопленные земли в пойме реки Дув. Инженеры Роммеля блестяще использовали выгоды географического положения реки Дув и ее главного притока Мердере. Созданные водные препятствия, пронизывая основание Шербурского выступа, соединялись с Карантанским каналом. Манипулируя шлюзами вековой давности, расположенными в нескольких милях выше Карантана, немцы затопили столько земли, что полуостров был покрыт болотами и почти отрезан от всей Нормандии. Контролируя всего несколько дорог, мостов и дамб, немцы могли заблокировать войска вторжения и, возможно, уничтожить. В случае высадки союзников на восточном побережье немцы атаками с севера и запада могли захлопнуть ловушку и скинуть противника в море.

Но немцы не собирались допускать такой сценарий. В качестве дополнительной оборонительной меры они затопили более 12 квадратных миль низменности за пляжами на восточном побережье. Плацдарм «Юта» находился посередине этого ряда искусственных озер. Для 4-й пехотной дивизии (с танками, пушками, автомобилями и другим обеспечением) единственной возможностью продвинуться в глубь полуострова было форсировать озера по пяти дамбам, которые простреливались немецкой артиллерией.

Весь полуостров и его естественные преграды контролировали три немецкие дивизии: 709-я на севере и вдоль восточного побережья; 243-я, оборонявшая западное побережье; и недавно прибывшая 91-я, дислоцированная в центре полуострова. Кроме того, к югу от Карантана наготове стояла одна из лучших частей вермахта – 6-й парашютный полк под командованием барона фон дер Хейдта. Немцы с помощью авиации в любой момент могли дополнительно к уже имевшимся подразделениям перебросить около 40 тысяч личного состава в места вероятной высадки десанта союзников. Перед двумя американскими генералами, Максвеллом Тейлором (101-я дивизия) и Мэтью Риджвеем (82-я дивизия), стояла труднейшая задача захватить и удержать десантное пространство, ограниченное плацдармом «Юта» с востока и уходящее далеко на запад через основание Шербурского полуострова. Две воздушно-десантные дивизии должны были обеспечить вторжение на полуостров 4-й американской пехотной дивизии. Численность двух десантных дивизий была более чем втрое меньше численности войск противника, дислоцированных на полуострове.

На карте десантное пространство напоминало след человеческой ступни, четыре пальца которой упирались в побережье, большой палец закрывал шлюзы Ла-Баркю, расположенные выше Карантана, а пятка перекрывала болота в долинах рек Дув и Мердере. «След ступни» был длиной 12 миль, шириной в области пальцев – 7 миль, а в области пятки – 4. Это пространство должны были захватить и удерживать 13 тысяч десантников; его нужно было занять в течение менее пяти часов.

Десантники генерал-майора Тейлора должны были занять шестипушечную батарею в Сен-Мартен-де-Варревилль, расположенную за «Ютой», и быстро подойти к четырем из пяти дамб, проходящих в направлении населенного пункта Пуппевилль. Одновременно необходимо было захватить или уничтожить переправы и мосты через Карантанский канал и реку Дув, а также шлюзы Ла-Баркю. В то время как «орлы» из 101-й дивизии захватывают свои цели, десантники Риджвея должны удерживать «пятку» и левую сторону «ступни». Им нужно было захватить и удерживать переправы через Дув и Мердере, овладеть Сен-Мер-Эглиз и удерживать позиции на северной окраине города, чтобы не допустить контратак немцев.

У десантников была и еще одна задача. Им было необходимо подготовить места посадки планеров с подкреплением и вооружением, как это было запланировано британцами. Первая группа планеров – более ста единиц – должна была приземлиться перед рассветом, а вторая вечером.

С самого начала американцам, как и британским десантникам, пришлось встретиться и бороться с неожиданностями. Прежде всего их разбросало по огромной территории. Только один полк – 505-й из 82-й дивизии – приземлился в запланированной зоне. При десантировании было потеряно 60 процентов оборудования, включая большинство радиостанций, минометов и боеприпасов. Многие десантники не могли сориентироваться. Они в одиночестве приземлялись далеко от нужных им объектов. Маршрут, по которому летели самолеты, проходил с запада на восток; на то, чтобы пересечь полуостров, уходило не более двенадцати минут. Те, кто покинул самолет слишком поздно, могли попасть в воды Ла-Манша; те, кто выпрыгнул слишком рано, могли приземлиться между западным побережьем и затопленными зонами. Некоторые группы приземлились так неудачно, что очутились ближе к западной части полуострова, чем к запланированным зонам на востоке. Сотни парашютистов, обвешанные оружием и другим снаряжением, приземлились в болота в окрестностях рек Дув и Мердере. Многие из них утонули в местах, где глубина воды не превышала двух футов. Другие, прыгнув слишком поздно, думая, что летят в темноте над Нормандией, попадали в воды Ла-Манша.

Целая группа парашютистов из 101-й дивизии в числе 18 человек погибла именно так. Капрал Льюис Мерлано, прыгнувший из следующего самолета, приземлился на песчаный пляж рядом с надписью «Achtung Minen!»[18] Он прыгал вторым из группы. В темноте Мерлано слышал плеск волн. Он лежал среди дюн на несколько ярдов выше плацдарма «Юта» в окружении построенных Роммелем противодесантных сооружений. Мерлано еще не полностью пришел в себя после приземления, когда услышал доносящиеся издалека крики. Он только потом узнал, что это были крики 11 его товарищей, прыгавших после него, которые в тот момент тонули в Ла-Манше.

Мерлано со всех ног бросился прочь от берега, не обращая внимания на то, что бежит по минным полям. Он преодолел заграждение из колючей проволоки и устремился к ближайшему перелеску. Среди деревьев он увидел чью-то фигуру. Мерлано, не останавливаясь, бежал дальше. Он пересек дорогу и стал карабкаться на оказавшуюся на его пути каменную стену. Тут он услышал сзади жуткий крик. Он оглянулся. Поток пламени, выпущенного из огнемета, осветил перелесок, который он только что пересек, и контуры фигуры парашютиста. Мерлано в ужасе присел у стены. Недалеко послышались крики немцев и автоматные очереди. Мерлано попал в переполненный немцами укрепленный район. Он решил, что без боя не сдастся. Была одна вещь, которую ему необходимо было сделать в первую очередь. Он достал из кармана маленькую книжечку размером два на два дюйма с шифрами и паролями и листок за листком съел ее.

На другом краю десантного пространства парашютисты беспомощно пытались бороться за жизнь, оказавшись среди темных болот. Долины Мердере и Дув были усеяны разноцветными парашютами. Маленькие огоньки, горевшие на тюках с оборудованием, зловеще мерцали повсюду среди ночных болот. Люди падали в воду, уходили в нее с головой, теряя друг друга из виду. Некоторым не суждено было вынырнуть. Другие, вынырнув, глотали воздух и старались освободиться от груза, который тянул их под воду.

Капеллан из 101-й дивизии капитан Фрэнсис Сэмпсон оказался в воде с головой. Груз, как якорь, держал его. Парашют, надуваемый сильным ветром, оставался раскрытым. Сэмпсон каким-то чудом избавился от груза, среди которого были и атрибуты священника. Парашют, как огромный парус, потащил его и выбросил на мелководье. Обессиленный, он пролежал минут двадцать. Затем, не обращая внимания на разрывы мин и пулеметный огонь, отец Сэмпсон добрался до места, где избавился от снаряжения, и стал нырять в поисках обязательных для его сана предметов. Только с пятнадцатой попытки ему повезло.

По бесчисленным полям, перелескам и пастбищам, лежащим между Ла-Маншем и затопленными районами, американцы отыскивали друг друга с помощью детских трещоток ценой в несколько центов. На один щелчок нужно было отвечать двойным, а на двойной – одним. Руководствуясь такой сигнализацией, американцы выходили из своих укрытий и встречались друг с другом. Для 82-й дивизии были предусмотрены и пароли. Генерал-майор Максвелл Тейлор и неизвестный рядовой, на котором не было головного убора, встретившись на опушке леса, крепко обняли друг друга. Некоторые десантники очень быстро находили своих и объединялись в подразделения. Другим попадались в ночи незнакомые лица, но на их плечах можно было различить нашивки с изображением американского флага.

Путаница и недоразумения, возникавшие в первые минуты после приземления, проходили, и десантники быстро адаптировались к ситуации. Десантники 82-й дивизии, принимавшие участие в операциях на Сицилии и в Салерно, хорошо знали, с чем можно столкнуться после приземления. Парашютисты из 101-й дивизии, для которых это был первый боевой опыт, старались не ударить лицом в грязь перед своими опытными товарищами. Всем нужно было торопиться, и собранные подразделения быстро выдвигались к своим объектам. Те, которым не посчастливилось найти своих, присоединялись к «чужим», и нередко возникали ситуации, когда парашютистами из 101-й дивизии командовал офицер из 82-й и наоборот. Десантники обеих дивизий плечом к плечу выполняли боевые задачи на объектах, о которых никогда не слышали.

Сотни людей оказались на небольших полях, окруженных со всех сторон высокими деревьями. Поля эти были для них маленькими, молчаливыми, изолированными и полными опасностей мирами. В них каждая тень, шорох или треск сломанной ветки таили опасность. Рядовой Шульц, Голландец, находился в одном из таких миров и не мог найти из него выход. Он решил щелкнуть трещоткой. После первого щелчка он получил ответ, которого не ожидал, – пулеметную очередь. Он бросился на землю и, направив винтовку в сторону, откуда прошла очередь, нажал на спусковой крючок. Ничего не произошло. Он забыл зарядить свою «М-1». Последовала вторая очередь, и Шульц бросился к ближайшему перелеску.

Он снова попробовал сосредоточиться и сориентироваться. Вдруг рядом треснула ветка. Шульца на мгновение охватила паника, но он тут же успокоился, когда рядом с ним появился его командир, лейтенант Джек Теллерди. «Это ты, Голландец?» – спросил командир. Шульц бросился к нему. Они вместе вышли к собранной лейтенантом небольшой группе. В группе были десантники из 101-й и всех трех полков 82-й дивизии. Первый раз с момента приземления Шульц почувствовал себя уверенно. Он уже был не один.

Теллерди шел во главе группы, которая веером следовала за ним. Через некоторое время они услышали, а потом увидели небольшой отряд, двигавшийся им навстречу. Теллерди щелкнул трещоткой и, как ему показалось, услышал ответный щелчок. «По мере того как мы сближались, – рассказывал Теллерди, – по форме их стальных касок стало понятно, что перед нами немцы. Потом произошел один из редких на войне курьезов. Группы миновали друг друга как бы в гипнотическом состоянии, не сделав ни одного выстрела. Когда расстояние между ними сделалось большим, темнота поглотила их, как будто их никогда не существовало».

По всей Нормандии в эту ночь происходили неожиданные встречи немецких солдат с парашютистами. Часто жизнь зависела от внимания и тех долей секунды, которые были нужны, чтобы сделать выстрел. В трех милях от Сен-Мер-Эглиз лейтенант Джон Велез из 82-й дивизии едва не наступил на немецкого пулеметчика. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Первым пришел в себя немец. Он в упор выстрелил в Велеза. Пуля попала в затвор винтовки американца, срикошетила и, царапнув руку, улетела. После этого оба разбежались в разные стороны.

Майору Лоуренсу Легару из 101-й дивизии удалось «отговориться». Где-то между Сен-Мер-Эглиз и «Ютой» он сколотил небольшой отряд и вел его в направлении места сбора. Он шел впереди. Внезапно его окликнули по-немецки. Легар не знал немецкого, но свободно говорил по-французски. Поскольку группа была за ним на таком расстоянии, что ее не было видно, Легар стал разыгрывать из себя фермера, объяснять, что он возвращается со свидания, и просить извинить его за нарушение комендантского часа. Говоря это, он отклеил с гранаты липкую ленту, предохраняющую чеку от случайного выпадения. Продолжая свой «рассказ», Легар выдернул чеку, бросил гранату и упал на землю. Он убил трех немцев. «Когда я вернулся к своему храброму отряду, – вспоминал Легар, – то увидел, что они успели разбежаться во все стороны».

Было немало забавных моментов. Находясь в темном саду в миле от Сен-Мер-Эглиз, капитан Лайл Патнам, один из батальонных хирургов 82-й дивизии, собрал свое медицинское оборудование и пошел в поисках выхода из сада. У лесопосадки увидел фигуру человека, который медленно приближался к нему. Патнам замер на месте и громким шепотом произнес пароль: «Молния». Вместо ожидаемого им ответа «Гром», человек вскрикнул: «Боже мой!» – повернулся и исчез, как лунатик. Доктор так рассердился, что даже забыл испугаться. В полумиле от этого места друг Патнама, капитан Джордж Вуд, капеллан 82-й дивизии, в одиночестве сидел на земле и непрерывно щелкал трещоткой. Ему никто не отвечал. Он в ужасе вскочил, когда услышал сзади голос: «Во имя Господа, падре, прекратите шуметь». Пристыженный капеллан последовал за парашютистом к месту сбора.

К полудню капеллан и хирург были в школе мадам Анжелы Левро в Сен-Мер-Эглиз и занимались своим военным делом, в котором форма и звания не имели значения: они были с ранеными и умирающими немцами и американцами.

Около двух часов ночи, когда до выброски основных сил оставалось еще более часа, многие авангардные группы уже находились рядом со своими объектами. Один из отрядов атаковал хорошо укрепленный опорный пункт, оснащенный пулеметами и противотанковым вооружением, расположенный в деревне Фокарвилль над плацдармом «Юта». Пункт имел важное значение, так как контролировал дорогу, проходящую вдоль плацдарма, по которой противник мог перебросить бронетехнику. Атаковать такой опорный пункт можно было силами не меньше роты, но в распоряжении капитана Клевеленда Фитцджеральда было всего 11 человек. Он решил атаковать, не дожидаясь подхода остальных. Начало атаки было успешным. Десантники 101-й дивизии достигли командного пункта. Командир был ранен, пуля пробила легкое. Падая, он успел убить стрелявшего в него. Это было первое сражение дня «D». Но затем американцы должны были отойти и дождаться подкрепления. Они не знали, что за сорок минут до них прямо на опорный пункт приземлились 9 других десантников, которые были взяты в плен. Пленные слышали, как проходил бой, а потом слушали игру немецкого солдата на губной гармошке.

Первые минуты и часы дня «D» были непростыми для всех, особенно для генералов. Это были люди без штабов, без связи, без подчиненных. Генерал-майор Максвелл Тейлор в своем распоряжении имел нескольких офицеров и только двух рядовых. «Никогда, – сказал он, обращаясь к ним, – таким малым числом людей не командовало так много начальников».

Генерал-майор Мэтью Риджвей был совершенно один среди ночных полей. В руке у него был пистолет, и он считал, что ему повезло. Как потом он вспоминал: «Пусть рядом не было друзей, но и противника тоже не было видно». Его помощник, бригадный генерал Джеймс Гевин уже принял командование 82-й дивизией и находился в нескольких милях от Риджвея среди болот в долине Мердере. Гевин и еще несколько десантников вытаскивали из болот мешки с оборудованием. В них были радиостанции, базуки, минометы и другое оружие, все то, что Гевину было совершенно необходимо. Он знал, что к утру «пятка» десантного пространства, которую ему предстояло удерживать, подвергнется мощной атаке. Стоящего по колено в воде генерала беспокоили и другие вопросы. Во-первых, он не знал точно, где находится, а во-вторых, не знал, что делать с ранеными, которые прибились к его группе и сейчас лежали на сухой земле рядом с болотом.

С час назад Гевин увидел вдалеке у воды красные и зеленые огни и послал своего адъютанта Хьюго Олсона на разведку. Генерал надеялся, что эти огни – сигналы сборных пунктов двух батальонов 82-й дивизии. Олсон не возвращался, и Гевин начал волноваться. Один из его офицеров, лейтенант Джон Девин, сняв с себя всю одежду, нырял на середине реки, разыскивая мешки со снаряжением. «Каждый раз, когда он появлялся на берегу, то выглядел как статуя из белого камня, – вспоминал Гевин. – Я не мог отделаться от мысли, что он представлял прекрасную мишень для немцев».

Внезапно из болот появился Олсон, весь испачканный илом и грязью. Он доложил, что огни, которые видны вдалеке, железнодорожные. Дорога проходит по высокой насыпи через болота. Это была первая хорошая новость за ночь. Гевин знал, что в этом районе проходит только одна железная дорога, которая соединяет Шербур и Карантан. Генерал почувствовал себя намного увереннее. Наконец он знал, где находится.

Человек, который находился в яблоневом саду к северу от Сен-Мер-Эглиз и которому предстояло удерживать фланг «Юты», чувствовал сильную боль. Подполковник Бенджамин Вандервут из 82-й дивизии при приземлении сломал ногу. Он решил, что все равно останется в строю.

Вандервуту всегда не везло. Он относился к службе очень серьезно, даже слишком серьезно. В отличие от других армейских офицеров ему никогда не присваивали кличек. Он никогда не позволял себе заводить дружеские отношения с подчиненными, как это делали другие офицеры. Нормандия все изменила. По воспоминаниям генерала Риджвея, Вандервут был «одним из самых храбрых командиров, которых он видел». Он сражался со сломанной ногой в течение сорока дней плечом к плечу с теми, чья поддержка была ему очень нужна.

Батальонным хирургом Вандервута был капитан Патнам. Капитан хорошо запомнил первую встречу с подполковником: «Он сидел и при свете фонарика изучал карту. Он узнал меня и, подозвав к себе, тихо попросил посмотреть ногу, чтобы никто не заметил. Было очевидно, что нога сломана. Я сделал тугую повязку, и он снова надел ботинок. Потом взял винтовку и, используя ее как костыль, двинулся к окружавшим его десантникам». Потом Патнам видел, как подполковник, дав команду «Вперед», двинулся со своим отрядом через поле.

Как британские парашютисты на востоке, американцы на западе, иногда с юмором, но чаще превозмогая страх, боль и усталость, начинали делать дело, ради которого спустились на землю Нормандии.

Это было только начало. Первый десант дня «D», состоявший из британцев, канадцев и американцев численностью почти в 18 тысяч парашютистов, был выброшен на фланги Нормандского фронта. Между флангами лежало пять десантных плацдармов, а сзади надвигался мощный флот из 5 тысяч кораблей. Первый корабль, американский «Бейфилд», на борту которого находился командующий военно-морскими силами «U» контр-адмирал Мун, был всего в 12 милях от «Юты» и собирался бросить якорь.

Постепенно масштабный сложный план вторжения начинал воплощаться, а немцы все еще находились в неведении или недоумении. Этому было несколько причин. По условиям погоды немцы не могли провести успешную воздушную разведку (за последние недели на разведку в места погрузки морского десанта было направлено несколько самолетов, но все они были сбиты); они упрямо верили, что вторжение может начаться на берегах Па-де-Кале. Они не придали должного значения расшифрованным сообщениям в адрес подполья. Их радарные станции подвели их в эту ночь. Даже те, которые не были разрушены бомбардировками, не смогли дать реальной информации, потому что самолеты выбрасывали так называемые «окна», представлявшие собой ленты из оловянной фольги, которые создавали помехи на экранах. Только одна станция доложила, что «на Канале отмечено обычное движение».

С момента приземления первых парашютистов прошло больше двух часов; только после этого до немецкого командования в Нормандии стали доходить разноречивые отрывочные данные, свидетельствовавшие о том, что происходят важные события. Постепенно, как приходящий в себя после наркоза больной, немцы начали просыпаться.

Глава 5

Генерал Эрик Маркс стоял перед разложенной на столе картой. Его окружали офицеры штаба, которые не расставались с ним после полночного поздравления с днем рождения. Генерал постоянно требовал новых карт. Начальнику разведки майору Фридриху Хайну показалось, что Маркс готовится к реальному парашютному десанту, а не рассматривает теоретическую возможность вторжения в Нормандию.

Во время занятий зазвонил телефон. Генерал взял трубку. Голос на другом конце начал говорить, не дожидаясь ответа Маркса. Хайн вспоминал, что «по мере того, как генерал слушал, его фигура выпрямлялась». Маркс жестом показал своему начальнику штаба, чтобы тот взял параллельную трубку. Звонил генерал-майор Вильгельм Рихтер, командир 716-й дивизии, обороняющей побережье выше Кана. «Восточнее Орна приземлились парашютисты, – докладывал Рихтер, – в районе населенных пунктов Бревилль и Ранвилль, вдоль северной окраины Бавентского леса…»

Это был первый официальный доклад, который был получен высшим германским руководством. Хайн вспоминал потом: «Нас как молнией ударило». Это произошло в ноль пятнадцать (по британскому летнему времени).

Маркс сразу же позвонил генерал-майору Максу Пемселю, начальнику штаба 7-й армии. В два пятнадцать Пемсель привел 7-ю армию в состояние высшей боевой готовности. К этому времени прошло уже четыре часа со времени перехвата второго послания из Верлена. Теперь, наконец, в 7-й армии, в чьей зоне вторжение уже началось, была объявлена тревога.

Пемсель не стал терять времени. Он разбудил командующего 7-й армией генерал-полковника Фридриха Долмана. «Генерал, – сказал Пемсель, – я уверен, что это вторжение. Пожалуйста, немедленно приезжайте».

Положив трубку, Пемсель вдруг вспомнил, что просматривал вчера разведданные и увидел сообщение от агента из Касабланки. Агент утверждал, что вторжение произойдет 6 июня именно в Нормандии.

Пока Пемсель ждал Долмана, снова позвонили из 84-го корпуса: «…Парашютисты замечены недалеко от Монтебурга и Сен-Марку (на Шербурском полуострове)… Некоторые группы приступили к боевым действиям».[19]

Пемсель тут же позвонил начальнику штаба Роммеля генерал-майору Гансу Шпейделю в группу армий «В». Это произошло в два тридцать пять.

Почти в то же время генерал Шальмут из штаба 15-й армии, расположенного рядом с бельгийской границей, пытался получить информацию из первых рук. Хотя основные силы его армии были расположены далеко от десантных действий, 711-я дивизия под командованием генерал-майора Йозефа Рейхерта находилась к востоку от реки Орн на границе между 7-й и 15-й армиями. Из 711-й пришло несколько докладов. В одном говорилось, что парашютисты приземлились в Кабурге, где располагался штаб, в другом – что бой идет рядом со штабом.

Фон Шальмут решил разобраться сам. Он позвонил Рейхерту:

– Что у вас там, черт возьми, происходит?

Взволнованный Рейхерт ответил:

– Мой генерал, если позволите, я дам вам возможность услышать самому.

Последовала пауза, а затем фон Шальмут отчетливо услышал пулеметные очереди.

– Спасибо, – сказал фон Шальмут и положил трубку. Он сразу же позвонил в штаб группы армий «В» и сказал, что «слышал звуки сражения».

Звонки Пемселя и Шальмута были приняты почти одновременно и стали первыми донесениями в штаб Роммеля о нападении союзников. Было ли это вторжение, которого так долго ждали, в группе армий «В» никто точно не мог сказать. Помощник Роммеля по морским вопросам вице-адмирал Фридрих Руге хорошо помнил, что «значительное число сообщений говорило о том, что сбрасывают манекены на парашютах».

Это было в значительной степени справедливо, потому что союзники на самом деле сбросили сотни резиновых кукол, одетых парашютистами, на юге Нормандии. К каждой кукле были привязаны гирлянды из петард, которые взрывались при приземлении, создавая впечатление стрельбы. Несколько таких кукол, сброшенных в Лессе в 25 милях от штаба генерала Маркса, в течение трех часов вводили его в заблуждение.

Это были минуты, полные путаницы и неразберихи для штабов Рундштедта в OKW в Париже и Роммеля в Ла-Рош-Гийон. Доклады поступали из разных мест, зачастую неясные и всегда противоречивые.

Штаб люфтваффе в Париже сообщал, что «от 50 до 60 двухмоторных самолетов пролетели» над Шербурским полуостровом и выбросили парашютистов в «районе Кана». Штаб адмирала Теодора Кранке подтверждал приземление британских парашютистов, подчеркивая, что они находятся вблизи одной из береговых батарей, и уточняя, что «часть парашютистов – соломенные чучела». Ни в одном из донесений не было упоминания об американцах на Шербурском полуострове, а в это время одна из морских батарей, расположенная в Сен-Марку над плацдармом «Юта», уже доложила руководству в Шербуре о дюжине захваченных в плен американцах. Через несколько минут после первой информации из люфтваффе сообщили о парашютистах, приземлившихся в Байо. В действительности там никто не приземлялся.

В обоих высших штабах офицеры безуспешно пытались подсчитать красные точки, которыми были усеяны их карты. Офицеры из штаба группы армий «В» звонили своим коллегам в «OB-West», чтобы уточнить ситуацию, и приходили к выводу, что «такого просто не может быть». Когда офицер разведки штаба «OB-West» майор Дортенбах позвонил в штаб группы армий «В», ему сказали, что «начальник штаба оценивает ситуацию как нормальную», а «парашютисты, о которых сообщалось, являются экипажами подбитых бомбардировщиков, которые покинули свои машины».

В 7-й армии так не считали. Около трех часов ночи Пемсель был почти уверен, что началось вторжение в Нормандию. На его картах наличие парашютистов было отмечено на обоих флангах обороняемой армией территории: на Шербурском полуострове и до восточного берега реки Орн. Поступали тревожные донесения с морских баз в Шербуре. С помощью радарной аппаратуры удалось засечь корабли, приближающиеся к берегу.

У Пемселя сомнений больше не было – началось вторжение. Он позвонил Шпейделю. «Высадка десанта, – сказал он, – указывает на начало первой фазы масштабных действий противника; с моря прослушиваются шумы двигателей». Но Пемсель не убедил начальника штаба Роммеля. Ответ Шпейделя, согласно записям телефонных разговоров в журнале 7-й армии, звучал так: «Действия носят локальный характер». В военном журнале слова Шпейделя записаны так: «Начальник штаба 7-й армии полагает, что на данный момент это нельзя рассматривать как масштабную операцию».

В тот момент, когда Пемсель и Шпейдель вели телефонный разговор, последний отряд парашютистов из 18-тысячного десанта приземлялся на Шербурском полуострове. 69 планеров летели вдоль побережья в направлении британской зоны высадки в Ранвилле, неся на борту личный состав, пушки и другое тяжелое вооружение. В 20 милях от берега бросил якорь штабной корабль «Анкон» под командованием контр-адмирала Джона Халла, который должен был руководить выполнением ближайшей задачи операции. За «Анконом» шли транспорты с войсками, которым предстояло первыми высадиться на плацдарм «Омаха».

Но в Ла-Рош-Гийон не предполагали начала масштабной операции союзников, а в Париже в «OB-West» с оценкой ситуации, сделанной Шпейделем, были полностью согласны. Начальник оперативного управления Рундштедта генерал-лейтенант Бодо Зиммерманн, узнав о разговоре между Шпейделем и Пемселем, направил Шпейделю послание следующего содержания: «Оперативное управление «OB-West» считает, что это не широкомасштабная воздушно-десантная операция; более того, согласно данным, полученным от адмирала Кранке, противник выбросил соломенные чучела».

Этих генералов трудно обвинять в том, что они так сильно ошибались. Они были далеко от мест событий и основывали выводы на поступавших к ним донесениях. Данные были отрывочны и неточны, и самые опытные офицеры не могли точно оценить масштаб действий воздушного десанта, поэтому не имели возможности представить общей картины и степени угрозы, исходящей от союзников. Может быть, действия воздушного десанта – это отвлекающий маневр, чтобы высадиться в зоне действия многочисленной 15-й армии в Па-де-Кале, где должно, по мнению большинства, начаться вторжение союзников. Начальник штаба 15-й армии генерал-майор Рудольф Хоффман был в этом так уверен, что позвонил Пемселю и поспорил с ним «на ужин», что главные силы союзников будут действовать именно в зоне 15-й армии. Пемсель ответил: «Это пари, которое ты проспоришь». К этому времени ни в группе армий «В», ни в «OB-West» не было достаточных данных, чтобы прийти к определенному заключению. Они объявили тревогу по побережью и приняли меры против нападения парашютистов. Теперь все ждали дальнейших событий.

На командные пункты по всей Нормандии продолжали потоком поступать донесения. Для некоторых дивизий возникла проблема найти командиров, которые уехали на штабные учения в Ренн. Несмотря на то что большинство из них довольно быстро вернулось в расположения своих соединений, двоих – генерал-лейтенанта Карла фон Шлибена и генерал-майора Вильгельма Фалле, которые командовали дивизиями на Шербурском полуострове, – найти не могли. Фон Шлибен спал у себя в номере гостиницы в Ренне, а Фалле еще ехал в Ренн на машине.

Адмирал Кранке, командующий морскими силами на западе, находился в Бордо с инспекторской проверкой. Его разбудил звонок начальника штаба, раздавшийся в номере отеля. «Около Кана выброшены парашютисты, – сообщили Кранке, – «OB-West» настаивает на том, что это диверсионные акции, а не реальное вторжение, но мы зафиксировали наличие кораблей и полагаем, что это серьезно». Кранке немедленно поднял по тревоге все силы, бывшие в его распоряжении, и направился в свой штаб в Париже.

Одним из тех, кто получил сигнал тревоги в Гавре, был легендарный капитан-лейтенант Генрих Хоффман. Он прославился как командир флотилии торпедных катеров. Практически с начала войны его быстроходные катера атаковали плавсредства противника по всему Ла-Маншу. Хоффман принимал участие в действиях против рейда союзников в Дьеппе и эскортировал немецкие линкоры «Шарнхост», «Гниснау» и «Принц Юген» во время их драматического перехода из Бреста в Норвегию в 1942 году.

Приказ из штаба застал Хоффмана в рубке «Т-28», командирского катера его 5-й флотилии, которая готовилась выйти в море для установки мин. Он немедленно собрал командиров других катеров, все они были молодыми офицерами. Хоффман сказал им, что «это, скорее всего, вторжение», но их это не удивило. Они его ждали. Из шести катеров флотилии в готовности были три, но Хоффман не стал ждать, когда остальные три загрузят торпеды. Через несколько минут три маленьких катера покинули Гавр. На командирском мостике «Т-28», всматриваясь в ночь, стоял тридцатичетырехлетний Хоффман. За ним, повторяя все маневры командира, шли еще два катера. Они шли со скоростью более двадцати трех узлов вслепую навстречу самому мощному из когда-либо собранных флоту.

Они уже были в деле. Но 16 242 человека из личного состава 21-й бронетанковой дивизии находились в состоянии полной готовности и недоумения. Эта дивизия входила ранее в состав знаменитого Африканского корпуса Роммеля. Она дислоцировалась в небольших деревнях и лесах в 25 милях к юго-востоку от Кана и была единственным укомплектованным бронетанковым соединением, способным нанести мгновенный удар по британскому десанту.

Сразу после получения сигнала тревоги офицеры и солдаты неотлучно стояли у своих заведенных танков и автомобилей и ждали команды к выдвижению. Командир танкового полка полковник Герман фон Оппелн-Брониковски не мог понять причины задержки. Командир 21-й дивизии генерал-лейтенант Эдгар Фехтингер разбудил его в начале третьего ночи. «Оппелн, – сказал генерал, – представь, они высадились!» Он кратко ввел Брониковски в курс дела и сказал, что, как только дивизия получит приказ, она должна «немедленно очистить территорию между Каном и побережьем». Но приказ не поступал, и полковник с нарастающим нетерпением и досадой продолжал ждать.

