Андреас Дорпален

Германия на заре фашизма

Памяти Людвига Дорпахена (1876–1942)

Введение

Несмотря на поистине драматическую роль, сыгранную им в годы заката Веймарской республики, генерал – фельдмаршал и президент Германии Пауль фон Гинденбург не избалован вниманием историков. Флегматичный и немногословный, он был начисто лишен индивидуальной привлекательности, неизменно вызывающей интерес к исторической личности. Как видный государственный деятель, Гинденбург оставил след в истории скорее своим бездействием, чем проявлением политической активности. Именно по этой причине изучение истории Веймарской республики в период его президентства дает ключ к пониманию ее трагедии. Не имея собственных политических интересов, Гинденбург почти не выступал с политическими инициативами. В то же время, способный к сильным эмоциональным пристрастиям, он умел приспособиться к доминирующим течениям и влиятельным силам своего времени. Таким образом, его оценки и принимаемые им решения дают возможность не только лучше понять его как личность, но и могут служить чувствительным барометром колебаний политического климата, коего они являлись больше следствием, чем причиной.

В то же время тот факт, что Гинденбург в годы кризиса мог стать ведущей политической фигурой государства, несмотря на очевидную ограниченность его убеждений, заключает в себе важную составляющую веймарской трагедии. Беспристрастная мудрость и решимость, которыми миф наделил его еще в самом начале Первой мировой войны, являлись именно теми качествами, в которых тогда нуждалась страна. А изменчивое счастье этого мифа, неоднозначное отношение населения к своему президенту являлись составной и показательной частью исторической судьбы республики.

Тесно связанные между собой биография Гинденбурга и история Веймарской республики ставят историка на острие спорных политических, социальных и психологических проблем, которые углубляются человеческой драмой, бросившей тень на жизнь Гинденбурга в годы его президентства. Жертва и в то же время порождение патриотического мифа, Пауль фон Гинденбург оказался втянутым в политику, которую терпеть не мог, был призван принимать решения, которых предпочел бы избежать, и пребывал в вечном конфликте между требованиями здравого смысла и велением сердца. Чтобы оградить себя от этих противоречий, Гинденбург старался оставаться на заднем плане, не занимать центрального положения на политической сцене. Он предоставлял другим брать на себя лидерство и ответственность за политический курс и конкретные действия. И все же его жизнь и последующая судьба германского государства оказались тесно связанными. Настоящее исследование посвящено и Веймарской республике, и человеку, возглавлявшему ее едва ли не в самый ответственный период ее нелегкого существования.

Глава 1

На стороне республики

Фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, второй и последний президент Веймарской республики, начал свою службу республике уже в первые дни ее существования. Судьба нового государства, в муках родившегося 9 ноября 1918 года, была весьма неопределенной, когда маршал принял ее сторону. Новое правительство, так называемый Совет народных уполномоченных, отчаянно сражался за власть в условиях военной разрухи и политического хаоса. Основываясь на непрочном союзе между умеренными социалистами большинства и радикально настроенными независимыми социалистами, оно испытывало нешуточную угрозу со стороны коммунистов – спартаковцев и экстремистских элементов в Берлине, которые призывали голодные, измученные массы свергнуть «предателей революции» и установить советскую республику. Председателя Совета народных уполномоченных Фридриха Эберта привлекал опыт захвата власти в России большевиками благодаря установлению ими контроля над столицей. Он не сомневался, что для победы над спартаковцами и их союзниками ему необходима военная поддержка, которая могла быть обеспечена только старой монархической армией. Но Эберт не был уверен, пожелает ли Верховное командование армии оказать ему эту поддержку.

К счастью для Эберта, армейское командование тоже оказалось перед дилеммой весьма сходной с той, что стояла перед ним. Лишенное незыблемого авторитета, оно нуждалось в политической поддержке правительства так же остро, как и правительство в военной помощи. Первоочередной задачей стало возвращение войск с вражеских территорий домой. На повестке дня стояло также спасение офицерского корпуса – ядра будущей армии. Но ни одна из этих целей не могла быть достигнута без помощи стабильного, умеренного правительства, пользующегося доверием масс. Таким образом, интересы армии требовали, чтобы она выступила в поддержку Совета народных уполномоченных.

Верховное командование возглавлял Гинденбург, но с Эбертом контактировал не он лично, а его заместитель – генерал Вильгельм Гренер[1]. Семидесятилетний фельдмаршал, отпрыск старого прусского рода, жизнь и карьера которого были теснейшим образом связаны с подъемом прусско – германской монархии, вряд ли смог бы вступить в переговоры с социалистом, который, по его убеждению, присвоил себе место, по праву принадлежавшее кайзеру. Помимо существования такого рода этических препятствий, Гинденбург был не тем человеком, который мог бы взять на себя ответственность за такой решающий шаг, как сближение с Эбертом. С другой стороны, Гренер, выходец с юга Германии, был представителем среднего класса, а значит, человеком более гибким в своих взглядах и предпочтениях. На всех должностях, которые он занимал во время войны, ему приходилось вступать в контакт с социалистами, а занимаясь руководством службы снабжения, он познакомился с Эбертом и проникся к нему глубоким уважением. Именно он первым увидел настоятельную необходимость установления взаимопонимания с Эбертом, а поскольку Гренер точно знал, что Гинденбург не захочет вести прямые переговоры с лидером социалистов, то решил установить первые контакты сам, от имени фельдмаршала. Гренер не сомневался, что Гинденбург одобрит сотрудничество с социалистами, если ему объяснить возможные преимущества этого решения.

Утром 10 ноября Гренер отправил Эберту телеграмму, в которой информировал о желании Гинденбурга наблюдать за возвращением войск. Со своей стороны, фельдмаршал «ожидал», что правительство обеспечит перевозку, снабжение продовольствием и содействие в поддержании военной дисциплины. Не получив ответа, Гренер позвонил Эберту по прямой линии, соединявшей штаб армии в Спа с кабинетом Эберта в рейхсканцелярии. Они довольно быстро нашли общий язык. Гренер еще раз подтвердил желание Верховного командования контролировать вывод армий с фронтов. В свою очередь он потребовал от имени Гинденбурга обещания, что правительство поддержит фельдмаршала и офицерский корпус в принятых мерах по наведению порядка и дисциплины в армии. Офицерский корпус, заявил он, ожидает, что правительство активизирует борьбу против большевиков, для чего предоставляет себя в полное распоряжение правительства. Эберт с радостью принял эти условия. «Передайте фельдмаршалу глубокую благодарность правительства», – с чувством сказал он.

Прежде чем передавать благодарность Эберта, Гинденбурга следовало проинформировать о соглашении, достигнутом от его имени. Как и ожидалось, Гинденбург одобрил действия генерала, поскольку понимал, что сотрудничество с новым правительством является единственным способом обеспечения стабильности. К тому же он был рад, что Гренер взял на себя инициативу в весьма неприятных переговорах с новыми властями. Гинденбург продолжал сохранять полную пассивность на протяжении последующих недель и месяцев, не беря на себя никаких обязательств и не принимая серьезных решений. Гренер вспоминает: «Он едва ли когда – нибудь активно участвовал в принятии решений, без которых нельзя было обойтись. Его информировали обо всем, после чего он занимал выжидательную позицию, желая посмотреть, как сложатся дела». Однако для Гренера молчаливого согласия Гинденбурга было достаточно. Оно обеспечивало ему поддержку собственных подчиненных, многие из которых поначалу не желали служить новому республиканскому правительству. Однако они смирились с этой необходимостью, увидев, что даже их почтенный главнокомандующий склонился перед новой реальностью.

Соглашение, заключенное между Эбертом и Гренером в тот судьбоносный день – 10 ноября, было соглашением между равными участниками и не предусматривало подчинения Верховного командования армии правительству. Оба партнера получили власть из разных источников: Эберт считал себя доверенным лицом нации, а Гинденбург, от лица которого выступал Гренер, был назначен на свой пост кайзером. Как и в дни монархии, армия и правительство стали равными и независимыми партнерами, но только теперь не существовало монархии, которая их объединяла.

С точки зрения участников, соглашение заключало в себе серьезный риск для обеих сторон. Эберт стремился к такой Германии, где каждый гражданин сможет пользоваться возможностями демократии и свободой развития личности, а армия будет выполнять необходимую, но все же второстепенную функцию оборонительной силы. Теперь же он вынужден был делиться сомнительным авторитетом своего нового правительства с армейским командованием, в монархистских и антипарламентских настроениях которого он не сомневался. В свою очередь Гинденбург и Гренер должны были оказывать поддержку республиканскому, социалистическому и антимилитаристскому правительству, по отношению к которому, являясь преданными монархистами и профессиональными военными, могли находиться только в оппозиции. Они не представляли себе государства, в котором армия была бы всего лишь инструментом власти и не служила также духовной опорой для недисциплинированного по своей сути населения. Поэтому они не желали довольствоваться второстепенной ролью. Как пишет Гренер в своих мемуарах, «мы надеялись обеспечить, благодаря своему вкладу, часть власти в новом государстве для армии и офицерского корпуса. Если бы мы преуспели, то, несмотря на революцию, сумели бы сберечь в новой Германии лучший и самый сильный элемент наших древних прусских традиций». И все же, несмотря на очевидный риск, ни одна из сторон не видела иного выхода, кроме сотрудничества.

Верховное командование получало и некоторые ощутимые выгоды от соглашения: пакт позволил генералам вернуть свои войска обратно в страну, а оградив офицерский корпус от социальных потрясений, позволил ему сохраниться в качестве цельного организма, имеющего собственные цели и систему ценностей. Преимущества, полученные от установления взаимопонимания с армией, для правительства были менее очевидны. Хотя соглашение Эберта – Гренера обеспечило упорядоченное возвращение армии, но, учитывая ее усталость и низкий моральный дух, ее невозможно было использовать в политических целях. Она не могла оказать действенную помощь в борьбе против спартаковцев и других бунтарей. Ее главный вклад в выживание республики заключался в том, что имя Гинденбурга стало ассоциироваться с неким молчаливым партнерством с новым режимом. Сам факт, что фельдмаршал желал сотрудничать с новым правительством, позволял офицерам оставаться на своих постах и принимать новые назначения. Поэтому, когда в декабре 1918 года открылась вакансия прусского военного министра, полковник Вальтер Рейнхардт, которому этот пост был предложен, принял его, но только заручившись согласием фельдмаршала. Когда стали организовываться новые военные формирования, и другие офицеры также с готовностью предложили себя в распоряжение нового правительства, поскольку не сомневались, что могут рассчитывать на одобрение Гинденбурга.

Существование двоевластия в новом государстве оказало положительное влияние на его силовую структуру, но оно также способствовало сохранению социальных и политических разногласий, которые позже терзали республику на протяжении всего недолгого периода ее существования. И, повинуясь неотвратимой исторической логике, эти проблемы, тесно связанные с, хотя и неявной, близостью Гинденбурга к процессу создания Веймарской республики, привели его спустя несколько лет к посту ее президента.

Человек, который помог Веймарской республике выжить на самом раннем этапе ее существования и которому было суждено сыграть столь незавидную роль в годы ее упадка, был самым неподходящим кандидатом на этот пост.

Пауль (Людвиг Ганс Антон) фон Бенкендорф и фон Гинденбург был отпрыском старинного прусского юнкерского рода[2]. Он родился 2 октября 1847 года в прусской крепости Позен, где служил его отец, получил образование в кадетском корпусе, участвовал в австро – прусской войне 1866 года и Франко – прусской войне 1870–1871 годов, с завершением которой был направлен в военную академию, окончив ее с блеском. Затем последовала служба на разных штабных постах и в должности полевого командира. В 1879 году, будучи в Штеттине, он женился на дочери прусского генерала Гертруде фон Шперлинг, которая родила ему троих детей – двух дочерей и сына.

Хотя Гинденбург всегда привлекал внимание вышестоящих командиров – граф Шлиффен, тогда полковник Генерального штаба, а позднее его знаменитый начальник, всегда высоко отзывался о способностях молодого человека[3], – его продвижение по служебной лестнице не было быстрым. В 1911 году Гинденбург оставил действительную службу в должности командира армейского корпуса – достигнув возраста шестидесяти трех лет, он был вполне готов передать свои обязанности более молодым командирам. Выходя в отставку, он не получил звания генерал – полковника, как некоторые другие, занимавшие такое же положение, – это был достойный финал почетной, но отнюдь не выдающейся карьеры.

Тем не менее следует признать, что из сотен полковников своего поколения Гинденбург был одним из двух десятков, достигших верхней ступени военной лестницы. Шлиффен предлагал его на должность начальника Генерального штаба, а в 1909 году его имя упоминалось при обсуждении кандидатуры военного министра. Семья Гинденбурга, безусловно, принадлежала к числу старой военной знати, но жила замкнуто, а сам он, флегматичный и неразговорчивый, был не тем человеком, который активно завязывает социальные контакты, чтобы ускорить свою карьеру. Посему представляется очевидным, что его продвижение по служебной лестнице происходило исключительно благодаря высоким профессиональным качествам. Только назначение в гвардейский полк в начале карьеры дало ему некоторые преимущества над менее удачливыми коллегами.

Впрочем, вышестоящие командиры, по всей видимости, ценили в Пауле фон Гинденбурге в первую очередь не его профессиональные качества: сыграли роль некоторые черты его внешности и темперамент. Очень большой, даже по армейским стандартам, высокий неторопливый человек был чрезвычайно импозантен. Его непоколебимое спокойствие производило впечатление уверенности и силы и наделяло беспрекословным авторитетом. «<Я помню людей из 1930–х годов, которые вовсе не были застенчивыми или легковозбудимыми, – писал его современник Теодор фон Эшенбург, – но им был свойственен некий страх, как перед выходом на сцену, делавший их неуверенными в себе при встрече с Гинденбургом. И дело было вовсе не в авторитете должности, высоком воинском звании, военной славе или почтенном возрасте. Здесь речь шла о неких личных флюидах, действовавших на всех за очень редким исключением». Гинденбург знал о влиянии, которое оказывал на окружающих. Он не был, как отмечает тот же автор, актером, который специально выбирает и отрабатывает свой тон и жесты, но он чувствовал, что для достижения такого эффекта требуется сдержанное и дисциплинированное поведение, и неуклонно его придерживался. «Перед людьми за пределами своего семейного круга он всегда демонстрировал завидное самообладание и держался с большим достоинством, даже когда старался шутить. <…> Достойные манеры, выдержку он считал своим долгом; но без некой неотъемлемо присущей только ему составляющей такая сознательная демонстрация вряд ли могла иметь столь сильный эффект на окружающих, который очень многие ощутили на себе».

Для людей, занимавших высокие командные посты, эти качества, должно быть, казались достаточно важными, чтобы компенсировать недостаток личной инициативы и отсутствие воображения. Когда Шлиффен предложил Гинденбурга в качестве своего преемника, он, скорее всего, рассматривал его как преданного исполнителя его (Шлиффена) планов, а не создателя своих. От человека авторитетного и в то же время конформиста по натуре можно было ожидать, что он сохранит четко отлаженный механизм работы Генерального штаба. Но, судя по условиям его отставки, эти достоинства не были сочтены достаточными, чтобы доверить ему главную командную должность на случай войны.

Тем не менее вскоре после начала Первой мировой войны в 1914 году Гинденбург был назначен командующим армией в Восточной Пруссии. Назначение, правда, состоялось только после того, как был выбран начальник штаба – генерал – майор Эрих фон Людендорф и было призвано обеспечить этого способного, но своевольного и очень темпераментного офицера номинальным руководителем, который не станет вмешиваться в принимаемые решения.

Подобный стиль их сотрудничества задал тон всем их последующим взаимоотношениям. На протяжении всей войны Людендорф был инициатором совместных планов и политических решений, а Гинденбург, как он сам писал в своих мемуарах, считал своей первоочередной задачей позволить и, если надо, обеспечить Людендорфу столько свободы, сколько необходимо для осуществления успешного планирования. Но Гинденбург не был только номинальным главой, его функция не была чисто представительской. Сильное влияние его личности придавало этому тандему особый характер. Спокойствие, самообладание Гинденбурга было противовесом порывистости Людендорфа, сдерживало его, заставляло остепениться[4]. Примиренческие методы Гинденбурга также неоднократно помогали ослабить напряженную обстановку, создаваемую высокомерной властностью Людендорфа в штабе.

Очень скоро влияние личности Гинденбурга начало распространяться и на людей, не находящихся под его непосредственным командованием. По прошествии нескольких дней после победы в августе 1914 года над русскими под Танненбергом он стал национальным героем, его имя с благоговением произносили в каждом доме. Нация, в ужасе ожидавшая нашествия русских, возликовала, получив известие о сокрушительном поражении, которое потерпела царская армия. Гинденбурга превозносили как блестящего стратега, великого генерала, обладающего всеми качествами истинного лидера, – эту веру официальная пропаганда тщательно культивировала, чтобы отвлечь внимание общественности от трудностей на Западном фронте. Вскоре нация увидела в этом человеке больше чем просто успешного военного лидера. В умах людей Гинденбург стал символом государственной мощи и гарантом победы. Он вселял уверенность, столь необходимую в кризисной ситуации, которую не мог дать никто другой. Массивная фигура, спокойная сдержанность создавали впечатление непоколебимой уверенности и непререкаемого авторитета. Это ощущали все без исключения. Народу Гинденбург представлялся скалой, надежной и не подвластной разрушительным воздействиям, которую не сможет одолеть никакой враг.

В то время как создание «мифа о Гинденбурге» определенно давало большие психологические преимущества в плане влияния на массы, оно, с другой стороны, несколько усложняло положение на высшем уровне. Разделяя радость нации по поводу победы под Танненбергом, кайзер воздал Гинденбургу должные почести и присвоил ему звание генерал – полковника, а затем произвел и в фельдмаршалы. Но переменчивый, импульсивный монарх никогда не испытывал настоящей симпатии к этому неторопливому пожилому человеку; его раздражало, что Гинденбург быстро приобретает популярность, постепенно затмевающую его собственную. С течением времени проблема взаимоотношений между Гинденбургом и кайзером обострялась. Между тем положение на фронтах месяц за месяцем ухудшалось, и постепенно сформировалось убеждение, что именно победителю при Танненберге следует доверить Верховное командование вооруженными силами Германии. Растерянная и предчувствующая катастрофу страна поверила, что только Гинденбург и Людендорф сумеют дать ей победу, которая ускользнула от кайзера и его начальника штаба генерала Эриха фон Фалькенгайна. Император сколько мог сопротивлялся желанию нации. Он считал, что профессиональные качества Фалькенгайна выше, чем у тандема Гинденбург – Людендорф. Кроме того, он чувствовал, что, доверив Верховное командование этим людям, он сдаст свои позиции и нанесет ущерб собственному положению. Он опасался, что в конце концов окажется оттесненным на задний план и станет лишь номинальным главой государства. Однако события заставили его поторопиться. После серии тяжелых поражений на Западном и Восточном фронтах, последовавших весной 1916 года, настойчивые требования немедленно назначить Гинденбурга Верховным главнокомандующим немецкой армии стало невозможно игнорировать.

На огромную популярность Гинденбурга указывает и тот факт, что среди наиболее активных его сторонников были люди, желавшие, чтобы он сменил Фалькенгайна, вовсе не потому, что его лидерство могло бы обеспечить победу. Они понимали, что победа недостижима, и считали, что только он способен донести этот прискорбный факт до сознания нации, не ввергнув ее в пучину революции. Канцлер Бетман – Гольвег и другие правительственные лидеры рейха и отдельных германских земель пришли к выводу, что война не может быть выиграна военными средствами (в мимолетный момент слабости Гинденбург и сам высказал это мнение Бетману). Однако, с другой стороны, достигнутый путем переговоров мир вполне мог (и даже должен был) не оправдать возлагаемых на него надежд. Приемлемые для страны условия могли быть достигнуты только с Гинденбургом в роли Верховного главнокомандующего, его авторитет мог обеспечить наилучшее решение из всех возможных. Эрцбергер, один из лидеров католической партии «Центра», пытаясь довести до сознания кайзера необходимость назначения Гинденбурга, дошел до того, что сообщил одному из монарших помощников следующее: с Гинденбургом на посту Фалькенгайна кайзер может себе позволить проиграть войну, поскольку назначение фельдмаршала означало бы, что он сделал все возможное. Проигрыш войны без Гинденбурга будет означать конец династии.

Вильгельм сомневался, но глас народа становился все громче и требовательнее. Дальнейшее промедление становилось смертельно опасным. Положение Фалькенгайна стало шатким, а Гинденбург был единственным возможным кандидатом на роль его преемника. В конце концов Вильгельм уступил требованиям своего штаба и своей семьи. 29 августа 1916 года Гинденбург стал начальником Генерального штаба, а Людендорф – первым генералом – квартирмейстером.

В отличие от Фалькенгайна Гинденбург стал не просто начальником Генерального штаба, то есть высшим военным советником кайзера, но и Верховным командующим, иначе говоря, был призван выполнять функции, ранее являвшиеся монаршей прерогативой. Их Гинденбург осуществлял лично от имени кайзера, номинально оставаясь подчиненным ему.

Гинденбург был необходим стране, и это дало ему власть, о которой Вильгельм даже не помышлял. Для Гинденбурга, потомственного монархиста, это мало что значило. Однако Людендорф не терял времени и поспешил воспользоваться новыми возможностями. Он настоял на принятии повышенного плана производства, который, что показательно, был назван «Программой Гинденбурга», а не «Программой кайзера Вильгельма», а также на введении закона о вспомогательной службе отечеству, полностью игнорируя нужды и реалии внутреннего положения страны. Вскоре последовало требование неограниченной подводной войны, несмотря на возражения Бетман – Гольвега о том, что такая мера без соответствующей дипломатической подготовки может привести к вступлению в войну Соединенных Штатов. Когда все же было получено высочайшее одобрение неограниченной подводной войны, Людендорф стал придумывать способ сместить Бетман – Гольвега. Генералы считали канцлера слишком слабым, всегда готовым на компромисс и потому яростно противились его попыткам повысить гражданскую активность путем проведения избирательных реформ, которые, как они заявляли, ослабят и армию, и нацию. Они предприняли решительное наступление на Бетман – Гольвега в июле 1917 года. Тот не сумел противостоять требованию рейхстага заключить немедленный мир без аннексий. Генералы полагали, что такое требование лишь укрепит стремление противников уничтожить Германию. При поддержке растущей оппозиции Бетману в рейхстаге генералы стали угрожать отставкой, если Бетман останется на должности канцлера. Выбора у Бетмана не было – пришлось подавать в отставку, а кайзеру ничего не оставалось, как принять ее. Отставка генералов стала ненужной, так же как и отклонение их прошения, которое даже не рассматривалось.

Сам Гинденбург никогда не стал бы добиваться смещения Бетман – Гольвега, хотя не испытывал к нему особой симпатии. Людендорф и его ближайшие союзники опасались, что, если кайзер решит оставить Бетмана, Гинденбург подчинится монаршей воле. Поэтому время для финальной атаки было выбрано очень тщательно. Ее начали в июне 1917 года, то есть в самый разгар кризиса рейхстага, когда императору не осталось другой возможности – только сдаться. Генерал Людендорф подал свое прошение об отставке, и маршал, как утверждал Людендорф в своих мемуарах, присоединился к нему и подал свое. Чтобы окончательно прояснить свое положение, Людендорф намеренно допустил утечку информации о том, что дальнейших уступок не будет. Угроза возымела желаемый эффект.

После смещения Бетман – Гольвега власть Верховного командования стала практически неограниченной. Последователь Бетмана – Михаэлис был назначен только после одобрения его кандидатуры Гинденбургом и Людендорфом, а граф Гертлинг, сменивший Михаэлиса спустя всего лишь несколько месяцев, своим назначением был обязан исключительно тому, что был известен как восторженный сторонник генералов. Лица, казавшиеся генералам неподходящими, лишались своих должностей. Среди жертв был господин фон Валентини, глава гражданского кабинета кайзера, который предпринял попытки спасти некоторые из стремительно сокращающихся прерогатив кайзера. В январе 1918 года его сменил Фридрих фон Берг, твердый сторонник Гинденбурга. Рихарда фон Кюльмана, министра иностранных дел Гертлинга, реализм которого армейская верхушка сочла пораженческим, тоже вынудили уйти в отставку. Генералы без всякого стеснения вмешивались и в политические решения. Во время мирных переговоров с Россией они, снова угрожая отставкой, заставили кайзера и правительство потребовать значительно более обширных территориальных приобретений, чем последние считали целесообразным. Вильгельм сделал еще одну слабую попытку ограничить генералов военной сферой, но не слишком в этом усердствовал, поскольку осознавал свое бессилие. Судя по всему, остальные тоже это понимали, за исключением Гинденбурга, который, не будучи лично заинтересованным во власти, продолжал исправно озвучивать требования Людендорфа и поддерживать его начинания. При этом он относился к монарху с неизменным почтением и постоянно смягчал тон писем, адресованных Вильгельму, проекты которых, составленные в весьма агрессивных выражениях, представлялись ему генералами. Он продолжал считать себя преданным слугой кайзера[5]. Создавалось впечатление, что, следуя советам Людендорфа, он не осознавал того, что постоянно посягает на права и прерогативы монарха, тем самым подрывая положение последнего.

Величие Гинденбурга во всей полноте проявилось в час поражения Германии. 29 сентября 1918 года генералы потребовали немедленного заключения перемирия, как единственного средства предотвращения военной катастрофы. Правда, через несколько дней их уверенность в способности армии противостоять натиску противника снова окрепла, и они упрекнули правительство за принятие условий, выдвинутых президентом Вильсоном в ходе переговоров. 24 октября Верховное командование издало приказ, который должен был быть зачитан во всех войсках. В нем содержалось осуждение последнего послания Вильсона и заявлялось, что немедленная эвакуация всех оккупированных территорий «неприемлема для нас, солдат». Такой ответ, как было сказано далее, «может означать только одно – продолжение борьбы всеми имеющимися в нашем распоряжении силами. Если наши враги поймут, что не смогут прорваться сквозь немецкие позиции, несмотря на многочисленные жертвы, они заключат с нами мир, гарантирующий счастливое будущее Германии и ее народу». Имелось в виду, что этот приказ, выражая взгляды правительства, укрепит его позиции на мирных переговорах. Это был, вероятно, единственный приказ по армии, подписанный Гинденбургом до одобрения его Людендорфом. Какова бы ни была его цель, он фактически означал прекращение мирных переговоров. Приказ вызвал волну ярости в правительственных кругах и подвергся резкой критике в рейхстаге. И хотя на нем стояла подпись Гинденбурга, основное недовольство адресовалось Людендорфу. Только что назначенный канцлер, принц Макс Баденский, потребовал от императора увольнения Людендорфа, но настаивал, чтобы Гинденбург остался на посту, поскольку уход маршала вверг бы армию и нацию в отчаяние. На следующий день кайзер встретился с генералами и после резкого обмена мнениями с Людендорфом освободил последнего от должности. Гинденбург наблюдал за происходящим в молчании и не сказал ни слова в защиту своего многолетнего помощника. Он лишь подал прошение об отставке, мотивируя его нежеланием расставаться с проверенным сотрудником. Прошение было отвергнуто, и старый фельдмаршал подчинился решению кайзера.

Новость об уходе Людендорфа не вызвала волнений, поскольку Гинденбург остался на своем посту. Нация приветствовала это решение. Когда принцу Максу, совещавшемуся в это время со своими министрами, сказали об отставке Людендорфа, он первым делом спросил:

– А Гинденбург?

– Он остается.

– Слава богу!

Такова была реакция новоявленного канцлера и министров. В тот же день Густав Штреземан, лидер национал – либералов, написал своему товарищу по партии: «Надеюсь, ты согласишься со мной, если я попрошу тебя сделать все возможное, чтобы не допустить ухода Гинденбурга со своего поста. Ни при каких обстоятельствах мы не должны взять на себя ответственность перед историей за свержение Гинденбурга. Полагаю, нам легче было бы перенести отречение императора, чем уход Гинденбурга». Обзор прессы, выполненный военными, показал: все газеты, за исключением крайне левых, единодушны в том, что Гинденбург сослужит стране великую службу, оставаясь на своем посту. Даже социалистические газеты выразили радость по этому поводу, потому что, «будучи солдатом, он избегал вмешательств в политику, и можно ожидать, что будет проявлять такую же сдержанность в будущем». Также выражалось общее мнение, что, даже если фельдмаршал не одержит победу, его имя всегда будет почитаться нацией.

Гинденбург пережил поражение, не растеряв ни крупицы своей воинской славы. Этот факт представляется тем более удивительным, что он всегда неизменно подчеркивал, что ответственность за любую неудачу ложится целиком на него. К негодованию Людендорфа, он с готовностью возложил на себя и заслуги за победы армий на полях сражений, мотивируя это тем, что, являясь командиром Людендорфа, также несет бремя ответственности и за любое поражение. Но пока, перед лицом поражения, никто не упоминал об ответственности Гинденбурга, и его имидж нисколько не пострадал.

Хотя военное поражение не повлияло на популярность Гинденбурга, сыгранная им в ноябре 1918 года роль в отречении императора должна была в дальнейшем стать для него источником сильных переживаний.

В одном из посланий, которым президент Вильсон ответил на предложение немцев о перемирии и заключении мирного договора, он намекнул, что отречение императора могло бы обеспечить более благоприятные для Германии условия мира. Более того, Вильсон не оставил сомнений в том, что он не может быть полностью убежден в глубине немецких конституционных реформ, пока кайзер остается на престоле. У измученных войной народных масс постепенно сформировалось убеждение, что только высочайшая персона монарха оставалась препятствием к заключению перемирия. К концу октября 1918 года народ стал открыто требовать отречения монарха и прекращения военного противостояния.

Если Гинденбург и обращал внимание на эти требования, то попросту отбрасывал их, как фантастические и фривольные. В его мире преданного монархиста не было места подобным мыслям. Такого рода требования могли быть только махинациями презренных радикальных заговорщиков, а значит, были чем – то нереальным и недостойным внимания. Вопрос об отречении лишился ореола нереальности, когда 30 октября Вильгельм неожиданно появился в штабе Верховного командования, расположившемся на бельгийском курорте Спа, объяснив, что в период кризиса хочет быть со своей армией. Он покинул Берлин по требованию супруги и весьма немногочисленных приближенных, которые опасались, что император не устоит перед натиском народных масс, призывающих его отречься от престола. Императрице всегда очень нравился Гинденбург, который обращался к ней со своей обычной немногословной простотой, и она не сомневалась, что фельдмаршал защитит ее супруга от пагубного влияния и отговорит от отречения.

Надежда на то, что в штабе проблему отречения можно будет игнорировать, оказалась тщетной. К этому времени принц Макс был убежден, что отречение Вильгельма является первоочередной необходимостью. Чтобы спасти монархию, и кайзер, и кронпринц должны немедленно отказаться от трона. Макс Баденский отправил в Спа посланника, чтобы тот ознакомил Вильгельма с положением в стране, требовавшей его отречения. Но при поддержке Гинденбурга и Гренера, занявшего место Людендорфа, кайзер отмел все разговоры об отречении. Однако во время своего краткого пребывания в Берлине 5–6 ноября Гренер убедился, что отречения Вильгельма избежать не удастся[6]. На военно – морской базе в Киле начался мятеж, со всех концов страны поступали тревожные сообщения об отказе солдат подчиняться. К вечеру 8 ноября Гренер сумел убедить Гинденбурга, что армия больше не стоит за императора. К этому времени большинство военных гарнизонов рейха перешли на сторону революционеров, дезертирство в Льеже и Намюре стало повальным, снабжение практически прекратилось. Умеренные социалисты, желавшие сохранить монархию, если и император и кронпринц откажутся от своих прав, начали проявлять нетерпение, так и не дождавшись реакции со стороны кайзера. Их лидеры заявили, что не могут больше сдерживать своих людей. Основные силы партии были готовы объединиться с более радикальными независимыми социалистами, чтобы вместе сбросить монархию. Еще существовал слабый шанс спасти монархию, если отречение Вильгельма последует немедленно, но генералы никак не могли решиться поведать монарху о всей тяжести разразившегося кризиса.

Рано утром 9 ноября в кабинете Гинденбурга появился другой эмиссар канцлера – адмирал фон Гинце. Он доставил последние новости из столицы. Все указывало на то, что, если император немедленно не отречется от престола, грянет революция, которая сметет и его, и монархию. Гинце убедил Гинденбурга немедленно проинформировать кайзера о безнадежности положения. С тяжелым сердцем фельдмаршал отправился к императору, по пути к нему присоединился Гренер, и они предстали перед монархом вдвоем.

Гинденбург начал с просьбы позволить ему уйти в отставку. Он пожаловался, что находит невыносимой необходимость признаться своему повелителю, что больше не может выполнять его волю. Вильгельм не сказал ничего и повернулся к Гренеру. Генерал мог только подтвердить сказанное Гинденбургом. Член императорской свиты генерал – полковник фон Плессен резко возразил, его поддержал начальник штаба кронпринца граф фон дер Шуленбург, высказав уверенность, что атака на отдельные восставшие гарнизоны быстро восстановит в стране порядок. Надежные войска, после короткого отдыха, снова охотно выступят под знаменами его императорского величества[7]. Гинденбург и Гренер продолжали уверять, что Шуленбург жестоко ошибается, и после некоторого колебания Вильгельм с ними согласился.

Суждение Гренера было подтверждено докладом, который его помощник полковник Хейе представил тем же утром, о беседах, проведенных им с группой командиров на передовой, о моральном духе войск. Люди устали и мечтают о мире, они не желают воевать, и император не сможет повести их против революционеров. «Все, чего они хотят, – это перемирие, и чем раньше, тем лучше. Войска вернутся, соблюдая порядок, под командованием своих генералов, если прекратятся сражения». Из всего сказанного кайзеру в то утро следовало только одно: если монарх не может рассчитывать на поддержку своей армии, то он находится перед лицом революции и не должен оставаться на троне. Гренер был единственным из всех присутствующих, готовым прийти к неизбежному выводу, но он вовсе не стремился произнести его вслух. Уроженец Вюртемберга, он чувствовал, что должен предоставить прусским генералам право самим внушить монарху необходимость этого неприятного шага. Гинденбург, с другой стороны, все еще отвергал мысль об отречении, считая, что ни канцлер, ни рейхстаг не имеют права выдвигать такие требования. Но даже он, при всем своем желании, не мог закрывать глаза на тяжесть кризиса. Гинденбург признал, но так, что кайзер его не слышал, что, если армия больше не может обеспечить безопасность императора, возможно, ему следует поискать временное убежище где – нибудь за пределами страны. Лично ему наиболее приемлемым местом казалась Голландия. Во – первых, она очень близко, а во – вторых, сама является монархией, а значит, императора там примут с большей сердечностью. Он считал, что кайзер должен пребывать в этой стране временно, до тех пор пока не будет ликвидирована угроза его жизни в Германии.

Если армейская верхушка не желала взглянуть правде в глаза, то правительство не могло себе этого позволить. Утром 9 ноября канцлер вновь отправил гонцов к кайзеру, моля его отречься от престола, причем немедленно – только так можно было спасти монархию. Один из эмиссаров в какой – то момент даже почувствовал, что Вильгельм готов сдаться, но совершенно неожиданно граф Шуленбург предложил, чтобы монарх отрекся только от престола германского императора, но остался королем Пруссии. Тогда он станет объединяющим символом для прусских вооруженных сил и предотвратит их распад.

А тем временем требования немедленного отречения, поступавшие из Берлина, становились все более настоятельными. Если иметь целью сохранение монархии, втолковывал Вильгельму принц Макс, следует действовать без промедления. Столица охвачена волнениями, радикальные элементы в любой момент могут провозгласить республику – счет уже идет на минуты, а не на часы. Перед лицом столь серьезной угрозы Вильгельм ухватился за предложение Шуленбурга и объявил о готовности отказаться от императорского трона, оставшись королем Пруссии. Гинденбург и номинально, и фактически становился Верховным главнокомандующим военными силами Германии. Никто, кроме Гренера, не подвергал этот план сомнению, хотя он был абсолютно нереальным и в политическом, и в конституционном отношении[8]. Канцлера проинформировали, что составляется проект заявления об отречении, который вскоре будет ему передан. Это сообщение в Берлине было понято неправильно, что было неизбежно, так как о частичном отречении ранее речь не шла. Принц Макс обоснованно предположил, что монарх отказывается и от императорской, и от королевской короны, и, опасаясь, что события в Берлине полностью выйдут из – под контроля, поспешно выпустил коммюнике об отречении Вильгельма от трона германского императора и короля Пруссии. Под свою ответственность он добавил и заявление о том, что кронпринц тоже отказался от своих наследственных прав на оба трона. Новости распространились слишком быстро, спасти монархию уже было невозможно. Менее чем через час лидер социалистов Филипп Шейдеман провозгласил создание демократической республики. Тем самым он предотвратил установление левыми экстремистами советской диктатуры.

А Гинденбург и Гренер тем временем вернулись в свои кабинеты. Услышав заявления канцлера и Шейдемана, они поспешно встретились с советниками императора. Они не имели возможности защитить права Вильгельма силой оружия, поэтому было решено, что монарх ограничится формальным протестом против беззаконных процедур. Чтобы избежать дальнейшей путаницы, было предложено протест пока не публиковать, а лишь поместить в безопасное место. В действительности такое решение означало принятие всего происшедшего. Вопрос, куда отправиться императору, встал во всей остроте. Гинденбург снова указал на предпочтительность Голландии, и присутствующие с ним согласились. Адмирал Хинце получил указание уладить необходимые формальности с голландскими властями.

Около четырех часов пополудни состоялось еще одно совещание на вилле императора. Вильгельм яростно протестовал против самовольных действий канцлера и выразил желание остаться с армией. Гинденбург подвел итог дня и при поддержке всех присутствующих предложил кайзеру рассмотреть вопрос о поиске убежища в Голландии ввиду ненадежности армии. Император передал маршалу Верховное командование всеми вооруженными силами Германии, но воздержался от окончательного решения об отъезде из страны. Однако он уполномочил Хинце сделать все необходимые приготовления к отъезду и, из соображений безопасности, остался на ночь в своем поезде.

Вскоре после окончания совещания поступила информация о революционном мятеже в Спа. Помощники Вильгельма потребовали, чтобы монарх, ради своей безопасности, немедленно отбыл в Голландию. Они не посоветовались с Гинденбургом, но утверждали, и, несомненно, в это верили, что выражают его желание. Вильгельм согласился, потом передумал и решил отложить отъезд до утра. Позже, вечером, Хинце стал требовать, чтобы Вильгельм все же покинул Спа. Хинце тоже не посоветовался с Гинденбургом, но не сомневался, что маршал разделяет его озабоченность стремительно ухудшающейся обстановкой. Вильгельм был поставлен в известность о том, что ситуация выходит из – под контроля, восставшие подразделения движутся на Спа. Тот факт, что Хинце говорил от имени Гинденбурга, оказался для императора решающим. Об этом он той же ночью написал кронпринцу. Он назначил отъезд на пять часов утра, и в назначенный час императорский поезд тронулся к границе.

Гинденбург об этом почти ничего не знал. Вечером 9 ноября ему сказали, что монарх решил уезжать немедленно, и на вопрос, может ли он проститься со своим сувереном, получил ответ, что визит в такое время был бы несвоевременным. Гинденбург даже не предполагал, что император отложил отъезд. Поздно вечером поступила информация об изменении планов кайзера. В это время Гинденбург уже спал. Его помощники, очевидно, полагали, что маршал одобрит все принятые решения, и не стали его беспокоить. Когда на следующий день Гинденбург узнал об отъезде Вильгельма, тот уже находился на границе. Гинденбург принял новость спокойно, не подозревая, что она будет преследовать его всю жизнь.

С отъездом императора Гинденбург стал и номинально, и фактически главнокомандующим вооруженными силами страны. В условиях воцарившегося распада и неразберихи именно его авторитет сохранил в целости офицерский корпус. Главный вклад армии в выживание республики заключался в ассоциации с новым государством имени Гинденбурга.

Между тем именно этот факт поставил перед Гренером весьма деликатную проблему. Генерал был преисполнен решимости любой ценой сохранить главное достояние, оставшееся у Верховного командования и Германии, – личность и авторитет Гинденбурга. Позднее Гренер откровенно признал, что понимал ограниченность маршала, но был убежден, что нации более чем когда – либо необходим авторитет этого почти легендарного представителя старых прусских традиций. Положение Гинденбурга необходимо было сохранить и для выполнения будущих миссий. Если его не коснутся существующие неприятности, возможно, в один прекрасный день он станет проводником нации к будущей сильной Германии. Поэтому было очень важно, чтобы его имя осталось незапятнанным слишком тесной ассоциацией с новой республиканской властью.

По этой причине Гренер взялся за ведение всех переговоров с новым правительством, оставив Гинденбурга на заднем плане. По этой же причине Гренер предложил осуществлять руководство возвращением войск из штаба армии, а не из Берлина. Нельзя было исключить опасность того, что, вернувшись в столицу, маршал окажется вовлеченным в политические беспорядки, которыми были так богаты те тревожные дни. Гренер также всячески старался отделить имя Гинденбурга и Верховное командование армии вообще от перемирия, подписанного 11 ноября 1918 года в Компьене, недалеко от Парижа, в ставшем хорошо известным вагоне специального поезда маршала Фоша. Глава немецкой делегации, прибывшей для заключения перемирия, Эрцбергер получил указание принять тяжелые условия, поскольку дальнейшее сопротивление представлялось невозможным. Вопреки всем ожиданиям, он сумел добиться смягчения отдельных условий, и по возвращении делегации в Спа и Гинденбург, и Гренер с благодарностью признали, что Эрцбергер сослужит отечеству отличную службу. Однако то, что было сказано в тиши кабинетов, не предназначалось для широкой общественности. Гренер хранил молчание, чтобы не взваливать на маршала и Верховное командование ответственность за решение, которому предназначено было стать чрезвычайно непопулярным. Гинденбург, без сомнения, был движим теми же мотивами, но многие его приближенные чувствовали, что он не хочет выступать за Эрцбергера, человека, не принятого консервативными националистическими группировками, к которым был близок маршал.

Чтобы особое положение и миссия Гинденбурга не подвергались сомнению, Гренер решил издать приказ, определяющий исключительный статус маршала, и в том же духе потребовал полной независимости армии от правительства и Учредительного собрания, выборы которого предстояли в ближайшем будущем.

«Фельдмаршал фон Гинденбург, – было сказано в приказе, – считает своим долгом как можно дольше охранять существование Верховного командования вооруженных сил, поддерживая его всей силой своего личного авторитета. Существование Верховного командования является жизненно необходимым, поскольку военное министерство в Берлине показало свою неспособность, под давлением обстоятельств, осуществить меры, необходимые для реорганизации армии. Являясь органом, вне правительства и Учредительного собрания, Верховное командование находится в более благоприятном положении для оказания влияния, в случае необходимости в процессе дебатов Учредительного собрания, в первую очередь на правительство. Необходимость защитить имя и достоинство фельдмаршала, являющееся символом единства нации, тем более велика, что в настоящий момент невозможно предвидеть, какие новые разрушительные элементы попытаются воздействовать на армию и народ».

Чтобы удержать Гинденбурга вне политики, Гренер разоблачал также старания всех антиреспубликанских группировок объявить маршала своим человеком. Немецкой национальной рабочей партией было сделано две попытки убедить маршала выступить в качестве ее кандидата на предстоящих выборах в Учредительное собрание. Гинденбург отказался, мотивируя свое решение тем, что, являясь главой армии, он не должен входить в какую – либо партию (но, вероятнее всего, он отклонил бы это предложение, даже будучи частным лицом). Гренер старался исключить подобные попытки в будущем, поэтому в приказе было сказано: «Имя фельдмаршала не должно использоваться в пропагандистских целях ни одной партией. Если бы маршал оказался втянутым в партийную борьбу, он неизбежно оказался бы более близким какой – то одной части нации и чуждым другой. Такого положения следует избежать. После печального исхода войны, повлиявшего на всю нацию, фельдмаршал, находясь на службе отечества, имеет моральное и историческое предназначение служить всей нации в целом, а не одной ее части».

Гренер старался удалить Гинденбурга с политической арены, но при всем своем желании он не имел возможности полностью изолировать армию от политики. Одной из его первых мер после отъезда императора стало признание мощи революционных сил путем придания им официального статуса в армии. Умело контролируемые им и правительством солдатские советы, возникавшие во всех воинских подразделениях по образцу российских советов, были значительно умереннее в требованиях, чем рабочие и солдатские советы в городах и населенных пунктах Германии. Поэтому дисциплину в войсках удавалось поддерживать без особых проблем.

Мирясь с существованием солдатских советов, Гренер неизбежно обзавелся врагами. Благодаря его опыту, осторожности и благоразумию нападки критиков были направлены только на него, обходя стороной Гинденбурга. Желая во что бы то ни стало сохранить незапятнанным имя маршала – символ мощи и единства нации, – он с готовностью мирился с этими нападками. Гинденбург же, со своей стороны, не так уж был готов стать на защиту Гренера. Он оказывал ему некоторую поддержку в личных письмах и беседах, в одной из которых сообщал, что его собственный опыт общения с солдатскими советами в армейских штабах оказался крайне неблагоприятным, но даже много лет спустя он не пожелал защитить действия Гренера публично.

В начале ноября Гинденбург и Гренер уехали из Спа, чтобы создать свой штаб на немецкой земле. Они намеревались отправиться в Хомбург, курортное место у подножия гор Таунус, расположенный недалеко от Франкфурта – на – Майне, где находился один из императорских штабов во время войны. Планы пришлось изменить, когда хомбургские рабочие и солдатские советы выдвинули требование, чтобы все члены Верховного командования, кроме Гинденбурга, которого даже они не осмеливались тревожить, сняли эполеты и сдали оружие. Совет Касселя – крупного промышленного центра – оказался более гостеприимным и с готовностью принял маршала и его штаб. Чтобы воздать ему должные почести и доставить удовольствие, к прибытию военных в город улицы были украшены традиционными прусскими черно – белыми цветами, а члены совета надели черно – белые нарукавные повязки вместо обычных красных. Прокламация, выпущенная председателем совета Альбертом Гржезински, лидером социал – демократов, впоследствии прусским министром внутренних дел, предлагала населению выказать Гинденбургу максимум уважения. «Гинденбург принадлежит немецкому народу и немецкой армии. Он привел свою армию к славным победам и не покинул своих людей в час кризиса. Еще никогда он не был ближе к нам в величии его исполненной сознанием долга службы, чем сегодня. Он под нашей защитой. Мы знаем, что и военные, и гражданское население Касселя уважают и восхищаются этим человеком. Среди нас он в полной безопасности. Фельдмаршал носит оружие, как и все сопровождающие его офицеры».

Вероятно, самый любопытный аспект прокламации заключается в параллели, проведенной между Гинденбургом и императором, который покинул свой народ. Возможно, таким образом совет хотел произвести впечатление на твердолобых монархистов, но удалось ли им это, представляется сомнительным. Тем не менее это заявление помогло тем, кто, как Гренер, желал сфокусировать все надежды страны на Гинденбурге. И в штаб потекла полноводная река посетителей. Все желали отдать дань уважения и восхищения Гинденбургу. Маршал принимал всех, удовлетворенный тем, что его имидж не пострадал в результате военной катастрофы. Он с готовностью позволил сделать из себя символ национального единства. И все же, позволяя своим сторонникам превозносить себя, он одновременно настаивал на том, что в его отношении к монарху ничего не изменилось: он был и остался преданным слугой его императорского величества. Маршал отказался устроить штаб в Вильгельмсхоэ, расположенном за пределами Касселя, заявив, что замок принадлежит кайзеру и он не может использовать его без высочайшего позволения. Только по его настоянию штаб разместился в находящемся неподалеку неудобном и неотапливаемом отеле.

Там, в самом сердце Гессенского Бергланда, вдали от волнений, выпавших на его долю в Спа, Гинденбург обрел покой. Вместе с преданным Гренером, успевавшим все, Гинденбург выполнял необременительные обязанности, оставлявшие достаточно времени для длительных прогулок по живописным окрестностям императорского замка. После физического и умственного напряжения, не покидавшего его на протяжении последних двух месяцев, старый маршал наконец сумел расслабиться.

Правда, иногда Гренеру все же требовалась помощь Гинденбурга. Одной из самых важных задач, стоявших перед армией, стало обеспечить контроль над Берлином со стороны умеренных социалистов большинства. Однако берлинские солдатские и рабочие советы настаивали, чтобы войска вошли в столицу без оружия. Эберт, желавший избежать столкновения между армией и советами, медлил. Но Гренер не мог ждать. Если его войскам предстояло восстановить в столице порядок, это следовало делать очень быстро, промедление было смерти подобно. Немедленные действия представлялись настолько важными, что он попросил Гинденбурга временно отказаться от его обычной позиции стороннего наблюдателя и лично обратиться к Эберту. Маршал согласился.

Проект письма, которое Гинденбург направил Эберту, был составлен Гренером с величайшей тщательностью и осторожностью. Учитывая антиреспубликанский настрой офицерского корпуса, найти верный тон этого документа оказалось большой проблемой.

Необходимо было получить согласие Эберта на ввод в Берлин полностью вооруженных дивизий, но одновременно текст письма должен быть составлен в таких выражениях, чтобы обезопасить маршала от возможных обвинений в заискивании перед лидером социалистов. Гренер справился с обеими задачами с обычной ловкостью. Вначале Гинденбург с явной снисходительностью мотивировал свое обращение к Эберту следующим образом: «Мне сказали, что вы тоже, будучи лояльным немцем, любите отечество превыше всего и готовы забыть все личные желания, как это сделал я, чтобы справиться с кризисной ситуацией. Поэтому я объединяю свои силы с вашими, чтобы спасти наш народ от угрожающей ему катастрофы». Офицерский корпус, следовало далее, предоставил себя в распоряжение нового правительства, чтобы надзирать за упорядоченным выводом и демобилизацией войск, но за свою преданную службу получил не благодарность и признание, а беспокойство и оскорбления. Декрет, которым правительство предоставило солдатским советам чисто совещательную роль, игнорируется. «Совершенно очевидно, что мы можем изменить эту обстановку, только если в распоряжении правительства будет некий орган принуждения, способный обеспечить выполнение указов. В создавшихся обстоятельствах эта задача по силам только армии – армии, основанной на твердой дисциплине». Поэтому правительству необходимо подтвердить новым декретом, что все командные функции остаются исключительно у военных властей. Солдатские советы должны быть распущены, хотя они могут назначить своих представителей для осуществления связи между офицерами и солдатами и выполнения информационных функций. Кроме того, необходимо принять меры, обеспечивающие офицерам должное уважение на службе и вне ее.

Выходя за рамки чисто военной сферы, Гинденбург (и Гренер) также призывал к созыву Национального собрания уже в декабре. Гренер ранее уже пытался добиться отзыва депутатов рейхстага в надежде, что его буржуазные элементы могут быть мобилизованы на сдерживание распространения влияния социалистов. Он потерпел неудачу, но теперь надеялся повернуть социалистическую волну вспять с помощью Национального собрания. Письмо Гинденбурга заканчивалось в том же снисходительном тоне, в каком и начиналось:

«<Судьба немецкого народа в ваших руках. От вашего решения зависит, вернет ли Германия себе былое величие. Я готов, а вместе со мной и вся армия, оказать вам неограниченную помощь. Мы все знаем, что после прискорбного окончания войны рейх должен быть построен на новом фундаменте и в новых формах. Мы стремимся не позволить задержать возрождение государства на поколение или даже больше, что непременно произойдет, если разрешить слепоте и глупости уничтожить все основы нашей социальной и экономической жизни.

Я знаю, что радикалы нападают на меня, голословно утверждая, что я вмешиваюсь в политику. Но я сердцем чувствую, что должен поднять в разговоре с вами эти вопросы. Желаю вам силы и уверенности в дальнейших действиях».

Ответ Эберта был весьма уклончив, когда же Гренер пригрозил, что будет действовать по своему усмотрению, было получено разрешение на ввод войск в столицу при полном вооружении. Однако сразу же возникли трудности. Через несколько дней после входа войск в Берлин там собрался Первый национальный съезд рабочих и солдатских советов. Основная часть делегатов принадлежала к умеренным социалистам большинства, независимые социалисты контролировали не более двадцати процентов голосов, а спартаковцев представляла лишь жалкая кучка делегатов. Не обошлось без бурных выступлений, но большинство делегатов, желая восстановить нормальные условия существования и законность, приняли решение провести выборы в Национальное Учредительное собрание в течение месяца. Избранный центральный совет был уполномочен осуществлять надзор за политикой правительства, не вмешиваясь при этом в ее осуществление.

Съезд проявил умеренность в политических вопросах, зато оппозиция взяла свое, когда дело дошло до вопросов военных. Прорвалась застарелая ненависть солдат к офицерскому корпусу, ожила горькая память об оскорблениях, унижениях, плохом обращении. Оппоненты в политических вопросах оказались едиными в общем недоверии к касте военных. Ораторы один за другим выражали свое недовольство сотрудничеством правительства с Верховным командованием. Это было отражением небезосновательного опасения того, что такое сотрудничество приведет к подавлению нового демократического государства силами военных. Съезд принял резолюцию, призывающую сместить Верховное командование. После этого была принята программа, состоявшая из восьми пунктов, направленная на охрану завоеваний новой республики. Правительство, оставаясь под надзором центрального совета, должно было взять на себя командование армией и военно – морским флотом; авторитет солдатских советов должны были признать все без исключения офицеры и солдаты, «чтобы обеспечить достижение целей социалистической революции». Упразднялись все знаки различия; солдатам, не занятым исполнением служебных обязанностей, запрещалось носить оружие. В заключение указывалось, что армию следует как можно быстрее заменить народной милицией. Эберт, оставшийся в очевидном меньшинстве, беспомощно наблюдал, как депутаты разрушают его ценное соглашение с Гренером.

Реакция Верховного командования была скорой и жесткой. Эберт был уведомлен, что ни Гинденбург, ни Гренер не признают резолюции съезда и намерены сражаться «<до последнего патрона». Если правительство отождествляет себя с политикой съезда, генералы немедленно подают в отставку. Гинденбург также уведомил все военные подразделения, что он не признает принятую съездом программу. Гарантируя длительную поддержку правительству Эберта, он требовал оградить военное командование от вмешательства советов. Вскоре после этого Гренер и один из его помощников, майор Курт фон Шлейхер, встретились с правительством и представителями советов. Угроза Гинденбурга уйти в отставку возымела действие. Гренер получил заверения в том, что резолюции не будут выполнены, и программа съезда была тихо положена под сукно.