За много миль от танкистов подполковник люфтваффе Приллер получил самый загадочный приказ в своей карьере. Он и сержант Водаржик из его крыла завалились спать в свои койки в расположении опустевшего аэродрома 26-го истребительного крыла около часа ночи. Они с успехом погасили свой гнев в адрес руководства люфтваффе с помощью нескольких бутылок великолепного коньяка. Сейчас сквозь пьяный сон Приллер едва услышал зазвонивший телефон. Он медленно поднялся и, опираясь левой рукой на стол, снял трубку.

Звонили из штаба 2-го истребительного корпуса. «Приллер, – сказал дежурный офицер, – похоже на то, что происходит что-то вроде вторжения; думаю, тебе стоит привести свое крыло в состояние повышенной готовности».

У до конца не проснувшегося, полупьяного Приллера внутри все снова закипело. 124 самолета, находившиеся в его подчинении, улетели далеко от Лилля еще вчера; и сейчас произошло то, чего Приллер больше всего боялся. Язык, на котором, по его воспоминаниям, он характеризовал действия и приказы 2-го истребительного корпуса и руководства люфтваффе в целом, был непечатным. Перед тем как бросить трубку, он проорал: «Кому я должен объявлять повышенную готовность? Я готов. Водаржик тоже! Но вы знаете, болваны, что у меня только два самолета!»

Через несколько минут телефон снова зазвонил. «Что еще?» – спросил Приллер. Звонил тот же офицер. «Дорогой Приллер, – сказал он, – произошла ошибка. Мы получили неправильную информацию. Все в порядке – никакого вторжения». Приллер пришел в такую ярость, что не смог ответить. Более того, он уже не смог заснуть.

В противоположность сомнениям, неуверенности и нерешительности, проявленным Высшим немецким командованием, солдаты при контакте с противником действовали быстро и решительно. В противоположность генералам из штабов «OB-West» и группы армий «В» они не сомневались, что силы союзников вторглись на континент. Многие из них уже принимали участие в боевых столкновениях с американскими и британскими десантниками. Тысячи других находились в ожидании за береговыми оборонительными сооружениями, готовые отразить вторжение. Они понимали, что случилось, но зависели от обстоятельств и действий противника.

В штабе 7-й армии один из немногих генералов, который знал, что нужно делать, собрал совещание. Генерал Пемсель стоял перед офицерами в ярко освещенной комнате. Говорил он, как обычно, тихим мягким голосом. Точное понимание положения определял смысл слов. «Господа, – сказал он, – я уверен, что вторжение произойдет на рассвете в нашей зоне. Я призываю вас отдать все силы, которые у вас есть».

В сотнях миль от штаба 7-й армии находился человек, который полностью согласился бы с Пемселем, выигравший много сражений благодаря способности видеть реальную ситуацию сквозь противоречивые факты. Но этот человек мирно спал. В штабе группы армий «В» положение не казалось таким серьезным, чтобы беспокоить фельдмаршала Эрвина Роммеля.

Глава 6

Парашютистам уже было доставлено первое подкрепление. В районе выброски парашютистов 6-й британской дивизии приземлились 69 планеров, 49 из которых попали на приготовленную полосу. (Первая группа планеров приземлилась раньше – отряд под командованием майора Ховарда, захвативший мосты, – а за ней небольшая группа планеров, доставивших тяжелую технику.)

«Поезд», состоящий из 69 планеров, был основным. Перед его посадкой саперы успели проделать большую работу. У них не было достаточно времени, чтобы полностью очистить от различных препятствий посадочную полосу, но достаточно, чтобы взорвать препятствия с помощью динамита. После приземления планеров картина была ужасной. Повсюду валялись искореженные планеры: обломанные крылья и хвосты, сплющенные кабины. Невозможно было представить, чтобы кто-нибудь остался в живых после такого приземления. Но жертв, как ни странно, было немного. Во время полета раненых в результате зенитного обстрела было гораздо больше.

С поездом прибыл командир 6-й дивизии генерал-майор Ричард Гейл со своим штабом, новыми подразделениями, тяжелым оборудованием и необходимым противотанковым вооружением. Люди выбирались из поломанных планеров, ожидая, что сразу попадут под вражеский огонь, но вокруг была пасторальная тишина. Сержант Джон Хатли, пилотировавший «хорсу», ожидая «горячий» прием, предупредил второго пилота: «Как только мы упадем на землю, сразу выпрыгивай и беги в укрытие». Но признаки войны в виде разноцветных трассирующих очередей наблюдались на значительном отдалении, в районе Ранвилля. Вокруг них люди выгружали из планеров оборудование и затаскивали на джипы противотанковые пушки. Атмосфера после перелета и такой посадки была почти веселой. Хатли с товарищами, которых он привез, перед тем как отправиться в сторону Ранвилля, забрались в деформированную кабину и выпили по чашке чаю.

На другом краю нормандского побережья на Шербурском полуострове первые американские планерные поезда тоже собирались садиться. На месте второго пилота в головном планере 101-й дивизии сидел помощник командира бригадный генерал Дон Пратт, которого в Англии так испугала брошенная на его постель фуражка. Пратт, по словам очевидцев, перед первым для него полетом вел себя как «беспечный школьник». Караван состоял из 52 планеров, которые в связке по четыре тянули «дакоты».

В планерах находились джипы, противотанковые пушки, медицинская служба дивизии и даже небольшой бульдозер. На носу головного планера было крупно нарисовано «№ 1». Огромный «Кричащий орел» – эмблема 101-й дивизии – и американский флаг декорировали брезентовые кабины пилотов. Летящий в первой связке помощник хирурга Эмиль Наталле смотрел на рвущиеся под планером снаряды и горящую технику. Он видел «стену огня, которая нас приветствовала». Связанные с самолетами планеры болтало из стороны в сторону и несло через сплошной огонь зениток.

В отличие от парашютного планерный десант заходил на полуостров с востока. Через несколько секунд после того, как они прошли над берегом, появились посадочные огни в районе Хесвилля в 4 милях от Сен-Мер-Эглиз. Один за другим отсоединились трехсотярдовые канаты, и планеры начали снижаться. Планер, на котором летел Наталле, проскочил зону посадки и врезался в «аспарагус Роммеля» – специально вкопанные против планеров тяжелые столбы. Сидя в джипе внутри планера, Наталле с ужасом видел через маленькие окошки, как у планера отвалились крылья, как продолжают мелькать столбы. Затем раздался треск и планер раскололся пополам – прямо за джипом, в котором сидел Наталле. Он потом вспоминал: «…поэтому очень просто было выбраться».

На небольшом расстоянии от развалившегося планера лежал искореженный «№ 1». Он приземлился на покатую лужайку, тормоза не смогли удержать его при скорости 100 миль в час, и он врезался в лес. Наталле нашел пилота, которого выбросило из кабины, на земле в лесу со сломанными ногами. Генерал Пратт погиб мгновенно, раздавленный смятой рамой кабины. Он был первым генералом из участников событий, погибшим в день «D».

Пратт был одной из немногих жертв 101-й дивизии. Почти все планеры дивизии приземлились на посадочное поле или рядом с ним у деревни Хесвилль. И хотя большинство из планеров были разрушены, груз в большинстве своем уцелел. Это был большой успех. Немногие пилоты имели за спиной больше трех-четырех тренировочных приземлений, да и те выполнялись в дневное время.[20]

101-я дивизия в целом десантировалась довольно успешно, чего нельзя сказать о 82-й дивизии. Неопытность пилотов стала главной причиной потери большей части планерного поезда, состоявшего из 50 летательных аппаратов. Менее половины нашли зону приземления, расположенную к северо-западу от Сен-Мер-Эглиз; остальные врезались в лесозащитные полосы и строения, утонули в реках или сгинули в болотах долины Мердере. Оборудование и техника были разбросаны на много миль вокруг. Жертвы были очень большими. 18 пилотов были убиты в течение своего краткого, длившегося десятки минут полета. Один из планеров, который нес десантников, пролетел над головой капитана Роберта Пайпера, адъютанта 505-го полка, который так описал картину: «…он сбил дымовую трубу, свалился в сад, пропахал по нему и врезался в стену; я не услышал даже стона в этой жуткой катастрофе».

Планеры 82-й дивизии разбросало на огромной территории. Сбор и спасение незначительного числа уцелевших пушек и другого снаряжения заняли несколько часов. Теперь им предстояло проводить боевые операции, применяя в основном личное оружие. Но для парашютистов это была обычная ситуация, они готовы были сражаться и ждать прибытия подкрепления.

Парашютисты 82-й действовали в тылу противника. Их задачей было удерживать мосты через реки Дув и Мердере. У них не было автомобилей, противотанковых пушек, было несколько базук, пулеметов и минометов. Хуже всего было то, что у них не было связи. Они не знали, что происходит вокруг, какие позиции захвачены. Нелегко приходилось и парашютистам 101-й дивизии, хотя им посчастливилось спасти большую часть оружия и оборудования. Солдаты обеих дивизий, будучи разбросанными на большом пространстве, небольшими отрядами начали атаковать и захватывать свои объекты.

В Сен-Мер-Эглиз местные жители из-за закрытых окон наблюдали, как по пустынным улицам города осторожно передвигаются парашютисты из 505-го полка 82-й дивизии. Церковный колокол уже молчал, а на колокольне висел парашют рядового Джона Стила. Мерцающие огни углей, образовавшихся на месте сгоревшей виллы, подсвечивали красноватым светом деревья на площади. Тишину, царившую в городе, нарушил звук одинокой пули, выпущенной снайпером.

Подполковник Эдвард Краузе ожидал встретить серьезное сопротивление, но, кроме отдельных снайперов, в городе не осталось солдат немецкого гарнизона. Парашютисты Краузе использовали создавшуюся ситуацию: заняли важнейшие здания, установили на дорогах блок-посты и пулеметные точки, перерезали телефонную и телеграфную связь. Маленькими группами, передвигаясь, как тени, от двери к двери, они занимали прилегающие к центральной городской площади Эглиз улицы и переулки.

Обойдя здание церкви, Вильям Такер вышел на площадь и установил за деревом свой пулемет. В лунном свете он увидел почти рядом с собой парашют и тело убитого немца. На противоположной стороне площади в разных позах лежали тела других жертв ночного боя. Такер сел и попытался представить себе, что здесь недавно произошло. Вдруг ему показалось, что он не один, рядом кто-то стоит. Подхватив тяжелый пулемет, он сделал несколько шагов. На уровне глаз перед ним появились медленно раскачивающиеся десантные ботинки. Такер отпрянул назад. На дереве висел мертвый парашютист; его раскрытые глаза смотрели на Такера.

На площади появились другие десантники, которые тоже увидели тела парашютистов, свисающих с деревьев. Лейтенант Гас Сандерс так вспоминал потом эту сцену: «Мои солдаты молча стояли и смотрели на страшную картину; было видно, что внутри у них все кипело…» Подполковник Краузе, оказавшись на площади и увидев висящие тела первых десантников, смог произнести только три слова: «Боже ты мой!»

Потом Краузе вынул из кармана американский флаг. Флаг был изрядно потрепан – это полотнище 505-й полк водрузил над Неаполем. Подполковник обещал своим десантникам, что к утру дня «D» флаг будет поднят над Сен-Мер-Эглиз. Он подошел к зданию мэрии и поднял флаг. Торжественной церемонии не было. На площади погибших парашютистов бой был уже закончен. Звездно-полосатый символ висел в первом французском городе, который освободили американцы.

В Ле-Мане, в штабе 7-й армии, получили донесение от командира 84-го корпуса генерала Маркса, в котором говорилось: «Связь с Сен-Мер-Эглиз потеряна…» Было четыре тридцать утра.

Острова Сен-Марку представляли собой безжизненные каменистые участки суши, выступающие из воды в 3 милях от плацдарма «Юта». При составлении общего плана вторжения их не принимали во внимание. Но за три недели до дня «D» Верховное командование союзников вдруг решило, что на островах могут быть установлены батареи тяжелых орудий. Для проверки на острова было высажено 132 подготовленных в спешке кавалериста из 4-го и 24-го американских эскадронов. Их высадили перед главным десантом в четыре тридцать утра. Они там не обнаружили ни пушек, ни войск противника, а нашли внезапную смерть. Как только люди под командованием подполковника Эдварда Данна отошли от берега, они оказались в окружении хорошо замаскированных минных полей. Поверхность земли была усеяна пружинными минами, начиненными металлическими шариками. Когда на мину наступали, она подпрыгивала и взрывалась, поражая находящихся вокруг. Через несколько минут после высадки ночную тишину стали потрясать взрывы. Послышались стоны раненых. Три лейтенанта были сразу ранены, а двое рядовых убиты. Лейтенант Альфред Рабин, который тоже был ранен, вспоминал потом, что никогда не забудет «вида лежащего человека, который плевался шариками». К концу дня потери кавалеристов составили 19 человек убитыми и ранеными. Окруженный телами убитых и умирающих, подполковник Данн послал сигнал: «Задание выполнено». Они были первым морским десантом, высадившимся в оккупированной Гитлером Европе. Но в ряду других событий их миссия была всего лишь примечанием к истории дня «D»: это была горькая бесполезная победа.

В британской зоне операции недалеко от плацдарма «Шпага» подполковник Теренс Отвей лежал со своими людьми между рядами колючей проволоки и минным полем, прижатый к земле мощным пулеметным огнем. Положение его было отчаянным. За месяцы подготовки к совместной атаке немецкой батареи с воздуха и земли он понял, что операция не может протекать в полном соответствии с планом, но не был готов к полному его провалу, который произошел.

Фельдмаршал фон Рундштедт ожидал вторжения союзников в двух местах. Во-первых, высадки диверсионных отрядов на Шербурском полуострове, во-вторых, главного десанта в районе Па-де-Кале, где дислоцировалась 15-я армия под командованием генерала Ганса фон Шальмута. Даже после дня «D» Гитлер все еще верил, что последует высадка в районе Па-де-Кале, и держал 15-ю армию на прежних позициях до конца июля. Карта составлена на основе набросков, сделанных начальником штаба Рундштедта генерал-майором Гюнтером Блюментритом

Карта Блюментрита показывает причину, по которой вторжение ожидалось в районе Па-де-Кале: оттуда открывался самый короткий путь к германской границе. Немцы полагали, что союзники выберут самый короткий маршрут до рейха. Даже когда началась высадка в Нормандии, начальник штаба Роммеля генерал-майор Ганс Шпейдель рассматривал высадку как диверсионную операцию. Начальник штаба 7-й армии генерал-майор Макс Пемсель оказался первым из германских генералов, который понял, что действия союзников в Нормандии – это начало вторжения

Сорвался налет бомбардировочной авиации. Планерный поезд не прилетел, а с ним пушки, огнеметы, минометы, миноискатели и алюминиевые лестницы. Из батальона, насчитывавшего по штату 700 человек, под командой Отвея было всего 150, имевших только личное стрелковое оружие, крупнокалиберный пулемет и несколько торпед «бангалор» для преодоления проволочных заграждений. Кроме этого, у подполковника для захвата батареи, охраняемой гарнизоном в 200 человек, ничего не было. Его людям пришлось на ходу под огнем решать множество проблем.

С помощью кусачек они проделали проходы в наружных рядах проволочных заграждений и установили торпеды, чтобы взорвать остальные. Одна группа сделала проходы в минных полях. Это была работа, от которой волосы встают дыбом. Они проползли по-пластунски в лунном свете по направлению к батарее, нащупывая растяжки и протыкая перед собой землю штык-ножом. Теперь 150 десантников Отвея затаились в воронках и складках местности в ожидании сигнала к атаке. Командир 6-й воздушно-десантной дивизии генерал Гейл, инструктируя Отвея, сказал: «Когда пойдешь в атаку, не думай о том, что она будет неудачной…» Отвей окинул взглядом свой немногочисленный батальон. Он знал, что потери будут большими. Но знал и то, что батарея должна замолчать – орудия легко накроют высаживающийся с моря десант. «Ситуация почти безнадежно плохая», – подумал Отвей, но выбора у него не было.

Отвей должен был атаковать. Он знал это, как знал и то, что последняя часть его тщательно разработанного плана обречена на неудачу. Три планера, которые должны были приземлиться прямо на расположение батареи после того, как начнется атака с земли, не приземлятся, если не увидят специального сигнала – большой сигнальной ракеты, выпущенной из миномета. Но у Отвея не было ни такой ракеты, ни миномета. У него была ракетница с патронами, но они годились только для подачи сигнала об успешном окончании операции. Пропал последний шанс получить помощь.

Планеры прилетели вовремя. Тянущие их самолеты посигналили посадочными огнями и отцепили планеры. Планеров было только два, в каждом из них находились 20 человек. Третий отцепился от буксировочного троса над Ла-Маншем и потом благополучно приземлился в Англии. Десантники слышали легкий звук, похожий на шорох, издаваемый приближающимися к батарее планерами. Отвей беспомощно смотрел, как силуэты планеров, хорошо видимые на фоне луны, постепенно снижаясь, кружат; их пилоты безнадежно пытаются увидеть сигнал, который он не может подать им. Когда планеры опустились еще ближе к земле, немцы перенесли на них огонь, прижимавший к земле батальон Отвея. Двадцатимиллиметровые трассирующие снаряды легко прошивали брезентовые корпуса безмоторных машин. Планеры кружили, выполняя намеченный план, продолжая ждать сигнала. Отвей почти плакал, он ничего не мог сделать.

Наконец, пилоты приняли свои решения. Один планер ушел в сторону, чтобы приземлиться в 4 милях от батареи. Второй опустился ниже и взял курс прямо на батарею. Видевший эту картину рядовой Алан Моуэр вспоминал потом: сначала казалось, что планер врежется в нее, но в последний момент он набрал высоту и врезался в ближайший лес. Инстинктивно несколько десантников выскочили из своих укрытий и собирались бежать на помощь, но были остановлены офицерами: «Не двигаться, не покидать укрытий!» Больше ждать было нечего. Отвей дал команду наступать. Рядовой Моуэр слышал крик командира: «Соберитесь, возьмем эту проклятую батарею!»

И они пошли.

Атака сопровождалась взрывами торпед «бангалор», которые делали бреши в рядах колючей проволоки. Лейтенант Майк Доулинг крикнул: «Вперед! Вперед!» Снова зазвучал охотничий рожок. Крича и стреляя, Отвей и его команда бросились сквозь дым взрывов на позиции немцев. Перед ними было минное поле, а за ним окопы и пулеметные точки, защищавшие батарею. Внезапно над головой атакующих вспыхнули осветительные ракеты, и немцы открыли ураганный огонь из пулеметов и автоматов. Десантники падали на землю, затем делали бросок вперед и снова прижимались к земле. Рвались мины. Рядовой Моуэр услышал стон и разобрал слова: «Стойте, стойте. Тут кругом мины!» Справа от себя Моуэр увидел тяжело раненного капрала, который кричал: «Не подходите ко мне! Не подходите ко мне!»

Несмотря на разрывы мин и стрельбу, лейтенант Алан Джеферсон продолжал дуть в охотничий рог, увлекая товарищей вперед. Рядовой Сид Капон услышал очередной взрыв мины и увидел, как упал лейтенант. Он подбежал к нему, чтобы помочь, но лейтенант закричал на него: «Вперед, вперед!» Потом, лежа на земле, поднес рожок к губам, и он снова зазвучал. Десантники добрались до траншей и стали забрасывать их гранатами. Кое-где завязывались рукопашные схватки. Рядовой Капон, спрыгнув в траншею, столкнулся лицом к лицу с двумя немцами, один из которых держал над головой аптечку с красным крестом, давая понять, что они сдаются, и повторяя: «Русский, русский!» Это были русские «добровольцы». В первый момент Капон не знал, что делать. Потом увидел, что и другие немцы тоже сдаются, увидел своих товарищей, ведущих их по траншее. Капон сдал своих пленных и устремился вперед, к батарее.

У самой батареи Отвей, лейтенант Доулинг и около 40 десантников вели бой. Они забрасывали гранатами амбразуры бетонных укреплений и разряжали в них свои автоматы. Рядовые Моуэр, Хоукинз и наводчик Брен под пулеметным огнем добрались до одного из входов на батарею, увидели открытую дверь и ринулись в коридор. В нем лежал убитый артиллерист. Больше никого не было видно. Моуэр оставил двух товарищей у входа, а сам двинулся по коридору. Он оказался в большом помещении, где на платформе стояло тяжелое орудие. Рядом штабелями лежал боекомплект. Моуэр вернулся к товарищам и изложил свой план: «Взорвать арт-снаряды гранатами». Но сделать им это было не суждено. Пока они разговаривали, раздался сильный взрыв. Наводчика Брена убило на месте. Хоукинз был ранен в живот. Моуэр потом вспоминал, что его спину «пронзили тысячи раскаленных иголок». У него отнялись ноги. Он был уверен, что умрет, но не хотел умирать и стал звать на помощь: он звал свою мать.

По всей батарее немцы сдавались. Рядовой Капон присоединился к команде Доулинга и увидел, как «немцы подталкивали друг друга к выходу и умоляли взять их в плен». Отряд До-улинга полностью вывел из строя два орудия, произведя из них выстрелы сразу двумя снарядами; временно вывел из строя две другие пушки. Доулинг нашел Отвея. Он стоял перед командиром, прижимая правую руку к левой стороне груди, и докладывал: «Батарея захвачена, как приказано, сэр. Орудия разрушены». Бой закончился. Он продолжался всего пятнадцать минут. Отвей дал сигнал ракетой желтого цвета. Это значило, что операция успешно завершена.

Сигнал был принят на британском крейсере «Аретуза» за пятнадцать минут до того, как крейсер должен был начать обстрел батареи. Одновременно один из солдат Отвея послал подтверждающее послание с голубем. Во время боя он держал птицу у себя. К лапке голубя была привязана пластиковая капсула с кодовым словом: «Молот». Через несколько минут Отвей увидел безжизненное тело лейтенанта Доулинга: он уже умирал, когда рапортовал Отвею.

Отвей повел остатки своего батальона дальше, оставив мервилльскую батарею. У него не было задачи удерживать батарею после того, как орудия будут выведены из строя. У него в день «D» были и другие задачи. Они взяли с собой только 22 человека пленных. Во время штурма батареи из 200 ее защитников 178 солдат были убиты или умирали. Отвей потерял почти половину своих людей: 17 человек убитыми и ранеными. К сожалению, доклад о том, что выведены из строя все четыре орудия, был точен наполовину. Через сорок восемь часов немцы вернутся на батарею, и два орудия начнут обстреливать берег. Но в ближайшие, самые важные часы батарея будет молчать.

Отвею пришлось оставить почти всех тяжелораненых, у него не было достаточно медикаментов и транспорта. Моуэра захватили с собой и несли на доске. Хоукинз был в таком тяжелом состоянии, что его нельзя было трогать. Они оба выживут, даже Моуэр с 57 ранами от шрапнели. Последнее, что запомнил Моуэр, пока его несли от батареи, были крики Хоукинза: «Ребята, бога ради, не бросайте меня!» Потом голос Хоукинза стал слышен слабее для теряющего сознание Моуэра.

Уже почти рассвело, наступало утро, когда 18 тысяч парашютистов продолжали быть в деле. Менее чем за пять часов они сделали больше, чем могли предполагать генерал Эйзенхауэр и его штаб. Десантные войска ввели противника в заблуждение и разрушили коммуникации. Удерживая оба фланга на нормандском побережье, они в значительной степени блокировали немцам возможность переброски подкреплений.

В британской зоне подразделения майора Ховарда прочно удерживали важные мосты в районе Кана. К началу дня нужно было разрушить пять переправ через Дув. Подполковник Отвей и его ослабленный батальон вывели из строя батарею около Мервилля и находились на высотах, господствующих над Каном. Таким образом, главная задача британских сил была выполнена.

На другом фланге американцы, несмотря на более сложные условия местности и большее число задач, тоже успешно справились со своей ролью. Подполковник Краузе со своими людьми захватили важный центр коммуникаций – Сен-Мер-Эглиз. Севернее города батальон подполковника Вандервута перерезал главную дорогу, идущую по полуострову, и был готов отразить атаки противника со стороны Шербура. Бригадный генерал Гевин и его части окопались вокруг стратегических мостов в районе рек Мердере и Дув и удерживали позиции в глубине плацдарма «Юта». 101-я дивизия генерала Максвелла Тейлора все еще была разбросана. Из 6600 человек личного состава в наличии были только 1100. Когда десантники добрались до батареи в Сен-Мартен-де-Варревилль, они обнаружили, что орудия были сняты. Другой отряд подобрался к шлюзам Ла-Баркю, с помощью которых можно было затопить основание полуострова. Хотя не удалось достичь насыпей, идущих от «Юты», несколько отрядов были на пути к ним и удерживали западные берега затопленных районов. Десантные войска союзников вторглись на континент с воздуха и обеспечили высадку морского десанта. Сейчас они ждали прибытия основных сил с моря, чтобы вместе с ними двинуться дальше по оккупированной Европе. Американские отряды особого назначения находились уже в 12 милях от плацдармов «Юта» и «Омаха». Для американских частей время «Н» было шесть тридцать, а до него оставалось один час сорок пять минут.

Глава 7

В четыре сорок пять утра маленькая подлодка «Х-23» под командованием лейтенанта Джорджа Онора всплыла на поверхность в миле от берега. В 30 милях от нее всплыла «Х-20». Эти две лодки длиной по 57 футов находились на своих позициях и обозначали зону высадки британско-канадского десанта – плацдармы «Шпага», «Юнона» и «Золото». Теперь экипажам лодок предстояло поднять мачты с мигающими огнями, установить другую визуальную и радиоаппаратуру и ждать прихода первых кораблей.

На «Х-23» Онор поднял люк и быстро поднялся на узкую палубу. Волны перекатывались через низкосидящую лодку, и Онор стоял широко расставив ноги, чтобы не быть смытым за борт. За командиром наверх поднялись остальные члены экипажа. Они стояли, держась за поручни, и вдыхали прохладный ночной воздух. Они не были у плацдарма «Шпага» с утра 4 июня, им пришлось находиться под водой больше двадцати одного часа в сутки. Всего с тех пор, как они покинули 2 июня Портсмут, лодка была под водой около шестидесяти четырех часов.

Их опасная миссия была далека от завершения. Для зоны высадки британских войск время «Н» варьировалось от семи до семи тридцати утра. Поэтому маленьким лодкам до прибытия первой волны морского десанта нужно было находиться на своих позициях еще более двух часов. При дневном свете они были небольшими, но неподвижными мишенями для немецких береговых батарей, а рассвет должен был наступить очень скоро.

Глава 8

Рассвета ждали все, но больше всего немцы. Пока данные, которые приходили и накапливались в штабах Роммеля и Рундштедта, не позволяли точно представить обстановку. Но вот от станций адмирала Кранке, расположенных по побережью, начали приходить сообщения о прослушивании не одного или двух кораблей, а большого количества. В течение часа число и содержание таких донесений не оставило сомнений. Наконец, около пяти часов утра начальник штаба 7-й армии генерал-майор Пемсель позвонил начальнику штаба Роммеля генерал-майору Шпейделю и холодно сказал в трубку: «Корабли концентрируются между дельтами Вире и Орн. Сомнений в крупномасштабной операции в Нормандии нет».

Фельдмаршал Рундштедт в своем штабе «OB-West» под Парижем тоже пришел к этому заключению. Он мог трактовать события как «диверсионное нападение» на Нормандию, но действовал быстро и решительно. Он уже отдал приказ двум бронетанковым дивизиям 12-й СС и «Панцер лер», которые дислоцировались в качестве резерва под Парижем, выдвигаться к побережью. Дивизии находились в подчинении OKW и не могли быть использованы без разрешения Гитлера. Но Рундштедт был уверен, что фюрер не стал бы возражать или отменять его приказ. Поэтому он, будучи уверен, что союзники проводят «диверсионную операцию», направил официальный запрос в OKW следующего содержания: «В «OB-West» не сомневаются, что для противодействия крупномасштабной операции противника необходимо ввести в действие стратегические резервы, в том числе дивизии: 12-ю СС и «Панцер лер». Если они быстро выдвинутся в сторону побережья, то смогут вступить в бой днем. В сложившихся обстоятельствах «OB-West» просит OKW ввести в действие резервы…» Это было формальное сообщение, написанное для отчета.

В штаб Гитлера в Берхтесгадене, находящемся в мягком климате Южной Баварии, донесение поступило в оперативное управление генерал-полковника Йодля. Йодль спал, а его подчиненные решили, что полученное сообщение не такое важное, чтобы будить начальство.

В 3 милях от ставки Гитлер и его подруга Ева Браун тоже спали в своем горном гнезде. Гитлер, как обычно, пошел отдыхать в четыре утра, и перед этим его личный врач доктор Морелл дал ему снотворное (теперь Гитлер без него не мог заснуть). Около пяти часов утра военно-морского адъютанта Гитлера Карла Путткамера разбудил телефон. Кто-то позвонил из управления Йодля. Кто это был, Путткамер не помнил, но звонивший сказал, что, «кажется, во Франции происходит высадка десанта, но первые донесения не слишком вразумительны». Не считает ли Путткамер, что нужно разбудить Гитлера? Оба немного подумали и решили, что будить не стоит. Путткамер также припомнил, что «мы оба опасались, если его разбудить в такое время, он впадет в припадочное состояние, за которым почти наверняка последует какое-нибудь дикое решение». Путткамер решил, что доложит Гитлеру утром, погасил свет и заснул.

Во Франции генералы из «OB-West» и группы армий «В» сидели в ожидании. Они привели в готовность подчиненные им силы и привлекли бронетанковые резервы; теперь все зависело от действий союзников. Никто не мог точно определить масштабов приближающегося вторжения. Никто не знал, даже не мог вообразить, количество и тоннаж приближающегося флота. Хотя все указывало на то, что объектом атаки будет Нормандия, никто не знал, где будет нанесен главный удар. Немецкие генералы сделали все, что могли. Остальное зависело от солдат, оборонявших побережье. Все вдруг стало зависеть от них. Из своих береговых укрытий солдаты рейха всматривались в море и гадали, учебная это тревога или настоящая.

Майор Вернер Пласкат, сидя в бункере и наблюдая за морем в районе плацдарма «Омаха», не имел никаких указаний от своего начальства с часа ночи. Он замерз и устал, но больше всего был раздражен. Он ощущал себя в полной изоляции. Он не мог понять, почему нет никаких сигналов из штаба полка или дивизии. Он несколько раз проверял исправность связи. В трубке был слышен устойчивый сигнал. Это означало, что ничего серьезного не происходит. Но как быть с парашютистами, с большим количеством пролетевших самолетов? Пласкат не мог отделаться от тревожащей его неопределенности. Он снова направил свою артиллерийскую оптику на темные очертания Шербурского полуострова и стал медленно двигаться вдоль горизонта. Он видел стелющиеся островки тумана, блики от пробивающейся сквозь тучи луны, бесконечные белые гребешки волн. Ничего не изменилось. Все было спокойно.