Гренеру удалось добиться решающего успеха. Именно благодаря ему начался упадок советов и укрепление особого статуса армии. Но в тот момент победа казалась не слишком значимой. Спустя четыре дня после встречи с республиканскими лидерами Гренер, по просьбе Эберта, приказал войскам очистить Берлин от радикальных элементов, терроризирующих столицу. Попытка с позором провалилась. Из десяти дивизий, введенных в Берлин 11 декабря, основная масса «растаяла», 24 декабря командование сумело собрать лишь 800 человек для выполнения этой важнейшей задачи. После незначительного начального успеха они оказались в окружении враждебно настроенной толпы, оперативно собранной независимыми и спартаковцами. Полностью деморализованные солдаты сдались. Многие перешли на сторону оппозиции, а остальные побросали оружие и разбежались. Таким образом, в первой схватке с противоборствующими силами армия потерпела унизительное поражение.

К счастью и для военных, и для правительства, победители оказались не готовы развить успех. Раздираемые междоусобными противоречиями, они упустили момент, когда могли бы без особого труда захватить власть. Их пассивность помогла правительству и армии оправиться от неожиданного и столь досадного провала. Через несколько дней независимые сделали еще один шаг назад, выйдя из правительства в порядке протеста против решения Эберта привлечь армию к подавлению деятельности радикальных экстремистов. Социалисты большинства теперь полностью контролировали правительство, заполнив все вакансии своими единомышленниками.

Среди новых членов был Густав Носке, проверенный временем военный эксперт социалистов. Поставленный во главе национальной обороны, он был убежден, что для прекращения распространяющегося хаоса необходимы решительные меры, и был готов их применить. Именно он, а не Гинденбург и Гренер, в следующие недели спас правительство и нацию от сотрясающих страну беспорядков. Это ему удалось с помощью только что организованных добровольческих групп, входящих в так называемый фрайкор, свободный корпус, которые предоставили себя в его распоряжение и которые он вооружил и расширил.

Такое положение вполне устраивало Гренера. Он не хотел втягивать Верховное командование во внутренние конфликты, имея целью «сохранить его для решения более важных задач в будущем», и потому приветствовал назначение Носке, который горел желанием взвалить на себя весь груз ответственности. «Все меры, – вспоминал спустя двадцать лет Гренер, – проводились после консультаций с Верховным командованием. Но именно Носке, вскоре ставший министром рейхсвера, осуществлял общее руководство и нес ответственность перед правительством и народом».

Носке знал свое дело, и к середине января 1919 года его силы восстановили правительственный контроль в столице. После этого левые радикалы были довольно быстро устранены отовсюду, где они успели обосноваться или пытались это сделать. Отряды действовали жестко и далеко не всегда дозволенными методами, встречая лишь слабое противодействие. В Рурской области их грубость вызвала всеобщее ожесточение. К маю 1919 года сила левых радикалов была сломлена, но ценой массового кровопролития и углубления социальных противоречий.

Учитывая, что Носке активно восстанавливал порядок внутри страны, Верховное командование получило возможность посвятить себя задаче столь же важной, но, в плане внутренней ситуации, менее взрывоопасной – обороне восточных границ Германии от притязаний Польши. В конце 1918 года Гинденбург издал обращение, в котором настаивал на организации добровольческого корпуса для защиты восточных территорий. Он сделал это вопреки действиям правительства, пытавшегося прийти к мирному урегулированию с поляками. Гинденбург чувствовал свою личную ответственность за эту проблему, поскольку центром борьбы стал его родной город Позен, где поляки поднялись против немцев. Большое число волонтеров откликнулось на призыв Гинденбурга, но они прибыли слишком поздно, чтобы спасти Позен. Польское восстание стремительно распространялось, и вскоре вся провинция оказалась под контролем Польши.

Верховное командование, нисколько не смутившись, перешло к составлению планов повторного захвата потерянных территорий. К этому времени вывод войск из Франции и Бельгии был уже завершен. Поскольку не было никакой необходимости оставаться в Западной Германии, Гинденбург и Гренер перевели свой штаб в Кольберг – морской курорт на балтийском побережье, чтобы быть ближе к месту проведения новых операций. Гинденбург прибыл в Кольберг 14 февраля и уже на следующий день издал еще одно обращение, призывавшее к введению дополнительных воинских подразделений в Восточную Пруссию и Силезию. Но он снова потерпел неудачу, пытаясь вернуть Позен. Поляки обратились за помощью к союзникам, и 16 февраля, то есть через два дня после переезда Гинденбурга в Кольберг, маршал Фош предъявил немецкому правительству ультиматум, требуя немедленного прекращения всех военных операций против Позена. У правительства не было выбора, пришлось подчиниться требованию Фоша, тем более что Верховное командование не могло пойти на риск возобновления военного противостояния. Теперь ему оставалось только организовывать защиту восточных территорий, пока остававшихся у немцев. Гренер занялся этим со своим обычным рвением, показав немалые организационные способности. Он также не обделял своим вниманием операции немецкого фрайкора в Прибалтике. Под предлогом вытеснения русских эти силы рассчитывали захватить земли для поселения. Но Гренер довольно скоро лишился иллюзий относительно этого сомнительного предприятия и начал, не слишком, впрочем, усердствуя, обдумывать способы выхода из игры с минимальными потерями.

Беспокойной зимой 1918/19 года личная жизнь Гинденбурга текла тихо и размеренно, по крайней мере внешне. По утрам он занимался ежедневными текущими делами, совещался с Гренером, принимал посетителей, работал с корреспонденцией, подписывал официальные документы. Но под маской внешней безмятежности Гинденбург боролся с собственными проблемами, которые казались ему ничуть не менее тяжелыми, чем проблемы страны. Решение остаться в армии далось ему нелегко, но он чувствовал себя связанным императорскими приказами. Когда же 28 ноября 1918 года император формально отрекся от престола, Гинденбург потребовал от официальных лиц и солдат безусловной помощи новому режиму в его попытках защитить немецкий народ «от угрожающих ему опасностей анархии, голода и иностранного господства». Таким образом, пойдя на сотрудничество с Эбертом, он все еще выполнял приказ своего суверена. Многие из его коллег – генералов проигнорировали пожелания бывшего монарха и оставили действительную службу, довольно скоро превратившись в открытых врагов ненавидимой ими республики, которой Гинденбург продолжал служить. Он понимал, что они нашли легкий выход из положения, в то время как он выполнял свой долг. И старому маршалу было больно видеть, как те, кто был близок ему по духу, профессии и социальному положению, смотрели на него с подозрением и недоверием.

Неловкость возросла, когда ведущая монархистская газета «Кройццайтунг» в январе 1919 года атаковала Гренера, обвинив его в революционных симпатиях и оппортунизме. Гинденбург чувствовал, что подобные обвинения в той же степени относятся к нему, как и к его надежному помощнику. Спустя несколько дней граф Куно Вестарп, бывший лидер консерваторов в рейхстаге, поднял вопрос о том, проявило ли Верховное командование достаточную энергию, защищая армию и офицерский корпус от революционного влияния. Гинденбург отверг обвинения Вестарпа, подчеркнув, что он остался на своем посту только по приказу «его величества, моего короля и хозяина». Он добавил, что пошел на это ценой большой личной жертвы, и с гордостью зачитал телеграмму, присланную ему монархом несколькими днями ранее: «Да благословит вас Бог, мой дорогой фельдмаршал, за вашу неустанную преданную работу на благо нашей немецкой родины». Это признание, заявил Гинденбург, является для него лучшей наградой, и прибавил, что, хотя он считает себя правым, оставшись на посту, он может покинуть его в любой момент, как только найдется кто – то, готовый «взять на себя ответственность перед историей и королем». Но даже одобрение кайзера не могло полностью ликвидировать сомнения Гинденбурга относительно роли, которую он играл. Спустя много лет он назовет зиму и весну 1918–1919 года периодом своего «мученичества» и всегда будет стараться объяснить, что остался во главе армии только «по приказу его величества и из любви к родине».

Еще две проблемы тревожили маршала. С того октябрьского дня, когда разошлись пути его и Людендорфа, их отношения оставались натянутыми. Людендорфа привела в негодование неспособность Гинденбурга защитить его на последнем совещании у кайзера. Его возмущение еще более усилилось, когда маршал еще раз, уже в ноябре, не пожелал защитить его от нападок в прессе за ту роль, которую он сыграл во время переговоров, предшествовавших мирным. В середине ноября 1918 года генерал Людендорф, опасаясь за свою жизнь, покинул Германию и провел три месяца в Швеции. В период этой добровольной ссылки он начал писать военные мемуары, в которых дал волю своему гневу. Друзья с большим трудом уговорили его убрать из текста упоминания о замедленном мышлении Гинденбурга и отсутствии у него чутья. В феврале 1919 года Людендорф снова стал объектом публичных нападок: во время дебатов в Национальном собрании Шейдеман, ставший министром – президентом нового правительства рейха, обвинил его в нечестной игре. Гинденбург направил Шейдеману письмо, в котором выразил протест против голословных обвинений в адрес своего преданного сторонника. Он назвал Людендорфа «ревностным патриотом, который, что бы ни делал, всегда принимал близко к сердцу интересы нации», и указал, что разделяет ответственность за его действия. Шейдеман повторил выдвинутые им против Людендорфа обвинения на следующих дебатах, но в личном послании заверил маршала в своем глубочайшем уважении и выразил сожаление по поводу того, что Гинденбург счел критику Людендорфа направленной в его адрес. Когда же помощник Людендорфа обратился к Гинденбургу с просьбой опровергнуть обвинения публично, маршал заколебался. Он заявил, что момент крайне неудачен для подобных публичных выступлений, хотя и позволил опубликовать свою переписку с Шейдеманом. Он мотивировал свою сдержанность тем, что должен поддерживать создаваемый для него Гренером имидж человека, стоящего вне партий.

Через несколько недель было организовано примирение между старыми соратниками. Людендорф считал, что первый шаг должен сделать Гинденбург, и предложил, что послание по поводу предстоящего дня рождения было бы приемлемым жестом. Желая урегулировать проблему, Гинденбург написал генералу письмо, в котором просил забыть о возникшем между ними «(непонимании». Людендорф принял протянутую ему руку. Во второй половине 1919 года, оставив действительную службу, Гинденбург опубликовал короткое заявление, в котором брал на себя всю полноту ответственности за решения Верховного командования. «Генерал Людендорф всегда действовал в полном согласии со мной». А памятуя об особом положении, которое он занимал в сердцах своих соотечественников, он добавил предупреждение, которое, впрочем, вряд ли успокоило Людендорфа: «Любые нападки на генерала Людендорфа есть нападки на меня».

Разногласия с Людендорфом были урегулированы сравнительно легко, а вот проблема взаимоотношений с бывшим императором столь легкому решению не поддавалась. Из своей голландской ссылки Вильгельм внимательно следил за публичными дебатами, развернувшимися вокруг его роли в судьбоносный день 9 ноября и мотивов, заставивших его искать убежище в Голландии. Он не мог не заметить, что быстрее всего распространяется мнение о том, что император трусливо бросил армию и страну в час кризиса. Это его искренне тревожило, причем не только потому, что он считал подобное утверждение неправдой и оскорблением. Он понимал, что, если оно не изменится, причем немедленно, путь обратно на трон будет для него закрыт навсегда. Посему Вильгельм считал чрезвычайно важным, чтобы все те, кто советовал ему уехать в Голландию, открыто заявили об этом. Ему особенно хотелось, чтобы Гинденбург публично признался, как настоятельно советовал императору незамедлительно покинуть страну. Учитывая высочайший престиж маршала, такое заявление имело бы особый вес и могло бы реабилитировать ссыльного кайзера. Вильгельма чрезвычайно возмущало молчание Гинденбурга. Если кто – нибудь и потрудился разъяснить кайзеру причины такого поведения маршала, он вряд ли сумел бы должным образом их оценить. Вероятнее всего, в его поведении присутствовал и элемент зависти к Гинденбургу. Он, безусловно, слышал о непрекращающемся потоке делегаций, совершавших паломничество в штаб маршала. Поэтому Вильгельм вполне мог видеть в Гинденбурге опасного соперника, популярность которого следовало срочно ограничить.

В середине марта Гинденбург, очевидно, в ответ на просьбы императора, отказался от позиции умолчания, которую до сих пор занимал. Он опубликовал заявление, в котором, «чтобы предотвратить возможные недоразумения», разъяснял, «почему кайзер уехал в Голландию». Он в нескольких словах обрисовал политическую и военную ситуацию, каковой она представлялась 9 ноября, и указал, почему кайзер не мог вернуться в Германию или искать смерти на полях сражений. Далее в заявлении было сказано: «В конце концов кайзер покинул страну. Он избрал этот путь в соответствии с рекомендациями своих советников после долгих и мучительных раздумий, в надежде таким образом сослужить своей стране хорошую службу, избавить Германию от дальнейших потерь, трудностей и лишений, вернув ей мир, спокойствие и порядок. То, что император ошибся в своих надеждах, не является виной его величества».

Документ, совершенно очевидно, преуменьшал роль советников кайзера, но тот факт, что в нем ничего не было сказано о поведении самого Гинденбурга в те судьбоносные часы, явился для бывшего монарха самым большим разочарованием. Он также не удовлетворил тех, кто, как, например, граф Шуленбург, 9 ноября занимал другую позицию – сразу после того судьбоносного дня Шуленбург составил меморандум, в котором утверждал, что Гинденбург и Гренер с самого раннего утра настойчиво требовали отречения императора, вопреки его, Шуленбурга, мнению, которое было совершенно иным. Этот меморандум попал в прессу, после чего Гинденбург опубликовал свой ответ, в котором подвергал сомнению компетентность генерала Шуленбурга как свидетеля, поскольку тот «был не в полной мере информирован о действительном положении дел». Поскольку Гинденбург не хотел оказаться втянутым в публичную дискуссию, он предпочел публично не чернить Шуленбурга. Однако в частном порядке он сделал заявление, в котором, «чтобы устранить, в процессе оправданной самообороны, ошибки, вполне понятные и объяснимые в тяжелый момент, но которые могут также привести к нежелательному и неточному суждению обо мне и моем окружении», дал более резкую характеристику утверждениям Шуленбурга.

После дальнейшего «обмена мнениями», в котором к Шуленбургу присоединились Плессен, Хинце и генерал фон Маршалл, глава военного кабинета кайзера, была достигнута договоренность о совместном протоколе, для написания которого было решено привлечь графа Вестарпа. Составление нового меморандума заняло несколько месяцев и было завершено только в июле, причем после интенсивной переписки и нескольких совещаний. Почти по всем пунктам этот протокол оказался ближе к версии Гинденбурга, чем к оценке событий его оппонентами. Маршаллу удалось добиться ликвидации всех упоминаний о том, что он советовал Вильгельму отречься от престола и отбыть в Голландию. Не принял он на себя и единоличную ответственность за данный совет. После продолжительных переговоров в документе была оставлена только одна фраза: на совещании у императора вечером 9 ноября «фельдмаршал, опираясь на предыдущие рассуждения и в согласии с мнением представителя министерства иностранных дел, господина фон Хинце и других присутствовавших советников, предложил в качестве крайней меры переезд в нейтральную страну и упомянул, что вполне подходящей является Голландия. Но пока окончательное решение принято не было».

Версии Гинденбурга была суждена недолгая жизнь. Шуленбург и Плессен опубликовали дополнительные заявления, в которых излагали свою оценку роли Гинденбурга, иначе говоря, ставя под сомнение правдивость маршала. И кайзер, со своей стороны, продолжал настаивать на том, что Гинденбург должен публично признать свою решающую роль в событиях 9 ноября. Лишь по прошествии трех лет, в июле 1922 года, Гинденбург написал бывшему монарху письмо, немедленно опубликованное всеми находящимися в пределах досягаемости газетами. Он заявил, что вечером 9 ноября «<рекомендовал от имени всех нас крайнюю меру, которую я тогда считал временной, – отъезд в Голландию». Он добавил, что, по его убеждению, император ни за что бы не уехал, если бы не думал, что он, Гинденбург, как глава Генерального штаба, считал этот отъезд отвечающим интересам монархии и отечества.

Дискуссия очень тяжело отразилась на Гинденбурге. Вестарп, посетивший его в Кольберге, заметил, какое глубокое впечатление произвело на него все происходящее. Позже маршал пожаловался Плессену, что эта дискуссия подорвала его здоровье. Раздираемый сознанием офицерского долга и чувством реализма, он ощущал слабость и неуверенность. Он был убежден, как и раньше, что отъезд кайзера был единственно возможным выходом из сложившейся безнадежной ситуации, но не хотел объявлять об этом публично. Не мог он заставить себя, даже сохраняя преданность бывшему суверену, взять на себя всю полноту ответственности за его отъезд, прикрыв тем самым монарха от обвинений в трусости и дезертирстве.

В действительности чашу весов, конечно, склонила позиция Гинденбурга. 30 октября Вильгельм прибыл в Генеральный штаб в поисках защиты от революционных сил, но вынужден был уехать, поскольку Гинденбург и Гренер больше не могли обеспечить ему такой защиты. Другие тоже советовали ему уехать, но их слова имели вес только как дополнение к позиции двух генералов. Так что кайзер обоснованно считал совет Гинденбурга решающим. Такого же мнения была и его свита.

Можно считать установленным, что именно мнение маршала подтолкнуло императора к отъезду в Голландию, но остается открытым вопрос: вправе ли Вильгельм возлагать на старика всю ответственность за этот отъезд? Бывший монарх настаивал, что Гинденбург вынудил его уехать, заявив, что только так можно спасти страну от ужасов гражданской войны. Строго говоря, это не так. У императора были и другие возможности. Он мог остаться, рискуя погибнуть, быть взятым в плен или оказаться перед судом революционного трибунала. Кроме того, он мог покончить жизнь самоубийством. Если он решил уехать, то это было только его решение, и только он нес за него ответственность.

Если такая мысль и приходила в голову Гинденбургу, то он никогда и ни с кем ею не делился. Он считал неприличным вступать в полемику лично с монархом относительно событий 9 ноября. Возможно, даже он в минуты откровенности признавался самому себе, что на месте Вильгельма повел бы себя так же. Ведь, стараясь переложить ответственность на его плечи, кайзер делает не то же самое, что и он сам делал в отношении Людендорфа, а потом Гренера?

Прошлое никак не отпускало маршала, но и настоящее нельзя было игнорировать. 19 января 1919 года были проведены выборы в Национальное собрание, которому следовало составить проект конституции новой республики. Результаты выборов были во многих отношениях неубедительными: большинство рабочих поддержали социалистов большинства. Эта партия получила 163 места. Придерживающиеся более радикальных взглядов независимые социалисты получили 22 места, а спартаковцы, переименованные в коммунистов, в выборах не участвовали. Имея 185 (из 421) мест, социалистические партии не обеспечили себе большинства в собрании. С другой стороны, буржуазия получила большинство – 236 мест, но она была расколота на четыре главные партии: левые демократы, католики партии «Центра», правая немецкая народная партия и реакционная немецкая национальная народная партия. Демократы и значительная часть партии «Центра» поддерживали республику, две правые группировки отдавали предпочтение реставрации монархии.

Сколь различными ни были предпочтения электората в других отношениях, большинство избирателей проголосовали за республику. Созданное в феврале 1919 года правительство состояло из коалиции социал – демократов, демократов и центристов. Его члены имели разные взгляды на социальную, культурную и экономическую политику, но все они верили в принципы политической демократии и были преисполнены решимости выполнить свою работу.

Насколько внимательно следил Гинденбург за развитием событий, сказать трудно. Однако представляется маловероятным, что он проявлял нечто большее, чем поверхностный интерес к веймарским делам. Это объяснялось его антипатией к политике и недоверием к парламентской деятельности. К тому же его постоянного внимания требовало затянувшееся обсуждение вопроса об отъезде кайзера в Голландию. В 1925 году он был выдвинут кандидатом в президенты, после чего изучил конституцию и откровенно признал, что ранее не был знаком с этим документом.

То, что он узнавал о деятельности Национального собрания в Веймаре, должно быть, внушало ему серьезные опасения. Очевидная поддержка большинством депутатов республиканской формы правления не сулила ничего хорошего процессу восстановления монархии. Требование большого числа депутатов принять цвета старого либерального движения и революции 1848 года (черный, красный и золотой) в качестве национальных цветов новой Германии (вместо имперского черного, белого и красного), без сомнения, потрясло маршала до глубины души. Кроме того, не обошлось без досадной критики старой армии и германского милитаризма, которая не могла его не задеть. С другой стороны, события, касающиеся лично его, складывались вполне благоприятно. Эберт был избран президентом новой республики на основе временной конституции, принятой на одной из первых сессий собрания. Носке стал министром обороны в новом правительстве, сменившем совет народных уполномоченных. Занимая такие посты, эти люди могли обеспечить сотрудничество между Верховным командованием и правительством. Сам Гинденбург был упомянут как возможный кандидат на пост президента, но реакция собрания была настолько ошеломляюще отрицательной, что идея сразу же отпала.

В конце февраля собрание приступило к обсуждению создания новой регулярной армии. Был поспешно принят закон о создании временного рейхсвера – кроме независимых социалистов, все согласились с тем, что в этом вопросе скорость играет немаловажную роль. Закон провозглашал создание армии «на демократической основе», но, поскольку последовавший за ним исполнительный декрет закрепил, как и прежде, право назначения, выдвижения, перевода и увольнения офицеров до чина полковника за военными властями, перспектива истинной демократии представлялась весьма сомнительной. Однако, кроме независимых, эта проблема никого не волновала. Специальные мероприятия касались Гинденбурга и сил, находящихся под его командованием: его штаб сохранил название (к тому времени ставшее анахронизмом) Верховного командования и должен был подчиняться непосредственно президенту рейха Эберту, при этом Носке выполнял функции посредника. Еще одним декретом Эберт передал Гинденбургу всю полноту власти над подразделениями, находящимися в его юрисдикции. Таким образом, джентльменское соглашение между Эбертом и Гренером сохранило силу, и Гинденбург был избавлен от позора, связанного с получением приказов от парламентского правительства. Такое положение дел было неконституционным, поскольку статья 8 временной конституции предусматривала подчинение Верховного командования правительству рейха. Но Гренер, как всегда старавшийся защитить маршала от отождествления с новым режимом, настаивал именно на таком решении и добился своего.

Ему пошли навстречу, поскольку республика все еще отчаянно нуждалась в Гинденбурге, его имени и поддержке. За всеми планами и надеждами на будущее маячил вопрос об условиях мирного урегулирования, которые Германия будет вынуждена принять. Правительство узнало из прессы и от своих агентов, что договор, проект которого составлялся в Париже, будет значительно тяжелее, чем можно было ожидать, опираясь на достигнутое в предшествующих переговорах соглашение принять за основу четырнадцать пунктов президента Вильсона. И здесь авторитет Гинденбурга мог облегчить потрясение нации от этого шока.

Условия, поставленные Германии в Версале 7 мая 1919 года, действительно явились сокрушающим ударом для большинства немцев, а тот факт, что они не подлежали обсуждению, явился дополнительным унижением. И если все условия были очень тяжелыми, самыми оскорбительными оказались так называемые Schmachparagraphen – позорные статьи. В них требовалась экстрадиция Вильгельма II и его военных советников для предания их суду международного трибунала как военных преступников, а также признавалась вина Германии за весь ущерб и потери, понесенные рядом стран вследствие войны, «навязанной им Германией и ее союзниками». Именно статья о вине Германии более чем любая другая превращала вопрос о принятии или непринятии договора в политический.

Первой реакцией немцев было отказаться подписывать договор, но затем здравый подход возобладал. Отказ имел бы смысл только при возможности военного сопротивления, поскольку мало кто был готов терпеть оккупацию союзниками всей территории Германии, которая неизбежно должна была последовать за неподписанием договора. Правительство обратилось за советом к Верховному командованию. Перспективы представлялись неблагоприятными: нация не могла продолжать сопротивление, ее материальные и моральные ресурсы были исчерпаны. Оружие и боеприпасы были сданы, как это предусматривалось соглашением о перемирии, а отсутствие материальной части и имущества исключало привлечение и оснащение любых других сил, помимо уже действующих. Опрос командиров, проведенный Гренером, подтвердил, что очень немногие солдаты готовы снова взяться за оружие. Только в восточных провинциях наблюдалась готовность сражаться с поляками. Но если военное сопротивление имело некоторые шансы на временный успех на востоке, на западе оно было исключено. Гренер был вынужден сделать вывод, что возобновление военных действий может привести только к уничтожению Германии как единого государства и ее распаду на отдельные территории. Этого он не желал допустить, поскольку такой распад навсегда закрыл бы дорогу к возрождению величия Германии.

Все это Гренер доложил Гинденбургу. «(Конечно, легче всего заявить, что офицер не должен идти на компромисс в вопросах, затрагивающих его воинскую и национальную честь. Но лично я убежден, что в жизни людей бывают моменты, когда непозволительно приносить себя в жертву соображениям чести, когда самосохранение становится главной исторической необходимостью. Я намерен действовать в соответствии с этим убеждением». Гренер собирался в Веймар на совещание с правительством и обратился к Гинденбургу, чтобы узнать его мнение.

Гинденбург знал, что значительная часть офицерского корпуса настаивает, именно из соображений чести, на защите с оружием в руках по крайней мере восточных территорий Германии. В то же время маршал понимал, что Гренер прав и возобновление военного противостояния является бессмысленным, не имеет надежды на успех и может привести только к распаду государства. Но что подумают его коллеги – офицеры и, главное, его величество император, если он согласится на подписание договора, требовавшего признания вины Германии в развязывании войны и выдачи монарха, как обычного преступника? В тот момент маршал снова пытался отвергнуть обвинения Шуленбурга, Плессена и иже с ними, утверждавших, что он не защитил честь армии в день отречения императора. Если он согласится с Гренером, не откроет ли это его для новых обвинений в непрусском поведении? Да и страна, как ему казалось, ожидала от него возобновления борьбы, о чем говорили тысячи писем и телеграмм, поступавших в его штаб.

Трезвый реализм Гренера произвел впечатление, да и здравый смысл всегда был свойственен маршалу. Однако принятие им предложения Гренера сопровождалось некоторыми оговорками. «В принципе я с вами согласен и ничего не имею против признания этого публично. Но я не могу и не хочу отказываться от взглядов, которыми руководствовался всю жизнь. Если правительство поинтересуется моей точкой зрения, пожалуйста, передайте им это послание:

«В случае возобновления противостояния нам предстоит на востоке вернуть себе провинцию Позен и организовать защиту своих границ. На западе, ввиду численного превосходства стран Антанты и имеющейся у них возможности обойти нас с обоих флангов, мы не можем рассчитывать на успешное отражение наступления наших противников.

Поэтому благоприятный исход наших военных операций представляется мне в высшей степени сомнительным, но, являясь солдатом, я предпочту славную гибель в бою подписанию унизительного мира».

В своих мемуарах Гренер выдвигает предположение, что, если бы военные действия возобновились, маршал вполне мог принять командование войсками на передовой. Такие планы вроде бы составлялись, и генерал фон Зект был избран на должность начальника штаба маршала.

В Веймаре Гренер столкнулся с нерешительностью и растерянностью. За два дня до его приезда союзники направили Германии новую ноту. В ней содержались некоторые изменения первоначальных условий и предупреждение, что больше никаких уступок не будет. Союзники предлагали принять договор до 24 июня и угрожали, что в случае непринятия договора прибегнут к силе. Правительство пребывало в нерешительности относительно выбора дальнейшего курса: проведенное 19 июня голосование показало, что 8 его членов предпочитают отказ, а 6 – согласие. Осознав свою неспособность принять решение, министры в тот же день подали в отставку.