Его собака Харас мирно спала, растянувшись у его ног. Рядом тихо беседовали капитан Лудц Вилкенинг и лейтенант Фриц Зеен. Пласкат оторвался от окуляра и подошел к ним.

– Ничего там нет, – сказал он, – думаю, надо с этим кончать.

Но он вернулся к прибору, когда небо осветили первые лучи рассвета, чтобы еще раз пройтись вдоль горизонта.

Он устало отвел бинокль влево и медленно начал перемещаться по горизонту. Дойдя до середины залива, Пласкат замер. Он, напрягая зрение, всматривался в даль.

Сквозь таявший туман он увидел, что горизонт наполняется кораблями всех типов и размеров, которые передвигались, как будто пришли уже несколько часов назад. Казалось, их были тысячи. Это была призрачная армада, пришедшая из ниоткуда. Пласкат не мог шевельнуться. Он замер и не верил своим глазам. Ничего подобного он в своей жизни не испытывал. В этот момент весь мир для смелого солдата Пласката перестал существовать. Он потом рассказывал, что когда пришел в себя, то ясно осознал: «Это конец Германии».

Он повернулся к Вилкенингу и Зеену и безразлично произнес:

– Это вторжение. Посмотрите сами.

Потом снял трубку и позвонил майору Блоку в штаб 352-й дивизии.

– Блок, – сказал Пласкат, – это вторжение; кораблей не меньше 10 тысяч. – Сказав это, он понял, что произнес нечто невероятное.

– Возьми себя в руки, – резко ответил Блок, – у американцев и англичан не может быть столько кораблей. Столько ни у кого не может быть!

Недоверие Блока вернуло Пласката в нормальное состояние.

– Если не веришь мне, – закричал он, – давай сюда и посмотри сам. Это фантастика!

Последовала пауза, а потом Блок спросил:

– В каком направлении они идут?

Пласкат с трубкой в руке взглянул на море и сказал:

– Прямо на меня.

Часть третья

День

Глава 1

Такого рассвета здесь еще никогда не было. В сером тусклом свете огромный флот союзников, поражая своей магической и грозной мощью, стоял у берегов пяти нормандских плацдармов. Море было заполнено кораблями. От «Юты» на Шербурском полуострове до «Шпаги» вблизи дельты реки Орн горизонт был украшен развевающимися на ветру военными флагами. На фоне неба были видны контуры огромных линкоров, грозных крейсеров, похожих на гончих эсминцев. За ними стояли командные корабли, утыканные лесом антенн. А за ними низкосидящие десантные корабли и транспорты с десантом. Транспорты окружали заполненные передовыми отрядами десантные корабли, которые ожидали команды подойти к берегу.

Вся эта огромная масса судов была полна активности. Тарахтели, изменяя частоту оборотов, двигатели патрульных катеров, снующих взад и вперед, чтобы выстроить десантные корабли. Завывали краны, выгружая амфибии. Звенели цепи подъемных устройств, выгружающих шлюпки. Десантные суда были наполнены людьми, болезненный вид которых говорил о нелегком путешествии. Небольшие плавсредства, в которые высаживали солдат с больших транспортов, постоянно било о высокие металлические борта. Слышались команды: «Держаться в линию! Держаться в линию!» – так выстраивали десантные средства. На транспортах люди стояли у поручней в ожидании, когда их опустят в болтающиеся внизу в фонтанах брызг лодки. А над всем этим через репродукторы разносились послания и призывы: «Сражайтесь, чтобы ваша рота вышла на берег; сражайтесь, чтобы не затонула ваша лодка; а если у вас останутся силы, бейтесь за свою жизнь!»… «Четвертая дивизия, вперед! Покажите им!»… «Американские рейнджеры, возьмите ваши объекты!»… «Помните Дюнкерк! Помните Ковентри! С вами Бог!»… «Nous mourrons sur le sable de notre France chérie, mais nous ne retournerons pas».[21] «Ребята, пришел ваш час. У вас билет только в один конец. Здесь конец пути. Двадцать девятая, вперед!» Раздались два послания, которые запомнили многие из участников тех событий: «Прощайте те, кто в лодках» и «Господь, который творит на небесах, благословляет имя твое».

У поручней транспортов люди прощались с теми, кто плыл к берегу на другой лодке. Солдаты и матросы, успевшие подружиться за много часов, проведенных рядом, желали друг другу удачи. Многие обменивались адресами «на всякий случай». Сержант инженерной службы Рой Стивене из 29-й дивизии искал на переполненной палубе своего брата-близнеца. Он, наконец, нашел его. Брат протянул руку, чтобы попрощаться. Рой сказал: «Пожмем друг другу руки на дорогах Франции». Больше Рой своего брата не видел. На британском корабле «Принц Леопольд» капитан Джозеф Лейси, который был капелланом 5-го и 2-го батальонов рейнджеров, ходил по палубе среди ждавших погрузки на десантные суда и читал молитву. Рядовой Макс Колеман услышал слова: «Я буду исполнять вашу молитву здесь и дальше. То, что вам предстоит сегодня совершить, и будет вашей молитвой».

На всех кораблях командиры произносили перед своими подчиненными напутственные слова. Подполковник Джон О'Нейл, командир специального инженерного подразделения, в чью задачу входило разминирование минных полей и подрыв заминированных препятствий, громко произнес: «Пусть там будет потоп или ад, мы снесем эти препятствия». Подполковник Элзи Мур, командир инженерной бригады, которая высаживалась на плацдарме «Юта», не знал, что сказать. Потом решил прочитать подходящий, по его мнению, отрывок из шекспировского «Генриха V». Но он вспомнил только первую строку: «Еще раз в этот пролом, дорогие друзья…» На этом он остановился и решил больше не говорить. Майор Кинг из 3-й британской дивизии тоже решил прочесть отрывок из той же пьесы. Отрывок заканчивался словами: «Кто этот день переживет, / До дома кто дотянет, / Пусть обещает наперед, / Что встанет он, когда народ / Сей славный день помянет».

Темп операции увеличивался. В зонах американского десанта все больше шлюпок с личным составом подходили к десантным судам, которые курсировали между берегом и большими транспортами. Люди в шлюпках были промокшие, больные и несчастные. Их путь в Нормандию через плацдармы «Юта» и «Омаха» был очень сложным и рискованным. Солдаты несли столько снаряжения, что едва могли двигаться. У каждого был защитный костюм, саперный инструмент, противогаз, аптечка, запас провизии, неприкосновенный запас, ножи. У каждого был дополнительный запас гранат, взрывчатки и патронов, число которых доходило до 250. Кроме того, некоторые несли на себе специальное снаряжение и оборудование, которое требовалось для выполнения специальных задач. Некоторые оценивали свой вес не менее чем в 300 фунтов, когда они ковыляли по палубе, чтобы погрузиться в шлюпки. Вся эта экипировка была необходима, но майору Гердену Джонсону из 4-й пехотной дивизии показалось, что его люди «ползли буквально как черепахи». Лейтенант Билл Вильяме из 29-й дивизии думал, что его солдаты так перегружены, что «будут не в состоянии вести боевые действия». Рядовой Рудольф Мозго, глядя через борт транспорта на прыгающий на волнах десантный корабль, подумал, что если он в него попадет, то «половина сражения будет выиграна».

Потери начались еще до того, как десант вступил в бой, в частности во время погрузки в десантные суда. Капрал Харольд Джанзел из минометного взвода, нагруженный полевыми телефонами и мотками кабеля, балансируя, выбирал момент, чтобы прыгнуть в болтающийся под ним десантный корабль. Он промахнулся и упал на дно с высоты 12 футов. Его так ударило собственным карабином, что он потерял сознание. Были и более серьезные травмы. Сержант Ромео Помпеи услышал внизу крик. Он посмотрел туда и увидел человека, которому зажало ногу между двумя бортами. Сам Помпеи прыгнул тоже неудачно: при падении ему выбило передние зубы.

Тем, кого выгружали из транспортов с помощью шлюпбалок, было не легче. Майор Томас Даллас, командир 29-го батальона, и его штаб повисли в воздухе на половине расстояния между палубой и водой. Механизм подъемного устройства заклинило. Они висели так двадцать минут под отверстием для слива нечистот. «Постоянно приходилось уклоняться от выбросов, – вспоминал он, – эти двадцать минут нас окончательно вымотали».

Волны были так высоки, что опускаемые на цепях десантные суда то проваливались, то снова поднимались до уровня палубы. Отряд рейнджеров чуть не выбросило обратно на палубу.

Было пять тридцать утра. Первая волна морского десанта была на пути к берегу. Из всего многочисленного десанта, который с огромным трудом был собран свободным миром, начинать атаку предстояло только 3 тысячам человек. В их число входили подразделения 1-й, 29-й и 4-й дивизий, а также армейские и военно-морские подразделения для подводного подрыва препятствий, танковые батальоны и рейнджеры. У каждой команды была своя зона высадки. Например, 16-й полк 1-й дивизии генерал-майора Кларенса Хюбнера должен был высадиться на одной половине плацдарма «Омаха», а 116-й полк 29-й дивизии генерал-майора Чарльза Герхарда на другой.[22]

Зоны подразделялись на сектора, каждый из которых имел кодовое название. Команды из состава 1-й дивизии должны были высаживаться в секторах «Светло-красный», «Зеленая лиса», «Красная лиса», а команды 29-й дивизии – в секторах «Чарли», «Зеленая собака», «Белая собака», «Красная собака» и «Светло-зеленый».

Схема высадки для плацдармов «Омаха» и «Юта» была спланирована с точностью до минуты. У 29-й дивизии, высаживающейся на своей половине «Омахи» в час «Н» без пяти минут – в шесть двадцать пять утра, 32 плавающих танка займут позиции на берегу в секторах «Белая собака» и «Зеленая собака» и прикроют первую фазу операции. В час «Н», то есть в шесть тридцать, большие десантные корабли доставят танки и выгрузят их в секторах «Светло-зеленый» и «Красная собака». Минутой позже – в шесть тридцать одна во всех секторах начнут высаживаться остальные силы передового десанта. Через две минуты – в шесть тридцать три начнут выполнять свою трудную и опасную работу под водой инженерные подразделения. Они должны проделать в заминированных препятствиях 16 проходов шириной 50 ярдов. На эту работу им отвели только двадцать семь минут. Начиная с семи часов, с интервалом в шесть минут, пятью волнами начнут высаживаться главные силы десанта.

Это был базовый план высадки для обоих плацдармов. Все было предусмотрено с большой точностью. Например, артиллерию нужно было доставить на плацдарм «Омаха» в течение ближайших полутора часов; а краны, тягачи и передвижные ремонтные станции должны были прибыть к десяти тридцати. План был очень насыщен, но разработчики старались учесть все непредвиденные обстоятельства.

Десантники первой волны еще не могли разглядеть туманный берег Нормандии. Они находились от него на расстоянии более 9 миль. Некоторые боевые корабли уже вели дуэли с береговой артиллерией, но эти действия были удалены от тех, кто находился в десантных судах; по ним никто не стрелял. Основным их противником была морская болезнь. Немного было тех, кого она миновала. В каждой десантной лодке находилось около 30 человек со своим тяжелым снаряжением. Лодки сидели так низко в воде, что волны переваливали через борта. С каждой волной лодки сильно бросало. Полковник Юджин Кеффи из 1-й инженерной бригады запомнил, что некоторые из его подчиненных «просто лежали пластом, обливаемые водой, не понимая, живы они или нет». Но тем, кто не был подвержен морской болезни, зрелище гигантского флота вторжения запомнилось как прекрасное и удивительное. В лодке капрала Джеральда Берта, в которой находилась команда подрывников, один из его товарищей с сожалением заметил, что не взял с собой фотоаппарат.

В 30 милях лейтенант Генрих Хоффман, находясь на головном торпедном катере своей 5-й флотилии, заметил прямо по курсу странный туман. Пока Хоффман наблюдал, из-за тумана вылетел самолет. Это подтвердило подозрения лейтенанта: дымовая завеса. Хоффман направил свой и идущие за ним два торпедных катера на завесу. То, что он увидел за дымом, поразило его. Он вышел на огромный британский военно-морской флот. Перед ним высились линкоры, крейсеры и эсминцы. Хоффман говорил потом, что чувствовал себя «сидящим в маленьком ялике». Почти сразу вокруг его маленьких катеров стали падать снаряды. Без промедления отважный Хоффман дал приказ атаковать противника, превосходящего его в бесчисленное число раз. Через несколько секунд произошла единственная морская атака немцев в день «D» – было выпущено 18 торпед.

На мостике норвежского эсминца «Свеннер» лейтенант королевских сил Десмонд Ллойд увидел приближающиеся торпеды. Их обнаружили и офицеры на мостиках «Ворспайта», «Рамиллеса» и «Ларгса». «Ларгс» сразу дал полный ход. Две торпеды прошли между «Ворспайтом» и «Рамиллесом». «Свеннер» увернуться не смог. Капитан кричал: «Полный вперед!», «Право руля!», «Лево руля!» – в надежде поставить корабль параллельно курсу торпед. Лейтенант Ллойд, наблюдая в бинокль, видел, что торпеды должны попасть в корпус корабля прямо под капитанским мостиком. В этот момент он успел подумать: «Как высоко я взлечу?» А «Свеннер» мучительно медленно поворачивал влево, и Ллойду уже показалось, что попадания не будет. Но он ошибся. Одна из торпед попала прямо в паровые котлы. «Свеннер» поднялся над водой, задрожал и разломился пополам. С находившегося рядом британского тральщика «Дунбар» старший кочегар Роберт Доув видел, как уходил под воду эсминец с задранными вверх кормой и носом, образуя идеальную букву «V». Погибло 30 человек. Лейтенант Ллойд продержался в воде почти двадцать минут, не давая утонуть матросу, у которого была сломана нога. Их подобрал эсминец «Свифт».

Хоффману удалось благополучно укрыться за завесой; он сразу послал донесение в Гавр, не зная, что его радио вышло из строя во время боя.

На флагманском корабле «Августа», стоявшем в море у американских плацдармов, генерал-лейтенант Омар Бредли заткнул уши ватой и настроил бинокль на одну из десантных лодок, которая шла по направлению к берегу. Части его 1-й армии постепенно высаживались на берег.

Он был очень обеспокоен. Еще несколько часов назад он считал, что длинную прибрежную полосу от «Омахи» на восток до британской зоны обороняет неукомплектованная «стационарная» 716-я немецкая дивизия. Но перед отплытием из Англии у разведки появились данные о том, что оборона усилена еще одной дивизией. Новость пришла слишком поздно для того, чтобы Бредли мог сообщить о ней десантирующимся войскам. И теперь его 1-я и 29-я дивизии не знали о том, что полностью укомплектованная, имеющая боевой опыт 352-я дивизия также обороняет побережье.

С минуты на минуту должен был начаться обстрел десантного плацдарма из корабельной артиллерии. В нескольких милях от «Августы» контр-адмирал Жаяр, находившийся на борту легкого крейсера «Монткальм», обратился к офицерам и матросам. «C'est une chose terrible et monstrueuse que d'etre obligé de tirer sur notre propre partie, – эмоционально сказал он, – mais je vous demande de le faire aujourd'hui».[23] На американском эсминце «Кармик», стоявшем в 4 милях от плацдарма «Омаха», командир корабля Роберт Бир, нажав на кнопку внутренней связи, сказал: «Слушайте все. Ребята, это, наверное, самая главная вечеринка в вашей жизни. Так выйдем на палубу и спляшем!»

Было пять пятьдесят утра. Британские корабли обстреливали побережье уже двадцать минут. Теперь настала очередь американцев. На зону вторжения обрушился шквал огня. Разрывы сотрясали все побережье Нормандии, когда крупнокалиберная морская артиллерия наносила удары по заранее намеченным целям. Серое небо ярко озарял огонь, вырывавшийся из стволов, а берег был покрыт возносящимся в небо черным дымом от разрывов снарядов.

У плацдармов «Шпага», «Юнона» и «Золото» линкоры «Ворспайт» и «Рамиллес» выпустили тонны снарядов из своих 15-дюймовых орудий по немецким батареям, расположенным в Гавре и в районе устья реки Орн. Крейсеры и эсминцы, маневрируя, вели обстрел бетонных бункеров, огневых точек и окопов. Стрелявший с невероятной точностью британский «Аякс» поразил батарею из четырех шестидюймовых орудий с дистанции 6 миль. В районе плацдарма «Омаха» линкоры «Техас» и «Арканзас», имея общую огневую мощь в 10 14-, 12 12– и 12 5-дюймовых орудий, выпустили по береговой батарее в Пуант-дю-Ок 600 снарядов, сделав все возможное для облегчения боевой задачи батальонам рейнджеров, штурмующим отвесные обрывы высотой 100 футов. Перед плацдармом «Юта» линкор «Невада», крейсеры «Тускалуза», «Куинси» и «Черный принц» заметно накренялись на один борт, когда вели залповый огонь по береговым батареям. Тяжелые корабли вели огонь с дистанции 5–6 миль, более легкие эсминцы подходили к берегу на расстояние около 2 миль и, не подставляя борта, обстреливали огневые позиции противника.

Залповая бомбардировка с моря производила сильное психическое воздействие. Младший лейтенант Ричард Райленд из королевских военно-морских сил чувствовал себя необыкновенно гордым, когда «наблюдал за действиями величественных больших кораблей», и сожалел о том, «что такое зрелище может больше никогда не повториться». Писарь 3-го класса Чарльз Ленгли был на борту американского линкора «Невада» и сильно испугался, когда стали стрелять орудия главного калибра. Он не мог себе представить, как «противник может вынести такую бомбардировку». Те, кто в это время находился в шедших в сторону берега десантных судах, приветствовали пролетавшие над их головой тонны стали радостными возгласами.

Потом возник новый звук. Сначала тихий, похожий на жужжание гигантской пчелы. Сила звука нарастала, и, наконец, в небе появились истребители и бомбардировщики. Они крыло к крылу прошли над огромным флотом. Число самолетов достигало 9 тысяч. «Спитфайры», «сандерболты» и «мустанги» прошли над головой атакующих с моря и, не обращая внимания на разрывы снарядов морской артиллерии, произвели бомбардировку прибрежной полосы. Потом они набрали высоту, сделали разворот и снова стали заходить на цели, чтобы сбросить новую порцию бомб. Над ними, перекрещиваясь на разных высотах, летели средние бомбардировщики «В-26». А над «В-26» шли «ланкастеры», «фортресы» и «либерейторы». Казалось, что небо не может вместить такое число самолетов. Находившиеся на воде люди наблюдали за самолетами, их лица выражали надежду и одобрение. Они думали, что теперь все будет в порядке. Это было хорошее прикрытие с воздуха. Противник был прижат к земле. Его пушки молчали. Пляжи были усеяны воронками. Но, не имея возможности ясно различить свои цели – береговую артиллерию[24] – из-за сильной облачности, 329 бомбардировщиков, прилетевших в район плацдарма «Омаха», сбросили 13 тысяч бомб в 3 милях от берега.

Последний разрыв был совсем близко. Майору Пласкату показалось, что бункер подбросило. Другой снаряд попал в отвесный обрыв прямо у основания сооружения. Бункер тряхнуло так, что Пласкат не смог удержаться на ногах, его подбросило вверх, бросило на пол и засыпало осколками бетона и пылью. Сквозь клубы пыли ничего нельзя было разглядеть. Он слышал крики людей. Снова и снова снаряды били под бункер, Пласкат был контужен и едва мог говорить.

Зазвонил телефон. Звонили из штаба 352-й дивизии. Голос спросил:

– Как у вас обстановка?

– Нас обстреливают, – с трудом произнес Пласкат, – сильно обстреливают!

Где-то далеко за позицией Пласката разорвались бомбы. В отвесный обрыв под бункер снова попало несколько снарядов. Через щель в бункер залетели камни и комья земли. Снова зазвонил телефон. Пласкат никак не мог найти трубку. Телефон продолжал звонить. Пласкат был с головы до ног обсыпан белой пылью. Форма на нем была порвана.

На некоторое время обстрел прекратился, и Пласкат сквозь заполнившую помещение пыль увидел лежащих на полу Зеена и Вилкенинга. Пласкат закричал Вилкенингу:

– Пока есть время, беги на свою позицию!

Вилкенинг мрачно посмотрел на Пласката – его позиция была в расположенном неподалеку следующем бункере. Пласкат воспользовался затишьем и обзвонил свои батареи. К его удивлению, ни одно из 20 орудий разных калибров не пострадало. Он не мог понять, почему батареи, которые находились в полумиле от берега, уцелели. Более того, среди расчетов не было потерь. Пласкат подумал, что его пост был тем местом, где не следовало располагать батарею. Разрушения в бункере и вокруг него свидетельствовали об этом. Когда возобновился обстрел, снова зазвонил телефон. Тот же голос потребовал доложить, «куда именно попали снаряды».

– Ради бога, – взорвался Пласкат, – они обстреляли все кругом. Вы что, хотите, чтобы я вылез наружу и измерил рулеткой диаметры воронок?

Пласкат бросил трубку. Он оглядел бункер. Раненых не было. Вилкенинг уже был, вероятно, на своей позиции. Зеен был у одной из апертур.[25] Только куда-то пропал Харас. Но сейчас у Пласката не было времени беспокоиться о судьбе большого пса. Пласкат снял трубку, пошел вдоль второй апертуры и посмотрел на море. Десантных судов, казалось, прибавилось по сравнению с тем, что он наблюдал последний раз; они заметно приблизились к берегу. Скоро они будут на дальности прямого выстрела.

Пласкат позвонил полковнику Океру в штаб полка.

– Мои орудия готовы, – доложил он.

– Хорошо, – ответил Окер, – теперь вам лучше поскорее вернуться в штаб.

Пласкат обзвонил своих офицеров.

– Я возвращаюсь в штаб, – сказал он. – Помните, что ни одно орудие не должно выстрелить до тех пор, пока противник не подойдет к самому берегу.

Десантные лодки, на которых находились подразделения 1-й американской дивизии, были уже недалеко от берега. Они должны были высадиться в секторах «Светло-красный», «Зеленая лиса» и «Красная лиса». За крутыми обрывами у этих секторов расчеты четырех батарей Пласката ждали, когда лодки подойдут ближе.

«Говорит Лондон.

Я передам вам важные инструкции от Верховного главнокомандующего. Жизнь многих из вас будет зависеть от того, насколько точно вы будете им следовать. Инструкции касаются тех, кто живет в пределах 35 миль от берега».

Мишель Ардле стоял у окна материнского дома в Вьервилле на западной границе плацдарма «Омаха» и наблюдал за действиями флота союзников. Корабельные орудия еще стреляли, и Ардле ощущал ногами сотрясения от разрывов снарядов. Вся семья была в сборе: мать Ардле, его брат, племянница и служанка собрались в гостиной. Теперь никто из них не сомневался: вторжение союзников начинается именно в Вьервилле. Ардле подумал о своей вилле, стоящей на берегу. Теперь, очевидно, ее судьба скоро будет решена. По радио Би-би-си снова повторяли инструкции: «Покиньте свои населенные пункты и не забудьте перед этим передать эту информацию соседям, которые не слышали нашей передачи… Держитесь дальше от дорог… Идите пешком и не берите с собой ничего, что может осложнить передвижение. Постарайтесь как можно скорее добраться до открытой загородной местности… Не собирайтесь большими группами, которые по ошибке могут быть приняты за скопления немецких войск…»

Ардле было любопытно, поедет ли сегодня утром солдат с кофе для артиллеристов. Он посмотрел на часы. Если солдат поедет, то было самое время. Действительно, появился солдат на той же крупной лошади и с теми же бидонами с кофе. Солдат спокойно ехал по дороге и за поворотом увидел флот. Секунду или две он сидел неподвижно, затем спрыгнул с лошади, упал, быстро поднялся и побежал искать укрытие. Лошадь тем временем продолжала идти по дороге к деревне. Было шесть пятнадцать утра.

Глава 2

Ряды десантных лодок, подпрыгивая на волнах, были уже менее чем в миле от берега – от плацдармов «Омаха» и «Юта». Трем тысячам американцев из первой волны десанта до времени «Н» оставалось всего пятнадцать минут.

Рев дизелей, вспенивающих за собой воду, был так силен, что людям приходилось кричать, переговариваясь друг с другом. Перед ними, как гигантские стальные зонтики, на берег падали и разрывались снаряды. Еще дальше от берега вела ковровое бомбометание авиация. Было странно, что молчала береговая артиллерия. Люди на лодках смотрели на линию берега и удивлялись, что противник не ведет по ним огонь. Может быть, надеялись они, это будет простое десантирование.

Носы десантных лодок бились о каждую волну, обдавая брызгами экипажи. В лодках сидели не герои, а продрогшие несчастные люди, обвешанные тяжелым снаряжением и сидящие так плотно, что рвотные выделения страдавших морской болезнью попадали на соседей. Корреспондент «Ньюсуик» Кеннет Крофорд, шедший с первой волной десанта, вспоминал, как испачканный съеденной пищей несчастный молодой солдат из состава 4-й дивизии, качая головой, говорил себе: «Этому парню, Хиггинзу, нечем будет похвастаться, когда будет вспоминать об этой сволочной лодке».

Многим некогда было думать о своих несчастьях и болезнях. Им нужно было вычерпывать воду, спасая свою жизнь. Почти сразу после начала рейса многие лодки начало заливать водой. Сначала десантники не придавали этому большого значения – это было для них еще одно неудобство. Лейтенант Джордж Керчнер из отряда рейнджеров смотрел, как в десантной лодке поднимается вода, и думал, насколько это серьезно. Ему раньше сказали, что эти лодки непотопляемы. Но вот его радист поймал призывы о помощи: «Это 860-я. Мы тонем! Это 860-я. Мы тонем!» Затем прозвучало: «О господи! Мы утонули!» Сразу после этого Керчнер и его команда начали вычерпывать воду.

У сержанта Региса МакКлоски, лодка которого шла за лодкой Керчнера, были свои проблемы. МакКлоски со своими людьми вычерпывал воду уже более часа. Его лодка была загружена боеприпасами, предназначенными для атаки Пуант-дю-Ок, и личными мешками рейнджеров. Воды в лодке было столько, что МакКлоски был уверен, что они пойдут ко дну. Оставалась одна надежда на облегчение лодки: МакКлоски приказал выбросить за борт весь ненужный груз. В воду полетели продукты, обмундирование и вещмешки. В одном из мешков было 1200 долларов, которые рядовой Чак Велла выиграл в кости, в другом искусственные зубы старшего сержанта Чарльза Фредерика.

Десантные лодки тонули на подходе к плацдармам «Омаха» и «Юта» – 10 у «Омахи» и 7 у «Юты». Некоторые десантники были подобраны спасательными лодками, шедшими следом. Другим приходилось часами держаться на воде, прежде чем их удалось спасти. Но некоторым не повезло – их крики о помощи услышаны не были, а тяжелое снаряжение утянуло их на дно. Они утонули, видя близкий берег, не успев сделать ни единого выстрела.

Война, которая недавно была далекой, быстро сделалась осязаемой и близкой. Подразделения, которые шли в направлении «Юты», вдруг увидели, как поднялась над водой и взорвалась лидирующая лодка. Через несколько секунд над водой появились головы членов ее экипажа. Пытаясь спастись, они хватались за обломки взорванного судна. Почти сразу за первым раздался второй взрыв. На мину наскочила баржа, на которой перевозили плавающие танки. Шедший рядом на десантной лодке сержант Оррис Джонсон видел страшную картину: «Один из танков подняло вверх более чем на 100 футов, танк несколько раз перевернулся в воздухе, упал в воду и исчез». Джонсон потом узнал, что среди многих погибших был его друг – танкист Дон Нейл.

Многие десантники, шедшие к плацдарму «Юта», видели плавающие в воде мертвые тела и слышали крики о помощи. Один из них, лейтенант Френсис Рилей, который командовал десантной лодкой, мог только слушать, как взывали о помощи оказавшиеся в воде солдаты и матросы. Рилей имел приказ «высадить на берег подразделение, не обращая внимания на жертвы». Он делал над собой страшные усилия, старался не слышать стонов и криков, направляя свою лодку мимо плавающих и гибнущих в море людей. А что он еще мог сделать? Те, кто шел за первой волной десанта, стали свидетелями страшных картин. Подполковник Джеймс Баттс из 8-го полка 4-й пехотной дивизии плыл в своей лодке среди плавающих в воде тел. Он вспоминал потом, как один из его подчиненных цинично сказал: «Счастливые, они больше не будут болеть морской болезнью».

Вид мертвых тел, плавающих в воде, напряженный, нервный путь от транспортов и близость берега постепенно выводили людей из состояния апатии. Капрал Ли Кесон, которому было двадцать два года, вдруг начал сыпать проклятья на Гитлера и Муссолини, «которые втянули всех в эту историю». Его товарищи были удивлены, потому что Кесон всегда был неразговорчивым парнем. Во многих лодках десантники снова проверяли оружие. Люди были так озабочены состоянием своего оружия, что полковник Юджин Кеффи, который «контрабандой» сел в лодку первой волны в надежде встретиться с ветеранами 1-й инженерной бригады, никак не мог зарядить свою винтовку: у него не было патронов. Хотя сидевшие рядом с ним пехотинцы были вооружены до зубов, патронов они давать не хотели. Наконец, ему удалось зарядить свое оружие, взяв у 8 человек по одному патрону.

В прибрежных водах у плацдарма «Омаха» произошла катастрофа. Почти половина плавающих танков, которые должны были поддерживать пехоту, утонула. По плану 64 танка нужно было спустить на воду в 2–3 милях от берега. Дальше им предстояло идти к берегу на собственных движителях. 32 из них были направлены в зону 1-й дивизии – к секторам «Светло-красный», «Зеленая лиса» и «Красная лиса». Баржи, на которых перевозили танки от транспортов, достигли заданного рубежа, опустили носовые «помосты», и 29 танков, опоясанных брезентовыми понтонами, начали двигаться в сторону берега. Но с 741-м танковым батальоном случилась трагедия. Под давлением волн поддерживающие понтоны начали рваться, и один за другим 27 танков ушли под воду. Часть экипажей успела открыть люки, надеть спасательные пояса и прыгнуть в воду. Кое-кому удалось спустить на воду спасательные плоты. Другие приняли смерть в железных гробах.

Два танка, почти уйдя под воду, продолжали движение. Экипажам трех танков повезло, так как носовой помост у одной из барж заклинило. Они добрались до берега позже. Оставшиеся 32 танка, назначенные для поддержки высадки 29-й дивизии, были целы. Офицеры, видевшие, что произошло с 741-м танковым батальоном, разумно решили доставить танки к берегу на баржах. Но потеря танков 1-й дивизии стоила сотен жизней.