Если среди политиков Гренер встретил разброд и шатание, то военные лидеры были настроены весьма решительно. После беседы с генералами выяснилось, что они готовы вновь взяться за оружие, причем независимо от решения правительства. Он с тревогой обнаружил, что они могут сдать Западную Германию и ограничиться защитой восточных территорий за Эльбой. «Старая Пруссия, – объявил генерал фон Рейнхардт, – должна стать сердцем нового рейха». Гренер мог только покачать головой, видя этот нелепый романтизм старых военных, которые собирались питать свою силу памятью Фридриха Великого и намеревались отдать промышленную мощь Рейнской и Рурской областей союзникам. Но встреча с гражданскими лидерами, происшедшая в этот же день, быстро остудила пыл военных. Представители Силезии и Восточной Пруссии, ранее кричавшие о необходимости вооруженного сопротивления, теперь признали, что народ устал от войны и возобновление военных действий найдет поддержку населения, только если правительство открыто отвергнет договор. Когда на следующий день Гренер встретился с Эбертом, чтобы передать послание Гинденбурга, он был убежден, что его оценка ситуации верна. Выполнив свою миссию, он вернулся в Кольберг.

20 и 21 июня Эберт предпринимал отчаянные попытки сформировать новое правительство. Поскольку демократы отказались подписать мирный договор, с условиями или без оных, в правительство, которое в конце концов все же было сформировано, вошли только центристы и социал – демократы. Чтобы избежать полного хаоса, новое правительство обратилось к Национальному собранию с предложением дать ему полномочия на подписание мирного договора, однако понимая, что подпись не будет означать признания вины Германии в развязывании войны, так же как и взятия на себя обязательства выдать императора союзникам. Мандат был получен 237 голосами против 138.

Однако союзники продолжали настаивать на безоговорочном принятии договора и напомнили немецкому правительству, что до истечения установленного предельного срока – 24 июня – осталось менее двадцати четырех часов. В Веймаре снова воцарился хаос. Опять начались разговоры о возобновлении борьбы, а ряд генералов потребовали от Носке введения военной диктатуры. Распространились слухи о восстаниях военных; генерал Меркер, командовавший частями, стоявшими в Веймаре, предупредил лидеров демократов и центристов, что, в случае принятия договора, не сможет отвечать за дисциплину в войсках. Гинденбург внес свой вклад во всеобщую сумятицу, прислав телеграмму президенту, повторившую его предыдущее послание о безнадежности военного сопротивления и одновременно предупреждавшую, что правительство может рассчитывать на поддержку армии до тех пор, пока не подпишет мирный договор без условий.

В обстановке возрастающей тревоги и напряжения Эберт снова обратился к Верховному командованию. Позвонив Гренеру, президент сказал, что согласится на принятие договора, только если Верховное командование прямо и недвусмысленно заявит о невозможности вооруженного сопротивления. Он пообещал позвонить через три часа, чтобы узнать мнение Гренера и Гинденбурга, намереваясь передать их совет правительству.

И снова судьба республики оказалась в руках Гинденбурга и Гренера. Старый маршал, как всегда, не желал принимать на себя обязательства, но Гренер находился рядом и был готов разделить ответственность. Когда позвонил Эберт, маршал как раз находился в кабинете Гренера. Заметив, что Гренер желает беседовать с президентом сам, маршал спокойно вышел из кабинета. Ответ мог быть только один: сопротивление бесполезно и договор придется подписывать на условиях союзников. Именно такой ответ Гренер и дал Эберту «<не как первый генерал – квартирмейстер, а как немец, владеющий ситуацией». Имя Гинденбурга не упоминалось. Когда Эберт информировал об этом разговоре министров, а они, в свою очередь, Национальное собрание, речь шла только о позиции Гренера. Понятно, что Гренер излагал свои взгляды, зная, что они совпадают с мнением Гинденбурга; правительство и Национальное собрание это также понимали. Гренер снова воспользовался авторитетом маршала для проведения непопулярного решения, одновременно давая понять, что Гинденбург имеет к нему не слишком близкое отношение. Когда Гренер пересказал Гинденбургу свой разговор с президентом, маршал сказал: «<Вы, конечно, были правы, но снова станете «паршивой овцой». Последнее генерала не пугало. «Я верил, что в интересах новой армии миф о Гинденбурге должен продолжать существовать. Было необходимо, чтобы одна великая фигура вышла из войны свободной от вины, возложенной на Генеральный штаб. Именно такой фигурой стал Гинденбург».

На следующий день после принятия Национальным собранием мирного договора Гинденбург проинформировал Эберта, что оставляет Верховное командование. Он подал прошение об отставке еще раньше, но согласился продолжить службу до подписания договора – на таких условиях Эберт удовлетворил его просьбу. Гинденбург также сообщил бывшему императору о своем намерении уйти в отставку: договор был принят, и старый маршал чувствовал, что выполнил свой долг по отношению к стране и императору. Время его ухода было рассчитано так, чтобы отделить его от действительного подписания Версальского договора 28 июня 1919 года. Его последний приказ по армии должен был укрепить это впечатление. «Солдаты, недавно я информировал правительство, что, будучи солдатом, предпочитаю почетную смерть в бою подписанию унизительного мира». Но, отметив это, он тут же призвал солдат и офицеров продолжать трудиться на благо отечества. «<То, что вы думаете о текущих событиях, является вашим личным делом. Но для ваших действий может существовать лишь один руководящий принцип – благо отчизны. <…> Сохранение внутреннего мира и возможности конструктивно работать зависит, главным образом, от внутренней мощи армии. Наш долг – сохранить эту мощь. Как бы это ни было трудно, мы должны отодвинуть в сторону наши личные желания. Только так мы можем надеяться, с Божьей помощью, вывести нашу многострадальную страну из позора к лучшему будущему».

Накануне отъезда Гинденбурга члены его штаба устроили прощальный ужин. Торжественную речь произнес Гренер. Он говорил о жизни и карьере Гинденбурга, нашел подходящие слова для высокой оценки его плодотворного сотрудничества с Людендорфом в годы войны, отметил, что сам император просил маршала остаться с армией, чтобы сохранить единство армии и народа. Он также выразил благодарность маршалу за указание пути, по которому «<мы можем следовать, чтобы перенести хорошие старые традиции в новый век, поскольку именно сейчас рождается этот новый век». Гренер призвал слушателей понять, что предстоит восстановление страны из руин. «(Личность фельдмаршала олицетворяет переход от старой эры к новой, он несет великие и славные силы прошлого в будущее нашей нации. <…> Он преданно служил трем монархам и также преданно служит отчизне, оказавшейся в плачевном положении. Он преодолел сомнения, которые не позволяли ему принимать решения с легкостью и руководствуясь только требованиями его совести. Мы должны следовать его примеру до конца своих дней».

Ответ Гинденбурга был краток и коснулся того, что было ближе всего его сердцу. «(Оглядываясь назад, я думаю в первую очередь, с бесконечной любовью и преданностью, но с тяжелым сердцем о моем благороднейшем монархе, чье доверие когда – то призвало меня на этот пост». Он воздал должное людям, сражавшимся под его командованием во время войны, сотрудникам различных штабов, которые он возглавлял, «(неподражаемому Людендорфу», которого он никогда не забудет, и всем своим помощникам. Он высоко оценил своего последнего советника и помощника, преданного Гренера. «Бог знает, доживу ли я до возвращения лучших времен. Но я желаю этого вам, и я уверен, что вы снова увидите былое величие, без которого мы не мыслим Пруссию и Германию».

На следующее утро Гинденбург уехал. В качестве своего последнего официального акта он подписал письмо маршалу Фошу, в котором убеждал главнокомандующего союзников не настаивать на экстрадиции императора и предлагал предстать перед судом за военные преступления вместо монарха. Маршала провожал весь штаб; фрайкор «Гинденбург», несший дежурство в штабе, прошел торжественным маршем перед станцией; на платформе был выставлен почетный караул. Гинденбург отбыл не как побежденный генерал, а как национальный герой. «Его слава и его личность, – вспоминал Гренер в своих мемуарах, – остались незапятнанными».

Сам Гренер тоже вскоре после этого ушел на покой, организовав объединение Верховного командования с регулярным рейхсвером. В качестве своего преемника он предложил кандидатуру генерала фон Зекта. Он считал, что Зект лучше всех справится с задачей построения эффективной армии в рамках ограничений, наложенных мирным договором, и был уверен, что генерал не потерпит политического вмешательства со стороны правительства или рейхстага. Однако его совет был оставлен без внимания и на эту должность был назначен Рейнхардт.

Глава 2

Временная передышка

Гинденбург вернулся в Ганновер, где жил после своей отставки до самого начала Первой мировой войны. Встреча в Ганновере прошла так же помпезно и торжественно, как и отъезд из Кольберга. На станции его ожидал почетный караул и комитет, куда вошли видные представители муниципальных и государственных властей, а жители города с флагами и цветами образовали живой коридор, восторженно приветствуя именитого соотечественника.

Большая просторная вилла, заметно отличавшаяся от его скромных довоенных апартаментов, ожидала маршала в одном из пригородов. Муниципальная администрация предоставила дом в его распоряжение еще в 1918 году. Тогда решение было принято консервативным городским советом, но после революции социалистическая администрация Ганновера поддержала решение, поскольку тоже желала, чтобы национальный герой обосновался в Ганновере.

Даже оставив службу, Гинденбург не обрел уединения и покоя. Он не мог показаться на улице, не собрав вокруг себя толпу, дома его осаждали бесконечные посетители и делегации, ежедневно он был вынужден уделять несколько часов внушительному объему корреспонденции. К тому же утомительные дебаты относительно событий 9 ноября продолжались и после его приезда в Ганновер.

В дополнение ко всему Гинденбург решил писать мемуары. Этим занимались многие его коллеги – генералы, также вышедшие в отставку. Одни хотели только изложить на бумаге свои впечатления, тем самым дав вспомогательный материал для будущих историков и стратегов, другие желали защититься от обвинений в некомпетентности или выразить свое негодование тем, что их советами в критический момент пренебрегли. Гинденбург не принадлежал ни к одной из этих групп. Собственно говоря, даже идея написания мемуаров принадлежала не ему. Ее высказал издатель из Берлина Реймар Хоббинг. Причем Хоббинг имел в виду не обычное изложение впечатлений и военного опыта маршала. Он хотел, чтобы тот рассказал о своем внутреннем мире, об этических и духовных ценностях, которые привели его, прусского и германского офицера, к величию. Книга должна была учить и вдохновлять, стать лучом надежды во мраке всеобщего смятения и отчаяния. Ее сразу же предполагалось перевести на другие языки – Хоббинг был уверен, что откровенный рассказ о физическом и духовном совершенствовании маршала укрепит престиж Германии в мире. Чтобы обеспечить быстрое завершение книги, издатель предложил привлечь к ее написанию группу анонимных авторов, которые будут работать под руководством Гинденбурга.

Сначала Гинденбурга идея не увлекла. Но потом он навел справки и счел, что над ней все же стоит подумать. Его заверили, что такая работа действительно сослужит хорошую службу нации в час волнений и всеобщего хаоса, она окажет благотворное влияние на людей, для которых маршал остался единственным символом величия Германии. Конечно, следует всячески избегать сенсационности, но это может быть достигнуто, если избегать полемики. Книга станет «духовным отчетом» немецкому народу, «поднимется высоко над ежедневными спорами и ссорами, над добром и злом». Доводы произвели впечатление на Гинденбурга, но он все же продолжал сомневаться. Необходимо было еще выбрать соответствующего издателя. Некоторые советники считали, что Хоббинг имеет склонность к громкой, навязчивой рекламе и не удовлетворится сдержанной, спокойной информацией, которую требует подобная работа. К маршалу по вопросу написания книги обращались многие. В конце концов, когда за дело взялся старый консервативный издательский дом С. Хирцеля из Лейпцига, Гинденбург дал свое окончательное согласие.

«Из моей жизни» – так была названа книга, написанная Гинденбургом при содействии одного из его бывших помощников, полковника фон Мерца. Она не имела целью внести большую лепту в широко развернувшиеся в то время дебаты, касавшиеся стратегии войны. В ней, конечно, были отражены военные события, но в основном, в соответствии с предназначенной ей ролью, она описывала личность и взгляды маршала. Спорные моменты обходились: якобы имевший место срыв Людендорфа во время сражения при Танненберге был затронут лишь вскользь, да и то без упоминания имен. Есть ссылка на имевшиеся случаи вмешательства Гинденбурга в политику, но о кризисе, связанном с мирной резолюцией рейхстага, и трениях между правительством и Верховным командованием, приведших к отставке Бетман – Гольвега, не упоминалось вообще. Увольнение Людендорфа и отречение императора сильно приукрашены; описание военного краха тоже, но между строк отчетливо виден намек: причиной военного поражения явился развал внутреннего фронта, а вовсе не усталость войск. «<Как Зигфрид, сраженный предательским копьем угрюмого Хагена, рухнул наш фронт». Таким образом, в своей книге Гинденбург придерживался версии «удара в спину», приведшего к военному коллапсу, хотя в частных беседах неоднократно говорил и о военных поражениях, ставших его причиной.

Книга должна была служить вполне конкретной цели – внедрить в умы читателей понимание необходимости большой и сильной армии. Но, подчеркивая ценность такой армии для страны, маршал касался не столько ее военной, сколько социальной и образовательной функции. Армия преподносилась как бесценная школа дисциплины, самоотверженности, умения выполнять приказы. В ней воспитывались характеры, формировалось чувство ответственности, присутствие духа, умение добиваться своей цели. Нет и не может быть замены такому образованию, которое обеспечивает армия. Немцам, вероятно, более чем другим народам, необходима дисциплина, которую может привить только военное обучение. Без нее маршал не видел перспективы для нации – только упадок и вырождение.

Помимо создания армии, было сказано в книге, в стране необходимо восстановить национальную монархию. К этой цели стремились поколения немцев, и именно она не далее как полвека назад заложила основу величия Германии. Личная заинтересованность Гинденбурга еще более усилила этот тезис. Совершенно очевидно, своей книгой Гинденбург стремился окончательно избавиться от обвинений в нелояльности в отношении монарха и монархии. Он подчеркивал свою неизменную преданность и благодарность императору и королю, выражая ему свое глубочайшее почтение. С неменьшим уважением писал он о Вильгельме I, зато имя Бисмарка упоминал лишь изредка и крайне сдержанно[9], словно боялся, что деяния канцлера могут приуменьшить авторитет суверена.

Неприязненное отношение маршала к политике прослеживается в книге от начала до конца. Сам Гинденбург приписывал это своему солдатскому воспитанию. В особенности он предостерегал своих читателей против партийной политики, которая слишком легко превращается в поле сражения мелких интриг. Он выражал надежду на воссоздание единого могущественного государства, уходящего корнями в авторитарные традиции старой Пруссии. Он был уверен, что Германия обязательно достигнет этой цели, необходимо только, чтобы схлынула захлестнувшая ее волна беспорядков и демагогии. «С этой уверенностью я откладываю перо в сторону и отдаю свою доверие вам – немецкой молодежи».

Книга была тепло принята представителями высшего и среднего класса и, даже подвергнувшись жесткой критике социалистической прессы, нашла путь в дома большинства рабочих. За очень короткое время было продано несколько сот тысяч экземпляров. Книгу дарили на Рождество и на дни рождения. Ее успех может показаться удивительным, даже несмотря на глубокое почитание народом ее автора, поскольку написана она, мягко говоря, не слишком хорошо. Языку явно не хватает стиля и изящества, а что касается содержания, она почти ничего не добавляла к широко известным фактам. Однако несомненное достоинство мемуаров «Из моей жизни» – в их простоте изложения. Книга давала понятный всем обзор военных событий, хотя и значительно менее точный, чем более солидные мемуары Людендорфа. Непритязательная в литературном отношении, она все же стала бестселлером, добротным историческим повествованием, предназначенным для самого широкого круга читателей, и с блеском выполнила те задачи, для которых была создана.

Прежде чем книга увидела свет, Гинденбург получил еще одну возможность защитить честь старой армии. В августе 1919 года Национальное собрание создало комиссию, призванную разобраться с проблемой ответственности за начало и продолжительность войны. Расследование должно было установить причины, приведшие к взрыву 1914 года, а также выяснить, могла ли война быть завершена раньше на приемлемых условиях. Кроме того, комиссии было поручено изучить взаимоотношения между военными и гражданскими властями и расследовать повторяющиеся обвинения о нарушении Германией международного законодательства при ведении военных действий. Существовала надежда, что комиссия сумеет урегулировать противоречия в этих вопросах раз и навсегда. Одновременно расследование должно было помочь избежать выдачи «<военных преступников» союзникам. Если бы комиссия установила, что немцы виновны в нарушении международного законодательства, то конкретные лица должны были предстать перед специально созданным государственным судом.

Комиссия приступила к работе. Поскольку союзники собирались в самом ближайшем времени представить список лиц для экстрадиции, промедление было чревато большими неприятностями. Среди вопросов, которые надлежало прояснить, одним из первых стоял пункт о реакции немцев на мирные инициативы президента Вильсона 1916–1917 годов. Могло ли военное противостояние прекратиться на приемлемых условиях еще тогда, если бы Германия не приняла решение перейти к неограниченной подводной войне? Почему Германия предприняла сей судьбоносный шаг и по какой причине Верховное командование настаивало на этом, несмотря на предостережения канцлера? Чтобы получить ответы на эти вопросы, в качестве свидетеля был приглашен Людендорф.

Подкомитет, ответственный за эту стадию расследования, намеренно воздержался от приглашения Гинденбурга. Комитет и без того уже стал объектом яростной критики со стороны правых, которые назвали процедуру позорной. Не было смысла добавлять себе неприятности, вызывая маршала как обычного свидетеля под присягой. Политическая ситуация и так была чрезвычайно напряженной, и обострять ее было опасно. Да и вряд ли от Гинденбурга можно было ожидать большого вклада в расследование. Комитету была хорошо известна роль, сыгранная им во время войны, так же как и то, что он вряд ли обладает информацией, неизвестной Людендорфу. Но когда Людендорф был вызван для дачи свидетельских показаний, он отказался явиться без маршала. И хотя такой ультиматум был прямым нарушением закона, члены комитета капитулировали и пригласили Гинденбурга. Маршал согласился, но, как и следовало ожидать, эта новость спровоцировала взрыв недовольства деятельностью комитета со стороны правых.

У Людендорфа имелись основания настаивать на присутствии маршала. В своих мемуарах он утверждает, что расследование ведения Гинденбургом войны должно было продемонстрировать раз и навсегда абсурдность всей процедуры, но это, несомненно, было вторичным соображением. Главные мотивы Людендорфа были не бескорыстны: понимая, что его авторитет падает, генерал надеялся предстать в лучшем свете в лучах неослабевающей популярности маршала. Если же не получится, маршал, по крайней мере, разделит с ним всю полноту ответственности.

Оба военных появились перед подкомитетом 18 ноября 1919 года. Пребывание Гинденбурга в столице превратилось в триумфальное чествование национального героя. Правительство воздало ему должное, выделив специальный автомобиль для комфортабельного путешествия из Ганновера. Армия, которая тоже не могла упустить подобный случай, отправила на станцию почетный караул. Два офицера были назначены его помощниками, а у ворот виллы Карла Гельфериха, немецкого государственного деятеля, у которого остановился Гинденбург, была выставлена стража. Толпы народа приветствовали маршала на улицах, где бы он ни появился. Если ему и было неприятно рассказывать о своих военных решениях, он был стократ вознагражден за эти неудобства теплым, сердечным приемом. Когда же всеобщий восторг спровоцировал демонстрации, маршал посчитал своим долгом сдержать эмоции берлинцев. В своем обращении к жителям столицы он попросил их избегать любых действий, которые могут, как он выразился, нарушить общественный порядок и помешать движению транспорта. Когда же некоторые демонстранты стали настойчиво советовать ему, уже на пути в рейхстаг, не появляться перед комитетом, он, не скрывая раздражения, сказал: «Не тревожьте меня. Я исполняю свой долг». Если бы в назначенный день не началась сильная метель, очевидно, были бы предприняты более решительные попытки удержать его от свидетельства. Несколькими днями ранее, когда народ ошибочно решил, что Гинденбург направляется в рейхстаг, толпа студентов вынудила его повернуть обратно. В день, когда он действительно выступал в качестве свидетеля, улицы патрулировались войсками, а его сопровождала вооруженная охрана.

Гинденбург прибыл хорошо подготовленным. Гельферих и его товарищи по партии решили использовать появление маршала перед комитетом для заранее срежиссированной атаки на республиканский режим и левых демократов. Посовещавшись с Людендорфом, они тщательно разработали свои планы. Было подготовлено заявление для маршала, которое он должен был зачитать перед комитетом. После этого Людендорф ответил бы на все возникшие вопросы. Не следовало идти на риск и подвергать маршала унизительному допросу, в процессе которого он, возможно, сделал бы вынужденные опасные признания. Гинденбург с готовностью согласился на предложенный план, который отводил ему устраивающую его второстепенную роль в предстоящем спектакле, – именно роли второго плана всегда предпочитал Гинденбург в трудных ситуациях.

Члены комитета приняли военных с большим почтением. Когда Гинденбург и Людендорф вошли, все присутствующие встали; председательствующий – депутат от демократов Готхейн – лично проводил их на свидетельское место, которое неизвестные почитатели украсили хризантемами и черно – бело – красными лентами. Готхейн открыл заседание и, обратившись к маршалу, принес извинения за причиненные ему неудобства. «(Комитет бы с радостью избавил вас от неудобств, связанных с вашим появлением здесь, а также от трудностей, вызванных путешествием в зимний период. Но, поскольку генерал Людендорф придал большое значение тому, чтобы вы свидетельствовали вместе с ним, нам пришлось просить вас об этом». Ответ Гинденбурга был вежливым, хотя и прохладным: «Позвольте заметить, что я всегда считал своим долгом находиться рядом со своим преданным товарищем по оружию в дни великого противостояния и благодарен судьбе за то, что она предоставила мне такую возможность. Я также благодарен за то, что были приняты меры для облегчения тягот моего путешествия».

После этого обмена любезностями Готхейн попросил маршала принести присягу как свидетеля. И тут возникли некоторые трудности. Гинденбург настаивал, чтобы Людендорф зачитал подготовленное заявление, в котором они оба отрицали свою обязанность давать показания, потому что все ими сказанное может подвергнуть их опасности уголовного преследования. Свидетели не обязаны давать показания, в соответствии с применяемым в данном процессе уголовным кодексом, если их ответы могут быть использованы против них. Они заявили, что готовы свидетельствовать, но если откажутся от своего права не давать показания, то только для того, чтобы помочь установить историческую правду. «Только зная историческую правду, немецкий народ может оправиться от потрясений и обрести былое величие, и только ради этого мы готовы дать свидетельские показания под присягой». Председатель постарался представить это заявление как «изъявление частного пожелания свидетеля», и оба военных были приведены к присяге.

Готхейн задал Гинденбургу первый из серии вопросов, которые были переданы обоим свидетелям заранее. Он касался неограниченной подводной войны. Когда было решено, что эту всеобъемлющую кампанию нельзя больше откладывать, и почему? Как и было договорено, Гинденбург проигнорировал вопрос, а вместо ответа зачитал подготовленное для него заявление. Оно не имело ничего общего с заданным вопросом, его целью было только оправдать методы ведения военных действий Верховным командованием. В стремлении вести войну до победы, подчеркивалось в заявлении, Верховное командование всегда считало себя исполнителем воли народа и армии. Армия храбро сражалась до конца, в то время как народ оказался слабым, недисциплинированным, а ошибки правительства в конце концов неизбежно привели к военному коллапсу. Здесь он не только повторил то, о чем писал в своих мемуарах, но и пошел еще дальше. Распад гражданской морали, заявил он, начался еще до того, как он и Людендорф приняли Верховное командование в августе 1916 года. «Когда мы приняли командование, мы подали правительству ряд предложений, целью которых было сосредоточение сил всего народа для скорейшего окончания войны на благоприятных для нас условиях. <..> Все мы знаем судьбу этих предложений. <…> Я стремился достичь всестороннего и деятельного сотрудничества, а был встречен слабостью и отказом действовать. С тех пор и до самого конца мы никогда не были избавлены от беспокойства, сумеет ли наш народ в тылу выстоять до победного окончания войны». Более того, разрабатывались планы, и Верховному командованию о них было известно, направленные на подрыв морали в армии и на флоте. «Цели, предполагаемые нашими лидерами, стали недостижимыми. <…> Наши операции были обречены на провал, конец представлялся неизбежным, а революция была краеугольным камнем всего».

Затем Гинденбург произнес слова, вошедшие в историю: «Английский генерал справедливо заметил: «Немецкая армия получила удар в спину». Надежному ядру армии невозможно приписать вину. Ее действия, так же как и действия офицерского корпуса, вызывают наше общее восхищение. Вполне понятно, на ком лежит вина. Если нужны другие доказательства, их можно найти в заявлении, сделанном британским генералом, а также во всеобщем удивлении наших врагов своей победой». В заключение маршал добавил, что всегда был единодушен с Людендорфом, когда дело касалось важных решений. «Мы вместе несли тяготы тревог и тяжелой ответственности. И сегодня мы предстали перед вами вместе, мы, отвечавшие за идеи и методы Верховного командования начиная с августа 1916 года». Людендорф был вполне удовлетворен и, как он отметил в своих мемуарах, почти готов был забыть прежние обиды – в конце концов, что прошло, то быльем поросло.

Готхейн неоднократно пытался прервать Гинденбурга, поскольку заявление не отвечало на поставленный вопрос, но маршал не обращал на его протесты никакого внимания. Когда он закончил чтение, Готхейн повторил вопрос, касающийся решения 1 февраля 1917 года – времени начала неограниченной подводной войны. Гинденбург ответил очень кратко и отослал председательствующего к Людендорфу. Обстановка в зале начала накаляться. Людендорф говорил непоследовательно и самоуверенно, обсуждение часто прерывалось весьма бурным обменом мнениями между ним, председателем и другими свидетелями. Гинденбург хранил полное спокойствие и довольствовался лишь редкими короткими репликами. Заседание закончилось в общем – то ничем, но после этого не слишком приятного инцидента комитет решил больше этих свидетелей не приглашать. На следующий день Гинденбург отбыл в Ганновер, сопровождаемый восторженными митингами и демонстрациями. На станции его снова ожидал почетный караул – проводы прошли на высшем уровне.

Так состоялось официальное рождение легенды об «ударе в спину». Собственно говоря, эта идея существовала и ранее, но не так броско выраженная. В действительности она была высказана еще до окончательного военного коллапса, когда Людендорф с вновь обретенной уверенностью в могуществе армии уведомил правительство, что продолжительное сопротивление зависит от настроя «домашнего фронта» на продолжение борьбы. Легенда была неумышленно поддержана союзниками, когда они настояли, в противоположность обычной практике, на ведении переговоров о перемирии с гражданскими, а не с военными властями. Генералы, таким образом, были избавлены от ответственности за принятие условий перемирия и получили возможность распространять и поддерживать миф о непобежденной армии, преданной коррупционерами – политиками. На эту версию теперь дал санкцию Гинденбург. При столь могущественной поддержке все противоречащие документальные свидетельства и экспертные мнения оказались совершенно неэффективными.

Беседы, которые вел Гинденбург в Берлине, касались не только его подготовки к появлению перед следственным комитетом. Ряд посетителей прибывал с совершенно другой целью. Выборы Эберта президентом рейха были временными, они основывались на временной конституции, которую Национальное собрание поспешно создало в первые же дни своего существования. 11 августа 1919 года в Веймаре была обнародована постоянная конституция, в соответствии с которой началась подготовка к выборам нового президента.

Не приходилось сомневаться, что Эберт снова станет кандидатом на этот пост от социал – демократов. При тяжелейших обстоятельствах он выполнял свою работу с достоинством и очевидной эффективностью. На новых выборах он вполне мог рассчитывать на голоса буржуазии, центристов и демократов, иначе говоря, победа ему была практически гарантирована. Кандидат от правых сил мог рассчитывать обойти Эберта, только если ему удастся оттянуть голоса буржуазии. Хотя номинация Гинденбурга не вызвала энтузиазма в феврале 1919 года, некоторые лидеры правых считали, что атмосфера изменилась достаточно радикально, чтобы он стал человеком, имевшим реальный шанс победить Эберта.

Лидеры Немецкой народной партии с энтузиазмом поддержали это предложение. Некоторые возражения против кандидатуры маршала возникли только в Рейнской области и на юге Германии якобы на том основании, что Гинденбурга не следует втягивать в партийно – политическое соревнование. В действительности они были вызваны недовольством, высказанным в прусских военных кругах. Тем не менее большинство партии поддержало своих лидеров. В августе 1919 года, менее чем через две недели после принятия новой конституции, исполком партии решил представить имя Гинденбурга народу. Буржуазия сплотилась вокруг него. Штреземан – глава народной партии – доказывал, что никакой другой буржуазный кандидат не осмелится выступить против. Его кандидатура не должна была рассматриваться как наступление монархизма, просто президентство Гинденбурга облегчало монархистам принятие новой ситуации.

Немецкие националисты ухватились за предложение с таким же энтузиазмом. Являясь партией преимущественно монархии и армии, они считали себя особенно близкими маршалу. Все сомнения, связанные с его ролью в отъезде императора 9 ноября, были забыты – люди хотели видеть Гинденбурга своим кандидатом. Под осмотрительным руководством Оскара Гергта, бывшего прусского министра финансов, большинство партии еще не проявило обструкционизма последующих лет и было готово, с некоторыми оговорками, сотрудничать с Веймарской республикой. Имея президентом маршала, лидерам партии будет даже проще проводить свой умеренный курс, преодолевая сопротивление особенно упрямых членов партии, упорно отрицавших возможность сотрудничества с новым режимом.

Решающая встреча с Гинденбургом, касающаяся его выдвижения кандидатом в президенты, произошла во время его пребывания в Берлине. Гергт и Штреземан явились, чтобы получить его согласие. Нельзя сказать, что их визит явился для маршала полной неожиданностью. Они уже обращались к нему с письмом, и, проконсультировавшись с доверенными лицами в Ганновере, Гинденбург выработал ответ. При определенных условиях, сказал маршал, он готов дать свое согласие. Но он не примет предложение, если ему предназначают роль номинальной фигуры, которой придется работать с социалистическим правительством. Посетители заверили маршала, что ввиду очевидного усиления правого крыла у него нет оснований опасаться такой возможности. Предстоящие выборы в рейхстаг наверняка завершатся поражением левых. Они также были весьма убедительны, когда речь зашла о шансах на победу. Гинденбург не желал подвергать себя разочарованию поражения. Прояснив все волнующие его вопросы, маршал сказал, что больше не имеет возражений против своего выдвижения, хотя, конечно, такое развитие событий вызовет необходимость жертв с его стороны. Но, как убежденный монархист, он чувствует необходимость посоветоваться с императором и потом даст свой ответ в течение ближайших двух недель.

Бывший монарх дал добро, и вскоре началась подготовка к предвыборной кампании Гинденбурга на непартийной основе. Когда, спустя несколько недель, Людендорф связался с маршалом, решение о выдвижении кандидатуры последнего уже считалось свершившимся фактом. Официальное объявление последовало 8 марта 1920 года.

Однако выборы так и не состоялись. Злосчастный Капповский путч, имевший место в середине марта, спутал все политические планы. После этого события Гинденбург уже не мог действовать вне партии, да и уверенности в нужном исходе выборов теперь не было. При таких обстоятельствах Гинденбург немедленно объявил о снятии своей кандидатуры. А последовавшее предупреждение союзников о том, что они не потерпят избрания человека, возглавившего список «<военных преступников», убедило маршала в правильности принятого решения. Он всегда стремился избавить свою страну, да и себя тоже, от тех трудностей, которых можно было избежать.

Капповский путч явился отражением грандиозных трудностей, преследовавших молодую республику с первых дней ее существования. После войны, закончившейся поражением, экономическая ситуация в стране продолжала ухудшаться. Буржуазия была крайне обеспокоена продолжающимися волнениями и желала восстановления в стране порядка и стабильности. Казавшаяся бесконечной череда забастовок, демонстраций и столкновений подтверждала пессимизм тех, кто с недоверием отнесся к установлению республиканского режима. Другие, принявшие его, теперь пришли к выводу, что их личная и экономическая безопасность напрямую зависит от восстановления в стране традиционного авторитарного правительства. Страхи усилились, когда рабочие, неудовлетворенные тем, что делало для них правительство, устремились в ряды независимых социалистов и коммунистов. А если новый режим оказался неспособным поддерживать порядок внутри страны, он тем более не сможет, считало бюргерство, поддержать свое существование дипломатическими усилиями. Национальная непримиримость, казалось, несла в себе единственную надежду на лучшее будущее. Ходили слухи о сомнительных сделках правительства и партийных лидеров, и, хотя большинство из них были необоснованными, они накаляли и без того непростую обстановку. Повсеместно звучали требования перемен, но большинство тех, кто их требовал, видели единственный выход в новых выборах, посредством которых социалистический президент и левое большинство в рейхстаге будут устранены.

В военных кругах тоже ждали перемен, и даже ходили разговоры об установлении военной диктатуры под руководством Носке, впрочем, не слишком серьезные. Когда Носке отказался присоединиться к заговорщикам, разговоры быстро смолкли. Тем не менее недовольство офицерского корпуса усиливалось, в его рядах открыто высказывалось раздражение политикой определенных министров, не скрывавших своего недоверия к военным. Однако большинство генералов не желали прибегнуть к насильственному свержению правительства. Старые военные понимали, что такая акция не найдет поддержки у населения.

На фоне всеобщего недовольства и волнений 13 марта 1920 года произошел военный путч, зачинщиками которого стали всегдашние сторонники вооруженного восстания. Учитывая колебания большинства армейских командиров, путчисты рассчитывали в основном на фрайкор, у которого была своя, особая цель – избежать расформирования корпуса, которое правительство собиралось провести по настоянию союзников.

Капповский путч был прямым отрицанием всего того, за что Гинденбург выступал после краха монархии. Путчисты отвергали попытки, всегда ассоциировавшиеся с именем маршала, построения моста от монархии к новому государству. Те, кто запланировал и поддержал восстание, никогда не пользовались таким глубоким уважением, каким нация окружила Гинденбурга. Лидер путча – Вольфганг Капп – был восторженным почитателем Людендорфа и считал, что именно генерал, а вовсе не старый маршал, явился организатором и вдохновителем побед армии. Он недолюбливал Гинденбурга за его неизменную медлительность и осторожность и не мог простить ему поддержки республики в первые месяцы ее весьма непростого существования. Его союзники – Людендорф и его бывший помощник полковник Бауэр – разделяли недоверие к маршалу. Не был Гинденбург и популярной фигурой во фрайкоре, поддержавшем путч: в глазах этих не имеющих корней авантюристов степенный, хладнокровный и неизменно сдержанный маршал казался им человеком, ищущим легкий выход из любого кризиса. Многие говорили о нем с откровенным презрением. Они отказывались видеть в Гинденбурге символ национального единства, который способен вдохновить нацию и повести ее к новому величию. Генерал фон Лютвиц, военный лидер Капповского путча, был более терпим к маршалу, но даже и он не желал иметь с ним ничего общего.

Начало путча ускорила попытка правительства, предупрежденного о заговоре, отстранить Лютвица от командования. Даже не посоветовавшись с Каппом, Лютвиц решил, что пришло время действовать, и приказал частям фрайкора двигаться на столицу. Поскольку армия отказалась защищать правительство, у кабинета не было средств остановить Лютвица. Правда, он успел вовремя покинуть Берлин и обосновался сначала в Дрездене, а потом в Штутгарте. Так оказалась сорванной главная задача Каппа – он рассчитывал арестовать застигнутых врасплох министров. Планы Каппа оказались расстроенными во многих отношениях. Поскольку планировалось нанести удар в конце марта или в апреле, он не успел завершить формирование правительства, и, как оказалось, сделать это ему было уже не суждено.

В результате произошло то, что можно назвать только трагикомедией ошибок и путаницы. Даже несмотря на присоединение к путчу отдельных частей рейхсвера, Капп сразу понял, что все потеряно. Переговоры с ненавистными ему социалистами были не более чем жестом отчаяния, а в один из моментов полной деморализации он даже принял делегацию независимых социалистов. Через несколько дней, когда некоторые депутаты народной партии потребовали, чтобы он призвал Гинденбурга на его прежнее место, а сам перешел под его командование, Капп даже выразил готовность пойти на это, хотя и не испытывал к маршалу симпатии. Однако, принимая во внимание тот факт, что большинство офицеров и генералов не пожелали поддержать его, путч в любом случае был обречен на провал. Всеобщая забастовка, объявленная профсоюзами и одобренная законным правительством, ускорила конец путча. Уже 17 марта Капп бежал из Берлина, где он четырьмя днями ранее объявил себя канцлером, его «министр обороны» Лютвиц последовал за ним спустя несколько часов.

В те дни Гинденбург оставался в стороне от событий. Имея некоторую информацию о планах Каппа, он лишь выразил свое неодобрение этих планов. Он ненавидел хаос гражданской войны, да и, скорее всего, чувствовал безнадежность этого предприятия. За три дня до начала путча маршал прибыл на празднование годовщины создания фрайкора «Гинденбург», стоявшего недалеко от Ганновера, но его визит не носил политического характера, и он был не менее удивлен, чем члены фрайкора, когда Капповский путч положил конец торжествам.

Четыре дня, в течение которых продолжался Капповский путч, Гинденбург оставался дома. Многие видели в нем идеального посредника между противоборствующими лагерями. Кто – то (Гренер?) предложил президенту Эберту, чтобы тот попросил Гинденбурга воспользоваться своим влиянием на рейхсвер. Сообщив об этом маршалу, он настоятельно советовал, чтобы тот принял предложение, если оно последует, потому что «одного вашего слова будет достаточно, чтобы вернуть рейхсвер на конституционный путь». Однако маршал предпочел не предпринимать никаких действий, предоставив событиям идти своим чередом.

Гинденбург был убежден, что разгром Капповского путча лишил его шансов на президентство, и немедленно снял свою кандидатуру. Он остался глух ко всем заверениям, что выборы его на этот пост станут лучшей гарантией от любых путчей, и на все просьбы отвечал неизменное «<нет». Теперь он даже больше, чем прежде, избегал публичности и очень редко показывался на улицах. Он утверждал, что не имеет политических амбиций, и почти не принимал приглашения на публичные мероприятия. Он появлялся только на встречах ветеранов или открытии военных памятников, но даже тогда всячески старался избегать любых политических выступлений. Маршал никогда не забывал в своих редких речах отдать дань бывшему императору, даже если при этом присутствовали представители рейхсвера или члены правительства. Это он считал вопросом личной преданности (или, быть может, искупления), а не политическим жестом, и был глубоко потрясен, когда одно из подобных выступлений в Кёнигсберге (Восточная Пруссия) закончилось кровавой стычкой между рейхсвером и коммунистами. Позже он жаловался, что никогда не стремился увеличить число трудностей, не дававших спокойно жить его многострадальной стране, и искренне недоумевал, почему его публичные выступления в глазах республиканцев становятся угрожающими монархическими демонстрациями. Вскоре после инцидента в Кёнигсберге он сказал одному американскому посетителю, что Германия со временем непременно возьмет реванш во Франции. «Даже если на это потребуется сто лет, я бы больше всего хотел снова направить оружие против Франции». И опять маршал был потрясен, когда это заявление вызвало ожесточенные дебаты в рейхстаге.

После смерти его жены, последовавшей весной 1921 года, Гинденбург более чем когда – либо почувствовал необходимость в одиночестве и уединении. Из его собственных слов и действий явствует, что он надеялся, что такой образ жизни поможет ему сохранить собственную популярность. Он был недоволен, когда Гренер в журнальной статье поднял вопрос о стратегии Верховного командования в 1918 году. Он мог бы смириться с фактом, что статья имела целью задеть его, но сожалел, что немецкий народ утратит веру в него. Он также встревожился, когда полковник Бауэр заявил в своих мемуарах, что настоящим победителем при Танненберге и руководящей силой Верховного командования на самом деле был полковник Людендорф, и все почести и восторги, адресованные Гинденбургу, по праву должны были достаться его первому помощнику. Маршал потребовал, чтобы Людендорф публично опроверг обвинения Бауэра, но тот, полностью согласный с точкой зрения полковника, отказался сделать это и предложил подыскать кого – нибудь другого для этой неблагодарной задачи. Одновременно первейшей заботой маршала были непрекращающиеся дебаты относительно событий 9 ноября 1918 года – дня отъезда Вильгельма из Спа. Шли годы, а разговоры на эту тему все не стихали. В 1922 году бывший кронпринц опубликовал свои военные воспоминания, в которых утверждал, что маршал оказался неспособным помочь императору и попросту молчал, когда решалась судьба монарха. Гинденбург как раз готовился к поездке на поля сражений Восточной Пруссии, когда эти воспоминания увидели свет, и сразу же решил отменить поездку. Только с большим трудом его удалось убедить, что ему не нужно опасаться негативной реакции, прием в Восточной Пруссии будет, как всегда, сердечным.

Были и другие проблемы. Иногда Гинденбургу было трудно согласовать его монархистские убеждения с аполитичностью, которой он неуклонно придерживался. И снова он нашел выход в тщательно продуманных компромиссах, с помощью которых он приспосабливал свои обязательства по отношению к монарху к тому очевидному факту, что монархизм больше не является национальной идеей, превратившись в один из пунктов партийной политики. Маршал был счастлив, когда бывший император прислал ему телеграмму с поздравлением по поводу благополучного исхода нападения грабителя; он счел своим долгом посетить похороны бывшей императрицы, состоявшиеся в Потсдаме весной 1921 года, и никогда не упускал возможности публично воздать почести своему суверену. Но все это были личные поступки, отдающие дань прошлому, и не носили политического характера. Любые намеки на то, что маршал активно работает на восстановление монархии, он с негодованием отвергал. Когда один из его зятьев создал ассоциацию монархистов, он отказался войти в нее. Свой отказ он объяснил тем, что вся его деятельность направлена исключительно на единство Германии, а значит, он не имеет права входить в какую бы то ни было партийную организацию. После Капповского путча он стал еще осторожнее. И хотя Капп вроде бы не имел целью восстановление монархии, восстание считалось монархистским деянием, а его разгром послужил дальнейшей дискредитации монархистских идей. Осмотрительность маршала была столь велика, что, когда бывший император прислал ему приглашение навестить его в ссылке в Доорне, тот не знал, что делать, и решил проконсультироваться с Вестарпом. Только заручившись уверениями последнего, что такой визит является вполне приемлемым с политической точки зрения, он решился на поездку. (Она была намечена на март 1925 года, но так и не состоялась, поскольку стала нежелательной после смерти президента Эберта в марте 1925 года и предстоящих президентских выборов. Когда же Гинденбург был избран, от плана вообще пришлось отказаться.)

Приглашения из Доорна ни за что бы ни последовало, если бы не была, наконец, урегулирована старая проблема отъезда императора в Голландию в 1918 году. Это была нелегкая задача, поскольку маршал был весьма осведомленным источником информации. В августе 1920 года он согласился опубликовать еще одно заявление в защиту бывшего императора, правда, оно оказалось не более полезным, чем предыдущее: кайзер не бросил свою армию, а был покинут собственным народом и уехал только для того, чтобы избавить страну от ужасов гражданской войны и возобновления противником военных действий. И снова ничего не было сказано о роли Гинденбурга в тот день – а именно это был тот самый главный вопрос, который Вильгельм так желал прояснить.

Бывший монарх был не единственным, кто настаивал на прямом заявлении от маршала. Вопрос об отношении Гинденбурга к событиям 9 ноября продолжал дебатироваться в кругах правых. «Что удерживает маршала от дачи объяснений, которые ликвидируют сомнения тысяч людей? Ведь у нас есть сомнения…» – вопрошал один из лидеров фрайкора. Гинденбург должен заговорить, сказали Вестарпу представители Национального собрания. Он должен прямо и откровенно объяснить, что произошло, и тем самым положить конец многочисленным измышлениям по поводу дезертирства кайзера. Все эти разговоры, несомненно, волновали маршала; вместе с непрерывными требованиями бывшего императора, чтобы он сделал более определенное заявление о своей роли в событиях того злосчастного ноябрьского дня, они привели к написанию в июле 1922 года письма Вильгельму, освещающего этот вопрос.

И снова заявление маршала не вполне отвечало чаяниям монарха, и лишь два месяца спустя он подтвердил его получение. В своем ответе он ясно давал понять, насколько ему неприятен тот факт, что заявление маршала последовало с таким опозданием. «Я благодарен вам за то, что вы, наконец, сделали этот шаг, необходимый для восстановления исторической правды и защиты моей чести и чести моей семьи». В заключительной части письма он намекнул, что совет, данный Гинденбургом (он, наконец, признал это) 9 ноября, был крайне неудачным.

После этого бурного обмена мнениями переписка между ними вернулась в обычное русло – привычной вежливости и любезности. Гинденбург, преданный слуга своего императора, никогда не позволил бы себе проявить раздражение или разочарование действиями монарха. А Вильгельм понимал, что, учитывая небывалую популярность маршала, может помышлять о возвращении на трон только с его помощью. Принимая во внимание свою зависимость от Гинденбурга, он не мог допустить, чтобы их отношения испортились.

Делались попытки заручиться поддержкой маршала и от имени баварского претендента на трон – кронпринца Рупрехта. Чтобы втянуть его в баварское движение, имевшее целью реставрацию монархии, один из советников Рупрехта попытался убедить Гинденбурга перебраться в Мюнхен. В Мюнхене с его монархическими настроениями, настаивал он, маршал будет чувствовать себя лучше и привычнее, чем в социалистическом Ганновере. Маршал отказался. Он ограничился коротким визитом в город в августе 1922 года – по пути на охоту, устроенную специально для него. Находясь в Мюнхене, Гинденбург встретился с Рупрехтом и Людендорфом, который переехал туда, а также с рядом других лидеров монархистов. Среди лиц, с которыми он беседовал, было и несколько представителей партии нацистов, уже ставшей в Баварии силой, с которой нельзя было не считаться. Маршал упорно держался в стороне, уклоняясь от тесных контактов со всеми без исключения партийными группировками, и установил дружеские связи лишь с хозяевами поместья, где для него была организована охота. Он с радостью воспользовался их гостеприимством и с тех пор был гостем в их доме во время каждого осеннего охотничьего сезона.

Его личная жизнь текла спокойно как никогда; символ былого величия, он уходил в историю. Для Германии это были беспокойные годы, отмеченные оккупацией Рурского бассейна французскими и бельгийскими войсками; инфляцией, сокрушившей надежды миллионов на возврат социальной и экономической безопасности; политическим и духовным нездоровьем, питающим радикальные движения и слева, и справа. Действия коммунистов поддерживали напряжение в Центральной Германии, а на юге нацисты и прочие антиреспубликанские элементы активно готовились помериться силами с берлинским правительством. Все эти события почти не нарушали покоя, царившего в вилле на окраине Ганновера. Даже влияние инфляции осталось незамеченным благодаря специальному фонду, учрежденному группой промышленников и освободившему маршала от экономических проблем в условиях углубляющегося кризиса. Осенью 1923 года он снова провел несколько недель в гостях у своих баварских друзей, предаваясь любимому занятию – охоте. Один из соратников Гитлера, с которым Гинденбург встретился во время этой поездки, поинтересовался, может ли он передать от него привет Гитлеру. «(Пожалуйста, – ответил маршал, – но также передайте ему мое предостережение против поспешных действий. Отечеству будет очень тяжело пережить еще один Капповский путч». Это был явно не тот совет, которому внял бы самоуверенный и неуемный Гитлер.

Когда конфликт межлу Берлином и Мюнхеном обострился, Гинденбург сохранил нейтралитет. В октябре командующий баварским контингентом рейхсвера отказался подчиняться приказам вышестоящего командования из Берлина. Геслер, министр рейхсвера, обратился к Гинденбургу с просьбой употребить свое влияние для укрощения строптивого генерала, но маршал отказался сделать это. Только после гитлеровского путча в ноябре 1923 года он опубликовал заявление: «Я глубоко сожалею, что немецкие братья, все в равной степени вдохновленные любовью к отечеству, вступили в Мюнхене в борьбу друг с другом и нанесли болезненную рану нации на радость нашим врагам. Пожмите друг другу руки над могилами тех, кто пал в этой борьбе с верой в правоту своего дела, как мы, старшее поколение, сделали это в 1866 году. Нашему многострадальному отечеству более чем когда – либо необходимо единство, чтобы справиться с колоссальными трудностями»[10] Для Гинденбурга эти слова вовсе не были пустым звуком. Он сам пришел к принятию республиканского режима, вопреки своим политическим убеждениям, разумно и по доброй воле, и был убежден, что другие могут сделать то же самое.

После провала гитлеровского путча волна беспорядков, захлестнувшая Германию на пять тревожных лет, схлынула. После 1923 года фрайкор и другие военизированные организации, которые процветали на волнениях, отодвинулись на второй план. Страна медленно восставала из хаоса инфляции и гражданской войны. Возродилась надежда, что будущее может быть построено в рамках нового государства, и даже враги республиканского режима стали относиться к нему как минимум терпимо. Были все основания полагать, что режим вскоре окончательно оформится и окрепнет.

Одновременно с изменениями политического климата стал другим и статус Гинденбурга. Многие из тех, кто раньше видел в маршале лидера, способного повести нацию к светлому будущему, теперь обратились к другим лидерам, более соответствующим их ожиданиям. Число делегаций и отдельных посетителей, желавших выказать маршалу дань уважения, с каждым днем уменьшалось. Его только иногда приглашали на роль посредника для разрешения офицерских споров чести. Один или два раза Гинденбурга попросили вмешаться в непрекращающиеся споры между Людендорфом и его многочисленными врагами. В августе 1924 года он поехал в Восточную Пруссию на торжества, посвященные десятой годовщине сражения при Танненберге, чтобы заложить камень для будущего мемориала. Церемония получилась весьма впечатляющей: на нее прибыло около 50 000 человек, среди которых были все оставшиеся в живых генералы, участвовавшие в сражении, а также некоторые высокопоставленные государственные деятели. В противоположность его предыдущему визиту, вызвавшему восторженные демонстрации, на этот раз маршала приняли спокойно и сдержанно. Гинденбург больше не считался политической силой, но все еще оставался почитаемым символом давно ушедшего прошлого.

Глава 3

Выборы 1925 года

28 февраля 1925 года умер первый президент республики Фридрих Эберт. Он сумел подняться над ограничениями партийной политики и выполнял свое высокое предназначение эффективно и с большим достоинством. Его честность завоевала уважение даже правой оппозиции – воистину выдающееся достижение для бывшего изготовителя конской сбруи, которому пришлось столкнуться с социальными предрассудками кастового общества. Его преждевременная смерть в возрасте всего лишь пятидесяти четырех лет была ускорена постоянными нападками националистов на его патриотизм; они явились частью ряда трагических обстоятельств, лишивших Веймарскую республику некоторых деятелей государственного масштаба, которых было немало среди ее лидеров.

Хотя срок пребывания Эберта на его посту в любом случае закончился бы спустя четыре месяца, с его безвременной кончиной страна оказалась не готовой к президентской избирательной кампании. Учитывая относительную стабилизацию обстановки, народ утратил острый интерес к событиям на политической арене. Теперь его больше заботили материальные проблемы, и первые признаки экономического роста лишь ускорили отход нации от политики.

Левые в первую очередь упустили из виду перспективу проведения новой избирательной гонки. Они считали само собой разумеющимся, что Эберт будет продолжать выполнять свои президентские обязанности, иначе говоря, не сомневались в перевыборах. Пока республиканские силы самодовольно рассчитывали на то, что все будет идти как раньше, последние выборы в рейхстаг (декабрь 1924 года) показали значительное усиление позиций демократов. Быстро пошло на спад движение радикалов – и правых, и левых. Создается впечатление, что левые не осознавали важности президентской должности. Хотя Эберт приобрел большой авторитет, урегулировав многие кризисные ситуации, левые упорно считали президента лишь номинальным главой, а его спокойные, непретенциозные методы лишь способствовали укреплению этого мнения. Никто не сомневался, что у нового президента не будет возможностей проявлять инициативу в политической деятельности – ведь республика уже твердо стоит на ногах. Отто Браун, один из социалистических лидеров, в своих мемуарах вспоминал, что не имел никакого желания выступать кандидатом от своей партии, ввиду очевидной неважности роли президентства, и согласился на выдвижение только потому, что был уверен: первая кампания результата не даст.

Правые уделили больше внимания предстоящим выборам. За несколько недель до смерти Эберта государственный буржуазный совет – организация, представлявшая консервативную буржуазию, – создал специальный комитет, которому предстояло найти подходящего кандидата. Его председателем стал Фридрих Вильгельм фон Лебель – в период монархии прусский министр внутренних дел. Главной целью комитета было недопущение выборов Эберта (или любого другого социал – демократа). Поэтому ему предстояло найти человека, привлекательного для всей нации, в том числе и для левых. Иначе говоря, следовало рассмотреть кандидатуры не только из числа правых партий и организаций, но и из групп, занимающих центральную позицию, – партии «Центра» и экономической партии, представлявшей малый бизнес. То, что правых больше заботили президентские выборы, не было случайностью. Правые лидеры поняли, что могут надеяться усилить свое влияние только в рамках республики, а не действуя против нее. И Немецкая национальная народная партия проявила возросшую готовность участвовать в правительстве. Часть ее представителей в рейхстаге поддержали план Дауэса, который регулировал выплату Германией военных репараций. А в январе 1925 года члены Немецкой национальной партии впервые вошли в республиканское правительство. Было очевидно, что принятие правыми республиканского режима поможет упрочнению государства. Чтобы управлять этим процессом, следовало захватить как можно больше ключевых постов, и президентский был одним из них.

Также правые лучше понимали потенциальные возможности этого поста, чем их республиканская оппозиция. Они видели, что сильный лидер, ставший президентом, может эффективно препятствовать усилению влияния рейхстага. В конституции содержалось достаточно средств, чтобы обеспечить президенту большое политическое влияние. «Учитывая большие возможности, которые президент рейха получает, согласно статьям 48, 50, 53, 25, 73 конституции, правые партии должны выбрать одного кандидата, – писал один из партийных деятелей за несколько недель до смерти Эберта, – и представить его избирателям в качестве «надпартийного». Впоследствии государственный буржуазный совет стал считать своей первоочередной задачей, говоря словами его секретаря, «<внушить общественности важность и огромное влияние президента рейха на будущее развитие государства».

Лебель был одним из первых, кто начал разъяснять членам национальной партии необходимость более позитивного отношения к республике. С осени 1924 года он издавал выходящий раз в две недели журнал «Дойчен шпигель», задачей которого был отход от бесплодного противопоставления монархии республике. Он хотел, чтобы «национальное движение» управляло государством посредством осуществления конституционных прав и полностью используя все административные возможности. Укрепление исполнительной власти станет первым шагом. Уступив запросам политической партии, правые уступили слишком много влияния рейхстагу. В статье, опубликованной в журнале в октябре 1924 года, было сказано: «Нашему государству необходима максимально сильная концентрация сил, ведь мы живем в центре Европы. Мы должны дать нашему государству достойного главу, то есть человека, который способен действовать самостоятельно, а не полагаться всецело на парламент». Так «Дойчен шпигель» готовил почву для предстоящих президентских выборов. Такую подготовку издатели считали остро необходимой, поскольку чувствовали, что правые, ввиду бесплодности своей оппозиционной тактики, оттолкнули от себя многих сторонников.