В 2 милях от берега сидящим в десантных лодках начинали попадаться в воде живые люди, которые барахтались в волнах и молили о помощи, и мертвые, которых плавно нес к берегу прилив. Сержант МакКлоски, загруженная боеприпасами лодка которого была на плаву, проплыл мимо человека, который «…взывал о помощи, умолял остановиться, но мы не могли – ни для кого, ни для чего…». Стиснув зубы сержант отвел глаза от несчастного, и через несколько секунд его стошнило. Капитан Роберт Каннингхем и его подчиненные тоже видели людей в воде. Инстинктивно рулевой согласно морской традиции направил лодку в сторону тонущих. Но его остановил жесткий окрик: «Вы не спасательное судно. Вперед, к берегу!» На другой лодке, шедшей рядом, сержант Ноэль Дюб успел произнести покаянные слова.

Лодки приближались к плацдарму «Омаха», и звук канонады становился громче и отчетливей. Десантные лодки, которые находились всего в тысяче ярдов от берега, приближались к зоне, в которой могли быть поражены морской артиллерией. Вдруг над головой сидевших в лодках пронеслись тысячи ракет. Плывущим к берегу казалось, что ничто не может уцелеть после такого массированного налета. На берегу пылали пожары, горела трава, в небо поднимались тучи дыма. Немецкие пушки молчали. Лодки подходили все ближе к берегу. В полосе прибоя десантники уже могли различать смертельно опасные полосы различных препятствий. Они были везде. Обвитые колючей проволокой и с минами наверху. Ближе и ближе подходили лодки… 500 ярдов[26]… 450. Противник огня не открывал. Сквозь волны высотой от 4 до 5 футов лодки шли к берегу. Обстрел берега с моря прекратился. Корабли перенесли огонь в глубину. Первые лодки были в 400 ярдах от берега, когда немецкие пушки, которые, как все думали, не могли уцелеть после такой артиллерийской и воздушной атаки, начали стрелять.

Сквозь общий грохот пушек и минометов один звук выделялся отчетливо – звон пулеметных пуль, попадавших в носы десантных лодок. Кругом падали минометные снаряды. По всему побережью плацдарма «Омаха» немцы расстреливали части вторжения союзников.

Был час «Н».

Они пришли к берегу «Омаха» – побитые, усталые люди, которым никто бы не позавидовал. Ни знамен, ни призыва рожка или трубы. На их стороне была только их славная история. Они служили в полках, которые воевали на Сицилии, пересекали пляжи в Северной Африке. Теперь им предстояло пересечь еще один пляж. Его они назовут «Кровавая Омаха».

Наиболее интенсивный огонь немцы вели с крутых обрывов и высоких утесов, расположенных на обоих оконечностях выгнутого берега от сектора «Зеленая собака» 29-й дивизии на западе до «Зеленой лисы» 1-й дивизии на востоке. Здесь немцы организовали самую мощную оборону, прикрывая два пути от побережья в глубь Нормандии – в район населенных пунктов Вьервилль и Кольвилль. Повсюду покидавшие лодки подразделения союзников встречали сильный огонь немецкой артиллерии и стрелкового оружия, но положение частей, высадившихся в секторах «Зеленая собака» и «Зеленая лиса», было безнадежным. Немецкие артиллеристы смотрели сверху на заполненные водой лодки, которые медленно двигались к берегу. Неповоротливые лодки представляли собой почти неподвижные мишени. Рулевые, которые пытались маневрировать в частоколах заминированных заграждений, должны были также стараться не попасть под огонь артиллерии.

Некоторым лодкам не удавалось найти подход к берегу среди заграждений, они шли вдоль берега в надежде отыскать подходящее место для десантирования. Другие десантные суда пытались подойти к берегу в назначенном месте, но попадали под такой сильный огонь артиллерии, что люди бросались за борт в глубокую воду и сразу становились легкой добычей пулеметов. Некоторые лодки просто сдувало взрывной волной на подходе к берегу. Экипаж лодки младшего лейтенанта Эдварда Гиринга из 29-й дивизии, которая находилась в 300 ярдах от Вьервилля, был в одну секунду «рассредоточен». 30 человек выбросило из лодки, и они оказались в воде. Оглушенный младший лейтенант выплыл на поверхность в нескольких ярдах от затонувшего судна. Другие уцелевшие члены его команды тоже стали появляться на поверхности.

Их оружие, каски и снаряжение исчезли под водой. Рулевой утонул. Рядом с Гирингом оказался один из его подчиненных, которого тянула вниз тяжелая радиостанция, прикрепленная за спиной. Он кричал: «Боже, я тону!» Никто не смог подплыть к нему, и он ушел под воду. Для Гиринга и тех, кто остался от его отряда, испытания только начинались. Им предстояло добираться до берега еще три часа. Потом Гиринг выяснит, что он остался единственным офицером в роте. Другие были либо мертвы, либо тяжело ранены.

По всему плацдарму «Омаха» огонь немцев возобновлялся и усиливался по мере того, как подходившие новые десантные лодки опускали свои плоские носовые части. Самый губительный огонь противник вел в секторах «Зеленая собака» и «Зеленая лиса». Лодки 29-й дивизии садились на мели, и десантники вынуждены были прыгать в воду на глубине от 3 до 6 футов. У них была одна цель: выбраться из воды, преодолеть 200 ярдов усыпанного галькой пляжа и укрыться под крутым обрывом. Но увешанные тяжелым снаряжением, не имея возможности бежать в воде, они попадали под перекрестный огонь пулеметов и другого стрелкового оружия.

Измученные морской болезнью, перенесшие долгое томительное ожидание и плавание на транспортах, прошедшие непростой путь в десантных лодках, люди теперь должны были бороться за свою жизнь в воде, глубина которой порой превышала их рост. Рядовой Дэвид Силва видел, как люди исчезали под водой сразу после того, как покидали лодки. Когда настала его очередь, он прыгнул в воду. Снаряжение потянуло вниз. Пули шлепали по воде вокруг него. Через несколько секунд пулемет разорвал его вещмешок и припасы в нем. Он успел засечь пулемет, стрелявший по нему, но не мог выстрелить в ответ. В его винтовке было полно песка. Силва с трудом выбрался на берег и рванул к обрыву, не имея представления о том, что дважды ранен: в спину и правую ногу.

Люди падали у самого берега. Некоторые мертвыми, некоторые жалобно звали врача. Начавшийся прилив поглощал их. Среди убитых был капитан Шерман Барроуз. Когда его приятель капитан Кэролл Смит проходил мимо, он невольно подумал, что «Барроуз больше не будет страдать от мучившей его головной боли». Пуля попала Барроузу в голову.

В течение первых нескольких минут в секторе «Зеленая собака» была выбита целая рота. Менее трети смогли пройти кровавый путь до берега. Офицеры были убиты, серьезно ранены или просто пропали. Оставшиеся в живых безоружные солдаты и сержанты весь день провели под береговым обрывом. Другая рота в этом секторе понесла еще большие потери. Рота «С» из 2-го батальона рейнджеров имела задачу выбить противника из опорного пункта в Пон-де-ла-Перси, расположенного к западу от Вьервилля. Рейнджеры пришли на двух лодках с первой волной десанта. Первая лодка затонула сразу после начала артиллерийского обстрела. Было убито 12 человек. В тот момент, когда рейнджеры начали выгружаться из второй лодки, пулеметным огнем было убито и ранено 15 человек. Оставшиеся пытались достигнуть спасительного обрыва. Они падали один за другим. Рядовой Нельсон Нойз, нагруженный тяжелой базукой, пробежал сотню ярдов и упал. Через несколько мгновений он поднялся и снова побежал. Когда он достиг каменистого участка, его ранило в ногу. Пока Нойз лежал, он заметил двух немцев, стрелявших по нему с высокого обрыва. Нойз смог, облокотившись, приподняться и выстрелами из своего «томми» убить обоих. Когда командир роты капитан Ральф Горансон добрался до подножия обрыва, у него из 70 человек осталось только 35. На плацдарме «Омаха» неудача следовала за неудачей. Высадившиеся на берег обнаруживали, что оказались не в том секторе. Некоторые оказались почти в 2 милях от назначенного места. Лодки 29-й дивизии перемешались с лодками 1-й. Например, подразделения, имевшие задачу высадиться в секторе «Светло-зеленый» и пробиваться дальше в направлении Ле-Мулен, оказались в секторе «Зеленая лиса». Почти все лодки подошли к берегу восточнее заданных мест. Причинами были плохая связь, восточное течение вблизи берега и сильный дым от пожаров, вызванных бомбардировкой, который не позволил отыскать на берегу ориентиры. Подразделения, которые имели задание захватить конкретные объекты, на них не вышли. Люди просто искали спасение от уничтожающего огня, зачастую без офицеров и связи.

Специальные инженерные подразделения, имевшие задачу проделать проходы в заминированных препятствиях, были не только сильно рассеяны, их в нужный момент просто не оказывалось. За несколько минут, которые им были отведены для их работы, они смогли сделать только пять с половиной проходов вместо запланированных шестнадцати. Они работали в невероятной спешке. Со всех сторон они испытывали помехи: пехотинцы находились совсем рядом, некоторые из них прятались за препятствиями, которые спецподразделения готовились взорвать; десантные лодки, поднимаемые волной, готовы были их раздавить. Сержант Бартон Дэвис из 299-го инженерного батальона вспоминал, как одну из лодок несло почти на него. В лодке были пехотинцы из 1-й дивизии, и их несло прямо на препятствия. Раздался мощный взрыв, и лодка рассыпалась. Дэвису показалось, что всех, кто был в ней, выбросило в воздух. Тела и части тел были разбросаны среди горящих обломков. «Я видел черные головы людей, которые пытались выплыть из разлившейся по воде солярки, пока мы решали, что делать, рядом с нами упало безголовое тело, которое пролетело не меньше 50 футов». Дэвис думал, что после такого взрыва в живых не могло остаться никого, но двое чудом выжили. Их вытащили из воды обгоревших, но живых.

Но катастрофа, которую видел Дэвис, была не страшнее той, что произошла с одним из его героических отрядов специальных армейско-морских инженерных сил. В лодки, которые перевозили взрывчатку, попали снаряды, и они горели у берега. Саперы с пластиковой взрывчаткой успели пересесть в резиновые лодки и уйти дальше вдоль берега, пока немцы расстреливали взрывчатку на десантных судах. Когда подрывники начали работать, немцы стали выбивать их по одному и расстреливать мины, установленные на препятствиях. У немцев был и другой вариант: подождать, пока подрывники заложат заряды под все линии тетраэдров и стальных столбов, а затем подорвать все минометным огнем. К концу дня потери саперов составили почти 50 процентов. Сержант Дэвис был одним из раненых. С наступлением ночи он оказался на борту госпитального корабля, который держал курс в Англию.

Было семь утра. К берегам плацдарма «Омаха» подошла вторая волна десантных лодок, в которые тоже попадали снаряды, пополнявшие кладбище погибших кораблей. Пехотинцев поливал свинцовый дождь. С каждой новой волной десанта в воде растворялось все больше крови, вдоль всего изогнутого берега плавали, касаясь друг друга, тела американцев.

На берегу валялись обломки лодок и много других вещей. Лежало различное тяжелое оборудование, ящики с патронами, искореженные радиостанции, противогазы, саперный инструмент. Продовольственные пайки и стальные каски можно было увидеть по всему берегу. На песке валялись огромные мотки проволоки, веревки, миноискатели, огромное количество оружия от сломанных винтовок до базук. Из воды торчали изуродованные корпуса десантных плавсредств. Из горящих танков в небо поднимались спирали черного дыма. Между препятствиями на боку лежали бульдозеры. У сектора «Светло-красный» среди массы военных материалов и техники плавала гитара.

На песке там и здесь лежали маленькие островки из раненых. Проходящие мимо них отмечали, что те, кто сидел, вставали, как будто у них выработался иммунитет к боли. Они как будто не замечали и не слышали того, что происходит вокруг. Штабной сержант Альфред Эйгенберг, находившийся в качестве санитара при 6-й специальной инженерной бригаде, вспоминал, что «тяжелораненые были необычайно тихими и скромными». Раненых было так много, что в первые минуты его пребывания на берегу Эйгенберг не знал, «где и с кого начать». На пляжах «Красной собаки» ему попался молодой парень с ногой, «распоротой от колена до таза так глубоко, что видна была пульсирующая артерия». Солдат тихо объяснил Эйгенбергу: «Я принял все свои сульфамидные таблетки и высыпал весь порошок на рану. Я ведь поправлюсь, правда?» Эйгенберг не знал, что ответить. Он дал солдату дозу морфия и сказал: «Конечно, с тобой все будет в порядке». Потом сделал то, что мог в ту минуту придумать: он аккуратно соединил края раны и прошил их булавками.

В хаос, неразбериху и смерть на пляжи выходила третья волна десанта и останавливалась. На несколько минут позже пришла четвертая и также остановилась. Люди лежали плечом к плечу на песке, на камнях и глине, укрывались за препятствиями, прятались среди мертвых тел. Они думали, что найдут на берегу воронки от бомб, чтобы укрыться; полагали, что огневые позиции противника подавлены; что они высадились в назначенном месте, но все было наоборот. Люди были напуганы смертью, которая вырвала товарищей из их рядов. Замерзшие, они были буквально парализованы. Многие из них считали, что все кончено. Техник-сержант из 741-го танкового батальона видел человека, который «сидел у самого берега, не замечая, что вокруг него ложатся пули от пулеметных очередей, тихо плакал и бросал в воду камешки».

Такое состояние длилось не очень долго, люди начинали понимать, что на берегу их ждет верная смерть. Они поднимались и шли вперед.

В 10 милях от пляжей «Омаха» на плацдарме «Юта» высадилась 4-я дивизия и быстро стала уходить в глубь территории, занятой противником. Пришла третья волна десанта, не встретив значительного сопротивления немцев. На пляжи упало несколько снарядов, иногда раздавались автоматные и пулеметные очереди, но это не было сражение, которого ожидали десантные части союзников. Рядовой Дональд Джонс, который высаживался на берег со второй волной, вспоминал потом, что это напоминало «еще одну учебную высадку». Рядовой Рей Манн ощутил даже «некоторое разочарование», потому что «высадка оказалась слишком простым делом». Даже система препятствий оказалась не такой труднопреодолимой и грозной, какой представлялась. Войска встретили только несколько бетонных конусов и тетраэдров, расставленные кое-где стальные «ежи». Некоторые из препятствий были заминированы, но маскировки не было, и инженерным подразделениям не составило труда подойти к ним и обезвредить. Быстро был проделан проход шириной в 50 ярдов, а в течение следующего часа был очищен весь берег.

Танки, выстроившись в линию длиной в милю, стояли на берегу. Применение танков обеспечило успех операции десантирования сухопутных сил. Танки, шедшие к берегу с первой волной десанта, с воды вели огонь по огневым позициям немцев, что с учетом предварительной бомбардировки с воздуха произвело на обороняющих берег деморализующее действие. Но потерь атакующие не избежали. Почти сразу после выхода на берег рядовой Рудольф Мозго стал свидетелем первой в своей жизни смерти. Один из танков получил прямое попадание. Мозго увидел тело танкиста, одна половина которого лежала на башне, а другая была скрыта внутри танка. Младший лейтенант Герберт Тейлор из 1-й специальной инженерной бригады не мог двинуться с места после того, как «человеку разрывом снаряда оторвало голову». Рядовой Эдвард Вольф проходил мимо мертвого американца, «который сидел, как живой, прислонясь к столбу». Картина была такой мирной, что Вольф хотел «подойти и разбудить его».

Вдоль берега взад-вперед ходил бригадный генерал Теодор Рузвельт, постоянно массируя пораженное артритом плечо. Пятидесятисемилетний Рузвельт был единственным генералом, который высадился с первой волной десанта. Его первая просьба об участии в первой стадии операции была отклонена, но он повторно обратился к командиру 4-й дивизии генерал-майору Раймонду Бартону, мотивируя необходимость своего участия тем, что «ребятам будет легче, если они будут знать, что я вместе с ними». Бартон неохотно согласился. Это согласие потом не давало ему покоя. «Когда я прощался с Тедом в Англии, – вспоминал позже Бартон, – я не надеялся, что снова его увижу». На берегу решительный Рузвельт проявлял необыкновенную активность. Сержант Гарри Браун из 8-го пехотного полка видел, как Рузвельт «с картой в одной руке и стеблем камыша в другой шел по берегу и как будто искал что-то на берегу». Вокруг рвались мины, поднимая в воздух песок, который тяжелым дождем падал вниз. Это раздражало Рузвельта, и он камышовым стеблем с досадой чистил свою генеральскую форму.

Когда на берег стали выходить пехотинцы третьей волны, вдруг начали стрелять орудия калибра 88 мм. Снаряды ложились среди атакующих. Десятки людей упали на песок. Через несколько мгновений из дыма появилась одинокая фигура. Лицо у солдата было черное. Каска и оружие исчезли. Он, бессознательно глядя перед собой, шел от воды вверх по берегу. Крикнув санитаров, Рузвельт подбежал к контуженому. Он обнял солдата. «Сынок, – сказал генерал, – думаю, тебя лучше отправить назад в Англию».

Только Рузвельт и несколько офицеров знали, что высадились не в назначенном месте. Ошибка была «счастливой»; тяжелая береговая артиллерия была расположена как раз в районе, где они должны были высадиться. А теперь войска союзников находились вне досягаемости для огня. Причин, по которым союзники не высадились в заданном районе, было несколько. Дым от разрывов снарядов, выпущенных корабельной артиллерией, скрыл от десантирующихся ориентиры на берегу; течение несло их вдоль берега; единственная лодка сопровождения, в задачу которой входило вывести десант первой волны к назначенному участку берега, привела десант на милю южнее. Вместо того чтобы высадиться напротив выходов 3 и 4 – там, где начинались две из пяти насыпных дорог, по направлению к которым двигалась 101-я воздушно-десантная дивизия, морской десант оказался напротив выхода 2. По иронии судьбы в это время сборный отряд в 75 человек, состоящий из десантников 101-й и 82-й дивизий под командованием подполковника Роберта Коула, появился чуть западнее выхода 3. Этот отряд был первым отрядом парашютистов, которому удалось выйти к насыпи. Коул со своими людьми спрятался в близлежащих болотах и ждал появления 4-й дивизии.

Рузвельту, находившемуся у выхода 2, нужно было принять важное решение. С минуты на минуту должны были появиться следующие волны десанта – 30 тысяч человек и три с половиной тысячи единиц транспортных средств. Рузвельт должен был решить, направить ли следующие отряды десанта в район, где сравнительно успешно высадилась первая волна, но откуда вела только одна насыпная дорога, или направить их в изначально запланированное место, откуда уходили две дороги. Если не удастся открыть и удержать единственную дорогу, то скопление огромного числа людей и техники на берегу закончится настоящим кошмаром. Генерал провел совещание с батальонными командирами. Решение было принято. Решено было не тратить время на выход с возможными боями и потерями к запланированным позициям, а идти в глубь Нормандии по единственной дороге, подавляя встреченные по пути немецкие огневые позиции. Теперь, пока немцы не пришли в себя после появления морского десанта, все зависело от скорости. Сопротивление противника было не слишком сильным, и 4-я дивизия начала быстро удаляться от берега. Рузвельт обратился к полковнику Юджину Кеффи из 1-й специальной инженерной бригады со словами: «Я пойду со своими парнями вперед, а ты передай на флот, чтобы продолжали высаживаться здесь. Войну мы начнем отсюда».

Орудийные стволы на эсминце «Корри» от непрерывной стрельбы раскалились докрасна, и матросы, стоя на башнях, поливали их из шлангов. Почти сразу после того, как командир эсминца Джордж Хоффман выбрал позицию и дал команду бросить якорь, «Корри» начал стрелять пятидюймовыми снарядами с интенсивностью до восьми выстрелов в минуту. Одна из немецких батарей была полностью подавлена 110 точными попаданиями. Немцы стреляли в ответ, и стреляли сильно. «Корри» был единственным эсминцем, который могли легко видеть немецкие наблюдатели. Для защиты от береговых батарей флот союзников использовал самолеты, которые ставили дымовые завесы. Но самолет, который должен был укрывать «Корри», был сбит. Одна из береговых батарей, которая находилась на возвышенности над плацдармом «Юта» недалеко от деревни Сен-Марку, сосредоточила всю свою огневую мощь на незащищенном эсминце. Хоффман решил уходить, пока еще не поздно было. «Мы развернулись, – вспоминал радист 3-го класса Бенни Глиссон, – и помахали им бескозырками».

Но «Корри» находился на мелководье, окруженный рядами рифов. Капитан не мог уйти на полном ходу, пока не вывел корабль в глубокие воды. В течение нескольких минут он играл в кошки-мышки с немецкими артиллеристами. Стараясь уйти от залпов, Хоффман совершил ряд резких маневров. «Корри» давал «полный вперед», «полный назад», уходил вправо, останавливался и снова шел вперед. Совершая маневры, «Корри» не прекращал вести огонь по немецкой батарее. Находившийся невдалеке американский эсминец «Фитч» заметил, что «Корри» попал в сложную ситуацию, и тоже перевел огонь на батарею у Сен-Марку. Но немецкая батарея продолжала вести огонь с прежней интенсивностью. Снаряды ложились вокруг корабля, а Хоффман продолжал выводить корабль из рифов. Наконец, ему это удалось, и он скомандовал: «Право руля. Полный вперед!» «Корри» устремился вперед. Хоффман обернулся и увидел, как снаряды, вздымая столбы воды, ложатся в кильватере корабля. Он с облегчением перевел дух – он сделал это! Но через несколько мгновений удача отвернулась от молодого капитана. На скорости 28 узлов «Корри» налетел на подводную мину.

Взрыв был страшной силы. Эсминец, казалось, выбросило из воды. Хоффману показалось, что «корабль подбросило землетрясением». В радиорубке Бенни Глиссон, который в этот момент смотрел в иллюминатор, почувствовал, «что его как будто бросили в бетономешалку». Его подбросило к потолку, а потом кинуло на пол. Он сильно разбил колено.

Мина разрезала «Корри» почти пополам. По главной палубе прошла трещина шириной не менее фута. Нос и корма корабля приподнялись из воды. Как одно целое «Корри» удерживали только палубные надстройки и конструкции. Топка и турбины были затоплены. Один из котлов взорвался, и почти все, кто был рядом, сразу погибли. Руль заклинило. Энергии не было, но, окутанный паром, горящий эсминец продолжал плыть вперед. Хоффман вдруг осознал, что некоторые его орудия продолжают стрелять. Его канониры в отсутствие электричества заряжали орудия вручную.

Деформированные и изорванные сотни тонн стали – то, что раньше было элегантным эскадренным миноносцем «Корри», проплыли вперед после взрыва более тысячи ярдов, пока не остановились. Теперь немцы могли спокойно прицелиться по неподвижной мишени. Хоффман дал команду: «Покинуть корабль!» В течение следующих нескольких минут не меньше девяти снарядов попали в искалеченный эсминец. Один из них вызвал взрыв боекомплекта сорокамиллиметровых снарядов. Другой попал в установку для дымовой завесы, что едва не отравило экипаж «Корри», который в это время садился в шлюпки и на плоты.

Главная палуба уже была на 2 фута ниже уровня моря, когда командир, бросив последний взгляд на тонущий корабль, прыгнул в воду и поплыл к спасательному плоту. За ним на дно уходил «Корри». Его мачты и некоторые надстройки еще возвышались над волнами. Это была единственная серьезная потеря американских военно-морских сил в день «D». Из 294 человек команды 13 погибли или пропали без вести, 33 были ранены. Это были большие потери, чем при десантировании на плацдарм «Юта».

Хоффман думал, что был последним, кто покинул корабль. Это было не так. Пока шлюпки и плоты уходили от места, где погружался под воду «Корри», моряки с других кораблей видели, как один матрос взобрался на корму «Корри», снял кормовой флаг, потом вплавь и взбираясь на надстройки, достиг главной мачты. С американского корабля «Батлер» рулевой Дик Скримшоу с восторгом и гордостью наблюдал, как матрос, вокруг которого продолжали падать немецкие снаряды, крепко привязал флаг и поднял его. Потом он прыгнул в море и поплыл. Скримшоу видел, как мокрый флаг некоторое время «безвольно» висел, а потом гордо затрепетал в потоках бриза.

Ракета за ракетой с привязанными к ним веревками уходили вверх в направлении 100-метрового обрыва у Пуант-дю-Ок. Между плацдармами «Юта» и «Омаха» началась третья атака американского морского десанта. Три отряда рейнджеров под командованием подполковника Рудера под автоматным огнем противника атаковали тяжелые береговые батареи, которые, по данным разведки, могли простреливать оба плацдарма. Девять десантных лодок высадили 225 рейнджеров на узкой береговой полосе под обрывом, который до некоторой степени защищал десантников от пулеметного огня и гранат, которые немцы бросили с обрыва. С моря британский эсминец «Талибонт» и американский «Саттерли» посылали снаряд за снарядом на вершину обрыва.

По расчетам, рейнджеры Рудера должны были достигнуть подножия обрыва ко времени «Н». Но лидирующая лодка отклонилась от курса и привела маленькую флотилию на три мили к востоку, к Понт-де-ла-Перси. Рудер понял ошибку, но времени исправлять ее уже не было. Если бы он решил вернуться на правильный курс, он лишился бы поддержки 500 человек – остатков 2-го и 5-го батальонов под командованием подполковника Макса Шнейдера. По плану, когда рейнджеры Рудера достигнут вершины обрыва, им нужно было подать сигнал выстрелом из ракетницы. По сигналу остальные силы десантников, которые находились в лодках в нескольких милях от берега, должны были присоединиться к отрядам Рудера. Если до семи часов утра сигнала не было бы, Шнейдеру стало бы ясно, что атака у Пуант-дю-Ок сорвалась. В этом случае ему следовало направиться в сторону плацдарма «Омаха», находившегося в 4 милях от Пуант-дю-Ок. Там, следуя за частями 29-й дивизии, отряды Шнейдера должны были затем повернуть на запад и выйти в тыл к батареям. Сейчас было уже семь десять. Сигнал не был послан. Отряды Шнейдера направились к «Омахе». Рудер и его 225 рейнджеров остались без поддержки.

Это была дикая, безумная сцена. Много раз взлетали ракеты, поднимая вверх веревки и веревочные лестницы с приделанными к ним крюками. С моря по вершине обрыва били из 40-миллиметровых автоматических пушек, засыпая атакующих комьями земли. Десантники бегали по узкой полоске изрытого разрывами берега и таскали ракеты, веревки и лестницы. Обороняющиеся бросали на них сверху гранаты и стреляли из автоматов. Все-таки удалось разгрузить лодки, и десантники начали штурмовать обрыв. Неподалеку от них два пожарных вездехода с выдвижными лестницами, заимствованными для операции у лондонской пожарной бригады, старались подойти как можно ближе к атакующим. С поднятых лестниц рейнджеры вели огонь по вершине обрыва из винтовок и автоматов.

Штурм был жестоким. Некоторые из десантников, не дожидаясь, пока лестницы или веревки зацепятся за край обрыва, перебрасывали свое оружие за плечи, вырезали в отвесной стене ножами углубления и карабкались вверх по вертикальной стене высотой с девятиэтажный дом. Несколько веревок удалось зацепить крюками за край обрыва, и рейнджеры начали подниматься по ним. Скоро раздались дикие крики, – немцы обрезали веревки, и десантники срывались вниз. Рядовой Гарри Роберт срывался из-за этого два раза. С третьей попытки ему удалось подняться до выбитой снарядом ниши под самым краем обрыва и закрепиться там. Сержант Билл Петти, который был опытным верхолазом, не мог удержать мокрую и скользкую от грязи веревку. Он попробовал подняться по лестнице, но, когда был на высоте 30 футов, ее обрезали. Сержант Херман Стейн, который взбирался по другой лестнице, был уже совсем близко от цели, когда нечаянно надул свой спасательный жилет. Он, как ему показалось, «бесконечно сражался» со спасательным средством, а выше и ниже его вверх лезли другие десантники. Наконец каким-то чудом ему удалось достигнуть верхней точки.

Люди лезли вверх по болтающимся и скручивающимся веревкам. Сержант Петти во время третьей попытки подняться почувствовал, что в него со всех сторон летят комья земли. Это немцы, склонившись над самым краем обрыва, стреляли из автоматов по штурмующим обрыв, невзирая на огонь, который вели по ним рейнджеры с пожарных лестниц и эсминцы с моря. Петти увидел, как вдруг замер и отделился от стены обрыва один из взбиравшихся рядом с ним рейнджеров. Это видели и Стейн, и двадцатилетний рядовой Карл Бомбардер. Пока они с ужасом наблюдали за несчастным, он скользил по веревке вниз, отскакивая, как мячик, от выступов и выдававшихся на отвесном обрыве камней. Петти показалось, что «его падение продолжалось целую вечность». Сам Петти не мог подняться выше по веревке. Он вспоминал, что сказал себе: «Это слишком трудный подъем». Но стреляющие немецкие автоматы заставили его продолжить движение. Когда пули стали ложиться вплотную к нему, Петти быстро пришел в себя и преодолел последние несколько ярдов.

На всем участке штурма люди стали выбираться на плоскую вершину или укрывались на стене в воронках от снарядов. Когда сержант Регис МакКлоски, который благополучно привел полузатонувшую лодку с боеприпасами к берегу, оказался на плато около Пуант-дю-Ок, перед ним открылась невероятная картина. Земля была сплошь изрыта воронками, оставшимися после бомбардировок с воздуха и моря, напоминая «кратеры на поверхности Луны». Стояла мертвая тишина. Люди выбирались из воронок. Немцев не было видно. Люди смотрели на покрытую уходящими в глубь Нормандии воронками землю – страшную, безжизненную, ничейную землю.

Подполковник Рудер уже организовал свой командный пункт в одной из ниш на краю обрыва. Оттуда его сигнальный офицер лейтенант Джеймс Икнер послал шифровку: «Славим Бога». Это означало – все наверху. Это было неправдой. Внизу у подножия обрыва врач руководимых Рудером отрядов, который был в мирное время педиатром, оказывал последнюю помощь умирающим и закрывал глаза убитым. Всего их было 25. Минута за минутой рейнджеры несли при штурме потери. К концу дня способных держать оружие из 225 человек осталось только 90. Но хуже всего было то, что героический штурм оказался бессмысленным: они хотели подавить орудия, которых не было. Информация, которую пытался передать в Лондон командир одного из отрядов французского Сопротивления Жан Марион, была точной: орудия не были установлены.[27]

В воронке на вершине обрыва сержант Петти и четверо его подчиненных приходили в себя после восхождения. От земли поднимался и стелился по ветру легкий, пахнущий порохом дым. Петти, почти засыпая от усталости, смотрел по сторонам. Вдруг на краю воронки он увидел двух воробьев, выковыривающих из развороченной земли червяков. «Смотрите, – сказал Петти своим солдатам, – они завтракают».

Теперь в это судьбоносное и страшное утро начиналась последняя фаза высадки морского десанта. Вдоль восточной части побережья Нормандии высаживались на берег части 2-й британской армии под командованием генерал-лейтенанта Демпси. 2-я армия вступала на берег твердым, уверенным шагом, с ощущением радости, но с наружным безразличием, которое англичане научились разыгрывать в минуты наивысшего эмоционального подъема. Этого дня они ждали четыре долгих года. Сейчас они шли сражаться не только с противником, но и со своими горькими воспоминаниями о Мюнхене и Дюнкерке, шли победить все свои предыдущие унижения, отомстить за бесчисленные неудачные рейды бомбардировщиков, за темные дни своей истории, когда они были в одиночестве. С британцами высаживались канадцы, которые помнили о своих потерях в Дьеппе, и французы, которые долго ждали этого утра, когда будет можно ступить на родную землю.