Несмотря на наличие долгосрочных планов, правые оказались, так же как и левые, не готовы к началу предвыборной кампании после внезапной смерти Эберта. Комитет Лебеля провел несколько заседаний, но была достигнута только принципиальная договоренность о необходимости выдвижения «надпартийного» кандидата и ничего более. Лебель призвал немедленно выбрать сильного кандидата, не связанного слишком тесно ни с одной партией. Найти подходящую личность оказалось нелегко. Националисты предложили министра рейхсвера Геслера, военного шефа рейхсвера Зекта и создателя имперского военно – морского флота Тирпица. Поскольку все они были людьми военными, народная партия отвергла эти кандидатуры из боязни негативной реакции со стороны иностранных держав. Канцлер Ганс Лютер, близкий к народной партии, показался неприемлемым националистам. Упоминалось и имя Гинденбурга, но было отклонено в основном из – за его преклонного возраста. Переговорам также препятствовали религиозные различия. В итоге католическая партия «Центра» и ее баварский «отпрыск» – Баварская народная партия отказались от мысли о сотрудничестве с комитетом Лебеля. В конечном счете был номинирован лорд – мэр Дуйсбурга и член Немецкой народной партии доктор Карл Яррес. Способный администратор с обширными связями, он принадлежал к правому крылу партии, и его кандидатура была приемлемой также и для националистов. А являясь протестантом, достигшим высокого положения в католической Рейнской области, он вполне мог привлечь и голоса католиков.

Яррес мог рассчитывать на поддержку более чем одной партии; другие кандидаты представляли только одну свою партию. Ни партия «Центра», ни Баварская народная партия не смогли договориться об одном кандидате. Так же обстояли дела и у левых – демократов, социалистов и коммунистов. От крайне правых был выдвинут Людендорф, он стал кандидатом нацистов. Выборы, прошедшие 29 марта 1925 года, результата не дали: ни один из кандидатов не набрал нужного количества голосов. Далее должен был пройти второй тур, в котором для победы достаточно было набрать большинство голосов.

На этот раз левые решили выдвинуть единого кандидата. Центристы, социал – демократы и демократы объединились в так называемый «народный блок» и выдвинули бывшего канцлера Вильгельма Маркса, который в первом туре выступал кандидатом от партии «Центра». Коммунисты снова выдвинули лидера своей партии Эрнста Тельмана. Это решение было принято вопреки позиции Коминтерна, который, на определенных условиях, был готов поддержать Отто Брауна и даже Маркса.

Шансы Маркса на победу оценивались как весьма неплохие. Он не был видным государственным деятелем, но его уважали как человека честного и работоспособного. За его плечами была блестящая карьера в качестве судьи – он достиг высшего положения в прусской системе правосудия. Человек, умеющий вести переговоры и разрешать споры, он имел репутацию, скорее, ловкого третейского судьи, чем энергичного и находчивого лидера. Занимающий умеренную позицию со склонностью к либерализму, он был приемлемым кандидатом для левых. Кроме того, он был известен как сторонник сотрудничества с правыми и, хотя поддерживал республику, всегда противостоял попыткам убрать всех монархистов из партии «Центра». Было очевидно, что этот кандидат олицетворяет компромиссное решение, но вместе с тем считалось, что он справится с функциями президента. Основным недостатком было его католическое вероисповедание, что непременно должно было отвратить от него многих протестантов.

Поскольку Маркса поддерживал «Центр» и социалисты, немецкие националисты были убеждены, что Яррес не сможет его победить: они без энтузиазма относились к его возможному президентству и пользовались любой возможностью, чтобы настоять на отказе от его кандидатуры. Прошел слух, что во втором туре будет участвовать Гинденбург. Теперь многие открыто требовали, чтобы маршал стал кандидатом от правых. Были предприняты попытки прозондировать его готовность. Ответ Гинденбурга был отрицательным, но его «нет» сочли несерьезным. 1 апреля, то есть через три дня после первого тура, лидеры старой консервативной партии имперского периода, ставшей анклавом в Немецкой национальной партии, решили поддержать его кандидатуру в комитете Лебеля (недавно переименованном в «блок рейха»).

Нет сомнений, с их стороны это был жест отчаяния. Они не проявили никакого интереса к Гинденбургу во время подготовки первого тура. В действительности многие консерваторы прежних времен смотрели на него с недоверием: они так и не смогли простить ему «предательства» императора в ноябре 1918 года. Но, желая во что бы то ни стало не дать сторонникам республики посадить в президентское кресло своего кандидата, они, подавив свои сомнения, обратились к маршалу. Граф Вестарп, один из лидеров консерваторов, голосовавший за выдвижение Гинденбурга, почти извиняясь, пытался объяснить свою позицию Национальному собранию: «Мы надеемся, что вы также поймете, как сложившаяся ситуация повлияла на выбор кандидата».

Были и другие возражения против выдвижения Гинденбурга. Самым серьезным аргументом был его возраст, кроме того, у маршала не было политического опыта. Учитывая важность, которую правые придавали президентству, эти соображения оказались достаточно весомыми для националистов, чтобы его имя было вычеркнуто из списка кандидатов. Немецкая народная партия не рассматривала его кандидатуру во время первого тура выборов.

Теперь все возражения были отклонены теми, кто видел в маршале единственного человека, обладавшего влиянием достаточным, чтобы вырвать победу из рук Маркса. Они уже не рассчитывали избрать сильного лидера, а только пытались выбрать кандидата, который наверняка одержит победу. «Наш кандидат должен быть настоящей личностью, – сказал Лебель, предлагая создать выборный комитет. – Он должен точно знать, чего хочет, заботиться об интересах отечества, иметь богатый опыт в экономической и политической областях, быть человеком достойным, способным, если необходимо, не считаться с интересами партий и использовать свои конституционные права тактично и умело». Лебель через своего брата офицера был знаком с Гинденбургом. Он знал, что у маршала нет качеств, которые он считал необходимыми для президента, но теперь предпочел проигнорировать это. Вестарп и другие поступили так же. Каковы бы ни были недостатки маршала, выбор его был предпочтительнее, чем Маркса, чье президентство означало бы консолидацию республики и невозможность возврата авторитарного режима.

Далеко не все правые были согласны, что маршал – подходящий кандидат. Многие националисты выдвигали свои прежние возражения. Почти до дня номинации такие консервативные газеты, как «Дойче тагесцайтунг» и «<Кройццайтунг», настаивали на том, что Гинденбург слишком стар, чтобы взять на себя тяготы президентства. Многие провоенные организации возражали против его выдвижения, частично по тем же соображениям, частично потому, что их члены, люди молодые, уже не испытывали к маршалу такого благоговейного почтения, как их старшие товарищи. Для этих непримиримых врагов нового государства он был личностью, заключившей услужливый мир с республикой и теперь жившей в комфорте. Под предлогом того, что почтенного старого маршала нельзя втягивать в изнурительную избирательную гонку, организация ветеранов, носившая название «Стальной шлем», до последнего момента протестовала против его выдвижения.

Самые серьезные возражения были выдвинуты Немецкой народной партией. Ее лидер, министр иностранных дел Штреземан, в это время был занят весьма деликатными переговорами с Англией и Францией, которые со временем привели к заключению пакта Локарно. Поэтому руководимая им партия была особенно щепетильна в части международных последствий выборов. Она не без оснований опасалась, что выборы Гинденбурга придутся не по душе западным странам. В частности, Франции наверняка не понравится, что фельдмаршал, участвовавший в Первой мировой войне, будет выбран президентом грозного соседа. Также существовало опасение, что Соединенные Штаты отзовут остро необходимые кредиты, выданные для восстановления немецкой экономики, если президентом станет человек с репутацией милитариста и монархиста. На этот счет промышленные группы Немецкой национальной партии были согласны со своими коллегами из народной партии. Промышленники хотели видеть президентом Ярреса. Причем отдаваемое ему предпочтение объяснялось не только страхом перед возможной неблагоприятной реакцией со стороны иностранных держав. От Ярреса, главы крупного промышленного города, можно было ожидать большего понимания нужд промышленности, чем от Гинденбурга, называвшего своим домом аграрную Восточную Пруссию. Поскольку именно промышленники финансировали кампанию, их возражения нельзя было полностью игнорировать.

Несмотря на мощную оппозицию, сторонники выдвижения Гинденбурга не желали сдаваться. Пребывая в убеждении, что только он, и никто другой, может вырвать победу у Маркса, они решили еще раз обратиться к маршалу, и 1 апреля соответствующая делегация прибыла в Ганновер. Визит не был неожиданным для Гинденбурга. Когда стало очевидно, что Ярресу кампанию не выиграть, к маршалу постоянно поступали предложения принять участие в следующем туре выборов. Он отказывался. Одному из своих доверенных лиц он написал, что, учитывая весьма почтенный возраст и отсутствие политического опыта, он не имеет никакого желания становиться президентом. Даже если широко распространилось убеждение, что от него зависит спасение страны и его избрание можно считать гарантированным, он все равно убежден, что имеются более достойные кандидаты. А он предпочитает дожить свою жизнь спокойно в тишине и уединении его ганноверского дома.

Таким образом, хотя его возражения и не были безоговорочными, Гинденбург не стремился к президентству. Не говоря уже о других соображениях, для него не был привлекательным ни один пост, который бы втягивал его в противостояние, а этого как раз президент не может избежать. Вместе с тем он знал, что миллионы немцев до сих пор смотрят на него как на один из немногих оставшихся у раздираемой спорами нации символов единства.

Поражение Ярреса заставило Гинденбурга пересмотреть свою позицию. Он сказал своим близким, что, если страна позовет его теперь, он сочтет своим долгом дать свое имя делу национального единства. Представителям немецких националистов, объяснив, что его удерживает, маршал сказал: «Если вы уверены, что мое избрание необходимо ради блага отечества, я соглашусь, и да поможет мне Бог». Все же он желал убедиться, что такая необходимость действительно существует и вся нация, а не представители одной или двух партий, хочет видеть его на этом посту, и только потом дать окончательный ответ. Он принимал многих посетителей, но ответ всегда был один: он даст свое согласие, только если его поддержат все правые партии и при этом он будет уверен, что его отказ поставит под угрозу отечество.

Маршал, конечно, узнал о возражениях Штреземана и его коллег против его президентства. 5 апреля к нему прибыли представители народной партии и настоятельно советовали не принимать участия в номинации. Они изложили возможные негативные политические последствия его выдвижения. Они также довели до его сведения, что шансы выиграть являются весьма сомнительными. Но в этом вопросе сторонники маршала получили неожиданную поддержку. Лидеры Баварской народной партии решили поддержать выдвижение маршала. Они предпочли протестанта Гинденбурга католику Марксу, несмотря на тесные католические связи партии, потому что поддержка Маркса означала бы сотрудничество с социал – демократами. А любое подобное сотрудничество вызывало отвращение у их сторонников. У них еще были свежи в памяти перегибы советского режима в Баварии 1919 года, и они упрямо отождествляли с ним всех социалистов. Кроме того, монархист Гинденбург был особенно привлекательным кандидатом для партии, которая никогда не оставляла надежды увидеть на баварском троне кронпринца Рупрехта.

Но Гинденбург был слишком потрясен возражениями Немецкой народной партии, чтобы обрадоваться увеличению числа его сторонников. 7 апреля он решил отказаться от данного ранее согласия баллотироваться на пост президента. Соответствующая телеграмма была составлена и передана по телефону «блоку рейха». В ней было сказано, что маршал не сможет, ввиду преклонного возраста, принять на себя все тяготы президентства и призывает всех, «кому судьба страны дороже партийных интересов», голосовать за Ярреса и, таким образом, избежать опасного раскола. Непринятие участия в выборах, предостерегал он, будет тяжелым ударом для страны в критический момент ее истории.

По получении этой информации Немецкая народная партия решила не отправлять к Гинденбургу еще одного представителя, который уже был готов ехать, чтобы продолжать внушать маршалу мысль об опасности его президентства. Но немецкие националисты не собирались сдаваться. Не ставя в известность представителей народной партии, они получили согласие Гинденбурга на отсрочку публикации телеграммы (однако согласие поступило слишком поздно, чтобы не позволить опубликовать его всем газетам). И опять – таки, не информируя народную партию, тем же вечером они отправили специальную миссию в Ганновер, призванную убедить Гинденбурга пересмотреть свое решение.

Эмиссары для этой деликатной цели были выбраны с умом. Возглавлял миссию адмирал фон Тирпиц, принадлежавший к тому же поколению, что и Гинденбург. Адмирал был всего лишь на год моложе маршала и понимал его лучше, чем любой молодой человек. Он был опытным и умелым переговорщиком, обладал даром убеждения и принадлежал к тому крылу партии, которое понимало бесплодность слепой обструкции и признавало возможность, в определенных пределах, сотрудничества с республикой. Можно было надеяться, что его умеренная, примиренческая позиция понравится маршалу, который также утверждал, что немецкие националисты должны ориентироваться на более тесное сотрудничество с новым государством. Другой посланец, Вальтер фон Койдель, должен был напомнить маршалу себя. Внук одного из помощников Бисмарка, он был землевладельцем из Восточной Пруссии и принадлежал к той самой аграрной знати, к которой Гинденбург чувствовал свою близость и социально, и эмоционально. В то время ему было сорок лет, и он мог считаться представителем молодого поколения.

Беседа длилась несколько часов. Тирпиц внушал Гинденбургу необходимость его выдвижения, взывал к чести маршала, его чувству долга, убеждал не прекращать славное служение отечеству. В результате Гинденбург отозвал свой отказ и попросил представить ему доклад об отношении разных партий, входящих в «блок рейха». Он пообещал, ознакомившись с этими материалами, дать окончательный ответ.

«Блок рейха» снова собрался на совещание 8 апреля. За прошедшее время поступили новые телеграммы от разных организаций – «Юнгдойчер Орден», союз «Викинг», «Стальной шлем», – требующих оставить кандидатуру Ярреса. Но была и телеграмма и от самого Ярреса, который предложил отозвать свою кандидатуру, чтобы избежать раскола правых. Несмотря на это, представители народной партии и крупные промышленники продолжали его поддерживать. Представитель нацистов также возражал против кандидатуры Гинденбурга, но предполагал, что, после того как о возможности выдвижения маршала было объявлено публично, выдвижения не избежать. С другой стороны, немецкие националисты, экономическая партия, Земельный союз, протестантские трудовые союзы и некоторые другие организации горой стояли за Гинденбурга. Делегаты народной партии еще раз объяснили, почему они считают кандидатуру Гинденбурга не самой лучшей, однако, столкнувшись с подавляющим большинством оппонентов, сдались, хотя и продолжали считать шансы на победу маршала сомнительными. После телефонного звонка Яррес немедленно снял свою кандидатуру. Лебель позвонил Гинденбургу и сообщил об итогах совещания. Маршал поинтересовался мнением представителей народной партии. Получив ответ, что они продолжают выражать сомнения, он попросил Лебеля прислать его личный доклад, после чего обещал принять окончательное решение. Однако Лебель, опасаясь, что опять возникнут какие – нибудь непредвиденные трудности, начал настаивать на немедленном ответе. Пребывая в нерешительности, старый маршал попросил совета у Лебеля. Тот, разумеется, посоветовал соглашаться на выдвижение, что Гинденбург и сделал.

В процессе предварительных совещаний политические вопросы не обсуждались. Поскольку победа подразумевалась благодаря силе личности Гинденбурга и его большой популярности, не было необходимости в выработке конкретной политической программы. Также не были необходимыми или целесообразными какие – то особые договоренности. Лебель и его приближенные знали, что Гинденбург недолюбливает политику, и, чтобы не раздражать его и не рисковать вызвать его неудовольствие с последующим отказом от участия в выборах, они решили отложить все на потом. Учитывая, что Гинденбургу всегда было необходимо руководство, они не сомневались, что он сам обратится к ним за советом и помощью.

Но если его сторонникам и приходилось идти на уступки, то и сам он в свою очередь тоже пошел навстречу желанию нации. В один из моментов, во время предварительных переговоров с немецкими националистами и «блоком рейха», Гинденбург обратился к бывшему императору, чтобы получить его одобрение на столь серьезный шаг. Его статс – секретарь Отто Мейснер в своих мемуарах вспоминает, что на личный запрос, направленный в адрес бывшего монарха, был дан ответ, что с этой стороны никаких трудностей не предвидится. В письме, посланном Вильгельму два года спустя, маршал утверждал, что согласился на выдвижение своей кандидатуры только после одобрения этого шага его императорским величеством. Этот жест полностью соответствовал личному отношению Гинденбурга к Вильгельму. Он продолжал хранить преданность императору и искренне надеялся, что настанет день, когда бывший монарх снова взойдет на престол.

Тем не менее Гинденбург не выдвинул возражений, когда его помощники – организаторы кампании отвергли, как ложные, все предположения, что Гинденбург заручился согласием Вильгельма. Мейснер позже заявил, что опровержения давались с ведома Гинденбурга. Этот факт находит подтверждение и в воспоминаниях Герхарда Шульце – Пфельцера, тогда являвшегося одним из пресс – агентов. Как – то раз, во время интервью американской газете, Гинденбург и сам сказал, что не консультировался с императором. Позже он поручил Мейснеру давать подобные опровержения по «<его специальному распоряжению». Возможно, он действовал таким образом исходя из преданности императору, которого желал избавить от беспокойства. Представляется важным, что бывший монарх также приказал отрицать то, что он одобрил кандидатуру Гинденбурга. Такое положение вещей находилось в строгом соответствии с осторожной и сдержанной позицией Гинденбурга, которую он занимал в вопросах, касающихся монархии[11].

Такова череда событий, предшествовавших выдвижению кандидатуры Гинденбурга на пост президента. Официальное свое согласие он дал 9 апреля 1925 года на короткой церемонии, проведенной в Ганновере.

Избирательная кампания маршала была созвучна характеру его номинации. Она была отмечена полным отсутствием спорных вопросов, если не считать вопроса о возрасте, который был сразу же отметен со ссылкой на императора Вильгельма I, Клемансо и других государственных деятелей, которые служили своей стране, даже находясь в более почтенном возрасте. Главный упор был сделан на характер Гинденбурга – «<его простоту и честность, лояльность, чувство долга, целостность и неподкупность». «<У Гинденбурга нет партийной политической программы, он не выступает кандидатом от партийной политической коалиции, – было сказано в обращении «блока рейха». – Он является кандидатом всей нации и как будущий глава государства совершенно свободен в своих решениях». Маркс, с другой стороны, был объявлен пленником социал – демократов. Его кандидатура была охарактеризована как результат сделки между партией «Центра» и социалистами, с помощью которой последние надеялись снова захватить власть для проведения своей социалистической программы. «Центр» готов продаться им. Веймарская коалиция превратилась в революционный блок. В этой кампании «блок рейха» защищает государство от социал – демократов». Особое внимание следовало уделить опасениям, которые многие социал – демократы и демократы имели относительно Маркса. С другой стороны, возражениям против Гинденбурга, якобы являвшегося монархистом и милитаристом, следовало противопоставить тот аргумент, что, став президентом, он посвятит себя исключительно достижению «социальной справедливости, религиозного равенства, мира внутри страны и во всем мире».

Кампания двигалась в намеченном направлении. Ораторам было указано всемерно подчеркивать аполитичный характер кандидата и одновременно величие его личности. В одной из речей с некой мистической торжественностью было отмечено, что «Гинденбург – не «кандидат»… Никто не может и не должен вести его «ближе» к немецкому народу. Гинденбург – это сама Германия. Он выступает за национальное самосознание, надежды народа и их исполнение. В эти дни, характеризующиеся всеобщей нерешительностью, недостойной слабостью и бесплодными разглагольствованиями, имя Гинденбурга эхом прокатывается, почти как миф, по стране во славу Германии и доходит до нас». Человек, для которого отечество было всегда превыше всего, станет творцом нового, истинно немецкого единства «Никогда маршал не изменил своей лояльности по отношению к «новому порядку», безусловно ему чуждому. Ведь понятие отечества для него не пустой звук, а нечто святое, к чему он испытывает чувство долга и безмерную любовь». В речах также подчеркивались его достоинство и безупречная честность. «Вопрос не в том, чтобы решить, каким должно быть правительство, прямо или косвенно, тем или иным путем проводить нашу внешнюю политику. Вопрос в том, чтобы поставить во главе нашего государства лучшего, заслуженного человека с незапятнанной репутацией, неподкупного стража законности и морали».

Личная деятельность Гинденбурга в период избирательной кампании имела мало касательства к подобным обобщениям, которые его вполне устраивали, поскольку ни к чему не обязывали. Он попросил помощника составить для него список лаконичных патриотичных высказываний и вовсю использовал их в посланиях организациям и частным лицам. Он упорно придерживался того, что считал непартийным характером поведения, отказывался общаться с представителями других партий, принимая только членов «блока рейха». На деле большинство из последних активно работали и в Немецкой национальной народной партии, но это, казалось, его не тревожило. В действительности он все же поддерживал связи с партийными представителями: министр внутренних дел Мартин Шиле выступал в качестве офицера связи между ним и немецкими националистами.

11 апреля Гинденбург опубликовал пасхальное обращение к нации. Немцы, исполненные патриотических чувств, утверждал он, предложили ему занять высший пост в рейхе, и, после серьезных размышлений, он откликнулся на их предложение. Если его выберут, он дает торжественное обещание служить стране в соответствии с конституцией, не обращая внимания на партийную принадлежность или социальное положение и экономический статус личности. «Как солдата, меня всегда заботила судьба народа, а не отдельной его партии». Вместе с тем он заверил тех, кто мог увидеть в нем потенциального диктатора, что не собирается подавлять партии. «В парламентском государстве они необходимы, но глава государства должен стоять над ними и быть от них независимым, работая для каждого немца». Маршал заверил, что никогда не терял веру в немецкий народ и в Божью помощь, но он уже слишком стар, чтобы поверить в чудесную, моментальную перемену. «Ни одна война, ни одно внутреннее восстание не может обеспечить свободу нации, которая все еще пребывает в цепях и, увы, разделена внутренними разногласиями. Мы должны работать – напряженно, спокойно, мирно». Между тем, так же как и первый президент, никогда не отрицал своего происхождения – социал – демократического рабочего, – никто не может ожидать от него сиюминутного отказа от своих политических убеждений. «Я считаю решающим не форму государственного устройства, а дух, который вдохновляет эту форму. Я предлагаю свою руку каждому немцу, который является патриотом, сохраняет достоинство в своей стране и за ее пределами, стремится к религиозному и социальному миру, и прошу его помочь мне в работе ради реабилитации нашего многострадального отечества».

Обращение было умеренным, сдержанным и выражало искренние убеждения Гинденбурга. Но уже первое предложение в этом обращении должно было заставить восприимчивых читателей задуматься. Он заявил, что к нему обратились немцы, исполненные патриотических чувств. В этом заключался намек, что патриотизм, чувство, которое, как утверждали правые, заботило только их, могло быть обнаружено и в его лагере. Иначе говоря, даже не имея определенной платформы, кампанию Гинденбурга нельзя было назвать полностью стоящей над идеологическими и партийными проблемами.

Предоставив другим произносить речи на митингах, Гинденбург позволил себе лишь два публичных обращения. Первым было его краткое выступление перед собранием представителей немецкой и иностранной прессы, а также делегатов политических, экономических и культурных организаций в Ганновере. Вторым стало радиообращение к нации. В обоих случаях он представил себя непартийным кандидатом, руководимым только чувством долга. Он пообещал, что будет служить своему народу, мирно трудиться ради единства и реабилитации нации и при этом строго соблюдать конституцию. На встрече с прессой, последовавшей после его первой речи, он еще раз объяснил свою позицию: «Я не милитарист, как утверждают мои оппоненты. <…> И я не беспомощный старик в инвалидной коляске – мои оппоненты хотят, чтобы именно в этот образ поверила страна. <…> Что же касается задач на будущее, готовых ответов у меня нет. Я не собираюсь сейчас обсуждать в подробностях насущные вопросы. Если я стану президентом, канцлер и кабинет будут руководить, соблюдая законы и конституцию».

В его заявлениях постоянно присутствовала одна тема: в отличие от республиканских партий те, что объединились в «блок рейха», преданы общим великим целям. К несчастью, это было далеко от истины, и одна из главных проблем организаторов предвыборной кампании маршала заключалась в том, что многие его сторонники от всего сердца ненавидели друг друга. Происходили постоянные стычки между немецкими националистами и народной партией, они не уставали обмениваться обвинениями и контробвинениями. Дня не проходило без укола националистов в адрес несчастного Штреземана, которого они обвиняли в забвении национальных интересов страны при ведении внешней политики. Штреземан сразу же после выдвижения Гинденбурга отправился в длительный отпуск. Таким образом он желал избежать участия в кампании маршала, поскольку ожидал неблагоприятной реакции со стороны иностранных государств, причем настолько неблагоприятной, что она могла поставить под удар все его внешнеполитические планы. Реакция за рубежом действительно оказалась бурной сверх всяких ожиданий, и Лютер даже задумался, не предложить ли Гинденбургу снять свою кандидатуру. Но об этом плане пришлось забыть, поскольку его уход мог быть приемлемым, только если бы Маркс тоже отказался от участия в кампании в пользу другого кандидата, а подходящего человека, увы, не было. Немецкая народная партия скептически относилась к кандидатуре Гинденбурга до самых выборов. Такую же позицию занимало большинство Баварской народной партии. Дело дошло до того, что Гинденбург и сам начал подумывать о выходе из кампании.

Вся тяжесть затруднительного положения, в котором находились правые, была раскрыта либеральной газетой «Берлинер тагеблатт». Ее сотрудники получили доступ к протоколу встречи лидеров немецких националистов, изобиловавшему обвинениями в адрес народной партии, экономической партии и «блока рейха». На встрече также прозвучали сомнения относительно шансов маршала на успех. Эту неуверенность разделяли и многие руководители предвыборной кампании Гинденбурга. В дневнике Штреземана содержится множество сомнений и жалоб на трудности в обеспечении финансовой поддержки. «Мрачный пессимизм господствует во всем, что касается кандидатуры Гинденбурга, – записал он 20 апреля. – Берлинский «блок рейха» не имеет никаких возможностей. Все пребывают в смятении, энтузиазм отсутствует». Даже хорошо информированное министерство рейхсвера еще 24 апреля, то есть за два дня до выборов, не давало прогнозов, сумеет ли Гинденбург победить.

У оппозиции тоже хватало трудностей. Частично они были связаны с личностью Маркса, а частично с особыми проблемами, которые непременно должны были возникнуть у людей, решивших противопоставить себя человеку масштаба Гинденбурга. Маркс – прекрасный собеседник, проявлявший себя во всем блеске при неформальном общении с небольшими группами людей, не был большим оратором и сильной личностью. Его судейское прошлое заложило основу сдержанного и бесцветного стиля речи, характерного для старого законника. (Когда впервые рассматривалась его кандидатура, отсутствие популярности и привлекательности заботило многих его сторонников.) Человек скромный и сознающий свои недостатки, Маркс не мог придать своим обращениям авторитетного тона Гинденбурга. «Многие части нации удостоили меня своим доверием, предложив мою кандидатуру на пост президента германского рейха», – сказал он в своем пасхальном обращении к народу (как это не похоже на обращение Гинденбурга!). Маркс также считал своей главной и первоочередной задачей сохранение единства Германии, которое не должно быть только организационным и лингвистическим. «(Национальное единство должно быть понятием духовным. Духовное единство подразумевает принципиальное согласие по вопросу социальной общности и целей сотрудничества с другими народами. Основами нашей социальной общности, как мне кажется, являются свобода личности и чувство долга по отношению к обществу. Это время не только лишений, но и величия. Это время Пасхи, когда люди, запутавшиеся в паутине материальных проблем, ищут высшие жизненные ценности». В заключение Маркс пожелал, чтобы «этот поиск и это стремление увенчались успехом именно сейчас, когда на карту поставлены жизнь и будущее нации. <..> Пусть свобода и моральный долг станут руководящими принципами для всей нации, выше всех прочих интересов и партий. Работать ради этой высокой цели на любом месте, которое даст мне воля и доверие народа, – мое главное желание».

В речах, произносимых во время предвыборной кампании, Маркс предостерегал от бесплодного «размахивания саблями» и обещал сделать все для достижения взаимопонимания во внешней политике. Он хотел, чтобы Германия участвовала в расширении международной торговли, напомнил слушателям о необходимости внутренней стабильности для развития экономики и получения иностранных кредитов. Свою главную задачу внутри страны он видел в защите демократических республиканских институтов от врагов, как справа, так и слева, в укреплении этих институтов посредством обеспечения социальной справедливости и религиозного равенства. Маркс всячески избегал прямых споров с Гинденбургом и стремился упоминать о маршале как можно реже. В нескольких случаях, когда Маркс все же упомянул о маршале, он почти извинялся за то, что находится в оппозиции.

В одной из своих речей он не поскупился на дифирамбы в адрес Гинденбурга как победителя при Танненберге. Он подчеркнул, что чувствует необходимость выразить глубокое восхищение национальным героем, и высказал искреннее сожаление, что вынужден вступить в борьбу против него. Он не затронул таких вопросов, как отсутствие у Гинденбурга политического опыта, преклонный возраст, преданность монархии. Также он ни слова не сказал о некоторых ошибочных суждениях маршала во время войны, которые могли иметь некоторое влияние на вопрос о его пригодности для роли президента. Учитывая особое положение Гинденбурга, Маркс разумно посчитал, что подобные мелкие нападки не добавят лично ему симпатии избирателей. Напротив, они могли вызвать раздражение и оттолкнуть его сторонников.

Католическое вероисповедание Маркса также оказалось препятствием, хотя оценить число голосов, потерянных по этой причине, невозможно. Кроме убежденных протестантов, этот факт удержал от внесения своих фамилий в списки избирателей Маркса радикальных социал – демократов. Правда, их в основном не устраивало его нежелание бросить открытый вызов Гинденбургу. По некоторым оценкам, несколько сотен тысяч рабочих – социалистов по этой причине воздержались от поддержки Маркса, но, если судить по официальным отчетам избирательной комиссии, эта оценка представляется слишком завышенной.

Но существовали еще значительные резервы сил у республики, которые не давали возможности с оптимизмом смотреть на потенциальные результаты выборов. Одним из основных можно считать «Железный фронт» – организацию, поддерживающую республику, в которую входили по большей части ветераны. Она была основана за год до появления таких антиреспубликанских групп, как «Стальной шлем», нацистских штурмовых отрядов и коммунистического «Союза борцов Красного фронта». «Железный фронт» рос поистине с удивительной скоростью, правда, утверждение его лидеров в первую годовщину существования организации, что число его членов перевалило за 3 миллиона, все же, вероятнее всего, преувеличено. Но последователей у него было действительно много. Желание защитить новую демократическую республику против нападок экстремистов было сильным, да и военная организация «Железный фронт» – форма, парады и марши – обладала несомненной привлекательностью. Показателем эффективности этой организации являлась тревога, с которой правые следили за ее ростом, и усилия, прилагаемые ими для ответного укрепления своих рядов.

«Железный фронт» проявлял особую активность во время президентской кампании: где бы ни появлялись его представители, они производили большое впечатление на публику своей сплоченностью, силой и дисциплиной. Они обеспечивали охрану Маркса и организаторов его кампании на митингах и других мероприятиях, устраивали парады и факельные шествия, весьма красочные и сопровождаемые военной музыкой. Оркестры собирали большие толпы людей, создавали военно – романтическую атмосферу, которая показывала, что солдатский дух не является исключительной монополией лагеря Гинденбурга. В первую очередь ряды «(Железного фронта» пополняли социал – демократы, но были и демократы, а также представители партии «Центра». Таким образом, он служил связующим звеном между тремя партиями – факт, являвшийся несомненным преимуществом и служивший показателем единства народного блока. Сотрудничество между партиями, поддерживавшими Маркса, было намного более тесным, чем между партиями, работавшими на Гинденбурга.

День выборов приближался, а их исход оставался неопределенным. Народ отправился к избирательным урнам 26 апреля 1925 года. Гинденбург одержал победу с небольшим преимуществом – в 7 %. За Маркса было подано 13 751 000 голосов, за Гинденбурга – 14 655 000. Кандидат от коммунистов Тельман получил 1 931 000 голосов. Отчет избирательной комиссии показал, что те, кто ставил на Гинденбурга, оказались прозорливее. Во втором туре выборов участвовало почти на 3,5 миллиона больше избирателей, чем в первом. Из них 3 миллиона отдали свои голоса маршалу. Маркс получил всего на 500 000 голосов больше, чем в первом туре.

Также выявились следующие любопытные детали: как и Ярреса, Гинденбурга поддерживали протестантские аграрные регионы севера и востока Германии. Маркс лидировал в католических и по большей части промышленных районах, а также в традиционно либеральных Бадене и Вюртемберге. Даже в Баварии религиозные связи оказались прочнее, чем ожидалось, и большая часть Баварской народной партии отказалась последовать за своими лидерами и отдала свои голоса Марксу. И если маршал набрал в Баварии больше голосов, чем Яррес, Маркс завоевал здесь еще больше сторонников для народного блока в сравнении с первым туром. Он немного уступил Тельману, который в первом туре набрал здесь 60 000 голосов. В целом дисциплина у социал – демократов оказалась на высоте, и, за исключением Саксонии, лишь очень немногие социалисты выразили открытое неповиновение руководству, воздержавшись или проголосовав за Тельмана.

Самые важные перемены произошли в промышленных районах. Гинденбург уменьшил республиканское преимущество в Рейнской области, Вестфалии и Верхней Силезии, и это несмотря на преобладание католических элементов в этих районах. В Саксонии, оплоте протестантов, где республиканские партии имели незначительное большинство в первом туре, он уверенно обошел Маркса. Гинденбург не только привлек большинство новых голосов, но также значительный сегмент демократической партии проголосовал за него. Такое перераспределение явилось реакцией на воинственность саксонского трудового движения (небольшое число новых голосов, полученных Тельманом, обеспечила именно Саксония). Но и демократы кое – где покинули свою партию. Даже в Гамбурге, всегда считавшемся оплотом либералов, Гинденбург обошел Маркса, и именно благодаря перераспределению голосов демократов. Либеральная буржуазия еще раз продемонстрировала неверие в перспективы Веймарской республики.

Что касается Маркса, кроме Баварии, он получил много новых голосов в Берлине. Здесь он увеличил республиканский отрыв до 60 %. Столица, являвшаяся политическим барометром, от избрания маршала ожидала одних неприятностей и старалась удержать его подальше от президентского кресла.

Хотя Гинденбург и победил, он не получил большинства голосов – за Маркса и Тельмана вместе проголосовало больше избирателей. Но поражение Маркса нельзя приписать только решению коммунистов выдвинуть собственного кандидата. Полная поддержка католической Баварской народной партии также обеспечила бы ему победу. Должно быть, больше всего его разочаровало отступничество нескольких сотен тысяч центристов, отдавших свои голоса Гинденбургу. Вместе с переходом части демократов к Гинденбургу таких голосов набралось около 500 000. Таким образом, отступничества членов партии Маркса, считавшейся главной опорой республики, оказалось достаточно, чтобы привести к поражению Маркса и победе Гинденбурга, одержанной с преимуществом всего лишь в 904 000 голосов[12].

Оценку итогов выборов, вероятно, стоит начать с того, что они не означали. Победа в них фельдмаршала, прославившегося в Первой мировой войне, не была демонстрацией военной агрессивности. Что касается военного аспекта, Гинденбург был для нации победителем при Танненберге, а эта битва велась в защиту Германии. Даже если сделать скидку на излишества в тактике кампании, тон речей «блока рейха» и издаваемых им статей дает достаточно свидетельств того, что основной упор делался на лояльность Гинденбурга конституции, его преданность делу мира и порядку. Именно такая постановка вопроса больше всего привлекала колеблющихся избирателей, измотанных внутренними ссорами, раздиравшими Веймарскую республику. Как и в 1914 году, массивная фигура Гинденбурга, создаваемое им впечатление силы и надежности убедили миллионы немцев в том, что он обеспечит сильное лидерство, которого им так не хватало. Для нации, которая поколениями взирала на армию как на единственную силу, способную научить недисциплинированных людей солдатским понятиям о дисциплине и порядке, он был воплощением этих качеств. «Нации был необходим даже не сам маршал, – заметил один из его биографов. – Народу был нужен солдат».

Если выборы Гинденбурга не были мандатом для шовинистской воинственности, не стали они и победой монархического движения. Народный блок нередко изображал кампанию борьбой между реакционным монархизмом и демократическим республиканским движением, но это было не более чем пропагандистское упрощение. Принятая «блоком рейха» тактика кампании явственно свидетельствовала о том, что монархизм вовсе не рассматривался как решающий факт победы, более того, его значение постоянно уменьшалось. Да и собственное поведение Гинденбурга подтверждает этот факт – даже при полном отсутствии политического опыта маршал чувствовал общественное мнение и не мог его игнорировать. Если далеко не единичные его сторонники и видели в нем продолжателя традиций монархизма, то они оставались в меньшинстве. Подавляющее большинство его сторонников отдали свои голоса Гинденбургу – национальному герою, а вовсе не приверженцу бывшего монарха или любого другого потенциального претендента на престол.

В результате в первые дни после выборов воцарилось смятение; никто не брался точно определить, как же именно оценивать их результаты. Правая пресса, естественно, представила их как блестящее подтверждение правильности своей политики. Но, радуясь победе, правые не могли не задумываться, не послужит ли президентство маршала укреплению республики – ведь он поклялся строго придерживаться конституции. Левые, со своей стороны, тревожились, что поражение их кандидата явится тяжелым ударом для республики. Несколько успокаивало то, что все понимали: маршал – не тот человек, которого можно втянуть в какие бы то ни было авантюры. Очень скоро и правые, и левые пришли к выводу, что выборы Гинденбурга в действительности не были столь важны, как это показалось поначалу. Личность маршала и небольшой разрыв между кандидатами стали прелюдией далеко идущих последствий. «Любой, сохранивший способность мыслить хладнокровно, мог увидеть, что решение в действительности не было слишком уж важным, – писал историк Ганс Дельбрюк в своем обзоре итогов выборов, опубликованном в «Пруссише ярбюхер» – печатном органе умеренных правых. – В чем, собственно, разница между Гинденбургом и Марксом с точки зрения их личных качеств и политической программы? В своих взглядах на социальную политику Маркс определенно намного ближе к Гинденбургу, чем к своим сторонникам – социалистам. <…> Гинденбург должен проводить сильную внешнюю политику, но не сможет это сделать из – за слабости Германии. <..> Гинденбург должен стать лидером и глашатаем реставрации монархии? Эта идея очень скоро будет отброшена. Произойдет как раз обратное, и выборы маршала обернутся великим разочарованием для многих. Он так же мало собирается реставрировать монархию, как и давать новое направление внешней политике. Став президентом, он ослабит неприязнь, с которой большая часть нации относится к республике».

Статья в еженедельнике левых «Ди вельтбюне» также подчеркивала, что разница между Гинденбургом и Марксом совсем не велика. Она предсказывала, что Гинденбург приведет Германию в Лигу Наций и что он подпишет пакт о безопасности, вошедший в историю как пакт Локарно, с Британией и Францией.

«Играм в реставрацию монархии новому президенту помешает слабость монархистской победы (если им уже не помешала присяга, принесенная человеком чести). Так же как Эберту приходилось учтиво обращаться с немецкими националистами, Гинденбургу придется идти навстречу социал – демократам. То, что он не собирается освободить республику от шовинистически и монархически настроенных офицеров, очевидно. Но Маркс тоже не сделал бы этого. Гинденбург и Маркс вовсе не полярно противоположны».

Если говорить о перспективах, эта точка зрения была вполне обоснована. Она явно была основана на продолжающемся «нормальном состоянии» обстановки, при котором власть президента ограничивается правительством и рейхстагом. Даже учитывая такое «нормальное состояние», следовало еще проверить, кто сможет стать лучшим президентом республики: Гинденбург, который ее лишь терпел, или Маркс, искренне в нее веривший? На политико – эмоциональную атмосферу в стране не могло не повлиять президентство маршала, и перемены могли оказаться важными, поскольку, как показал отчет избирательной комиссии, убежденные сторонники демократической республики составляли меньшинство электората, и поиски нового авторитарного порядка были далеко не закончены.

Если одни проявляли склонность к минимизации значения победы Гинденбурга, другие верили, что Гинденбург скорее, чем Маркс, сможет построить мост над пропастью, разделявшей старую императорскую Германию и новую республиканскую страну. «(Антитезис между старым и новым слишком долго отбрасывал тень на политическое развитие Германии, – сказал на заседании рейхстага через несколько дней после выборов лидер центристов монсеньор Людвиг Каас. – Сейчас существует исключительно благоприятная возможность честного синтеза. Нам кажется, что новый президент рейха должен стать более успешным, чем кто – либо другой, чтобы убедить тех, кто ему идеологически близок, рассмотреть идею примирения между «тогда» и «сейчас». Такова была задача, поставленная и самим Гинденбургом: он желал навести мост между прошлым и будущим, преодолеть упрямый обструкционизм правых. В то же время он надеялся обуздать влияние левых партий, считая их даже более нечестными и недальновидными.

Учитывая, что нацию разделяли глубокие противоречия, эти задачи были весьма сложными. Их решение требовало проницательности, уверенности и инициативы, иначе говоря, качеств, которые Гинденбург на протяжении всей своей долгой жизни проявлял нечасто. Да и он пока никак не демонстрировал, что ясно понимает, как подойти к этой сложной миссии.

11 мая Гинденбург уехал из Ганновера, чтобы заняться новой работой в столице. На вокзале его провожал бывший министр рейхсвера, ныне обер – президент ганноверской провинции Носке, попрощавшийся с маршалом от имени местных властей. Будучи социал – демократом, он голосовал за Маркса, но специально воздержался от партийных выпадов и сдержанно указал, что «миллионы людей верят и надеются, что новый президент преуспеет в улучшении социальных условий и облегчении внешнего давления на наше отечество». Гинденбург ответил в том же духе, подчеркивая свое стремление стать посредником между всеми конфликтующими интересами. Сразу же появились недовольные. Социал – демократы выразили протест против ни к чему не обязывающих замечаний Носке, а ганноверская социалистическая газета отказалась печатать его речь.

Встреча Гинденбурга в Берлине внешне была радостной и красочной, но в праздничной атмосфере отчетливо чувствовалось напряжение. «Железный фронт» отказался участвовать в церемониях, заявив, что они планируются как демонстрации монархистов. Только представители организаций правых выстроились на улицах, по которым автомобильная процессия маршала проследовала к президентскому дворцу. Снова разгорелся спор относительно государственных цветов (черно – красно – золотой флаг или, как в империи, черно – бело – красный). В то время как на правительственных зданиях были вывешены официальные черно – красно – золотые флаги, владельцы частных домов подняли старые черно – бело – красные флаги. Люди, встречавшие Гинденбурга на улицах, тоже махали флажками со старыми имперскими цветами. Республиканцы, если таковые присутствовали, предпочли ничем не выделяться.

На следующее утро в здании рейхстага Гинденбург принес присягу верности Веймарской конституции. Президент рейхстага – депутат от социал – демократов Пауль Лёбе – произнес короткую речь. Он выразил надежду, что улучшение экономической ситуации, начавшееся при Эберте, продолжится и что новые внешнеполитические контакты будут развиваться и дальше, чтобы ликвидировать ужасные последствия войны и тяготы первых послевоенных лет. В завершение он пожелал, чтобы все государственные деятели на своих постах трудились ради вхождения немецкого государства, как «мирного члена с равными правами», в Европейское содружество наций.

Гинденбург поблагодарил Лёбе за приветственные слова, «которые вы адресовали мне от имени немецкого парламента после принятия мною присяги, как президента рейха, согласно республиканской конституции от 11 августа 1919 года». Сославшись, таким образом, на конституцию, он кратко обрисовал свои взгляды на будущую деятельность в качестве президента.

«Рейхстаг и президент рейха – «два сапога пара», поскольку оба избираются немецким народом прямым голосованием. Они черпают свою силу из общих источников. Только вместе они являются воплощением народного суверенитета, который сегодня является основой нашей национальной жизни. Таково глубинное значение конституции, которую я только что поклялся исполнять».

Отсюда явствует, что Гинденбург рассматривал свою должность не как номинальную, по образу и подобию французского президентства. Он считал, что она дает ему права, равные рейхстагу. Что же касается специфических функций, он считал, что «в то время как рейхстаг является ареной, на которой сталкиваются разные идеологии и политические взгляды, президент рейха должен трудиться ради сотрудничества, которое выше любых партий, на объединение всех сил нашего народа, готовых и желающих внести конструктивный вклад. <…> Решение этой благородной задачи стало бы намного легче, если бы партии в этой высокой палате отказались от мелких споров о преимуществах для какой – то одной партии или группы, а стали соревноваться друг с другом в преданном и эффективном служении нашему многострадальному народу».

В обращении к нации он снова призвал граждан к единству: «(Глава государства воплощает общую волю нации. Поэтому в этот час я предлагаю руку каждому немцу».

Не обошлось без обвинений и контробвинений. Коммунисты провели в рейхстаге краткую демонстрацию, после чего ушли. На улицах опять выстроились делегации правых, «(Железный фронт» снова отсутствовал. Эта акция, объяснили руководители этой организации, не направлена лично против Гинденбурга, теперь ставшего президентом рейха, – они просто не желают стоять плечом к плечу с теми, кто чернит и осмеивает национальные цвета государства и даже в такой день поднимает черно – бело – красный флаг – «(открытый вызов президенту республики». Да и на внешнеполитическом фронте заметят – и это, безусловно, произведет не лучшее впечатление, – что монархисты и республиканцы совместно приветствуют фельдмаршала фон Гинденбурга. «(Если Гинденбург покажет, что он уважает конституцию, мы будем относиться к нему со всем должным почтением. Наше отсутствие не направлено против господина Гинденбурга, наоборот, мы приняли такое решение, исходя из внутренних и внешнеполитических интересов нашей родины».

Сомнительное единство сторонников Гинденбурга долго не продержалось. Когда Лебель предложил продолжить деятельность «<блока рейха», как некого координирующего органа для решения политических задач, Немецкая народная партия выдвинула возражения и настояла на обретении полной свободы действий. Немецкие националисты также не желали сохранить эту организацию для дальнейшего сотрудничества со своими коллегами по кампании.

Таким образом, избрание Гинденбурга не подвигло нацию к сплочению вокруг него. Очевидно, чтобы преодолеть раскол, было необходимо нечто большее, чем призывы и увещевания. Вопрос, что сможет сделать маршал для достижения этой первоочередной цели, оставался открытым.

Глава 4

Конституционный президент

Каковы бы ни были планы лидеров «блока рейха», когда они выдвинули и поддержали кандидатуру Гинденбурга, маршал был исполнен решимости следовать собственным курсом. «Никто не должен иметь основание заподозрить, что я позволю какой – либо партии указывать мне, что делать, – заявил он своему окружению. – Это относится даже к тем, кто оказывал мне особую поддержку во время избирательной кампании». Действуя строго в рамках конституции, он собирался опираться только на своих официальных советников.

Причем он сразу же продемонстрировал, что готов принимать их советы. При первой встрече с канцлером Лютером он предложил заменить главу канцелярии президента человеком по своему выбору. Это был принципиальный вопрос, поскольку, являясь политическим новичком, президент находился в большой зависимости от своего статс – секретаря. Организаторы президентской избирательной кампании, зная, как часто маршал полагался на советы своего штаба, даже в военных делах, потребовали, чтобы он уволил доктора Отто Мейснера – помощника Эберта, подозреваемого, в качестве такового, в демократических и даже социалистических взглядах. На его месте они хотели видеть человека правых взглядов, который направит президента по нужному, иными словами, консервативно – авторитарному курсу. В качестве преемника Мейснера была предложена кандидатура представителя «блока рейха» в Ганновере полковника фон Фельдмана. Он был политическим советником маршала в период избирательной кампании и, являясь депутатом рейхстага от националистов и бывшим офицером Генерального штаба, представлялся весьма подходящей кандидатурой на роль политического ментора Гинденбурга. Однако у маршала возникли некоторые сомнения, и он предпочел бывшего прусского чиновника, служившего в секретариате императора. Возможно, он просто считал, что Фельдману не хватает политического и административного опыта, но не исключено, что у маршала имелись опасения другого рода. Он вполне мог посчитать, что неуживчивый бывший офицер может иметь слишком явно выраженные антиреспубликанские настроения. Лютер, со своей стороны, понимал, что у кандидата Гинденбурга нет ни политического, ни дипломатического опыта. Поскольку Мейснера нельзя было уволить без согласия кабинета, Гинденбург согласился оставить его на месте «<на неопределенный срок». Но он никогда бы не признал, что изменил свою точку зрения под давлением. «Я все еще помню те дни, когда был простым капитаном: вы же не меняете сержанта, когда принимаете командование ротой». Лютер удачно использовал это сравнение, чтобы отговорить маршала расстаться с Мейснером, и Гинденбург согласился с этим аргументом.

Доктор Отто Мейснер, уже достигший сорокапятилетнего возраста, быстро продвигался по служебной лестнице. До Первой мировой войны он был железнодорожным чиновником, затем, во время войны, экспертом по перевозкам. Его непосредственный начальник Рудольф Надольны, став в 1919 году статс – секретарем только что избранного президента Эберта, взял его к себе в качестве помощника. Когда Надольны покинул свой пост, перейдя на дипломатическую службу, Мейснер стал его преемником. Он никогда не был, как утверждали многие, социал – демократом, но в 1919 году вступил в демократическую партию. Добросовестный работник, вежливый и обходительный в общении, он являлся в первую очередь техническим и юридическим советником Эберта, но, поскольку ему приходилось поддерживать связь с правительством, рейхстагом и другими официальными учреждениями, он успел приобрести политическое влияние. При Гинденбурге, который не нуждался в советах и руководстве, это влияние быстро возросло. У Мейснера не было сильных политических убеждений, и его демократическое прошлое не препятствовало гармоничному сотрудничеству. Канцлеру Марксу он говорил, что считает себя исполнительным офицером президента, обязанным выполнять его приказы. Будучи человеком прагматичным, он стал хорошим помощником новому шефу, чей подход к политическим проблемам не слишком отличался от подхода Мейснера.

Прагматизм стал руководящим принципом политики Гинденбурга. Еще во время избирательной кампании он говорил, что форма государства не имеет особого значения, главное – дух, питающий эту форму. Это заявление изначально принадлежало не ему; оно в свое время было весьма популярно в монархистских кругах, которые старались оправдать свое сотрудничество с республикой. Маршал без труда принял его, потому что всегда рассматривал государство как аполитичный организм, ядро которого не должны затрагивать политические или идеологические споры. Именно такому государству он считал своим долгом служить. В его поведении содержались элементы той лютеранской этики, которая требует, чтобы истинный христианин служил там, куда его направил Господь, но в основе своей это было все же поведение солдата. Потомственный военный, он научился выполнять свои обязанности, не задавая вопросов. Работать и подчиняться – таковы были истинно прусские составляющие веры. Он принял создание империи без особого энтузиазма и теперь был также готов принять существование республики. И если он может служить государству, не обращая внимания на свои сомнения, все остальные тоже могут и должны поступить так же, позабыв о своих личных предпочтениях. Ничто не могло разочаровать его больше, чем нежелание немецких националистов (как и раньше) занимать государственные посты – разве что на их собственных партийных условиях.

Гинденбург желал исполнить свой долг – как он поступал всю свою жизнь. Как предписывала конституция, это означало для него работу совместно с рейхстагом и правительством. Маршал оставил в должности не только Мейснера, но и весь кабинет канцлера Лютера со Штреземаном в должности министра иностранных дел. Однако советники правого крыла далеко не всегда могли встретиться с президентом. В июне Лебель жаловался, что ни разу не видел Гинденбурга после выборов, хотя «блок рейха» оказал маршалу эффективную поддержку на избирательных участках. Когда же Вестарп позвонил президенту, Гинденбург дал понять, что не желает получать незатребованные советы.

И все же сомнения, которым заботливо не давали исчезнуть старые друзья, продолжали тревожить маршала. Одним из первых посетителей стал его старинный друг – генерал фон Крамон, выполнявший функции офицера связи между Гинденбургом и бывшим императором. Гинденбург заверил Крамона, что считает себя всего лишь временной заменой императора и ничто не порадует его больше, чем возможность освободить свое место для монарха. Его преданность бывшему императору, вне всяких сомнений, была делом глубочайшего убеждения, и она столкнулась, что было неизбежно, с решимостью следовать советам правительства. Гинденбург понимал, что вопрос о немедленной реставрации монархии на повестке дня не стоит, и за все время своего президентства ни разу не предпринял ни одного шага в этом направлении и даже не содействовал такой попытке. Однако он не мог игнорировать предостережения о том, что политика правительства и рейхстага уничтожает последние составляющие того монархического государства, при котором Германия достигла своего величия. Только монархическое государство может помочь стране его вернуть. Слуга своего монарха, символ непартийного государства, чья первоочередная задача – противодействовать узким партийным интересам, маршал был призван защищать то, что осталось от этого государства. С самого начала он оказался между двух полюсов своей преданности, и временами колебания делали его сотрудничество с правительством весьма затруднительным.

С этими внутренними сомнениями Гинденбург не просто вел личную борьбу. Конфликт, перед которым он оказался, на деле являлся основной слабостью республики: веймарскому государству недоставало той самой необходимой целостности, которую он должен был олицетворять, – единства, основанного на общепринятых целях и ценностях. Какими бы ни были цели создателей Веймарской конституции, все большее число немцев рассматривали этот документ как компиляцию процедурных правил, не связанных единой сущностью. Карл Шмит, самый влиятельный политический аналитик того времени, выразил широко распространенное мнение, назвав Веймарскую конституцию политически бесполой, не имеющей собственных целей, неспособной объединить разные классы и группы в единое сообщество и всего лишь открывающей двери для разных партий и идеологий. Убеждение, что форма государственного устройства не так важна, как наполняющий ее дух, являлось вариацией на эту же тему.

Неуверенность Гинденбурга заставила его пересмотреть свою позицию. Теперь он не имел ничего против непрошеных советов и уже через несколько недель сказал графу Вестарпу, что готов его выслушать, поставив обязательное условие: обеспечение строжайшей секретности. Вестарп, со своей стороны, постарался облегчить положение маршала, сохраняя видимость непартийных консультаций и предлагая совет от имени «друзей», а не товарищей по партии. Маршал также стал прислушиваться к словам некоторых старых товарищей по оружию: будучи солдатами, они старались держаться вне партийной политики.