Пока десант высаживался на берег, в воздухе разносилось пение и звуки музыкальных инструментов. Со спасательного корабля, стоящего у плацдарма «Шпага», через громкоговоритель звучали слова песни «Накатывайте бочки». С одной из барж, на которой находились ракетные установки, неслись слова куплетов «Мы не знаем, куда идем». Канадцы высаживались на плацдарм «Юнона» под звуки горнов. Некоторые даже пели. Матрос Денис Ловелл вспоминал, что «люди вставали и начинали петь традиционные морские и армейские песни». Коммандос из 1-й специальной бригады лорда Ловата, гордо носящие зеленые береты (коммандос отказывались надевать каски), шли в бой под аккомпанемент волынок. Когда их десантные лодки поравнялись с флагманским кораблем адмирала Виана крейсером «Скилла», коммандос салютовали поднятием больших пальцев вверх. Наблюдавший за ними с высокого борта крейсера матрос Рональд Нортвуд подумал, что это была «самая красивая команда парней, которую я видел».

Береговые заграждения и огонь, который противник вел по десантным лодкам, не вызывали у многих десантников страха. Находившийся на борту одной из десантных лодок телеграфист Джон Вебер видел, как капитан королевских сил, глядя на ряды препятствий, которыми был утыкан берег, обратился к капитану лодки со словами: «Слушай, старик, доставь моих ребят до берега; я вижу, они найдут там немало друзей». На другом судне майор из 50-й дивизии, глядя на круглые мины, которые были хорошо видны на вершинах препятствий, сказал рулевому: «Бога ради, не вздумай наехать на эти кровавые кокосы, а то мы сразу отправимся к черту в ад». Одна из лодок, на которой находилось подразделение королевской морской пехоты, была встречена сильным пулеметным огнем. Все быстро легли на дно, чтобы укрыться от пуль, но не капитан Даниэль Фландер, который, небрежно засунув под мышку трость, спокойно прогуливался по носовой палубе. «Я в тот момент думал, – объяснял он потом, – что это было то, что нужно было сделать». (Пока он гулял, пуля пробила его полевую сумку.) На одной из лодок, направлявшихся к плацдарму «Шпага», майор Кинг, как и обещал, читал «Генриха V». Сквозь рев дизеля, шум волн и грохот выстрелов Кинг кричал в мегафон: «Пусть тот английский джентльмен, / Который спит в своей постели, / Всю жизнь себя винит за то, / Что он не с нами в этом деле…»

Некоторые не могли дождаться, когда им доведется сразиться с противником. Два сержанта-ирландца Джеймс Персивал де Леси и Падди МакКвайд, подогретые доброй порцией рома, стояли на покатой палубе десантной лодки и подначивали англичан. «Де Леси, – сказал МакКвайд, – не кажется ли тебе, что эти ребята чем-то напуганы?» Когда лодка приблизилась к берегу, де Леси приказал своим подчиненным: «Вперед, ребята, и бегом». Лодка коснулась дна. Все стали прыгать за борт. МакКвайд громко закричал в сторону покрытого дымом от разрывов берега: «Эй, вы, подонки, выходите, сразимся». Потом он скрылся под водой. Через несколько мгновений появился снова и крикнул: «Попробуйте утопить меня до тех пор, пока я до вас доберусь!»

На плацдарме «Шпага» рядовой Хаберт Бакстер из 3-й британской дивизии вел артиллерийский тягач вдоль берега. Он едва высовывал голову из-за бронированного переднего щитка и поэтому заехал в воду. Его «заклятый приятель» и начальник сержант Белл, сиденье которого было поднято, закричал на Бакстера:

– Подними сиденье, тогда будешь видеть, куда едешь!

Бакстер ответил:

– Не кипятись. Я вижу, куда еду.

Потом, когда они выбрались на берег, сержант никак не мог успокоиться и, вымещая злость, бил кулаком Бакстера по шлему и орал:

– Получи! Получи!

Когда коммандос высаживались на берег, волынщик лорда Ловата Вильям Миллин оказался по грудь в воде. В это время лорд дал ему команду: «Сыграй нам «Горных парней». Миллин приложил мундштук к губам, но, заливаемый прибоем, смог издать лишь жалобный писк. Выбравшись на сушу, Миллин на виду у противника заиграл, маршируя вдоль берега и призывая остальных коммандос на берег. Люди устремились за ним. Среди свиста пуль и грохота разрывов минометных снарядов звучал жалобный голос волынки. Теперь Миллин играл «Путь к островам». Один из коммандос, пробегая мимо, бросил: «Хорошо играешь, парень», а другой: «Ты, свистун, ложись, а то убьют».

Британцы высадились на плацдармах «Шпага», «Юнона» и «Золото». Они заняли побережье на расстоянии почти в 20 миль – от Уистрема рядом с устьем реки Орн на запад до деревни Ле-Амель. Почти на всем протяжении пляжей высокая вода и подводные препятствия представляли гораздо более серьезную проблему, чем сопротивление противника.

Первыми шли ныряльщики с аквалангами – 120 человек, которым предстояло проделать между препятствиями проходы шириной в 30 ярдов. На эту работу им отводилось тридцать минут. Затем должны были идти десантники первой волны. Препятствия были очень опасными – в некоторых местах они были установлены с большей частотой, чем в других местах на нормандском побережье. Сержант Питер Джонс из королевских военно-морских сил подплыл к препятствиям в виде стальных пилонов, «ежей» и бетонных конусов.

На расстоянии 30 ярдов ему нужно было взорвать, по его подсчетам, 12 препятствий, некоторые из которых достигали длины 14 футов. Когда другой ныряльщик, лейтенант Джон Тейлор, увидел фантастические ряды заграждений, он крикнул командиру отряда, который должен был идти за ним, что «эту работу сделать нельзя». Потом он все-таки принялся за дело. Работая, как и другие ныряльщики, под огнем противника, он методично делал свою работу. Подрывать препятствия приходилось по одному, а не группами, потому что они были слишком массивные. Но зачастую проделанные проходы не давали ожидаемого эффекта. Волны сбивали лодки с курса и бросали их на препятствия. Они подрывались на минах, металлические ежи вспарывали корпуса, налетали друг на друга. То, что оставалось от лодок, напоминало свалку металлолома. Телеграфист Вебер вспоминал, что «это была трагедия». Когда его лодка шла к берегу, он видел «много горящих лодок, искореженные металлические конструкции, горящие танки и бульдозеры». «Одна из лодок, – вспоминал Вебер, – объятая пламенем, старалась уйти в море».

На плацдарме «Золото» делал свою опасную работу ныряльщик Джонс. Он видел, как к берегу подходила десантная лодка, в которой стояли люди, готовые ее покинуть. Вдруг лодку подхватила большая волна, подняла ее и бросила прямо на заминированные стальные препятствия. Джонс видел страшный взрыв. Дальнейшее ему виделось как в анимационном кино: «Людей подняло вверх и разметало, как капли воды».

Лодка за лодкой бились о препятствия. Из 16 лодок, в которых находились коммандос из 47-го отряда королевских военно-морских сил, у плацдарма «Золото» 4 лодки утонули, 11 были разбиты у берега и только одна вернулась назад. Сержант Дональд Гарднер из 47-го отряда со своими подчиненными оказался в воде в 50 ярдах от берега. Потеряв все снаряжение, они плыли к берегу под пулеметным огнем. Гарднер помнит, как кто-то сказал: «Кажется, мы нарушаем право собственности – это частный пляж…» Коммандос из 48-го отряда, которые высаживались на пляж «Юнона», довелось встретиться не только с жуткими препятствиями, но и десантироваться под минометным обстрелом. Лейтенант Майкл Олдворт и большинство из 40 его подчиненных, укрываясь от мин, спрятались в носовой части лодки. Олдворт вдруг увидел, как с кормы к ним бегут люди с криком: «Когда мы отсюда выберемся?» Олдворт ответил: «Подождите, ребята. Еще не наша очередь». Последовала пауза, а потом кто-то спросил: «А сколько ждать, как вы думаете? А то корма переполняется водой».

Людей с тонущих лодок достаточно быстро подбирали другие суда. По воспоминаниям Олдворта, их было так много, как «такси на Бонд-стрит». Часть коммандос потом благополучно высадилась на берег с других лодок, некоторых доставили на канадский эсминец, а 50 человек оказались на десантном корабле, который после выгрузки танков имел приказ идти в Англию. Никакие слова не могли убедить капитана изменить курс. Когда об этом узнал раненный в ногу майор Стокпул, он с криком: «Вы с ума сошли!» – бросился за борт и поплыл к берегу.

Для большинства препятствия были самой трудной частью десантирования. Те подразделения, которым удалось пройти через них, затем встречали незначительное сопротивление противника или вообще никакого. На западном участке пляжа «Золото» 1-й хэмпширский полк выбирался из воды, глубина которой достигала 6 футов. Им пришлось бороться не только с волнами, они попали под перекрестный пулеметный огонь, по ним стреляли из минометов. Огонь велся из деревни Ле-Амель, где находился опорный пункт одного из подразделений германской 352-й дивизии. Люди падали один за другим. Рядовой Чарльз Вильсон услышал, как кто-то рядом с ним произнес: «Ребята, я поймал ее». Обернувшись, Вильсон увидел человека с выражением удивления на лице, который через мгновение исчез под водой. Вильсон продолжал выбираться из воды. По нему раньше уже стреляли из пулемета, когда он находился в воде: это было в Дюнкерке, но тогда он шел в другую сторону, в сторону моря. Рядовой Джордж Станелл тоже видел, как вокруг него люди исчезают под водой. На пути у него оказался артиллерийский тягач, который стоял с работающим двигателем на глубине 3 фута. Водитель был за рулем, но «слишком испуган, чтобы двигаться дальше к берегу». Станелл оттолкнул шофера на другое сиденье и под градом пуль вывел машину на берег. Ему повезло, он сделал это. Внезапно он оказался на земле. Пуля попала в портсигар, который был у него в нагрудном кармане, и выбросила его из машины. Через несколько минут он почувствовал, что ранен в спину. Оказалось, та пуля прошила его насквозь.

Хэмпширскому полку пришлось выбивать противника из опорного пункта в Ле-Амель в течение восьми часов. К концу дня «D» потери полка составили почти 200 человек. В то же время другие части, которые высаживались рядом с хэмпширским полком, после преодоления полосы препятствий достаточно легко двигались в глубь континента. Они, конечно, несли потери, но меньшие, чем предполагалось. Высадившийся слева от хэмиширского 1-й дорсетский полк через сорок минут был уже вдалеке от берега. Гринховардский полк менее чем через час после высадки уже выполнил ближайшую задачу.

Старший сержант Стэнли Холлиз, который до этого уничтожил 90 немцев, выйдя на берег, тут же в одиночку захватил опорный пункт. Хладнокровный Холлиз, используя только гранаты и автомат, в начале дня двоих убил, а 20 взял в плен. К концу дня он убьет еще 10.

Справа от Ле-Амель было так спокойно, что некоторые были даже разочарованы. Врач Джефри Лич смотрел, как солдаты и техника выходят на берег и понимал, что «медикам нечем заниматься, остается помогать разгружать боеприпасы». Для матроса Дениса Ловелла выход на берег представился как «еще одно учение дома в Англии». Его 47-й отряд коммандос королевских военно-морских сил быстро удалился от берега, избегая соприкосновения с противником, повернул на запад и, сделав семимильный бросок, соединился с американцами около Порт-ан-Бессен. Они рассчитывали около полудня встретить первых янки, высадившихся на плацдарме «Омаха».

Но этого не произошло. Американцы были прижаты мощной 352-й немецкой дивизией, а британцам и канадцам досталась измотанная, доукомплектованная польскими и русскими «добровольцами» 716-я дивизия. Кроме того, англичанам удалось в полной мере использовать танки и бронемашины. Некоторые танки были оснащены цепными минными тралами. Броневики несли на себе небольшие мосты или стальные рулоны, которые при раскатывании укрепляли дорогу в вязких и недоступных для танков местах. Одно из подразделений перевозило много бревен, которые использовались для преодоления стен или противотанковых рвов. Все это, а также более продолжительная бомбардировка обеспечили англичанам дополнительное преимущество.

Но очаги сопротивления противника еще оставались. На плацдарме «Юнона» 3-й канадской дивизии, прежде чем углубиться на территорию противника, пришлось преодолеть ряд опорных пунктов, траншей, выбить противника из превращенных в огневые позиции домов, вести уличные бои в городке Курселль. Но эта оборона была прорвана в течение всего двух часов. В других местах оборона противника преодолевалась также просто и быстро. Матрос Эдвард Эшворт, десантное судно которого доставило танки и пехоту к пляжам у городка Курселль, видел, как недалеко от берега в дюнах канадские солдаты ведут шесть пленных немцев. Эшворт подумал, что у него есть хороший шанс добыть немецкую каску в качестве трофея. Он побежал в дюны и обнаружил «шесть лежащих немцев». Эшворт перевернул одного из них, намереваясь взять каску. Но увидел, что «у него было перерезано горло, у всех было перерезано горло». Эшворт «повернулся и пошел назад. Я не взял каску».

Сержант де Леси тоже был в районе Курселля. Он взял в плен 12 немцев, которые добровольно вылезли из окопа с поднятыми руками. Де Леси несколько мгновений стоял и смотрел на них; он потерял брата в Северной Африке. Потом сказал солдату, который был с ним: «Посмотри на этих суперменов – только посмотри на них. А теперь убери их с моих глаз». Де Леси пошел прочь, чтобы приготовить себе чай и успокоиться. Когда он грел воду, мимо проходил молодой офицер «с мрачным видом», который сказал: «Сержант, сейчас не время пить чай». Де Леси посмотрел на него и ответил с вежливостью, которая приходит после двадцати одного года службы: «Сэр, мы сейчас не играем в солдатиков – здесь настоящая война. Подходите через пять минут и выпейте со мной чашку чаю». Офицер так и сделал.

Пока разворачивались события в районе Курселля, на берег высаживались новые подразделения с танками, автомобилями, пушками и другим снаряжением. На берегу плацдарма «Юнона» всем мягко, но эффективно руководил капитан Колин Мауд, который не давал никому задерживаться. Большинству участников тех событий, например младшему лейтенанту Джону Бейнону, не составило труда вспомнить высокого бородатого офицера с отличной выправкой, который, встречая каждый новый контингент, громким голосом произносил: «Я начальник приемного комитета и старший на этом участке. Продолжайте двигаться дальше». Только некоторые осмеливались вступать с ним в дискуссию. Бейнон вспоминал, что у капитана в одной руке была толстая трость, а в другой он держал кожаный поводок, на котором была злобного вида восточноевропейская овчарка. Это создавало эффект, на который Мауд рассчитывал. Корреспондент Ай-эн-эс Джозеф Вилликомб, который прибыл с первой волной канадского десанта, вспоминал о своей бесполезной дискуссии с «хозяином пляжей». Вилликомб был уверен, что ему разрешат послать сообщение в двадцать пять слов на командный корабль по имевшейся у Мауда радиостанции для последующей передачи в США. На просьбу Вилликомба Мауд ответил, что никто не может этому помешать, и, холодно глядя на корреспондента, добавил: «Дорогой друг, здесь все-таки идет война». Вилликомб должен был признать, что у Мауда были все основания так сказать.[28] В нескольких ярдах от него на траве лежали 15 канадцев, которые подорвались на минах.

На всем плацдарме «Юнона» на долю канадцев выпали самые тяжелые испытания. Волнение моря задержало высадку. Острые как бритва рифы у восточной части плацдарма «Юнона» и очень плотная полоса препятствий стали причиной сильных повреждений и гибели десантных судов. Еще хуже было то, что воздушная и морская бомбардировка не дали результата – не была подавлена береговая оборона. На некоторых участках канадцам пришлось атаковать без поддержки танков. Напротив городков Бернье и Сент-Обен-сюр-Мер 8-я канадская бригада и 48-й отряд коммандос попали под сильнейший огонь противника.

Одна рота потеряла почти половину личного состава. Артиллерийский огонь из Сент-Обен-сюр-Мер был таким плотным, что вызывал ужас у тех, кто был на берегу. Танк, который двинулся для прикрытия наступавших, шел по умирающим и мертвым телам. Капитан Даниэль Фландер из отряда коммандос был уже в дюнах. Он оглянулся, чтобы посмотреть, что происходит, и, не обращая внимания на рвущиеся снаряды, бросился назад с криком: «Это же мои люди!» Фландер колотил по люку танка палкой, но танк продолжал движение. Фландер выдернул чеку из гранаты и бросил ее под гусеницу. Танк остановился. Только после этого вылезшие из люков танкисты поняли, что произошло.

Несмотря на то что сражение было кровопролитным, канадцы и коммандос преодолели пляжи в районе Бернье – Сент-Обен менее чем за тридцать минут и пошли дальше. Шедшие за ними уже не испытывали больших трудностей, а через час на берегу было так тихо, что, по словам командира отряда аэростатов Джона Мерфи, «самым страшным врагом для нас стала береговая мошкара, от которой мы просто сходили с ума». Бои на улицах заняли около двух часов; и эта часть плацдарма, как и западная, теперь была безопасной.

48-й отряд коммандос, пройдя через Сент-Обен-сюр-Мер, повернул на восток и пошел вдоль берега. У него была очень важная задача. Плацдарм «Юнона» находился в 7 милях от «Шпаги». Чтобы закрыть эту брешь и соединить оба плацдарма, отряд должен был идти форсированным маршем. 41-й отряд коммандос должен был высадиться в Лион-сюр-Мер на границе «Шпаги», повернуть направо и идти на запад. По плану этим отрядам предстояло встретиться через несколько часов в точке, почти равноудаленной от двух плацдармов. Так было по плану, но почти сразу коммандос столкнулись с проблемами. В миле на восток от «Юноны» в Лангрюне 48-й отряд встретил сильное сопротивление. Каждый дом городка был огневой точкой. Мины, колючая проволока, бетонные укрепления – некоторые высотой 6 и толщиной 5 футов – перегораживали улицы. Из этих позиций немцы встретили наступавших сильнейшим огнем. Без поддержки танков или артиллерии 48-й отряд не мог двигаться дальше.

В 6 милях от них на плацдарме «Шпага» 41-й отряд после непростой высадки повернул к западу и пошел в направлении Лион-сюр-Мер. Французы сказали им, что в городе нет гарнизона. Так казалось поначалу, пока отряд не оказался на окраине городка. Артиллерийским огнем немцы подбили три танка. Из невинно выглядевших вилл, которые были превращены в блокгаузы, велся снайперский и пулеметный огонь. Кроме того, непрерывно стреляли минометы. Как и 48-й, 41-й отряд был остановлен.

В этот момент, хотя никто в Верховном командовании союзников об этом не знал, образовалась брешь шириной 6 миль, через которую танки Роммеля, если они были бы достаточно оперативны, могли подойти к берегу и, атакуя побережье справа и слева, сорвать высадку союзников на британском участке.

Лион-сюр-Мер был одним из самых страшных мест на плацдарме «Шпага». Из трех британских плацдармов «Шпага» оценивалась как наиболее сильнозащищенная. Солдат предупреждали, что потери могут быть высокими.

Рядовому Джону Гейлу из 1-го южно-ланкаширского полка хладнокровно сказали, что «вас, кто в первой волне, вероятно, всех убьют». Перед коммандос рисовали еще более мрачную картину. Им внушали, что «не важно, что произойдет, нужно идти вперед; назад пути нет…». Коммандос из 4-го отряда ожидали, что на берегу «нас всех спишут», как вспоминали потом свое состояние капрал Джеймс Колли и рядовой Стэнли Стюарт. Им сказали, что их потери «будут доходить до 84 процентов». Тем, кому предстояло идти перед пехотой на танках, говорили, что «даже те из вас, кто дойдет до берега, понесут потери в 60 процентов». Рядовой Кристофер Смит, водитель танка, думал, что его шансы выжить близки к нулю. Слухи увеличивали процент потерь до девяноста. Смит был склонен этому верить, потому что, когда они покидали Англию, видел, как загружали куски брезента, которые «были нарезаны для того, чтобы сортировать тех, кто вернется мертвым».

Между тем сбывались самые плохие предсказания. В некоторых местах подразделения, высадившиеся в составе первой волны, были встречены мощным минометным и пулеметным огнем. На уистреамском участке плацдарма «Шпага» десантники из 2-го восточно-йоркского полка лежали убитыми по всему побережью. Хотя никто не подсчитывал, каковы были жертвы при высадке на берег, представляется вероятным, что большая часть жертв из 200 человек, которых потерял полк в день «D», приходится на первые несколько минут. Вид мертвых тел в изорванной форме, лежавших на берегу, подтверждал самые ужасные опасения тех, кто шел вслед за ними. Некоторые видели «сложенные штабелями трупы» и насчитали «более 150 тел». Рядовой Джон Месон из 4-го отряда коммандос, который высадился через полчаса, был шокирован, когда «проходил мимо лежащих одно за другим тел». А капрал Фред Меарз из коммандос лорда Ловата был ошеломлен, «когда увидел восточно-йоркцев, лежащих группами… Этого бы не случилось, если бы они рассредоточились». Меарз вспоминал потом, что ему пришла тогда на ум циничная мысль: «В следующий раз они все сделают правильно».

Кровавый бой на берегу был коротким.[29] Только начальная фаза высадки сопровождалась потерями, но в целом захват плацдарма «Шпага» был быстрым, а последующее сопротивление противника – незначительным.

Высадка первой волны была успешной, потому что высадившиеся спустя несколько минут отметили только выстрелы отдельных снайперов. Они увидели затянутый дымом берег; медиков, оказывающих помощь раненым; танки, подрывающие мины с помощью тралов; горящие танки и автомобили, разрывы редких снарядов. Они ожидали увидеть последствия жестокой кровавой битвы или даже бойни, но увидели совсем другую картину.

Во многих местах на плацдарме «Шпага» атмосфера была больше похожа на курортную. В разных местах можно было увидеть небольшие группы французов, которые подходили к солдатам и приветствовали их словами: «Vive les Anglais!»[30] Сигнальщик Лесли Форд из королевских военно-морских сил увидел француза, «который, стоя на берегу, рассказывал жителям близлежащего городка о прошедшем сражении». Форд подумал, что они сошли с ума, так как на берегу было полно мин и продолжали рваться редкие залетающие снаряды. Но так было практически везде. Французы обнимали и целовали солдат и, казалось, не чувствовали никакой опасности. Капрал Гарри Норфилд и артиллерист Роланд Аллен с удивлением увидели «человека в орденах и блестящей бронзовой каске, который шел к берегу». Это был мэр маленькой деревни Кольвилль-сюр-Орле, лежащей в миле от берега, который решил лично приветствовать союзников.

У некоторых немцев было не меньшее, чем у французов, желание приветствовать отряды союзников. Сапер Генри Дженингз, как только ступил на пляж, был встречен толпой «немцев», большинство из которых оказались русскими и польскими «добровольцами», желавшими поскорее сдаться. Артиллерийского капитана Джеральда Нортона ожидал, пожалуй, самый большой сюрприз: «четыре немца с упакованными вещмешками, которые надеялись использовать первую возможность, чтобы уехать из Франции».

Британцы и канадцы организованно заняли плацдармы «Золото», «Юнона» и «Шпага». Дальнейшее продвижение было быстрым и эффективным. Бои в населенных пунктах сопровождались проявлением смелости и даже героизма. Некоторые из участников событий запомнили майора из королевских коммандос, у которого не было обеих рук. Он подгонял своих подчиненных словами: «Вперед, ребята, пока фрицы не опомнились!» Многие помнят гордых раненых, которые терпеливо ждали, когда им окажут помощь. Подразделения приветствовали друг друга словами: «Увидимся в Берлине!» Артиллерист Роланд Аллен никогда не забудет тяжело раненного в живот солдата. Он сидел прислонясь к стене и читал книгу.

Сейчас многое решала скорость. От плацдарма «Золото» части уходили в направлении кафедрального города Байо, который находился примерно в 7 милях от берега. От «Юноны» канадцы шли в направлении дороги Байо – Кан и аэропорта Карпике. От плацдарма «Шпага» британские части брали курс на Кан. Союзники были уверены в том, что у них не возникнет проблем с захватом указанных рубежей и населенных пунктов. Как потом вспоминал корреспондент лондонской «Дейли мейл» Ноэль Монкс, ему сказали, что пресс-конференция состоится «в Кане в месте X в 16 часов». Коммандос лорда Ловата торопились. Они шли на помощь подразделениям 6-й воздушно-десантной дивизии под командованием генерала Гейла, которые удерживали мосты в районе реки Орн и Кана. Ловат обещал Гейлу, что будет там «ровно в полдень». За танком во главе колонны шел волынщик, который наигрывал «Голубые шляпы на границе».

Для десяти человек – экипажей «Х-20» и «Х-23» день «D» уже закончился. Командир «Х-23» вел свою лодку между десантными судами, которые направлялись к берегу. Море было неспокойно, и единственным обозначением лодки на поверхности были флаги. Рулевой десантной лодки Чарльз Вильсон от неожиданности едва не свалился за борт, когда увидел плывущие по морю «ни на чем не закрепленные флаги». Когда «Х-23» прошла мимо него, он с удивлением подумал: «А что здесь делать подводной лодке?» Капитан «Х-23» шел на встречу с тральщиком «Эн Авант». Операция «Гамбит» завершилась. Лейтенант Онор и четыре члена его команды шли домой.

Те, кому они обеспечивали разметку зоны высадки, уже углубились на территорию Франции. Все были полны оптимизма. «Атлантический вал» был пройден. Теперь главный вопрос заключался в том, как скоро немцы оправятся от неожиданного удара.

Глава 3

Берхтесгаден мирно спал этим ранним утром. День обещал быть жарким и душным. Окружающие Берхтесгаден горы были покрыты низкими облаками. В Оберзальцберге – похожем на крепость горном имении Гитлера – все было спокойно. Фюрер спал. В нескольких милях от имения в штабе Гитлера наступило еще одно обычное утро. Генерал-полковник Альфред Йодль, начальник оперативного управления OKW, в шесть утра был уже на ногах. Сейчас у него был легкий завтрак (чашка кофе, сваренное всмятку яйцо и тонкий ломтик хлеба). За завтраком в своем звуконепроницаемом кабинете он знакомился с пришедшими за ночь новостями.

В Италии все было по-прежнему плохо. Рим был захвачен двадцать четыре часа назад, и Йодль сомневался, что части под командованием фельдмаршала Альберта Кессельринга, отступая под натиском союзников, сумеют перегруппироваться и закрепиться на новых рубежах на севере. Перед лицом надвигающейся в Италии катастрофы Йодль приказал своему помощнику генералу Вальтеру Варлимонту к концу дня отправиться в штаб Кессельринга и на месте уяснить обстановку.

Из СССР новостей не было. Хотя наблюдение за событиями на Восточном театре военных действий не входило в сферу обязанностей Йодля, он уже давно интересовался ими и давал фюреру «советы» о ведении войны с Советским Союзом. Летнее наступление Советской армии могло начаться со дня на день. Вдоль всего фронта протяженностью в 2 тысячи миль его ожидали 200 немецких дивизий – более 1500 тысяч человек. Но в это утро на Восточном фронте все было спокойно. Адъютант Йодля принес несколько сообщений из штаба Рундштедта о высадке союзников в Нормандии, но Йодль, ознакомившись с ними, решил, что там ничего серьезного пока не происходит. В данный момент его главной заботой была Италия.

Из своего кабинета генерал Варлимонт следил за событиями в Нормандии начиная с четырех утра. Он получил по телетайпу запрос из «OB-West» относительно возможности введения в действие бронетанковых резервов – дивизии «Панцер лер» и 12-й СС. Варлимонт уже обсудил по телефону этот вопрос с начальником штаба Рундштедта генерал-майором Гюнтером Блюментритом. Сейчас Варлимонт звонил Йодлю.

– Блюментрит просит разрешения ввести в действие танковые резервы, – сказал Варлимонт, – «OB-West» собирается сразу выдвинуть их в зону вторжения союзников.

По воспоминаниям Варлимонта, последовало продолжительное молчание, пока Йодль осмысливал услышанное.

– А вы уверены, что это именно вторжение? – спросил Йодль. Прежде чем Варлимонт ответил, Йодль продолжал: – Основываясь на данных, которые дошли до меня, это представляется диверсионной отвлекающей операцией… Думаю, у «OB-West» имеется достаточно собственных резервов, чтобы отразить атаку союзников… Не думаю, что есть необходимость привлекать резервы OKW… Нужно подождать и прояснить обстановку.

Варлимонт знал, что возражать смысла не было, хотя понимал, что ситуация в Нормандии гораздо более серьезная, чем казалось Йодлю. Он только спросил у Йодля:

– В связи с событиями в Нормандии не отменить ли мне поездку в Италию?

Йодль ответил:

– Нет, поезжайте, как мы планировали.

На этом разговор закончился. Повернувшись к руководителю армейскими операциями генерал-майору фон Бутлор-Бранденфельду, Варлимонт прокомментировал решение Йодля: «Я согласен с Блюментритом. Мнение Йодля расходится с моим представлением о том, что нужно предпринять в Нормандии».

Варлимонт был «шокирован» тем, как буквально Йодль понимает приказ Гитлера об использовании танков. Упомянутые танковые дивизии действительно были резервом OKW и поэтому находились в непосредственном подчинении Гитлера. Но, как и фон Рундштедт, Варлимонт давно понимал, что в «случае военных действий союзников на континенте – не важно, будет это диверсионная операция или нет, – танки должны использоваться немедленно». Для Варлимонта это было истиной: человек, отражающий вторжение противника, должен использовать все средства, которые считает нужным, особенно если этим человеком является признанный стратег фон Рундштедт. Йодль мог ввести в бой бронетанковые соединения, но не хотел рисковать. Как позже вспоминал Варлимонт, «решение Йодля было таким, которое принял бы Гитлер». Позиция Йодля, по мнению Варлимонта, – это еще один пример «хаоса, который творился в высшем руководстве». Но с Йодлем никто не спорил. В результате Варлимонт просто позвонил Блюментриту в «OB-West» и сообщил о позиции Йодля. Теперь решение об использовании танков зависело от каприза человека, которого Йодль считал военным гением, – от Гитлера.

Человек, который предвидел такую ситуацию и собирался обсудить ее с Гитлером, сейчас находился в двух часах езды от Берхтесгадена. Фельдмаршал Эрвин Роммель сидел у себя дома в Ульме, совершенно забытый в общей неразберихе. В тщательно ведшемся журнале группы армий «В» не было даже записи о том, что фельдмаршал был проинформирован о событиях в Нормандии.

В штабе «OB-West» под Парижем решение Йодля вызвало шок. В него не могли поверить. Начальник оперативного управления генерал-лейтенант Бодо Зиммерманн вспоминал, что фон Рундштедт «покраснел от негодования и речь его сделалась невразумительной». Зиммерманн тоже не мог поверить в это решение. Он ночью звонил в OKW и проинформировал дежурного офицера Йодля подполковника Фриделя о том, что по команде «OB-West» две дивизии уже подняты по тревоге. Зиммерманн потом с горечью вспоминал, что «не последовало каких-либо возражений относительно действий «OB-West». Теперь он снова позвонил в OKW и соединился с начальником армейских операций генерал-майором фон Бутлор-Бранденфельдом. Холодным голосом фон Бутлор, сославшись на решение Йодля, сказал: «Эти дивизии находятся в непосредственном подчинении OKW. Вы не имели права поднимать их по тревоге без нашего разрешения. Верните дивизии на место. Ничего не предпринимайте до решения фюрера». Когда Зиммерманн попытался возражать, фон Бутлор оборвал его словами: «Делайте, что вам говорят!»

Дальнейшие события зависели от фон Рундштедта. Будучи фельдмаршалом, он мог напрямую соединиться с Гитлером; была вероятность, что дивизии будут немедленно введены в дело. Но фон Рундштедт не позвонил Гитлеру ни тогда, ни в течение всего дня «D». Аристократ фон Рундштедт не мог унизиться до того, чтобы что-то просить у человека, которого называл «этот богемский капрал».[31]

Но его подчиненные продолжали бомбардировать OKW, безуспешно пытаясь добиться отмены решения. Они звонили Варлимонту, фон Бутлор-Бранденфельду и даже адъютанту Гитлера генерал-майору Рудольфу Шмундту. Это была странная борьба на дистанции, которая длилась часами. Зиммерманн высказался об этом так: «Когда мы говорили, что, если не получим танковых дивизий, вторжение в Нормандию будет иметь успех, а это приведет к непредсказуемым последствиям, то получали ответ: не нам об этом судить, а главное вторжение противника произойдет совершенно в другом месте».[32] А Гитлер, окруженный ближайшим кругом высокопоставленных военных подхалимов, все это время мирно спал в Берхтесгадене.

В штабе Роммеля в Ла-Рош-Гийон начальник штаба генерал-майор Шпейдель ничего не знал о решении Йодля. Шпейдель считал, что две дивизии резерва подняты по тревоге и находятся в пути. Шпейдель также рассчитывал, что 21-я дивизия, которая находилась южнее Кана, уже направила передовые соединения для уничтожения противника. Поэтому в штабе Роммеля на создавшуюся ситуацию смотрели с оптимизмом. Полковник Леодергард Фрейберг вспоминал, что «все верили в то, что союзников можно будет сбросить в море к концу дня». Помощник Роммеля по морским делам вице-адмирал Фридрих Руге был «солидарен с оптимизмом», овладевшим штабом Роммеля.

Адмирал, однако, заметил: «Слуги герцога и герцогини Ларошфуко тихо и незаметно прошли по дворцу герцога и спокойно сняли со стен бесценные гобелены ручной работы».

В штабе 7-й армии, которая участвовала в боях, встречая союзников, поводов для оптимизма было еще больше. Офицерам в штабе БСЭ.ЗЭ. лось, что 352-я дивизия столкнула противника в море между населенными пунктами Вьервилль и Кольвилль – в зоне плацдарма «Омаха». Случилось так, что офицер, наблюдавший из бункера за событиями на берегу, прибыл в штаб с докладом об успешном отражении атаки союзников. Его рапорт был признан таким важным, что был записан слово в слово. «На берегу, – сообщал наблюдатель, – противник виден только за рядами заграждений. На берегу горит огромное число техники, среди прочего десять танков. Отряды, которые должны подрывать препятствия, делают свое дело. Высадка из десантных лодок сорвана: они держатся подальше от берега. Огонь наших огневых точек и артиллерии нанес противнику значительные потери. На берегу много раненых и убитых…»[33]

Это была первая хорошая новость, полученная 7-й армией. Уверенность в успехе была так велика, что, когда командующий 15-й армией генерал фон Шальмут предложил послать на помощь 7-й армии свою 346-ю дивизию, он получил ответ: «Мы в ней не нуждаемся».

Хотя все были уверены в успехе, начальник штаба 7-й армии генерал Пемсель все еще пытался по фрагментам представить себе общую картину происходившего. Сделать это было трудно, потому что у него не было связи: ее работа была нарушена участниками французского Сопротивления, парашютистами или воздушной и морской бомбардировками. Пемсель доложил в штаб Роммеля: «Я должен сражаться как Вильгельм Завоеватель – только на основании того, что слышу и вижу». Пемсель не представлял себе реальной ситуации со связью и был уверен, что на Шербурский полуостров высадились только парашютисты. Он понятия не имел, что к этому времени на восточном побережье полуострова на плацдарм «Юта» уже высадился морской десант. Пемселю было очень сложно представить себе точные географические рамки атаки противника, но в одном он был уверен: действия противника в Нормандии – это вторжение. Он продолжал настаивать на этом, обращаясь к своим начальникам в штабах Роммеля и Рундштедта, но оставался в меньшинстве. В своих утренних донесениях группа армий «В» и «OB-West» сообщали, что «в настоящее время все еще невозможно точно определить, являются ли действия противника крупной диверсионной операцией или вторжением главных сил». Генералы продолжали искать основной плацдарм высадки, а обычный рядовой солдат на всем протяжении побережья Нормандии мог сказать, что происходит.

В полумиле от плацдарма «Шпага» младший капрал Йозеф Хагер дрожащей рукой нащупал на пулемете спусковой крючок и снова начал стрелять. Ему казалось, что земля вокруг него разрывается на части. От грохота он оглох, в голове был сплошной шум. Восемнадцатилетнему немецкому солдату было страшно. Он чувствовал себя больным. Он хорошо сражался, прикрывая отход своего подразделения после того, как была прорвана линия обороны 716-й дивизии на плацдарме «Шпага». Сколько он убил англичан, он не знал. Хагер видел, как они выходили на берег, и расстреливал одного за другим. Раньше он часто пытался представить себе, что это такое – убить врага. Он часто обсуждал это со своими друзьями, Хафом, Сакслером и Ферди Клагом. Теперь Хагер узнал, что убивать очень легко. Но Хаф не дожил до того момента, когда мог бы узнать, что это просто, – он был убит. Хагер оставил его лежать в лесополосе. Рот у убитого был открыт, а во лбу зияла огромная дыра. Хагер не знал, где находится Сакслер, а Ферди был рядом с ним. Он наполовину ослеп, из раны от шрапнели по лицу лилась кровь. Хагер понимал, что их убьют, и это лишь вопрос времени. Он и еще 19 человек – все, кто остался от его роты, сидели в траншее перед небольшим бункером. По ним стреляли со всех сторон. Стреляли из минометов, пулеметов и винтовок. Они были окружены. Нужно было сдаваться или погибать. Это понимали все, кроме капитана, который вел огонь из бункера за ними. Он не разрешал им спрятаться в бункере. Он все время кричал: «Мы должны держаться! Мы должны держаться!»

Это были самые страшные минуты в жизни Хагера. Он уже не сознавал, куда стреляет. Каждый раз, когда разрывался снаряд, он автоматически нажимал на спусковой крючок, ощущая отдачу после выстрелов. Это придавало ему смелости и сил. Через некоторое время после очередного разрыва снаряда все вдруг закричали, обращаясь к капитану: «Пустите нас внутрь! Пустите нас внутрь!»

Скорее всего, на решение капитана повлияли показавшиеся танки. Все услышали лязг гусениц и рев двигателей. Танков было два. Один остановился в поле. Другой медленно пробирался через лесонасаждения неподалеку от трех коров, которые паслись на лугу. Солдаты в траншеях увидели, как танк начал медленно опускать пушку, готовясь выстрелить прямой наводкой. И в этот момент танк вдруг взорвался. Из траншеи по нему удачно выстрелили из базуки последней ракетой с каплевидным наконечником. Еще не веря в то, что произошло, Хагер и Ферди увидели, как на горящем танке открылась крышка люка, из которого повалил черный дым, а потом показался человек, который безуспешно старался выбраться из машины. Через несколько мгновений он замер, безжизненно припав к башне. Хагер сказал Ферди: «Я думаю, Господь пошлет нам не такую страшную смерть».

Второй танк, не испытывая судьбу, остановился на дистанции, недоступной базуке, и начал стрелять. Тогда капитан приказал всем укрыться в бункере. Хагер и другие уцелевшие солдаты устремились внутрь – в новый кошмар. Бункер, размеры которого едва достигали размера небольшой комнаты, был наполнен мертвыми и умирающими солдатами: там невозможно было не только сесть, но даже повернуться. В нем было темно, жарко и очень шумно. Раненые стонали. Люди разговаривали на нескольких языках, было много поляков и русских. Капитан под постоянные просьбы раненых «давайте сдадимся» продолжал строчить из пулемета.

На мгновение восстановилась тишина, и задыхающиеся в бункере люди услышали, как кто-то снаружи крикнул: «Эй, немцы, лучше выходите!» Капитан в ответ дал очередь из пулемета. Через несколько минут они снова услышали: «Сдавайтесь, фрицы!»

Через некоторое время люди в бункере начали кашлять от порохового дыма, который во время пулеметной стрельбы переполнял и без того душное помещение. Каждый раз, когда капитан ставил новую ленту, голос извне снова требовал, чтобы они сдавались. Наконец, кто-то снаружи произнес требование по-немецки. Хагер запомнил, как один из раненых, который знал всего два английских слова, с трудом прокричал в ответ: «Привет, ребята! Привет, ребята!»

Стрельба снаружи прекратилась, и все, кто был внутри, поняли, что сейчас произойдет. В перекрытии бункера было проделано маленькое отверстие для наблюдения. Хагер и еще несколько человек приподняли одного из товарищей, чтобы он посмотрел, что будет делать противник. Наблюдатель сразу закричал: «Огнемет. Они готовят огнемет!»

Хагер знал, что пламя им не угрожает, так как вентиляционная металлическая труба, расположенная в задней части бункера, была зигзагообразной. Но их могла убить температура. Вдруг они услышали звук, который издает огнемет, выбрасывая струю горящей жидкости. Теперь свежий воздух мог попадать внутрь только сквозь амбразуру, через которую вел огонь капитан, и через отверстие в перекрытии.

Температура в помещении начала расти. Некоторые запаниковали. Толкая друг друга, люди с криками «надо выбираться отсюда!» пытались по ногам лежащих добраться до выхода. Образовалась давка, все стали умолять капитана сдаться. Дышать внутри стало невозможно. «Будем вдыхать и выдыхать по моей команде, – крикнул капитан. – Вдох!.. Выдох!.. Вдох!.. Выдох!» Хагер видел, как цвет металлической вентиляционной трубы сделался сначала оранжевым, потом красным, а затем белым. Офицер продолжал командовать: «Вдох!.. Выдох!..» «Привет, ребята!» – кричал раненый.

В углу бункера стояла радиостанция. Хагер слышал, как радист все время повторял: «Я Шпинат, ответьте! Я Шпинат, ответьте!»

– Господин капитан! – закричал лейтенант. – Раненые задыхаются; нужно сдаваться!

– Об этом не может быть и речи! – заорал капитан. – Мы будем пробиваться отсюда. Пересчитай людей и оружие!

– Нет! Нет! – раздалось из всех углов бункера.

Ферди сказал Хагеру:

– Только у тебя и капитана есть пулемет. Я уверен, этот сумасшедший пошлет тебя первым.

В это время многие стали вынимать затворы и бросать их на пол.

– Я не пойду, – ответил Хагер Ферди. Он тоже достал затвор и выбросил его.

От жары люди начали терять сознание. У них подкашивались ноги, голова безвольно свешивалась на грудь. Они не могли стоять, но и лечь на пол они не могли – было слишком тесно. Молодой лейтенант продолжал умолять капитана сдаться, но безуспешно.

Вдруг капитан, повернувшись к радисту, спросил:

– Есть связь?

– Нет, – ответил радист.

Только теперь капитан оглядел переполненный бункер, как будто видел его впервые. Его лицо выражало удивление. Он бросил пулемет и сказал:

– Открывайте дверь.

Хагер видел, как кто-то привязал белую тряпку к винтовке и высунул ее в пулеметную щель. Голос снаружи сказал: «Правильно, фрицы. Выходите. По одному».

Глотая свежий воздух, ослепленные дневным светом, люди стали выбираться из бункера. Если они сразу не бросали оружие и каски, британцы стреляли в землю рядом с ними. Когда немцы подходили к траншее, победители срезали с них ремни и все пуговицы. Потом пленным приказывали лечь на землю лицом вниз.

Хагер и Ферди шли к траншее с поднятыми руками. Когда у Ферди срезали ремень, британский офицер сказал ему:

– Фриц, через пару недель мы увидим твоих друзей в Берлине.

Ферди, лицо которого заливала кровь от шрапнельной раны, пытался пошутить:

– К этому времени мы будем в Англии.

Он имел в виду, что они будут в лагере для военнопленных, но британец его не так понял и заорал:

– А этих ведите на пляж!

Поддерживая штаны, они шли к берегу. Они прошли мимо горящего танка и мирно пасущихся коров.

Через пятнадцать минут Хагер вместе с другими пленными работал среди препятствий. Они удаляли мины. Ферди сказал Хагеру:

– Уверен, что, когда ты устанавливал мины, не думал, что сам будешь разминировать пляж.[34]

Рядовому Алойзису Дамски совсем не хотелось воевать. Он был поляком, которого заманили в 716-ю дивизию. Он уже давно про себя решил, что в случае вторжения он с поднятыми руками побежит к ближайшему десантному кораблю. Но такой возможности не представилось. Высадка британцев сопровождалась очень сильной бомбардировкой с моря и танковым огнем; командир батареи, расположенной у западной границы плацдарма «Золото», дал приказ отходить. Дамски понял, что бежать вперед навстречу британцам – это верная смерть от немцев сзади или от британцев спереди. Но в неразберихе отступления ему удалось оторваться от своего подразделения и уйти в сторону деревни под названием Треси, где он жил на постое у одной пожилой француженки. Дамски рассчитывал, что сдастся сразу после того, как деревню займут британцы.

Когда он переходил поле, столкнулся с сержантом вермахта, который ехал верхом на лошади. Перед сержантом шел рядовой – русский. Сержант посмотрел на Дамски сверху вниз и с улыбкой спросил: «А ты сам-то знаешь, куда идешь?» Несколько мгновений они смотрели друг на друга, и Дамски понял, что сержант догадался о его намерениях. Продолжая улыбаться, сержант сказал: «Думаю, тебе лучше пойти с нами». Дамски это не удивило. Когда он, подчинившись сержанту, пошел вместе с ними, то подумал, что ему никогда не везло, не повезло и теперь.

Находясь в нескольких милях от Кана, рядовой Вильгельм Войт прослушивал переговоры, сидя в рубке передвижной радиостанции. Он тоже думал о том, как сдаться союзникам. Войт семнадцать лет прожил в Чикаго, но документов о натурализации у него не было. В 1939 году его жена поехала погостить на родину в Германию, но вынуждена была задержаться там из-за болезни матери. В 1940 году, несмотря на советы друзей, которые его отговаривали от поездки, Войт решил ехать за женой, чтобы забрать ее. Уже шла война, и Войту пришлось добираться до родины четыре месяца. Сначала он пересек Тихий океан и доплыл до Японии, потом до Владивостока, а затем по Транссибирской магистрали доехал до Москвы, откуда через Польшу добрался до Германии. Когда он пересек границу Германии, капкан захлопнулся. Сейчас, впервые за четыре года, Войт через наушники слушал американские голоса. Он уже несколько часов представлял себе, что скажет первым американцам, которых встретит. Он побежит к ним с криком: «Привет, ребята! Я из Чикаго!» Но его автомобиль находился далеко от побережья. Он обогнул почти весь земной шар, чтобы вернуться в Чикаго, и теперь слушал ставший родным язык, на котором говорили люди в нескольких милях от него.[35]

Майор Вернер Пласкат тяжело дыша лежал в кювете недалеко от плацдарма «Омаха». Его нельзя было узнать. Каски на нем не было, одежда была грязной и изорванной. На лице была кровь. Почти полтора часа назад он покинул свой бункер в Сент-Онорине и поехал в штаб. Сейчас он ползком пробирался по пустынной горящей земле. Вокруг рвались бомбы и снаряды, выпущенные из морских орудий, а в небе летали сотни истребителей, которые стреляли по всему, что движется. Горели лес и трава. Вездеход, на котором поехал Пласкат, догорал в начале его пути. На пути Пласката попадались окопы, в которых лежали мертвые солдаты, погибшие при бомбардировке или расстрелянные безжалостным огнем истребителей. Сначала Пласкат пытался бежать, но истребители прижали его к земле. Он знал, что преодолел не более мили, поэтому до штаба в Этрехеме ему оставалось еще три. Превозмогая усталость, он пополз дальше. Впереди показалась ферма. Пласкат подумал, что, как только подползет ближе, встанет на ноги и пробежит до нее два десятка ярдов. А там попросит воды. Когда он подполз к ферме, увидел двух мирно сидящих французов, которые, казалось, не замечали ни разрывов снарядов, ни истребителей. Французы увидели его, и один из них, смеясь, ядовито спросил:

– Кошмар, не правда ли?»

Пласкат пополз назад. В ушах у него все еще стоял смех француза. В этот момент он ненавидел Францию, нормандцев и ужасную войну.

Капрал Антон Венш из 6-го парашютного полка заметил висевший на ветках парашют. Купол был синий, а на стропах висел большой брезентовый мешок. Вдалеке была слышна автоматная и пулеметная стрельба, но рядом с Веншем и его отделением противника не было видно. Они шли уже три часа и теперь находились в небольшом лесу недалеко от Карантана в 10 милях к юго-западу от плацдарма «Юта».

Младший капрал Рихтер посмотрел на парашют и сказал, что он американский, а в мешке, вероятно, боеприпасы. Рядовой Фриц Фредолин Вендт подумал, что в нем может быть еда, и сказал:

– Я страшно голоден.

Венш приказал подчиненным оставаться на месте, а сам пополз вперед. Это могла быть приманка, а рядом засада.

Венш осторожно подвигался к мешку. Не увидя ничего подозрительного, он привязал к дереву, на котором висел парашют, две гранаты и вынул обе чеки. Дерево взрывом переломило, и мешок упал на землю. Венш некоторое время подождал, но после взрыва вокруг все было спокойно. Он позвал своих:

– Идите, посмотрим, что нам прислали американцы.

Фредолин подбежал первым и вспорол мешок ножом.

– Бог мой! – закричал он. – Да здесь еда!

В течение следующего получаса уставшие парашютисты ели. В мешке были ананасовый и апельсиновый сок, много еды, которую они не видели годами или не видели вообще. Фредолин даже всыпал в рот растворимый «Нескафе» и попытался запить его сгущенным молоком.

– Не знаю, что это такое, – сказал он, – но очень вкусно.

Наконец, несмотря на протесты Фредолина, Венш решил, что лучше «идти и искать противника». Они набили карманы сигаретами и цепочкой двинулись в направлении выстрелов. Через несколько минут противник нашел их сам. Один из солдат Венша упал. Пуля пробила ему висок.

– Снайпер! – закричал Венш.

Все попадали на землю. Пули продолжали свистеть вокруг них.

– Посмотри, – сказал один из парашютистов, указывая в сторону леса, – я уверен, что засек его.

Венш достал бинокль и, настроив его, стал скользить по вершинам деревьев. Веншу показалось, что одна ветка слегка качнулась. Венш не был уверен, что там притаился снайпер. Он продолжал смотреть в ту же точку, стараясь держать бинокль неподвижно. Ветка качнулась снова. Венш достал винтовку, прицелился и выстрелил.

Венш решил, что промахнулся, потому что снайпер слезал вниз. Он приготовился стрелять еще.

– Все, парень, – громко сказал он, – теперь ты мой.

Сначала он увидел ногу снайпера, потом туловище. Венш несколько раз выстрелил. Снайпер упал с дерева навзничь. Все побежали к дереву. Они впервые видели американского парашютиста. «У него были черные волосы, он был очень молод, – вспоминал потом Венш, – изо рта у него лилась струйка крови».

Младший капрал Рихтер обшарил карманы американца. Там были две фотографии и письмо. На одной фотографии был изображен «солдат, сидящий рядом с девушкой; было похоже, что это его жена». На другой были те же двое, но «в кругу семьи, наверное, его семьи». Рихтер стал засовывать фотографии и письмо себе в карман.

Венш спросил:

– Для чего они тебе нужны? Рихтер ответил:

– Я думаю после войны отослать их по адресу, который на конверте.

Венш подумал, что Рихтер сошел с ума.

– Тебя могут взять в плен, – сказал он, – и что будет, если их найдут у тебя?

Венш провел ребром ладони по горлу.

– Оставь их, санитары разберутся, – сказал он, – и пошли отсюда.

Его отделение двинулось вперед, а Венш задержался на мгновение и посмотрел на мертвого американца, который тихо лежал, как «уставшая от долгого бега собака». В нескольких милях от места, где находилось отделение Венша, по дороге к деревне Пиковилль ехала штабная машина, на которой развевался черно-бело-красный флажок. В машине ехал командир 91-й воздушно-десантной дивизии генерал-майор Вильгельм Фалле. С ним в «хорьхе» сидели его адъютант и шофер. Они находились в пути почти семь часов, с тех пор как около часа ночи отправились в Ренн на штабные учения. Между тремя и четырьмя часами утра они услышали продолжительный гул самолетов и отдаленные разрывы бомб, и рассудительный Фалле решил повернуть назад.

Они были всего в нескольких милях от штаба, находившегося к северу от деревни Пиковилль, когда пулеметная очередь прошила переднюю часть машины. Ветровое стекло разлетелось, а адъютант Фалле, сидевший рядом с водителем, повалился на сиденье. Виляя из стороны в сторону, «хорьх» врезался в низкую стену.

От удара двери раскрылись, и Фалле с водителем оказались на земле. Пистолет Фалле выскочил из кобуры и валялся перед генералом. Фалле пополз к пистолету. Водитель, которого трясло от страха, увидел американских солдат, бегущих к машине. Фалле закричал:

– Не убивайте! Не убивайте! – но продолжал ползти за пистолетом. Раздался выстрел, и Фалле замер, лежа на дороге с вытянутой в сторону личного оружия рукой.

Лейтенант Малколм Браннен из 82-й воздушно-десантной дивизии подошел и посмотрел на убитого. Потом нагнулся и поднял фуражку офицера. На подкладке было вышито имя «Фалле». На немце была серо-зеленая форма. На брюках красные лампасы, на плечах кителя узкие золоченые погоны, а воротник был украшен петлицами в виде плетеных дубовых листьев, на черной ленте был прикреплен Железный крест. Браннен не был до конца уверен, но ему показалось, что он убил генерала.

По летному полю аэродрома, расположенного недалеко от Лилля, бежали к двум оставшимся истребителям командир крыла Йозеф Приллер и сержант Хайнс Водаржик.

До этого был звонок из штаба 2-го истребительного корпуса люфтваффе.

– Приллер, – сказал дежурный офицер, – началось вторжение, тебе надо подняться в воздух.

Приллер взорвался:

– Теперь, когда вы все проиграли, вы, идиоты! Чего вы ждете от меня, когда у меня только два самолета?! Где мое крыло? Вы можете его вернуть?

Дежурный офицер оставался совершенно спокойным.

– Приллер, – сказал он, – мы не знаем точно, где сейчас твое крыло, но мы вернем его на летное поле в Пуа. Немедленно перебросьте туда все наземные службы. А пока, Приллер, скорее лети в зону вторжения.

Сдерживая себя, насколько позволяла ситуация, в которую он попал, Приллер вежливо спросил:

– А не скажете ли, где находится эта зона вторжения?

Дежурный ответил:

– В Нормандии, где-то в районе Кана.

В течение часа Приллер делал необходимые распоряжения по обеспечению переброски наземных служб к новому месту дислокации его крыла.

После этого Приллер и Водаржик были готовы взлететь и провести единственную воздушную атаку люфтваффе в день «D».[36]

Перед вылетом Приллер подошел к Водаржику.

– Послушай, – сказал он, – нас только двое. Мы не можем рисковать. Бога ради, делай то же, что буду делать я. Лети за мной и повторяй каждый мой маневр.

Они летали вместе уже давно, и Приллер был уверен, что сержант его понял.

– Мы одни, – продолжал он, – и шансов вернуться у нас мало.

В девять часов утра (для Приллера это было восемь утра) они поднялись в воздух. Взяли курс на запад. У Аббевилля над ними показались истребители союзников. Приллер отметил, что они шли не в боевом порядке, как они обычно летали. Он подумал, что, «если бы у него были самолеты, эти англо-американцы стали бы для него легкой добычей». Недалеко от Гавра Приллер набрал высоту, чтобы уйти от зениток. Через несколько минут, слаженно действуя, они прорвали облака, и перед ними открылась фантастическая картина: сотни судов разного типа и водоизмещения заполнили всю обозреваемую акваторию. У немецких летчиков создалось впечатление, что суда заполнили всю ширину Ла-Манша. К берегу нескончаемыми потоками шли десантные лодки. Приллер видел на берегу и дальше за берегом белые клубы дыма. Песок вдоль береговой линии почернел от массы высадившихся солдат и различной техники. Приллер поднялся за облака, чтобы решить, что делать. В небе было так много самолетов, а на море кораблей, что Приллер понял: у него есть время только на один заход до того, как его собьют.

Сохранять радиомолчание не было смысла, и Приллер спокойно сказал в микрофон:

– Какой вид! Какой вид! Там есть все! Ты только посмотри! Поверь мне, это вторжение! Водаржик, пошли! Удачи тебе!

Они спустились до высоты меньшей 150 футов и на скорости 400 миль в час пошли вдоль британских плацдармов. Приллер нажал кнопку на рукоятке и почувствовал отдачу от стреляющих пушек. Пролетая на головой высадившихся на берег, он видел поднятые вверх удивленные лица.

На плацдарме «Шпага» командир французских коммандос Филипп Кайффе увидел два приближающихся самолета и бросился на землю. Шесть немецких пленных хотели воспользоваться неожиданным замешательством и сбежать. Но десантники Кайффе быстро заставили их лечь на землю. На плацдарме «Юнона» рядовой Роберт Рож из 8-го канадского пехотного полка услышал звук моторов приближающихся самолетов, а потом увидел «их, летящих так низко, что я мог разглядеть лица пилотов». Рож, как и другие, упал на песок, но запомнил, что один солдат «не лег на землю, а, стоя в полный рост, стрелял вверх из своего автомата». На восточном краю плацдарма «Омаха» лейтенант американских военно-морских сил Вильям Иземан видел, как два самолета, стреляя из пушек, «пронеслись мимо аэростатов заграждения на высоте около 50 футов». Старший кочегар британского «Дунбара» Роберт Доув видел, что по двум самолетам стреляли все противовоздушные средства флота. Но самолеты остались невредимыми. Они, наконец, повернули от берега и, набрав высоту, скрылись за облаками. «Немецкие это самолеты или нет, – сказал Доув, – счастливо вам. Вы смелые ребята».

Глава 4

По всему побережью Нормандии шло активное вторжение. Для французов, невольно ставших свидетелями боевых действий, это были одновременно часы хаоса и счастья. Вокруг Сен-Мер-Эглиз, который подвергался сильному артиллерийскому обстрелу, парашютисты 82-й дивизии видели фермеров, спокойно работающих в полях и не обращающих внимания на то, что происходит вокруг. В любую минуту кого-то из них могло ранить или убить. В самом городе парашютисты видели, как парикмахер менял вывеску на своем заведении с французской на английскую.

Жителю маленькой прибрежной деревни Ла-Мадлен, находящейся в нескольких милях от Сен-Мер-Эглиз, Полю Газенгелу не повезло. Во время артобстрела не только снесло крыши со склада и кафе, но и его самого ранило. Солдаты 4-й дивизии собирались переправить на плацдарм «Юта» его и еще семь человек.

– Куда вы забираете моего мужа? – спрашивала жена Газенгела у лейтенанта.

Офицер ответил на чистом французском:

– Забираем, чтобы задать ему несколько вопросов. Мы не можем поговорить с ним здесь, поэтому его и других мы отправим в Англию.

Мадам Газенгел не могла поверить своим ушам.

– В Англию! – воскликнула она. – Почему? Что он сделал?

Молодой лейтенант засмущался. Он мягко объяснил, что просто выполняет инструкции.

– А что будет, если мой муж погибнет под снарядами? – спросила мадам Газенгел со слезами на глазах.

– Десять против одного, что этого не случится, – ответил лейтенант.

Газенгел поцеловал жену, и его увели. Он и сам не понимал, что происходит; и ему не суждено было узнать, почему его переправляют в Англию. Через две недели он снова окажется у себя дома в Нормандии после принесенных американцами извинений за то, что «это была ошибка».

Жан Марион, руководитель одного из подразделений французского Сопротивления в городе Грандкамп, был расстроен. В поле его зрения слева был флот у плацдарма «Юта», а справа – флот у плацдарма «Омаха», и он знал, что подразделения союзников высаживаются на берег. Но ему казалось, что про Грандкамп забыли. Все утро он напрасно ждал: к нему никто не пришел. Он несколько приободрился, когда жена указала ему на эсминец, который медленно маневрировал в море напротив города.

– Пушка, – воскликнул Марион, – пушка, о которой я им говорил!

Несколькими днями раньше он проинформировал Лондон о том, что на берегу установили пушку небольшого калибра, которая могла стрелять только налево, в направлении пляжей, которые теперь превратились в плацдарм «Юта». Теперь Марион был уверен, что его послание дошло по назначению, потому что эсминец занял позицию, на которой был недосягаем для артиллерийского расчета, и открыл огонь. Со слезами на глазах Марион вскакивал после каждого выстрела корабля.

– Они получили мое послание! – кричал он. – Они его получили!

Эсминец, вероятно это был «Херндон», раз за разом посылал снаряды. Вдруг раздался страшный взрыв. Взорвался боезапас.

– Чудесно! – закричал Марион. – Великолепно!

В кафедральном городе Байо в 15 милях от Грандкампа руководитель разведки подполья в районе плацдарма «Омаха» Гийом Меркадер стоял со своей женой Мадлен у окна гостиной. Меркадер едва сдерживал слезы. После четырех жутких лет оккупации главные силы немцев, расквартированные в городе, начали его покидать. Слышались отдаленные разрывы снарядов. Меркадер знал, что на побережье сейчас идут тяжелые бои. У него было огромное желание собрать бойцов Сопротивления и выбить остатки нацистов из города. Но по радио было передано предупреждение не проявлять активность и не вести боевые действия. Это было трудно, но Меркадер научился ждать. «Скоро мы будем свободными», – сказал он жене.

В Байо у всех было приподнятое настроение. Несмотря на то что немцы повсюду развесили приказы, запрещающие жителям города покидать свои дома, люди собрались на кафедральной площади и слушали комментарии священника о том, как проходит вторжение. С господствующего над местностью церковного строения он мог хорошо видеть, что происходит на берегу. Стоя на колокольне собора, священник, сложив руки рупором, передавал собравшимся увиденное им.

На площади была и Анна Мария Брокс, девятнадцатилетняя воспитательница детского сада, которая выйдет замуж за одного из американцев, которые сейчас высаживались на землю Нормандии. В семь часов она села на велосипед и поехала на ферму отца в Кольвилль, расположенный за плацдармом «Омаха». Нажимая на педали, она миновала несколько пулеметных точек и обогнала идущие в сторону берега немецкие подразделения. Некоторые немцы приветствовали ее, а один предупредил, чтобы она была осторожна, но никто не остановил. Она видела, как летят самолеты союзников, видела, как при их приближении бросались на землю немецкие солдаты. Но она продолжала ехать дальше. На ветру ее волосы развевались, а широкая синяя юбка принимала форму парашюта. Она совсем не ощущала опасности; ей и в голову не приходило, что ее жизни что-то угрожает. В миле от Кольвилля дорога была пуста. С берега тянулись клубы дыма, были видны места возгораний. Потом ей на пути попалось несколько разрушенных ферм. Тут в первый раз Анна Мария испугалась, но с еще большей энергией продолжала гнать свой велосипед. Когда она доехала до пересечения дорог, где нужно было поворачивать на Кольвилль, прогремел орудийный залп, который ее по-настоящему напугал. Как будто раскаты неземного грома прокатились вокруг нее, сделав все вокруг чужим и необитаемым. Ферма отца находилась между берегом и деревней. Анна Мария решила, что дальше пойдет пешком. Она взяла велосипед на плечо и пошла через поле. Взобравшись на небольшую возвышенность, она увидела свой дом, который стоял на месте. Остаток пути она почти бежала.

Сперва Анна Мария решила, что на ферме никого нет. Она вбежала на маленький дворик. Стекла в окнах были выбиты. Часть крыши была снесена. В двери зияла большая дыра. Сломанная дверь вдруг отворилась, и на пороге появились отец и мать. Они обнялись.

– Дочка, – сказал отец, – это величайший день для Франции!

Анна Мария разрыдалась.

В полумиле от фермы в ужасных сражениях, развернувшихся на плацдарме «Омаха», участвовал рядовой первого класса Лео Херокс, которому суждено стать мужем Анны Марии.

Когда союзные войска атаковали побережье Нормандии, один из руководителей местного отделения Сопротивления непрерывно курил в вагоне поезда, подъезжавшего к Парижу. Руководитель военной разведки в Нормандии Леонард Жиль находился в пути уже более двенадцати часов. Поездка казалась бесконечной. Они ехали всю ночь, останавливаясь на каждой станции. По иронии судьбы Жиль узнал о последних новостях от носильщика на одной из станций. Он не знал, где конкретно в Нормандии началось вторжение, но ему не терпелось поскорее вернуться в Кан. Он был раздосадован тем, что после всех трудных и опасных лет работы руководство в Париже вызвало его именно в этот день. Еще хуже было то, что с поезда нельзя было сойти – следующей остановкой был Париж.

В Кане его невеста Жанна Бойтард, узнав последние новости, приступила к выполнению своих опасных обязанностей. В семь утра она подняла двоих пилотов британских королевских военно-воздушных сил. «Нам нужно спешить, – сказала она, – я провожу вас на ферму около Гавра; это в 20 километрах отсюда».

Когда британцы услышали, куда их отправляют, они были изумлены. Свобода была всего в 10 милях на берегу, а их отправляют на юго-запад от Кана. Один из летчиков, командир крыла Лофтс, думал, что у них есть шанс пойти на север и соединиться со своими.

«Слушайтесь меня, – сказала Жанна, – на пространстве между нами и берегом полно немцев. Лучше переждать».

В начале восьмого они сели на велосипеды и поехали. Британцы были одеты в простую крестьянскую одежду. Поездка прошла благополучно. Их несколько раз останавливал немецкий патруль, но фальшивые документы подозрений не вызвали, и они доехали до Гавра. Там зона ответственности Жанны заканчивалась, еще два пилота были на шаг ближе к дому. Жанне хотелось проводить британцев дальше, но ей нужно было спешить обратно в Кан: быть готовой встретить других сбитых летчиков. Она махнула британцам на прощание рукой и поехала обратно.

В каннской тюрьме мадам Амели Лешевалье ожидала расстрела за свое участие в спасении пилотов союзников. Было время завтрака. Когда под дверь ее камеры подсунули миску с едой, кто-то прошептал: «Надейтесь и ждите. Британцы уже высадились!» Мадам Лешевалье начала молиться. Она гадала, знает ли ее муж Луи, который сидел в соседней камере, эту новость. Всю ночь были слышны разрывы, но она думала, что это обычный ночной налет союзников. Теперь появился шанс: может быть, их успеют спасти.

Вдруг мадам Лешевалье услышала шум в коридоре. Она опустилась на колени у щели под дверью и стала слушать. Она услышала крики и разобрала одно слово: «Raus! Raus!».[37] Потом послышался топот ног, звук открываемых дверей, а затем все стихло. Через несколько минут раздалась длинная пулеметная очередь.

Руководство гестапо было в панике. Через несколько минут после получения известия о вторжении союзников во дворе тюрьмы были установлены два пулемета. Всех мужчин, находившихся в тюрьме, выводили группами по 10 человек во двор и расстреливали. Они были обвинены по разным поводам: иногда за реально содеянное, иногда обвинения были сфабрикованы. Среди расстрелянных были фермеры Ги де Сен-Поль и Рене Лозье; Пьер Одиж, дантист; помощник продавца Морис Примо; отставной полковник Антуан де Тише; секретарь мэрии Анатоль Лельевр; рыбак Жорж Томин; полицейский Пьер Менош; железнодорожные рабочие Морис Дютак, Ашиль Бутруа, Жозе Пикеон и его сын; Альбер Анне; Дезире Лемьер; Роже Велла; Робер Булард – всего 92 человека, из которых только 40 были участниками французского подполья. В тот знаменательный день, когда началось великое освобождение, эти люди без объяснений, не имея возможности оправдаться, без следствия и суда были безжалостно уничтожены. Среди них был муж мадам Лешевалье, Луи.

Пулеметная стрельба была слышна в течение часа. В своей камере мадам Лешевалье не могла знать, что происходит.

Глава 5

В Англии было девять тридцать утра. Всю ночь генерал Эйзенхауэр мерил шагами свой командирский трейлер в ожидании первых сообщений. Он пытался отвлечься за чтением вестернов, но без особого успеха. Наконец, начали приходить первые сообщения. Они были фрагментарны, но говорили об успехе. Командующие морскими и воздушными силами были удовлетворены ходом событий, войска высадились на всех пяти плацдармах. Операция «Оверлорд» проходила успешно. И хотя успех был еще не закреплен, у Верховного главнокомандующего уже не было основания обнародовать официальное заявление, которое он подготовил двадцать четыре часа назад на случай провала операции. Он писал: «После нашей высадки в районе Шербур – Гавр нам не удалось закрепиться на намеченных плацдармах, и я принял решение вернуть наши войска назад. Мое решение атаковать противника на указанном участке «Атлантического вала» основывалось на выверенной информации. Наземные, морские и воздушные силы проявили храбрость и до конца выполнили свой долг. Если при высадке были допущены ошибки и просчеты, то они целиком ложатся на меня».

Убедившись в том, что его сухопутные силы находятся на берегу, Эйзенхауэр подписал другое заявление. В девять тридцать три его пресс-адъютант полковник Эрнест Дапи обнародовал заявление, прозвучавшее на весь мир. «Под командованием генерала Эйзенхауэра, – сказал он, – военно-морские силы союзников при массированной поддержке авиации сегодня утром начали проводить высадку союзных армий на северном побережье Франции».

Это был момент, которого ждал весь свободный мир. Людей охватили чувства облегчения и восторга. «Наконец-то, – написала лондонская «Таймс» в редакционной статье, – напряжение спало».

Большинство британцев узнали новость, находясь на рабочем месте. На военных заводах сообщение зачитывали по местной радиосети; мужчины и женщины, стоя у токарных станков, пели «Боже, храни короля». Все деревенские церкви открыли двери. В поездах метро незнакомые люди обсуждали случившееся.

На улицах горожане подходили к американским солдатам и пожимали им руки. Люди собирались группами на перекрестках Лондона и, запрокидывая голову, смотрели в небо, провожая взглядом невиданные ранее скопления самолетов.

Когда жена командира подводной лодки «Х-23» лейтенант Наоми Коулз Онор узнала новость, ей сразу стало известно, что ее муж не пропал. Это сообщил один из офицеров, который следил за оперативной обстановкой в штабе военно-морских сил: «С Джорджем все в порядке; но ты никогда не узнаешь, что он делал». Об этом она узнает, но позже. Сейчас было важно, что ее муж жив.

Мать восемнадцатилетнего моряка Рональда Нортвуда с флагманского корабля «Скилла», узнав о высадке союзников, не удержалась и побежала через дорогу к своей соседке миссис Спурджен, чтобы сказать: «Вы знаете, мой Рон тоже там». У соседки на «Ворспайте» служил один из родственников, который (она была уверена) тоже был там. С незначительными вариациями такие обмены впечатлениями проходили по всей Англии.

Рядовой Джон Гейл высадился в составе первой волны десанта на плацдарме «Шпага». Его жена Грейс Гейл услышала официальное сообщение, когда купала самого младшего из троих детей. Она попыталась сдержать слезы, но безуспешно. Она была уверена, что ее муж был сейчас во Франции. «Боже, – прошептала она, – сделай так, чтобы он вернулся». Потом она приказала своей старшей дочери выключить радио. «Мы не должны ничем огорчать вашего отца», – объяснила она.

У сотрудницы Вестминстерского банка, интерьер которого напоминал кафедральный собор, Одри Дакворт было так много работы, что она услышала новость только в конце дня. Ее муж капитан Эдмунд Дакворт из 1-й американской дивизии был убит сразу после высадки на плацдарм «Омаха». Они были женаты только пять дней.

Генерал-лейтенант Фредерик Морган ехал в штаб Эйзенхауэра в Портсмут. По Би-би-си объявили, что скоро будет передано важное сообщение. Морган попросил водителя остановиться и повернул рукоятку громкости приемника. Автор плана вторжения услышал первое сообщение о реализации своих замыслов.

На большей части территории Соединенных Штатов сообщение было принято ночью; на Восточном побережье было 3.33, а на Западном – 12.33. Большинство людей спало, первыми услышали новость рабочие, занятые в ночную смену. Это были мужчины и женщины, которые работали на предприятиях, производивших большую часть пушек, танков, самолетов и кораблей, участвовавших в операции «Оверлорд». Повсюду на военных заводах работа была приостановлена. На бруклинской верфи на ярко освещенной палубе почти готового судна типа «либерти» люди произнесли слова молитвы.

По всей стране той ночью в окнах спящих городов и деревень зажигались огни. На тихих улицах зазвучали радиоприемники. Люди будили соседей и сообщали радостное известие. Телефонных звонков было столько, что станции не могли с ними справиться. В Кофевилле (штат Канзас) мужчины и женщины выходили в прихожие своих домов в ночных рубашках, вставали на колени и возносили молитвы Богу. В поезде, идущем из Вашингтона в Нью-Йорк, пассажиры попросили священника провести импровизированную службу. В Мариетте (штат Джорджия) люди пришли в церковь в четыре утра. Колокола звонили в Филадельфии и по всей Вирджинии, где была расквартирована 29-я дивизия. Для маленького городка под названием Бедфорд (с населением 3800 человек) новость имела особенное значение. Почти у каждого жителя в 29-й служил сын, отец или брат. Родственники солдат еще не знали, что они уже высадились на плацдарме «Омаха». Из 46 мужчин, служивших в 116-м полку, в Бедфорд вернутся только 23.

Жена командира «Корри», младший лейтенант Ло Хоффман, дежурила на базе в Норфолке (Вирджиния), когда до нее дошла новость о высадке в Нормандии. Время от времени она узнавала через друзей в оперативном отделе о судьбе эсминца, которым командовал ее муж. Данные, которые ей сообщали, мало о чем говорили. Она по-прежнему была уверена, что «Корри» сопровождает караваны с военными грузами в Северной Атлантике.

В Сан-Франциско миссис Люсиль Шульц, которая работала медсестрой в госпитале ветеранов в Форт-Милее, была на ночном дежурстве, когда передали новость из Европы. Она хотела остаться рядом с радиоприемником и послушать, не упомянут ли 82-ю дивизию. Она подозревала, что дивизия должна принять участие в операции. Но она боялась, что радио может побеспокоить ее пациента – ветерана Первой мировой войны, у которого было плохо с сердцем. Вдруг он сам попросил дать возможность дослушать информацию до конца. «Я хотел бы быть вместе с ними», – сказал он. Но медсестра Шульц была непреклонна и, выключив радио, сказала: «Вы уже отвоевались». Сидя в темноте, она беззвучно плакала, перебирала четки и молилась за своего сына Артура, который в 505-м полку был больше известен как рядовой Шульц – Голландец.

Миссис Теодор Рузвельт мирно спала в своем доме на Лонг-Айленде. Около трех ночи она проснулась и больше уснуть не могла. Автоматически она включила радиоприемник. Как раз в это время передавали официальное сообщение о высадке союзников в Нормандии. Она хорошо знала своего мужа и была уверена, что он сейчас находится в гуще событий. Миссис Рузвельт, вероятно, была единственной женщиной в Америке, у которой муж и сын находились на десантных плацдармах: муж на «Юте», а двадцатилетний капитан Квентин Рузвельт на «Омахе» в составе 1-й дивизии. Женщина села на кровать и, закрыв глаза, прочитала старую фамильную молитву: «О Боже, поддержи нас в этот день, пока тени не станут длинными и не наступит вечер».

В лагере для военнопленных «17-В», расположенном в Австрии недалеко от города Кремса, новость вызвала восторг, который трудно было сдержать. Первым новость услышал рядовой американских военно-воздушных сил, которому удалось смастерить радиоприемное устройство. Сержант Джеймс Ланг, сбитый над Германией более года назад, боялся поверить в новость. Лагерный комитет по контролю за новостями пытался уберечь 4 тысячи военнопленных от излишнего оптимизма. «Не питайте слишком больших надежд, – предупреждали они, – дайте нам возможность подтвердить или опровергнуть новые известия». Новость охватывала барак за бараком. Люди рисовали карты Нормандии и пытались угадать, на каком участке вторглись союзники.

К этому времени военнопленные знали о вторжении больше, чем сами немцы. Простые жители Германии не слышали никаких официальных сообщений. По иронии судьбы «Радио Берлина», опередив публикацию официального заявления Эйзенхауэра на три часа, оказалось первой радиостанцией, сообщившей о высадке союзников. Начиная с шести тридцати немцы на коротких волнах непрерывно передавали поток озадачивающих мир новостей. Коротковолновые передачи были недоступны для простых немцев – за их прослушивание грозил тюремный срок. Но тысячи немцев настраивались на швейцарские, шведские и испанские радиостанции и следили за развитием событий. Потом новости быстро распространялись среди обывателей. Многие относились к новостям скептически. Но другие, особенно женщины, у которых мужья служили в Нормандии, воспринимали их с большим вниманием и беспокойством. Одной из таких женщин была фрау Пласкат.

Днем она собиралась пойти в кино с фрау Зауэр, женой другого офицера. Но когда до нее дошли слухи о том, что союзники высадились в Нормандии, она почти впала в истерику. Она тут же позвонила фрау Зауэр, которая уже тоже знала о вторжении, и сказала, что в кино сегодня не пойдет.

Фрау Зауэр была грубоватой дамой да еще с прусскими корнями. «Ты не имеешь права так себя вести, – резко сказала она приятельнице, – ты должна верить в фюрера и вести себя как положено жене офицера».

Фрау Пласкат быстро ответила: «Я никогда больше не буду с тобой разговаривать!» И после этого бросила трубку.

В Берхтесгадене все окружение Гитлера, БСЭ.ЗЭ. лось, ожидало официального сообщения союзников и не решалось передать ему последние новости. Было десять часов утра (девять по немецкому времени), когда адъютант Гитлера по морским делам адмирал Карл фон Путткамер позвонил на службу Йодлю, чтобы узнать последние новости. Ему сказали, что «имеются определенные данные о том, что вторглись значительные силы противника». Собрав всю имевшуюся у него информацию, Путткамер со своим штабом быстро подготовил карту. Потом адъютант Гитлера генерал-майор Рудольф Шмундт разбудил своего начальника. Тот вышел из спальни в домашнем халате, спокойно выслушал доклад, а потом вызвал командующего OKW фельдмаршала Вильгельма Кейтеля и Йодля. Пока они ехали, Гитлер оделся. Он был уже взволнован.

Совещание, по воспоминаниям Путткамера, было «чрезвычайно нервным». Информации было немного, и на основании услышанного Гитлер пришел к заключению, что это не вторжение главных сил союзников. Он повторил это много раз. Совещание продолжалось несколько минут и внезапно закончилось. Как потом вспоминал Йодль, Гитлер, обращаясь к нему и Кейтелю, крикнул: «Хорошо, скажите мне, это вторжение или нет?!» После этого фюрер повернулся и вышел из комнаты.

Вопрос о том, чтобы использовать находящиеся в резерве OKW бронетанковые дивизии, о которых просил фон Рундштедт, на совещании даже не поднимался.

В десять пятнадцать в доме фельдмаршала Эрвина Роммеля в Ульме раздался телефонный звонок. Звонил его начальник штаба генерал-майор Ганс Шпейдель. Целью звонка было первое обсуждение вопроса о вторжении.[38] Роммель слушал. Он был подавлен.

То, что случилось, не было похоже на «рейд в Дьепп». Инстинкт, который почти никогда его не подводил, подсказывал ему, что настал день, которого он так долго ждал, – тот «самый длинный день». Он вежливо выслушал доклад Шпейделя, а затем без намека на эмоциональность в голосе произнес: «Как глупо с моей стороны. Как глупо».

Когда он отошел от телефона, фрау Роммель заметила, что «после разговора он стал другим, он был ужасно напряжен». В течение следующих сорока пяти минут Роммель дважды звонил своему адъютанту капитану Хельмуту Лангу в его дом под Страсбургом. Роммель каждый раз менял время их отъезда в Ла-Рош-Гийон. Одно это обстоятельство обеспокоило Ланга: это было так не похоже на решительного и точного фельдмаршала. «Его голос звучал подавленно, – вспоминал Ланг, – ничего подобного я раньше не замечал». Наконец, время отъезда было установлено. «Мы выезжаем из Фрейденштадта, – сказал Роммель, – ровно в час дня». Повесив трубку, Ланг подумал, что Роммель задержит отъезд, чтобы встретиться с Гитлером. Ланг не знал, что в Берхтесгадене никто, кроме адъютанта Гитлера генерал-майора Шмундта, даже не подозревал, что Роммель находится в Германии.

Глава 6

Спорадическую стрельбу немецких пушек калибра 88 миллиметров заглушал рев танков, грузовиков, тягачей и джипов, высадившихся на плацдарме «Юта». Это были звуки победы. 4-я дивизия двигалась вперед быстрее, чем можно было предположить.

На единственной свободной насыпной дороге, ведущей от плацдарма в глубь Нормандии и именуемой выход 2, стояли два человека. Оба были генералами. С одной стороны дороги стоял командир 4-й дивизии генерал-майор Раймонд Бартон, а с другой молодцеватый и цветущий бригадный генерал Тедди Рузвельт. Когда майор Герден Джонсон из 12-го пехотного полка подошел к ним, то отметил, что «Рузвельт с трубкой в зубах, опираясь на трость, разгуливает взад и вперед по пыльной дороге, как будто совершает прогулку по парку». Рузвельт заметил Джонсона и окликнул его: «Эй, Джонни! Держись этой дороги, и все будет нормально! Хороший день для охоты, правда?» Для Рузвельта те минуты были минутами его триумфа и победы. Его решение высаживать 4-ю дивизию в 2 тысячах ярдов от запланированного места могло иметь катастрофические последствия. Но теперь он наблюдал за движением колонн в сторону от берега и чувствовал огромное удовлетворение.[39]

Но Бартон и Рузвельт, несмотря на успех начальной фазы вторжения, хорошо представляли опасность, которая могла поджидать их впереди. Если колонны прекратят постоянное движение вперед, то они могут быть разбиты или даже уничтожены контратаками противника. Поэтому оба генерала быстро ликвидировали возникавшие пробки. Заглохшие грузовики безжалостно скатывали с дороги, танками сталкивали с дороги в болота. Около одиннадцати часов утра Бартон получил хорошее известие: выход 3, находившийся на расстоянии мили, тоже свободен. Чтобы разгрузить поток техники, идущей через выход 2, Бартон сразу направил его в сторону нового выхода. 4-я дивизия шла вперед для соединения с парашютистами.

Соединение началось. Сначала оно происходило между отдельными солдатами, когда возникали забавные ситуации. Капрал Мерлано из 101-й дивизии был, вероятно, одним из первых парашютистов, который встретил солдат регулярных частей 4-й дивизии. Мерлано с двумя другими десантниками приземлился среди береговых препятствий недалеко от плацдарма «Юта». Они почти две мили шли вдоль берега. Грязный и усталый Мерлано, встретив солдат 4-й дивизии, раздраженно спросил у них: «Где вы, черт побери, были?»

Сержант Томас Брафф из 101-й дивизии недалеко от Пуппевилля встретился с дозорным из 4-й дивизии, который «нес свой карабин на плече, как охотник, гуляющий по лесу». Солдат посмотрел на усталого Браффа и поинтересовался: «Не скажете, где здесь идет война?» Брафф, который приземлился в 8 милях от назначенного места и с небольшой группой под командой генерала Максвелла Тейлора всю ночь с боями выходил к заданному месту, прошипел в ответ: «Где-то там, за моей спиной. Иди туда, парень, ты с ней встретишься».

Недалеко от Одовилль-ла-Юбер капитан Томас Малви из 101-й дивизии, который быстро шел по грязной дороге по направлению к берегу, увидел, как «из кустов появился солдат с винтовкой на расстоянии 75 ярдов от него». Оба легли на землю. Оба испугались, передернули затворы и наблюдали друг за другом. Солдат потребовал, чтобы Малви бросил винтовку и шел к нему с поднятыми руками. Малви потребовал от солдата того же. «Так, – вспоминал Малви, – продолжалось несколько раз; никто не хотел уступать». До Малви первого дошло, что перед ним американский солдат, и он поднялся. На середине дороги они обнялись и похлопали друг друга по спине.

В Сен-Мари-дю-Мон булочник Пьер Кардо наблюдал, как парашютисты прикрепляют к шпилю церкви опознавательный знак оранжевого цвета. Через некоторое время на дороге появилась большая колонна. Когда 4-я дивизия проходила мимо Кардо, он посадил своего маленького сына себе на плечи. Мальчик еще не оправился от тонзиллита, но Кардо не хотел, чтобы сын пропустил такое зрелище. Булочник вдруг понял, что плачет. Невысокий крепкий американец, ухмыльнувшись, крикнул в сторону Кардо по-французски: «Да здравствует Франция!» Кардо улыбнулся в ответ и склонил голову. Говорить он в этот момент не мог.

4-я дивизия все дальше удалялась от пляжей, где высаживалась. Ее потери в день «D» были невелики: 197 человек, из которых 60 утонули. Впереди дивизию ждали тяжелые бои, но это был их день. К вечеру 22 тысячи человек и 1800 единиц техники были на берегу. Вместе с парашютистами 4-я дивизия захватила первый важный американский плацдарм во Франции.

Преодолевая дюйм за дюймом, люди выбирались с кровавых пляжей «Омаха». С моря пляжи представляли ужасную картину. Ситуация была критической, и генерал Омар Бредли, находившийся на борту «Августы», рассматривал возможность эвакуации частей с берега и высадку оставшихся частей на пляжах «Юта» и британских плацдармах. Но, пока Бредли решал эту задачу, его солдаты в кошмаре и хаосе, царивших на «Омахе», шли вперед.

Между секторами «Зеленая собака» и «Белая собака», не обращая внимания на страшный огонь, меряя пляж широкими шагами и размахивая револьвером, носился пятидесятиоднолетний генерал Норман Кота. Он кричал, призывая людей уходить с пляжа. Прижавшиеся друг к другу, люди, которые успели спрятаться под обрывом, смотрели на генерала и не могли поверить, что человек может в полный рост перемещаться под таким огнем и оставаться в живых.

Группа рейнджеров залегла напротив Вьервилля.

– Вперед, рейнджеры! – закричал Кота.

Солдаты один за другим начали подниматься. Неподалеку на пляже стоял покинутый бульдозер, загруженный взрывчаткой. Это было как раз то, что нужно, чтобы взорвать противотанковые заграждения, закрывавшие дорогу на Вьервилль.

– Кто может водить эту штуку? – спросил генерал.

Ответа не последовало. Все, казалось, парализованы безжалостным огнем немецких орудий. Кота начал терять терпение.

– Неужели ни у кого не хватит смелости завести эту проклятую машину? – заорал он.

С песка медленно поднялся рыжий солдат и, подойдя к генералу, сказал:

– Я сделаю это.

Кота похлопал его по плечу и произнес:

– Нормально, парень. – Обращаясь ко всем, генерал сказал: – А теперь давайте уходить с пляжа. – Он повернулся и пошел не оглядываясь. Рейнджеры потянулись следом.

Это был пример поведения командира. Бригадный генерал Кота, заместитель командира 29-й дивизии, с первого момента своего появления на плацдарме подавал всем личный пример. Он руководил правым флангом действий 29-й дивизии; на левом фланге командовал командир 116-го полка полковник Чарльз Канхем. С обмотанной кое-как носовым платком раной на запястье, он шел мимо раненых, контуженых и убитых вперед, увлекая за собой остальных. «Нас всех здесь поубивают, – кричал он, – пусть нас лучше убьют подальше от берега!» Рядовой Чарльз Фергюсон с восторгом наблюдал за полковником. «Кто этот чертов сын?» – спросил он и пошел вместе со своими товарищами в сторону обрыва подальше от берега.

Ветераны из 1-й дивизии, которые высадились на плацдарме «Омаха», прошли Сицилию и Салерно и оправились от шока быстрее. Сержант Раймонд Стройни собрал своих парней и повел их к обрыву через минное поле. Наверху он выстрелом из базуки поразил пулеметную точку. Стройни почувствовал, что «немного рехнулся». В сотне ярдов от него лежало прижатое к земле отделение сержанта Филипа Стрежика. Некоторые солдаты вспоминали, что Стрежик заставил их подниматься и посылал вперед и вверх через минные заграждения. Наверху он сам прорезал проход в рядах колючей проволоки. Несколько позже капитан Эдвард Воженски встретился со Стрежиком, когда последний снова спустился на берег. С ужасом капитан смотрел, как Стрежик специально наступил на мину. «Капитан, она ведь не взорвалась, когда я шел наверх», – сказал он.

По сектору 1-й дивизии, подставляя себя под пулеметный и артиллерийский огонь, бегал командир 16-го полка полковник Джордж Тейлор. «Только два сорта людей могут оставаться на пляже, – кричал он, – мертвые и те, кто собирается умереть. Давайте к чертовой матери выбирайтесь отсюда!»

Везде находились бесстрашные люди от рядового до генерала, которые брали на себя лидерство и уводили людей с берега. Когда подразделения поднимались и начинали идти вперед, они уже не останавливались. Сержант технической службы Вильям Вайдефелд, низко опустив голову, перешагнул через тела убитых товарищей и пошел через минные поля к крутому утесу. Младший лейтенант Дональд Андерсон перевязывал рану: пуля вошла в шею сзади и вышла через рот. Когда он обмотал бинтом шею, то «почувствовал, что может встать и идти дальше; в одно мгновение он превратился из новобранца в ветерана». Сержант Билл Кортни из 2-го отряда рейнджеров, взобравшись на вершину обрыва, крикнул товарищам: «Давайте за мной, тут все чисто!» Слева от него раздалась пулеметная очередь. Кортни с силой швырнул две гранаты и снова крикнул: «Давайте ко мне! Теперь тут все чисто!»

Как только первые подразделения пошли вперед, несколько десантных лодок начали двигаться к берегу, не обращая внимания на препятствия. Видя, что это возможно, другие рулевые последовали за ними. Несколько эсминцев, чтобы поддержать наметившийся успех, подошли близко к берегу и, рискуя быть потопленными, начали бить прямой наводкой по огневым позициям береговой артиллерии. Под таким прикрытием инженерные подразделения снова начали разминирование на береговой линии. На всем протяжении плацдарма «Омаха» оборона противника уже не могла сдерживать наступление союзников.

Как только атакующие поняли, что можно двигаться вперед, их страх и нерешительность обратились в невероятную злость. Рядом с вершиной утеса у деревни Вьервилль командир роты рейнджеров капитан Джордж Витингтон и рядовой Карл Вист увидели пулеметное гнездо с тремя немецкими солдатами. Когда Вист и капитан его обошли, один из немцев вдруг повернул голову и, увидев двух американцев, закричал: «Bitte! Bitte! Bitte!» Витингтон открыл огонь и убил всех троих. Обращаясь к Висту, он спросил: «Интересно, что значит bitte?»

Пройдя через ужас пляжей «Омаха», части глубже вторгались на территорию, занятую противником. В час тридцать генерал Бредли получил донесение: «Части, ранее остановленные в секторах «Светло-красный», «Светло-зеленый», «Красная лиса», овладели прибрежными высотами». К концу дня 1-я и 29-я дивизии будут уже в миле от берега. «Омаха» обошлась в 2500 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести.

Глава 7

Был час дня, когда майор Вернер Пласкат добрался до своего штаба в Этрехеме. Тот, кто протиснулся в дверь, был мало похож на человека, которого офицеры знали как своего командира. Пласкат весь трясся. Он смог только произнести: «Бренди, бренди». Когда принесли стакан, Пласкат едва смог поднести его ко рту.

Один из офицеров сказал: «Американцы высадились». Пласкат махнул рукой. У офицеров его штаба, которые окружили своего командира, была одна проблема. Они доложили Пласкату, что на батареях скоро кончатся снаряды. Они сообщили об этом в штаб полка, и подполковник Окер сказал им, что боеприпасы уже везут. Но на данный момент их еще не подвезли. Пласкат позвонил Океру.

– Мой дорогой Плас, – зазвучал в трубке голос, – ты еще жив?

Пласкат пропустил издевательство мимо ушей и резко спросил:

– Что с боеприпасами?

– Они на подъезде, – ответил Окер.

Спокойствие подполковника вывело Пласката из себя.

– Когда? – закричал он. – Когда их доставят? Вы не знаете, что здесь творится!

Через десять минут Пласката подозвали к телефону.

– У меня плохие новости, – сказал Окер, – машины со снарядами взорвались. Тебе что-нибудь подвезут к вечеру.

Пласкат не удивился. Он по собственному опыту знал, что по дорогам ничто не может двигаться. Он также понимал, что при том темпе, в котором стреляют его орудия, снарядов до вечера не хватит. Вопрос был в том, кто раньше доберется до батарей: американцы или боеприпасы. Он отдал приказ на батареи готовиться к ближнему бою и пошел без всякой цели из штаба. Внезапно он почувствовал себя никому не нужным и одиноким. Ему хотелось знать, где его Харас.

Глава 8

К этому времени британские солдаты, которые первыми вступили в бой в день «D», удерживали мосты через Орн и Канский канал в течение уже более тринадцати часов. Спустившиеся на планерах десантники на рассвете получили подкрепление из парашютистов, но их общая численность в результате минометного, автоматного и пулеметного огня постоянно уменьшалась. Майор Ховард и его солдаты отбили уже несколько не очень мощных контратак. Сейчас уставшие десантники, сидя на захваченных немецких позициях по обе стороны моста, с нетерпением ждали подхода главных сил со стороны моря.

Сидя в стрелковой ячейке около моста через Каннский канал, рядовой Билл Грей снова посмотрел на часы. Коммандос лорда Ловата опаздывали почти на два часа. Он не мог понять, что могло случиться на морском берегу. Он не мог представить, что на берегу могло быть хуже, чем тут, у моста. Он боялся поднять голову; ему казалось, что с каждой минутой снайперы стреляют точнее.

Стрельба на какое-то время прекратилась, и в тишине лежащий рядом с Греем рядовой Джон Вилкес сказал:

– Знаешь, я, кажется, слышу волынку. Грей с усмешкой ответил:

– Ты, наверное, просто оглох.

Прошло несколько секунд, и Вилкес снова сказал:

– Точно, я ясно слышу волынку. Теперь ее услышал и Грей.

По дороге самоуверенно шли «зеленые береты» Ловата. Билл Миллин с волынкой шел во главе колонны. С обеих сторон стрельба прекратилась: солдаты наблюдали неожиданное представление. Но замешательство быстро прошло; когда коммандос вступили на мост, немцы снова открыли огонь. Билл Миллин вспоминал: «Мне повезло, что в меня не попали, но я почти не слышал свою волынку». На середине моста Миллин обернулся, чтобы посмотреть на лорда Ловата. «Лорд спокойно шагал сзади, как будто прогуливался по своим владениям, – рассказывал Миллин. – Он сделал мне знак, чтобы я продолжал играть».

Несмотря на стрельбу, парашютисты вышли из укрытий, чтобы приветствовать коммандос. Ловат извинился «за то, что опоздал на несколько минут». И хотя пройдет еще не один час, прежде чем к десантникам подойдут основные силы британцев, приход отряда Ловата сильно поднял боевой дух оборонявших мосты. Красные и зеленые береты являли собой большую силу. Девятнадцатилетний Билл Грей почувствовал себя «на несколько лет моложе».

Глава 9

В этот решающий для Третьего рейха день, когда Роммель мчался в Нормандию, а его командиры безуспешно пытались остановить атаки союзников на всем фронте вторжения, все зависело от бронетанковых сил: 21-й дивизии, дислоцированной за пляжами британской зоны вторжения; 12-й дивизии СС и дивизии «Панцер Лер»; две последних были резервом Гитлера.

Фельдмаршал Роммель смотрел на белую ленту дороги и подгонял водителя: «Скорее! Скорее!» Мотор взревел, когда Даниел придавил педаль. Два часа назад они проехали Фрейденштадт. За это время Роммель не произнес ни слова. Его адъютант капитан Ланг сидел на заднем сиденье. Он никогда раньше не видел своего начальника в таком подавленном состоянии. Ланг хотел поговорить о вторжении, но было видно, что Роммель не расположен к разговору. Вдруг Роммель обернулся и сказал, обращаясь к Лангу: «Я всегда бывал прав, всегда». Потом он снова стал смотреть на дорогу.

21-я бронетанковая дивизия не могла проехать через Кан. Командир танкового полка полковник Герман фон Оппелн-Брониковски ездил в своем «фольксвагене» вдоль танковой колонны. Город был разрушен. Некоторое время назад его бомбили; авиация союзников поработала на славу. Улицы были завалены обломками. Полковнику казалось, что «все жители собирались покинуть город». Улицы были забиты мужчинами и женщинами на велосипедах. Надежды на то, что танки смогут пройти, не было никакой. Брониковски решил вернуться и обойти город. Он знал, что на это уйдут часы, но другого выхода не было. Его беспокоил вопрос, где находится полк, который должен будет поддержать его танки, когда он обойдет Кан.

Девятнадцатилетний рядовой Вальтер Хермес из 192-го полка 21-й дивизии никогда раньше не был в таком приподнятом настроении. Это была удача. Он пойдет против британцев! Хермес оседлал мотоцикл и рванул с места. Они ехали в сторону берега, где должны были, соединившись с танковым полком, сбросить британцев в море. Все были в этом уверены. Рядом с Хермесом ехали его друзья: Тецлау, Маттуш и Шард. Они предполагали, что британцы должны были атаковать их еще раньше, но этого не случилось. Странно было то, что они еще не встретили свои танки. Хермес решил, что танки могут быть где-то впереди. А может быть, они уже атакуют противника на берегу. Хермес уверенно вел свой мотоцикл вперед к участку берега длиной 8 миль между плацдармами «Юнона» и «Золото», еще не занятого британскими подразделениями. Используя этот участок, танки могли легко ударить по британским войскам и поставить под угрозу срыва всю операцию союзников. Но о существовании этого участка полковник фон Оппелн-Брониковски ничего не знал.

В Париже в «OB-West» начальник штаба Рундштедта генерал-майор Блюментрит позвонил Шпейделю в штаб Роммеля. Он произнес только одну фразу, которая была точно записана в военном журнале группы армий «В». OKW, – сказал Блюментрит, – дает согласие на использование 12-й дивизии СС и «Панцер Лер». Было три сорок дня. Оба генерала понимали, что было слишком поздно. Гитлер и его генералы решали вопрос в течение десяти часов. Ни одна из дивизий не могла достигнуть побережья в этот день. 12-я дивизия могла подойти не раньше утра 7 июня, а «Панцер Лер», потрепанная после бесконечных бомбардировок, могла достигнуть берега только к исходу дня. Единственной танковой дивизией, которая могла помешать успешной высадке союзников, была 21-я дивизия.

Около шести вечера «хорьх» Роммеля въехал в Реймс. Из штаба гарнизона Ланг соединился с Ла-Рош-Гийоном. Роммель говорил пятнадцать минут со своим начальником штаба. Когда он вышел на улицу, Ланг понял, что новости были неутешительные. Сначала они ехали в полном молчании. Через некоторое время Роммель с горечью произнес: «Мой друг-противник Монтгомери». Чуть позже добавил: «Бог мой! Если 21-я сможет это сделать, мы справимся с ними в течение трех дней».

Севернее Кана Брониковски дал приказ атаковать. Он послал 35 танков под командованием капитана Вильгельма фон Готберга вперед на высоты у населенного пункта Перьер, лежащего в 4 милях от берега. Сам Брониковски с 25 танками намеревался выйти к окрестностям Бьевилля, расположенного в 2 милях. Командир 21-й дивизии генерал Эдгар Фехтингер и командир 84-го корпуса генерал Маркс приехали наблюдать за действиями танков. Маркс подошел к Брониковски.

– Оппелн, – сказал он, – судьба Германии зависит от тебя. Если ты не скинешь британцев в море, войну мы проиграли!

Брониковски вскинул руку вверх и произнес:

– Генерал, я сделаю все, что могу.

Когда танки, рассыпавшись веером по полю, двинулись вперед, Брониковски остановил командир 716-й дивизии генерал-майор Вильгельм Рихтер. Брониковски увидел, что Рихтер был «убит горем». Когда он обратился к Брониковски, в глазах у него стояли слезы.

– Мои части разбиты. Дивизии больше нет. Брониковски спросил:

– Что мне делать? Чем мы можем помочь? – Он достал карту и протянул ее Рихтеру.

– Где ваши позиции, – спросил Брониковски, – вы можете показать?

Рихтер покачал головой.

– Я не знаю, – сказал он. – Я не знаю…

Роммель повернулся к Лангу и сказал:

– Надеюсь, что союзники сейчас не высаживаются где-нибудь на побережье Средиземного моря. – Потом фельдмаршал, помолчав, задумчиво произнес: – Знаешь, Ланг, если бы я командовал сейчас силами союзников, то смог бы закончить войну за две недели.

Роммель снова уставился на дорогу. Ланг смотрел на него, такого несчастного, не в силах ему помочь. «Хорьх» на максимальных оборотах двигателя мчался вперед.

Танки под командой Брониковски были у высот деревни Бьевилль. До этого Брониковски противника не встретил. Когда его первые танки достигли вершины холма, где-то вдалеке раздались пушечные выстрелы. Полковник не мог понять, нарвался он на британские танки или стреляли противотанковые пушки. Ему показалось, что стреляло не меньше полудюжины орудий. Внезапно головной танк взорвался, не сделав ни одного выстрела. Два других танка начали вести огонь. Но их стрельба не имела эффекта. Брониковски начал понимать почему: он был окружен артиллерией противника, который удачно расположил свои орудия. Один за другим противник поражал танки Брониковски. Менее чем за пятнадцать минут было подбито 6 танков. Такой эффективной стрельбы Брониковски еще не видел. Ему ничего не оставалось, как отдать приказ отходить.

Рядовой Вальтер Хермес никак не мог понять, где же танки. Передовая рота 192-го полка, в составе которой он ехал, уже достигла морского побережья у Люк-сюр-Мер, но никаких следов танков не обнаружила. Не было видно и британцев, что расстроило Хермеса. Но зато был хорошо виден флот союзников. Справа и слева от Хермеса к берегу и от берега двигались сотни десантных лодок и разных судов. В миле от берега стояли боевые корабли разного типа.

– Красота, – сказал Хермес, обращаясь к своему другу Шарду, – как на параде.

Они растянулись на траве и достали сигареты. Для них все было спокойно. Никаких приказов им не отдавали.

Британские артиллеристы с высот около Перьера уже были готовы встретить контратаку немцев. 35 танков под командованием капитана Вильгельма фон Готберга были остановлены до того, как смогли приблизиться на дальность прямого выстрела. В течение нескольких минут Готберг потерял 10 танков. Промедление с отдачей приказа и потеря времени на обход Кана позволили британским подразделениям оборудовать позиции на господствующих высотах. Готберг развернул оставшиеся танки и привел их на опушку леса рядом с деревней Лебиссе. Там он приказал экипажам не покидать машины, находясь в положении «по-боевому». Он был уверен, что в течение ближайших нескольких часов британские части пойдут на Кан.

Время шло, а атаки все не было. В начале десятого Готберг увидел фантастическую картину. Вдалеке на фоне заходящего солнца появились приближающиеся к берегу самолеты, которые тащили планеры. Они шли строем, и было их очень много. Потом Готберг увидел, как планеры стали отделяться от самолетов и снижаться, чтобы приземлиться вне поля зрения Готберга ближе к берегу. Готберг злобно выругался.

В Бьевилле Брониковски тоже сидел в своем танке в положении «по-боевому». Его танки стояли вдоль дороги, и он видел, как «по дороге от берега в направлении Кана шли под командой офицеров немецкие подразделения в 20–30 человек». Брониковски не мог понять, почему британцы не атакуют. Ему казалось, что «Кан и его окрестности можно захватить за несколько часов».[40] В конце отступающих колонн Брониковски увидел сержанта, обнимавшего двух крупных немецких санитарок. Они были «пьяны, как свиньи; лица грязные, их шатало из стороны в сторону». Не обращая ни на кого внимания, они пели «Deutschland über Alles».[41] Брониковски смотрел на них, пока они не скрылись из вида. «Война закончена», – громко сказал он.

«Хорьх» Роммеля добрался до Ла-Рош-Гийона, тихо проехал мимо прижавшихся друг к другу по обе стороны улицы небольших домов и свернул к замку. Миновав шестнадцать подстриженных липовых деревьев, машина въехала во двор. Ланг выскочил из машины на ходу и кинулся в штаб, чтобы предупредить генерал-майора Шпейделя о возвращении фельдмаршала. В коридоре он услышал пение, доносившееся из кабинета начальника штаба. Звучала мелодия из музыкальной драмы Вагнера. Голос усилился, когда дверь кабинета открылась и появился Шпейдель.

Ланг замер на месте. На мгновение забыв, что перед ним стоит генерал, Ланг закричал:

– Как вы можете распевать оперы в такое время?

Шпейдель улыбнулся и спокойно сказал:

– Дорогой Ланг, ты же не веришь, что я пою для того, чтобы остановить вторжение, правда?

По коридору уже шел Роммель, на нем был серо-голубой плащ, в правой руке он держал маршальский жезл. Он прошел в кабинет Шпейделя и, заложив руки за спину, остановился перед картой. Шпейдель закрыл дверь, а Ланг, зная, что совещание будет долгим, направился в столовую. Он устало сел за один из длинных столов и заказал чашку кофе. Рядом сидел офицер и читал газету. Он поднял голову и спросил у Ланга:

– Ну, как прошла поездка?

Ланг ничего не ответил, только некоторое время пристально смотрел на соседа.

На Шербурском полуострове недалеко от Сен-Мер-Эглиз рядовой Шульц – Голландец из 82-й дивизии сидел в своей стрелковой ячейке и слушал звон церковного колокола. Колокол пробил семь раз. Глаза у Шульца слипались. Он прикинул, что не спал почти семьдесят два часа: с того времени, когда после отмены вылета присоединился к играющим в кости. Он подумал, что правильно сделал, когда решил избавиться от выигранных денег – с ним ничего не случилось. Вместе с тем Шульц чувствовал себя неуверенно: за весь день он не сделал ни одного выстрела.

На одном из пляжей «Омаха» сержант медицинской службы Альфред Эйгенберг в бессилии свалился в воронку. Он потерял счет раненым, которым оказал помощь. Перед тем как провалиться в сон, Эйгенберг хотел написать письмо. Он достал из кармана листок бумаги и, подсвечивая себе фонарем, стал писать. Начал он словами «Где-то во Франции», потом продолжил: «Дорогие мама и папа, думаю, вы уже слышали о вторжении. У меня все хорошо». Тут он остановился, не зная, что еще написать.

На другом пляже бригадный генерал Норман Кота смотрел на сигнальные огни проезжавших мимо грузовиков. Были слышны крики военных полицейских, которые регулировали движение транспорта. В разных местах на берегу догорали десантные лодки. Где-то вдалеке послышалась автоматная очередь. Генерал вдруг почувствовал, как сильно устал. Он жестом остановил приближающийся грузовик и вскочил на подножку, схватившись рукой за дверь кабины. Кота бросил взгляд на пляж и сказал водителю: «Подвези меня в гору, сынок».

В штабе Роммеля Ланг, как и другие, уже знал, что контратака 21-й дивизии сорвалась. Ланг был подавлен. Обращаясь к фельдмаршалу, он спросил:

– Вы думаете, мы сможем отбросить их назад? Роммель пожал плечами, развел руки и ответил:

– Ланг, думаю, что сможем. До сих пор мне почти всегда сопутствовала удача. Ты выглядишь усталым, – продолжил Роммель, – шел бы спать. Это был длинный день.

Роммель повернулся и пошел по коридору к своему кабинету. Дверь за ним тихо закрылась.

Снаружи на внутренних дворах все было тихо. Деревня Ла-Рош-Гийон спала. Скоро эта оккупированная деревня будет освобождена. Будет освобождена и завоеванная Гитлером Европа. С этого дня Третьему рейху осталось существовать менее года. Начинающаяся за воротами замка дорога была пуста. Ставни на окнах крытых красной черепицей домов были закрыты. Колокол церкви Святого Самсона пробил полночь.

Потери

В течение ряда лет численность людских потерь войск союзников за первые двадцать четыре часа высадки оценивалась в различных источниках по-разному. Ни один источник не может претендовать на абсолютную точность. В любом случае это были оценки: по самой природе десантной операции вести в ее ходе точный учет потерь невозможно. Большинство военных историков сходятся на 10 тысячах человек; некоторые доводят эту цифру до 12 тысяч.

Потери американцев на основании первого донесения армии США составили 6603 человека. Из них 1465 человек убитыми, 3184 ранеными, 1928 пропавшими без вести и 26 человек попали в плен. В общее число включены потери 82-й и 101-й дивизий, которые составили 2499 убитыми, ранеными и пропавшими без вести.

Потери канадцев составили 946 человек, из них 335 убитыми. Потери британских войск не публиковались, но их оценивают в 2500–3000 человек. Потери 6-й десантной дивизии составили 650 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести.

Каковы были потери германских войск за день «D»? Никто точно сказать не может. Высшие офицеры вермахта, с которыми я беседовал, оценивали свои потери от 4 тысяч до 9 тысяч человек. К концу июня Роммель дал сводку своих потерь за месяц: они составили «28 генералов, 354 офицера и около 250 тысяч рядового состава».

Примечания

1

1 миля =1,6 км.

2

1 фунт = 0,45 кг.

3

Роммель очень ценил мины как оборонительное оружие. Во время одной из инспекторских поездок генерал-майор Альфред Гаус (начальник штаба Роммеля до генерал-майора Ганса Шпейделя) указал Роммелю на поле, покрытое весенними цветами, и сказал: «Не правда ли, чудный вид?» Роммель кивнул и сказал: «Запомните, Гаус, на таком поле можно установить около тысячи мин».

В другой раз, когда они ездили в Париж, Гаус предложил посетить знаменитую выставку китайского фарфора. Согласие Роммеля удивило Гауса. Но Роммеля не интересовали произведения искусства. Он быстро прошел по экспозиции, повернулся к Гаусу и сказал: «Узнайте, могут ли они делать водонепроницаемые оболочки для морских мин».

4

«Долгий плач осенних скрипок» (фр.)

5

«Сердце полно томления» (фр.).

6

Роммель должен был знать о послании, но, основываясь на своем мнении о вторжении, не придал посланию значения

7

После окончания Второй мировой войны старшие офицеры из окружения Роммеля старались оправдать отсутствие фельдмаршала 4, 5 и большую часть 6 июня уважительными причинами. В статьях, книгах и интервью они настаивали на том, что Роммель уехал в Германию 5 июня. Это неправда. Они также говорили, что его вызвал Гитлер. Это тоже неправда. Единственным человеком из гитлеровского командования, который знал о том, что Роммель собирался встретиться с фюрером, был адъютант фюрера генерал-майор Рудольф Шмундт. Генерал Вальтер Варлимонт, впоследствии глава оперативной службы OKW, сказал мне, что ни Йодль, ни Кейтель, ни он сам даже не знали, что Роммель находился в Германии. И в день «D» Варлимонт думал, что Роммель находится у себя в штабе и руководит войсками Что касается даты, когда Роммель покинул Нормандию, это было 4 июня. Подтверждением служит по-немецки точная запись, сделанная в военном журнале группы армий «В».

8

1 фут = 0,3 м.

9

«Overlord» в переводе на русский язык означает «верховный правитель», «владыка» и т. д.

10

Несмотря на то что американский генерал учился вместе с Эйзенхауэром в Вест Пойнте, главнокомандующий вынужден был отправить его в Америку. После дня «D» его история стала достоянием гласности. Этот генерал вышел в отставку в звании полковника. Что касается британского полковника, то нет свидетельств, что о его «разговорчивости» было известно в штабе Эйзенхауэра. Дело было замято начальством полковника. Он продолжал службу и в дальнейшем даже стал членом британского парламента.

11

После дня «D» Гитлер был так разгневан, узнав о многочисленных «совпадениях», что всерьез рассматривал вопрос о проведении специального расследования на предмет установления причастности к ним британской разведки.

Сам Гитлер был не лучше своих генералов готов к отражению вторжения. Он находился на отдыхе в Баварии. Его адъютант по морским вопросам адмирал Карл фон Путткамер вспоминал, что Гитлер встал в этот день поздно, в двенадцать часов провел обычное военное совещание, а в четыре часа пообедал. Кроме его любовницы, Евы Браун, вместе с ним находились ряд нацистских главарей с женами. Вегетарианец Гитлер был признателен дамам за приготовленную еду, в которой отсутствовало мясо, и прокомментировал это обстоятельство своей избитой шуткой: «Слон самое сильное животное и тоже не выносит мяса». После обеда компания собралась в саду, где Гитлер пил липовый чай. Затем между шестью и семью часами он вздремнул, а в одиннадцать вечера провел еще одно военное совещание. Незадолго до полуночи дамы были снова призваны в компанию. Пожалуй, самое замечательное в воспоминаниях Путткамера, что потом в течение четырех часов слушали Вагнера, Легара и Штрауса. (Примеч. авт.)

12

Собирая материал для этой книги, я обнаружил не менее пяти разных данных о численности самолетов во Франции. Число 183, которое я привожу, считаю наиболее точным. Моим источником является недавняя книга полковника Джозефа Приллера по истории люфтваффе, чья работа теперь признается наиболее авторитетной среди трудов, посвященных деятельности военно-воздушных сил Германии. (Примеч. авт.)

13

«Осенняя песня» (фр.).

14

Точное число кораблей, принимавших участие в операции вторжения на континент, приводимое в разных источниках, расходится. Но в наиболее авторитетных работах, посвященных дню «D»: работе Гордона Харрисона «Нападение через Канал» (включена в официальную американскую военную историю) и в работе адмирала Самуэля Элиота Морисона «Вторжение во Францию и Германию» приводится одно число около 5 тысяч. В это число включены и десантные суда, находившиеся на борту. В книге Кеннета Эдвардса «Операция «Нептун» упоминается величина около 4500.

15

«Рань мое сердце монотонным томлением» (фр.)

16

Во всей книге время приводится по британскому летнему времени, которое отставало от среднегерманского на один час. Так, время перехвата послания для радистов Мейера было 9.15 вечера. Тем же временем отмечена запись в военном журнале 15-й армии о том, что в адреса различных воинских соединений был отправлен телетайп следующего содержания: «Телетайп № 2117/26 Срочно 67-му, 81-му, 82-му, 89-му корпусам; военным губернаторам Бельгии и Северной Франции, группе армий «В», 16-й зенитной дивизии; адмиралу побережья Ла-Манша; люфтваффе Бельгии и Северной Франции. Послание, переданное по Би-би-си в 21.15 5 июня, перехвачено. В соответствии с нашими данными оно означает: «Ждите вторжения в течение 48 часов начиная с 6 июня».

Обратим внимание на тот факт, что 7-я армия и 84-й корпус не попали в приведенный выше перечень. Оповещать их не было обязанностью Мейера. Ответственность за их оповещение лежала на штабе Роммеля: они находились в подчинении группы армий «В». Однако самая главная тайна заключается в том, почему «OB-West» штаб Рундштедта «забыл» привести в полную боевую готовность весь фронт обороны от Голландии до границы с Испанией. Загадка становится еще более сложной, когда мы узнаем, что после войны немцы утверждали, что они перехватили пятнадцать посланий, которые определяли день «D». Я обнаружил в немецких военных журналах только послания, содержащие строки из Верлена.

17

В качестве военного корреспондента я интервьюировал мадам Левро в июне 1944 года. Она не знала ни имени того, кто приземлился у нее в саду, ни из какой он части. Но она показала мне 300 патронов, лежавших в сумках, которые парашютист оставил на месте приземления. В 1958 году, начав писать книгу, я разговаривал со многими участниками тех событий. Из числа первого отряда парашютистов мне удалось побеседовать не более чем с десятью американцами. Одним из них был мистер Мерфи, который стал популярным адвокатом в Бостоне. Он рассказал мне, что «после приземления достал нож из ботинка и освободил себя от строп. По ошибке обрезал и сумки, в которых были патроны». Его история в точности соответствует тому, что рассказала мне мадам Левро четырнадцать лет назад.

18

«Осторожно, мины!» (нем.)

19

В отношении времени получения немецкими штабами информации и их реакции данные противоречивы. Когда я начал свои изыскания, генерал-полковник Франц Гальдер, в прошлом начальник Генерального штаба (теперь сотрудник исторического ведомства армии США в Германии), настоятельно рекомендовал мне «не верить тому, что не согласуется с записями военных журналов». Я следовал этим рекомендациям. Все данные о времени (переведенные на британское летнее время) телефонных переговоров и рапортов приводятся на основании записей.

20

Самих пилотов тоже не хватало. Генерал Гевин вспоминал: «Мы знали, что набрать нужное число пилотов одновременно у нас возможности не будет. Во время вторжения место второго пилота в планере занимал один из командиров. Невероятно, но эти командиры вообще не имели никакого летного опыта: они до операции никогда не летали и не садились. Немало было примеров, когда они заменяли раненого пилота. Им приходилось брать управление на себя и нести ответственность за груз, личный состав и успех операции. К счастью, конструкция планеров, которые мы использовали, была не слишком сложна для полета и посадки. Но то, что эти невольные пилоты впервые, ночью и в боевых условиях приземлились, делает им большую честь; им нужно низко поклониться».

21

«Умрем на песках нашей любимой Франции, но не повернем назад…» (фр.).

22

Хотя команды 1-й и 29-й дивизий высаживались в разных местах, фактическое руководство операцией осуществлялось 1-й дивизией, особенно на начальной стадии

23

«Это ужасная, дикая вещь стрелять по родной земле; но сегодня я хочу, чтобы вы это сделали» (фр.).

24

На берегу находилось 8 бетонных бункеров с орудиями калибра 75 мм и выше; 35 дотов с пушками различного калибра или автоматическим оружием; 4 артиллерийские батареи; 18 противотанковых орудий; 6 минометных точек; 35 пусковых ракетных установок диаметром 38 мм и не менее 85 пулеметных точек.

25

Апертура – проем (англ.)

26

1 ярд = 0,9 м.

27

Через несколько часов дозор рейнджеров обнаружил в миле от места штурма замаскированную батарею из пяти орудий. Около орудий лежали горы снарядов, но не было следов того, что орудия вели огонь. Вероятно, они были предназначены для установки в Пуант-дю-Ок.

28

У корреспондентов на «Юноне» не было связи до тех пор, пока Рональд Кларк из Юнайтед Пресс не прибыл на берег с двумя корзинами почтовых голубей. Корреспонденты стали писать заметки, упаковывать их в пластиковые капсулы и посылать небесной почтой. К сожалению, птицы бывали так перегружены, что возвращались на землю. Некоторые, правда, взлетали и, немного покружив, улетали в сторону Германии. Чарльз Линч из Рейтер стоял на берегу, грозил птицам кулаком и кричал: «Предатели! Предатели!» Вилликомб говорил, что только четыре голубя «проявили лояльность». Они долетели до министерства информации в Лондоне за несколько часов.

29

Всегда будет существовать разница во мнениях о высадке на плацдарм «Шпага». Десантники из восточно-йоркского полка противоречат своей истории, которая говорит, что «это было похоже на учения, только проще». Подразделения 4-го отряда коммандос утверждают, что, когда они высаживались в час «Н» плюс тридцать минут, они обнаружили восточно-йоркцев находящимися у берега. Согласно бригадиру Кассу, командиру 8-й бригады, которая высаживалась на «Шпаге», восточно-йоркцев еще не было на берегу, когда коммандос из 4-го отряда уже высадились. Установлено, что 4-й отряд потерял при высадке 30 человек. На западной половине плацдарма, говорит Касс, «сопротивление противника, за исключением отдельных снайперов, было подавлено к восьми тридцати». 1-й южно-ланкаширский полк, высаживавшийся там, имел легкие потери и быстро начал уходить от берега. Потери 1-й суффолкской части составили только четыре человека

30

«Да здравствуют англичане!» (фр.)

31

По словам Бутлор-Бранденфельда, Гитлер знал о том, как презрительно Рундштедт к нему относится. «Если фельдмаршал сердится, однажды сказал Гитлер, значит, все в порядке».

32

Гитлер был так уверен, что «настоящее» вторжение произойдет в районе Па-де-Кале, что держал 15-ю армию Шальмута на своих позициях вплоть до 24 июня, когда стало уже слишком поздно. По иронии судьбы Гитлер, кажется, был единственным, кто раньше верил в то, что вторжение произойдет в Нормандии. Генерал Блюментрит вспоминал: «Я хорошо помню, как в апреле Йодль мне сказал, что «у Гитлера есть данные о вероятной высадке союзников в Нормандии».

33

Этот рапорт был представлен между восемью и девятью утра начальнику оперативного отделения 352-й дивизии подполковнику Зигельману полковником Готом, который командовал фортификационными укреплениями в Пуант-э-Ра-де-ла-Перси, откуда хорошо просматривался плацдарм «Омаха» в районе Вьервилля. Это сообщение вызвало такой подъем, что Зигельман, описывая эти события после войны, говорил о «малых силах противника». Доклады, которые поступали позже, были еще более оптимистичными. К одиннадцати часам утра командир 352-й дивизии генерал Крайс, будучи уверен в том, что начисто смел противника с плацдарма «Омаха», перебросил резервы на усиление правого фланга дивизии в британский сектор.

34

Мне не удалось отыскать фанатичного капитана, который оборонял бункер, но Хагер говорил, что его имя было Гундлах, а имя молодого лейтенанта Лутке. Позднее в тот же день Хагер нашел своего пропавшего друга Сакслера, он тоже работал на разминировании. В тот же вечер их переправили в Англию, а через шесть дней Хагер и еще 150 немцев высадились в Нью-Йорке, откуда их отправили в канадский лагерь для военнопленных.

35

Войт не вернулся в США. Он живет в Германии и работает в авиакомпании «Пан-Америкэн».

36

В некоторых исследованиях приводятся данные о том, что побережье атаковали восемь германских бомбардировщиков в самом начале вторжения. Бомбардировщики действительно появились над зоной вторжения, но в ночь с 6 на 7 июня. Документальных подтверждений действий немецкой авиации в день «D», кроме атаки Приллера, я не обнаружил.

37

«Выходите! Выходите!» (фр.)

38

Генерал Шпейдель рассказывал мне, что звонил Роммелю домой «около шести утра». То же он говорит и в своей книге «Вторжение 1944 года». Но генерал, мягко говоря, ошибался. Так, в его книге утверждается, что фельдмаршал покинул Ла-Рош-Гийон 5, а не 4 июня, как утверждали капитан Хельмут Ланг и полковник Ганс Георг фон Темпельхоф и как свидетельствует запись в военном журнале группы армий «В» В журнале упоминается только один разговор с Роммелем в день «D»: в десять пятнадцать утра. В начале записи говорится: «Шпейдель информирует фельдмаршала Роммеля о ситуации. Командующий группы армий «В» собирается вернуться в штаб сегодня».

39

За свои действия на плацдарме «Юта» Рузвельт был удостоен медали Славы. 12 июля генерал Эйзенхауэр назначил его командиром 90-й дивизии Рузвельт не узнал о своем повышении по службе: он скончался в тот же день от сердечного приступа.

40

Хотя британские части больше других продвинулись вперед, они упустили возможность овладеть важным объектом городом Кан. Брониковски со своими танками вел боевые действия еще в течение полутора месяцев, вплоть до захвата города.

41

Германия превыше всего» (нем.)

Content

Корнелиус Райан
Самый длинный день
Высадка десанта союзников в Нормандии

Предисловие День «D», вторник 6 июня 1944 года

Самый длинный день Высадка десанта союзников в Нормандии

Часть первая Ожидание

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть вторая Ночь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть третья День

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Потери

Примечания