Эффект этих закулисных консультаций почувствовался довольно быстро. В первом интервью, данном вскоре после инаугурации Гинденбурга, Штреземан нашел его подход объективным, а решительность сотрудничать с правительством убедительной. Через три недели, после второго совещания, министр иностранных дел записал в своем дневнике, что было очень трудно вести с маршалом разговор о внешней политике, потому что он «упорствует в своих взглядах, которые являются вполне сформировавшимися и односторонними. Создается впечатление, что кто – то назойливый старается направить внимание президента на внешнеполитические дела. Газетные статьи, критикующие деятельность министерства иностранных дел, играют ему на руку».

Таким образом, Гинденбург оказался мишенью в затяжной войне. Он неизменно демонстрировал здравый смысл в личном подходе к проблемам, с которыми сталкивалась страна. Но если он был готов принять эти реальности в личных беседах с Лютером и Штреземаном, то никак не соглашался защитить их политику от докучливых нападок его друзей. Он считал своим долгом оставаться выше партийных склок, поэтому на любых подобных диспутах неизменно хранил молчание. И все же тщательно соблюдаемый им нейтралитет только усиливал существующее напряжение: республиканские силы ошибочно принимали его молчание за одобрение правительственной политики, а антиреспубликанские – за поощрение борьбы против этой политики.

Пассивность Гинденбурга добавляла трудностей Штреземану, который стремился заключить пакт о безопасности с Францией и Англией. В феврале 1925 года, еще до избрания президента, Штреземан предложил подписать такое соглашение Лондону и Парижу. Три державы (Бельгия и Италия добавились позже) обязались соблюдать границы в Западной Европе, предусмотренные Версальским договором, и считать своим общим делом любое их нарушение. Недруги Штреземана немедленно обвинили его в том, что он закрепляет таким образом потерю Эльзаса и Лотарингии, двух провинций, которых Германия лишилась после Первой мировой войны. В действительности пакт не являлся препятствием к мирному восстановлению Германии, но осуждал и запрещал насильственные изменения, на которые в любом случае не могла решиться Германия из – за своей военной слабости. Также нередко звучали обвинения в том, что Штреземан делает Германию навсегда беспомощной, соглашаясь на ее безусловное вхождение в Лигу Наций. Его нежелание настоять на немедленном и полном выводе войск союзников с оккупированных территорий показывает, утверждали оппоненты, его неспособность защитить интересы Германии. Эти обвинения не имели под собой оснований. Далекий от того, чтобы согласиться на безусловное членство Германии в Лиге, Штреземан оговорил ряд существенных уступок, направленных на сохранение отношений с Советской Россией, а также право требовать пересмотра восточных границ Германии с Польшей. Немецкие националисты, однако, продолжали упорствовать в своих оголтелых нападках и в конце концов заставили своих товарищей по партии в кабинете министров уйти в отставку в знак протеста против пакта Локарно. Правда, их оппозиция оказалась неэффективной, и в ноябре 1925 года пакт Локарно был одобрен подавляющим большинством рейхстага.

Отношение Гинденбурга к этим переговорам было неоднозначным. Чувства его были на стороне оппозиции. «Как большинство военных, он скептично относится к любой альтернативе войны», – сказал Штреземан британскому послу. Оппозиция пользовалась любой возможностью, чтобы внушить президенту якобы таящуюся в предлагаемом пакте опасность. Но Лютер и Штреземан при поддержке остальных членов кабинета сумели убедить его, что подготавливаемый пакт является шагом в правильном направлении. Приняв эту точку зрения, Гинденбург заявил на заседании кабинета после возвращения его представителей из Локарно: «Некоторые опасения, которые здесь, безусловно, ощущались и которые я разделял, теперь развеялись. Я рад видеть, что кабинет одобряет позицию делегации (на конференции) и что он также дал свое принципиальное согласие на парафирование соглашения. Надеюсь, мы и дальше будем получать хорошие результаты».

Поддержка Гинденбурга была осторожной и уклончивой, а довольно скоро он стал еще более сдержанным. Националисты потребовали, чтобы он воздержался от своего одобрения пакту. К маршалу спешно были отправлены Тирпиц и фельдмаршал фон Макензен в надежде, что их военное прошлое придаст особый вес их предостережениям. Людендорф во всеуслышание заявил, что преданность солдатской славе Первой мировой войны требует отказа от соглашения. Гинденбург, если его подпишет, пожертвует своей воинской и личной честью, а его президентство станет прямой угрозой всем национальным чаяниям. Эти упреки оказались небезрезультатными, и смятение маршала еще более усилилось, когда националисты потребовали выхода членов своей партии из состава кабинета. Неискушенный в тонкостях внешней политики, он был не в состоянии оценить трудности, с которыми сталкивался Штреземан. У него были и личные сомнения относительно министра иностранных дел. Сверхосторожный и пессимистичный по натуре, он испытывал некоторое недоверие к неистощимому оптимизму Штреземана. «Суп Локарно был приготовлен для нас господином Штреземаном, нам остается только его съесть, – пожаловался он своему старому другу Эларду фон Ольденбург – Янушау, землевладельцу из Восточной Пруссии, бывшему одно время депутатом от консерваторов и прославившемуся своими антипарламентскими выступлениями. – Канцлер был с ним, поскольку казалось нецелесообразным позволить господину Штреземану действовать на свое усмотрение. Результат совещания неудовлетворителен… Судя по тем сведениям, которыми я располагаю, мне не нравится Локарно, и я всячески стараюсь прекратить суету вокруг него в пределах, предусмотренных для меня конституцией».

Против обыкновения он сам председательствовал на заседаниях кабинета, где обсуждались соглашения Локарно и условия вхождения Германии в Лигу Наций. У наблюдателей сложилось впечатление, что он пошел на столь необычный для себя шаг, чтобы зафиксировать свою оппозицию к обоим мероприятиям, а также в силу обстоятельств, которым он вынужден подчиниться. На первом из заседаний он не согласился с мнением кабинета, что пакт Локарно заключает преимущества для Германии и что его условия наилучшие из всех, которых можно было добиться. «Я считаю, что основа соглашения является неравной, – возражал он, – неравной в том смысле, что мы разоружились, а другие нет, более того, мы обязаны придерживаться нейтральной демилитаризованной зоны, в то время как не предусматривается соответствующей нейтрализации Эльзаса и Лотарингии». Он также считал, что Германия должна настаивать на ускорении эвакуации Рейнской области и на получении дополнительных гарантий того, что членство в Лиге не помешает договору с Россией (что конечно же было не слишком достойным союзом). Он привел и ряд других возражений, после чего призвал кабинет не объявлять о своей готовности принять соглашение.

Лютер постарался заверить президента, что его страхи беспочвенны и что, принимая во внимание отсутствие сил у Германии, лучших результатов достичь невозможно. Судя по всему, ему удалось добиться успеха. Когда кабинет собрался на заседание на следующий день, Гинденбург повторил аргументы Лютера и согласился с тем, что, ввиду бессилия Германии, она вынуждена соглашаться на все достижения, которых удается достичь путем переговоров. Он все еще сомневался относительно влияния соглашения на отношения между Россией и Германией, но и здесь Лютеру и Штреземану удалось убедить маршала, что его опасения необоснованны.

Затем Гинденбург перешел к следующему вопросу, также очень близкому его сердцу. Ему очень не нравятся яростные нападки на пакт Локарно, заявил он кабинету и попросил министров разъяснить стране, какие задачи должно решить это соглашение и связанные с ним трудности. Такое просветительское мероприятие поможет восстановлению мира внутри страны. Маршал вслух не сказал, но не мог не иметь в виду, что эти нападки отражаются и на его популярности и имидже, и обратился с просьбой положить конец обвинениям.

Лютер пообещал сделать все от него зависящее, но сразу предупредил, что его возможности ограничены: большая часть прессы попросту игнорирует официальные заявления, а немецкая национальная партия, очевидно, решила вести «неустанную борьбу против Локарно». Если Гинденбург и ответил что – то на эти замечания, в протоколах это не отражено. Покорившись необходимости подписать пакт, он удовлетворился тем, что в заключительном слове выразил надежду на то, что договор обеспечит Германии достойное место в содружестве наций. «<Наш подъем будет медленным… нельзя достичь всего и сразу. Мне бы тоже хотелось, чтобы многие вопросы были решены по – другому, но полагаю, что в целом мы больше не можем ничего изменить». Неофициальные советники маршала, однако, еще не были готовы отказаться от борьбы против пакта. Подталкиваемый ими, Гинденбург спросил у канцлера, как раз перед тем, как договор должен был быть представлен на голосование в рейхстаг, нельзя ли членство Германии в Лиге отделить от пакта. Кабинет единогласно отверг это предложение, аннулирующее весь пакт, и Гинденбург не настаивал.

Через два дня рейхстаг проголосовал за закон, ратифицирующий пакт. Президент его подписал, поскольку такова была его конституционная обязанность после одобрения правительством и рейхстагом. Он был шокирован, узнав, что немецкие националисты продолжают упорствовать. Разве не станет достижением членство Германии в Лиге, вопрошал он Вестарпа? Ведь, что ни говори, это признание равенства Германии и увеличение шансов на получение кредитов! Разве не следует воспользоваться шансом и посмотреть, что из этого получится? Но прежде всего Гинденбург рассматривал действия оппозиции как несолдатское отсутствие дисциплины. Его увещевания не были услышаны. Вестарп холодно ответствовал, что при существующих обстоятельствах Германия не сможет рассчитывать воспользоваться по – настоящему равными правами.

Позже Штреземан записал в своем дневнике: «Мы были близки к государственному кризису… в дополнение к партийному и правительственному кризису, но старик справился». Правда, он знал, что это лишь временная победа и он не может рассчитывать на постоянную поддержку президента. Страхи Штреземана очень скоро подтвердились. Под сильным давлением Макензена и других Гинденбург снова потребовал, чтобы правительство, прежде чем войти в Лигу, добилось уменьшения оккупационных сил и эвакуации оставшихся оккупационных зон. Он также напомнил о своих прежних опасениях, касающихся немецко – русских отношений. Одновременно он заверил правительство, что не отказывается от своего курса, но хочет лишь немного изменить его тактическое воплощение. Заверение не подействовало – кабинет был всерьез обеспокоен этим его повторным вмешательством. У министров были и другие причины для тревоги. Совершенно неожиданно Гинденбург отказался поставить свою подпись под заявлением Германии о членстве в Лиге. Он пояснил, что ратификация пакта Локарно рейхстагом дает правительству право доработать этот документ самостоятельно и его подпись не требуется. Министры же не сомневались: именно его подпись необходима согласно международному законодательству, и совершенно очевидно, что маршал не желал, чтобы его имя было связано с вхождением Германии в Лигу. Их подозрения подтвердились, когда Мейснер отверг их просьбу, чтобы президент отказался от своих возражений и поставил свою подпись под заявлением, расценивая это как акт уверенности в своем правительстве. Мейснер только обещал, что Гинденбург подпишет любой документ, на котором Лига потребует его подпись, но после того, как кабинет передаст заявление. Он также добавил, что, хотя президент и не отказывается от своих возражений, он охотно, после вхождения Германии в Лигу, выразит свое согласие с политикой правительства. Кабинету пришлось довольствоваться этими сомнительными обещаниями.

Правительство не смогло пережить принятия пакта Локарно: с уходом немецких националистов оно утратило большинство в рейхстаге. Оно оставалось у власти только до проведения пакта через рейхстаг. После официального подписания соглашения в Лондоне, которое состоялось в начале декабря, правительство подало президенту заявление об отставке.

И Гинденбург впервые оказался перед лицом необходимости сформировать новое правительство. Он бы предпочел поручить Лютеру формирование нового буржуазного кабинета, но, поскольку ему предстояло принять пакт Локарно, вопрос о членстве в нем представителей националистов не стоял. А без националистов буржуазные партии не имели большинства в рейхстаге. По совету Лютера Гинденбург согласился сформировать правительство с участием социал – демократов, так же как и буржуазных партий, поддерживающих пакт.

Однако он не хотел подвергать Лютера опасности возможной неудачи, поэтому попросил лидера демократов Эриха Кох – Везера попытаться создать такую коалицию – только у его партии не было на этот счет никаких оговорок. Кох не выразил желания принять мандат. Предоставление партиям столь доминирующей роли в формировании нового правительства лишь подстегнет их самомнение. Вместо этого он предложил Гинденбургу, чтобы тот дал кому – либо всю власть для формирования нового кабинета и предоставил ему определять условия, на которых новое правительство возобновит свою деятельность. При этом достаточно выбрать подходящего человека. Опора на сильную личность, утверждал он, больше соответствует положениям конституции[13]. Но Гинденбург не последовал этому совету. Его концепция Веймарского «<партийного государства» требовала, чтобы до принятия окончательного решения были проведены консультации с партиями, и он был намерен придерживаться такого курса, тем более что Эберт делал то же самое.

Несмотря на дурные предчувствия, Кох принял назначение. Он разработал программу, в которой объединились обязательства разных партий проводить энергичную внешнюю политику и обещания ряда социальных реформ. Как он и опасался, ему не удалось привести зачастую противоположные требования оппозиционных партий к общему знаменателю. Немецкая народная партия приняла его план с рядом оговорок, а социал – демократы, более чем другие ощутившие на своей шкуре тяготы необычайно суровой зимы, настаивали на увеличении выплат пособий по безработице и снижении налогообложения низкооплачиваемых групп населения. Эти требования народная партия сочла неприемлемыми, и бурные переговоры не дали результата. Гинденбург с явным облегчением приказал Лютеру продолжить работу после рождественских праздников. Он ожидал трудностей и считал, как он признался Вестарпу, что «<великая коалиция» никогда не родится ввиду несовместимости партийных интересов. При этом он сделал вид, что чрезвычайно шокирован тем, что его усилия никто не оценил.

В январе была сделана еще одна попытка создания широкой коалиции – от социал – демократической до народной партии, – но она стала ничуть не более успешной, чем первая. Социалисты продолжали вести свою линию, настаивая на требованиях, которые, как признавали даже их лидеры, не могли быть приняты. Народная партия утверждала, что эти требования еще более усложнят задачу преодоления тяжелейшего экономического кризиса. И снова центр политической тяжести сместился к Гинденбургу. Он дал Лютеру мандат, которого тщетно добивался Кох, – сформировать правительство без предварительного согласия партий. Должно было получиться «нейтральное правительство центра» – правительство без партийных связей, состоящее, по крайней мере частично, из людей, не имеющих партийной принадлежности. Однако Лютер, даже при таких условиях, не смог обеспечить большинство. И снова Гинденбургу пришлось вмешаться. Он собрал лидеров партий, из которых, по его мнению, должно было набираться центристское правительство, и потребовал положить конец недостойному зрелищу – затянувшемуся правительственному кризису. Он предложил подчинить интересы отдельных партий общим интересам страны. «Что произойдет, если все старания последних недель потерпят полный крах, предсказать невозможно», – мрачно предостерег он. Прямое обращение президента возымело действие. Уже через несколько часов Лютер смог доложить маршалу, что новый кабинет сформирован. Оставалась задача получить вотум доверия от рейхстага. Гинденбург вооружил Лютера декретом, дававшим право распустить этот орган, если он откажет в своей поддержке. Перед лицом этой угрозы рейхстаг проголосовал за, правда, большинством всего лишь в 10 голосов при 130 воздержавшихся социал – демократах.

Гинденбург вышел из кризиса, значительно укрепив свой престиж, поскольку мало кто знал, что он был, по крайней мере частично, ответственен за длительность переговоров. Страна восприняла все происшедшее иначе: после долгих недель бесплодных разговоров именно его решение привело к быстрому урегулированию ситуации – старый маршал оказался сильнее, чем без конца враждующие партии. С другой стороны, социал – демократы своей непримиримостью способствовали еще большей дискредитации парламентской системы. В итоге даже один из лидеров социалистов – Отто Браун оказался среди тех, кто посоветовал Гинденбургу создать правительство, занимающее среднюю позицию, и навязать его рейхстагу.

Гинденбург мог завоевать уважение многих слоев населения, урегулировав правительственный кризис, но сам он был глубоко несчастлив. Он находил долгие переговоры, бесконечные ссоры и споры утомительными и раздражающими – посетители, которых он принимал в эти дни, находили, что у него усталый и растерянный вид. Как выпад, направленный лично против него, воспринял маршал тот факт, что немецкие националисты продолжали критиковать внешнюю политику Штреземана. Для него подобная неуступчивость была не только показателем шокирующего отсутствия дисциплины, но и признаком нелояльности. В то время как он взвалил на свои плечи тяготы президентства ради блага отечества, те, кто требовали, чтобы он занял этот пост, покинули его, вместо того чтобы помогать. Если ему приходилось уступить необходимости и идти на компромиссы, им следовало поступать так же. Они не должны были вынуждать его защищаться. Маршал очень страдал от хулы его же собственных товарищей по оружию, которые не уставали критиковать его за то, что он строго исполнял конституцию и законы парламентской системы. И к тому же его не оставлял в покое назойливый призрак незабываемого 9 ноября. Когда один из посетителей, желая успокоить маршала, сказал, что только те, кто были в Локарно, имеют право винить Лютера и Штреземана за то, что им не удалось добиться большего, тот неожиданно взорвался. «<Вы правы, – с необычной для себя пылкостью вскричал он, – вы абсолютно правы. Они также винят меня за то, что я вынудил императора уехать из страны в 1918 году. Бог мой, только тот, кто не был там в те страшные дни, может говорить подобное. Судить меня могут только пережившие те дни!»

Даже более уверенный в себе человек почувствовал бы себя уязвленным, столкнувшись с необходимостью постоянно защищаться, а Гинденбургу вовсе не была свойственна уверенность в себе. Через два дня после того, как Лютер был снова назначен канцлером, президент выслушал план Вестарпа по составу нового кабинета, в который войдут националисты, но из которого будет исключен Штреземан. А на следующий день он обсуждал замену Лютера Ольденбург – Янушау.

Однако Ольденбург не был заинтересован в формировании правительства, которое заменит кабинет Лютера. Правые круги уже некоторое время строили планы трансформирования парламентского режима в авторитарный, который они контролировали бы единолично. В затянувшемся правительственном кризисе они видели удобную возможность заявить о себе. «Надежда, что наш почтенный президент преуспеет в объединении множества разнородных элементов, составляющих нашу нацию, к чему он так активно стремился, не оправдалась. Она и не могла оправдаться, поскольку никто не в состоянии заставить шестьдесят миллионов человек двигаться в одном направлении. Немцу – индивидуалисту необходимо сильное правительственное руководство», – писала в те дни «Берлинская биржевая газета», известная своими промышленными и военными связями. Созрели условия, предсказывала газета, для формирования правительства из крупных государственных и промышленных лидеров, свободных от каких бы то ни было партийных обязательств. Такое правительство будет работать под руководством сильного канцлера. Другие лидеры правых были даже более откровенны. Не желая делать скидку на объективные трудности, они прямо заявляли, что Гинденбург разочаровал своих избирателей, не оправдал их ожиданий и было бы наивным и сейчас видеть в нем «надежду нации». Учитывая создавшееся положение, была создана Чрезвычайная ассоциация, членами которой являлись Вестарп и пангерманский деятель Генрих Класс. Они призывали патриотов самим помочь себе. После их визитов президент начинал испытывать вполне обоснованные сомнения по поводу истинных чувств его бывших сторонников. Несколько бывших генералов официально обратились к нему с требованием последовать совету Класса и установить диктатуру. К его сыну – майору Оскару фон Гинденбургу, служившему военным советником отца, обращались с такими же предложениями. Бывший кронпринц тоже предупредил маршала, что в Германии назревает новая революция. «Критика династии Гогенцоллернов, правоохранительной системы, собственности на землю, да и вообще всякой собственности, является не чем иным, как систематической подготовкой к воцарению большевизма в Германии. Еще есть время, чтобы привести к власти решительное правительство, готовое безжалостно бороться с разрушительными тенденциями. Но время уходит. Если ничего не будет сделано, нас завертит кровавый вихрь гражданской войны, исход которой непредсказуем».

Старый маршал очень расстраивался и своим близким друзьям выражал глубочайшее сожаление, что согласился на президентство. Он отказывался принимать участие в планах своекорыстных группировок, но полностью игнорировать многочисленные предостережения он не мог. Их критика республики звучала для него достаточно обоснованной, даже если предлагаемые ими меры представлялись слишком радикальными для консервативного вкуса. В один из моментов он согласился назначить на пост министра финансов Альфреда Гугенберга, владельца ряда газет и лидера самого непреклонного крыла Немецкой национальной партии; в другой раз он заверил Вестарпа, что Штреземан будет исключен из состава следующего правительства. Но Лютер и Штреземан, которым он не уставал жаловаться, сумели убедить его, что их путь – единственно верный. И поскольку они были его официальными советниками, он продолжал следовать по этому пути.

Заговорщики, строившие планы против республики, не собирались легко сдаваться и, не обращая внимания на сопутствующие трудности, упрямо двигались к цели. Неясно, когда именно они решили ускорить переход к диктатуре путем применения силы – возможно, неуступчивость Гинденбурга убедила их, что одного только убеждения недостаточно. Коммунистическое выступление, если нужно, спровоцированное, должно было стать поводом для нанесения вооруженного удара, в котором части рейхсвера успешно скооперировались бы с полувоенными организациями, ведущими свое теневое существование под вывесками партийных и прочих организаций. Подготовка велась поспешно и непродуманно – между прочим, именно это обрекло на провал Капповский путч. Правда, эти люди оказались достаточно серьезными, чтобы вынудить полицию обыскать дома определенных реакционных промышленников и бывших офицеров. Среди найденных документов были планы роспуска всех парламентских органов, при этом продолжение парламентской деятельности каралось бы смертью; предусматривалась замена президента рейха регентом и назначение этим регентом регентов других государств. Представляется важным, что Гинденбург должен был остаться на посту, только пока новый режим не установится; после этого его следовало заменить человеком более терпимым к планам заговорщиков. Следовательно, в то время как эти силы требовали от Гинденбурга установления диктатуры, чтобы страна не попала под власть коммунистов, они держали его в неведении относительно своих истинных планах и его личной судьбе. От того же, что знал, он постарался отгородиться – в своей обычной нерешительной манере, оставив все двери наполовину открытыми.

Как будто специально, чтобы высветить нестабильность республики, заговор был раскрыт в ходе очередного правительственного кризиса, который разгорелся вокруг старой, давно тревожащей нацию проблемы государственного флага. К большому разочарованию своих сторонников, Гинденбург не пытался заменить новые черно – красно – золотые цвета императорскими черно – бело – красными. Несмотря на то что он испытывал глубокую привязанность к старому флагу, он никогда бы не пошел на замену по собственной инициативе. Однако, в отличие от него, канцлер Лютер был человеком кипучей энергии. Импульсивный и не имеющий острого политического чутья, он, не сомневаясь, взялся за весьма деликатную проблему. Из сообщений дипломатов явствовало, что из – за диспутов вокруг флага возникает много неловких ситуаций. Немецкие представительства и консульства в портовых городах вывешивали черно – красно – золотые флаги, а на приходящих немецких судах красовались торговые флаги старых цветов, тогда как новые флаги были едва видны в их верхнем левом углу. Немецкие заморские поселения даже не делали вида, что примирились с существованием республики, и вывешивали императорский флаг. Таким образом, за рубежом постоянно присутствовало напоминание о внутренних разногласиях в Германии. В качестве меры для ликвидации существующей неразберихи было предложено вывешивать на миссиях и консульствах Германии коммерческий черно – бело – красный флаг вместе с национальным черно – красно – золотым. Это предложение поступило к Лютеру, и он решил действовать.

Подходящая возможность подвернулась в начале мая 1926 года, когда Гинденбург должен был нанести официальный визит в портовый город Гамбург. Лютер надеялся, что, связав эту акцию с престижем президента, он легче преодолеет оппозицию республиканских партий. Штреземан, с которым были проведены консультации, возражений не выдвинул, и после длительных дебатов кабинет принял предложенный план. Гинденбург, опасаясь новых трудностей, его не одобрил открыто, но и не отклонил. Однако, когда стало очевидно, что эта мера будет принята в штыки, он отказался сделать соответствующее объявление во время визита в Гамбург. Также существовало несколько конституционных вопросов, которые следовало урегулировать. На последовавшем заседании кабинета Лютер предложил декретом ограничить официальное вывешивание обоих флагов в неевропейских регионах и европейских портах заходов для немецких судов, поскольку только там подъем коммерческого флага может быть оправдан. В этой форме декрет был подписан Гинденбургом после его возвращения из Гамбурга.

Декрет вызвал волну протеста в республиканском лагере. Правительство подверглось резкой критике в рейхстаге, по всей стране прошли митинги протеста. Одним из центров активности республиканцев стал «Железный фронт», объявивший на массовых демонстрациях свою решительную оппозицию декрету. Стало очевидно, что правительство столкнулось с серьезным кризисом. Чтобы укрепить его положение, Гинденбург направил Лютеру послание, в котором заверил республиканцев, что никогда не помышлял тайно изменять или искажать национальные цвета. Страсти, кипящие вокруг флага, наносят вред стране. Их следовало урегулировать с помощью компромисса, что было бы справедливо и для современной Германии и ее целей, и для исторического развития рейха. В заключение он выразил надежду, что настанет время, «когда немецкий народ снова сплотится вокруг одного и того же символа своего политического существования». Он также потребовал от правительства активизировать поиски решения проблемы флага путем разработки закона, принятого рейхстагом[14]. Письмо президента не снизило накал страстей. Вместо того чтобы помочь Лютеру, оно лишь усилило впечатление, что декрет является неоправданным вмешательством со стороны Гинденбурга. Его, а вовсе не Лютера, сочли ответственным, и эту меру стали рассматривать как первый шаг президентского заговора, направленного на реставрацию старых имперских цветов. Шторм не стих, когда правительство приняло решение отложить введение декрета на три месяца в надежде, что решение может быть найдено законодательными методами. Столкнувшись с враждебным большинством в рейхстаге, Лютер был вынужден подать в отставку.

Если не считать послания Лютеру, Гинденбург наблюдал за развитием событий со своей обычной пассивностью. Не изменяя раз и навсегда заученной роли, он позволял течению нести себя. Когда Лютер предложил ограничить применение декрета неевропейскими районами и европейскими портами, Мейснер выразил сомнение, примет ли президент это отличие; но если у маршала и были какие – то опасения, Лютер без труда с ними справился, потому что получил подпись президента в тот же день. Возможно, он бы ушел в отставку, как опасался Штреземан, если бы декрет был аннулирован, но активно бороться за него он не желал. Его послание Лютеру, демонстрирующее, как обычно, осторожный, умеренный подход, было правдивым отражением его мнения. Во всяком случае, немецкие националисты поняли его именно так, и Вестарп, взбешенный примирительным тоном послания, не скрыл своего недовольства от Гинденбурга. Не поддержали националисты правительство и во время обсуждения его судьбы в рейхстаге. Возмущенные решением отложить введение декрета, они воздержались от голосования и за вотум недоверия, предложенный социалистами, и за осуждение демократов. Соблюдая парламентскую этику, они не упоминали имени Гинденбурга в процессе дебатов, но не приходилось сомневаться, что сей жест был направлен не только против правительства, но и против него лично.

И все же Гинденбург вышел из связанного с флагом кризиса победителем. Последовали спешные переговоры. Среди тех, кто выразил желание сформировать новое правительство, был мэр Кельна Конрад Аденауэр. В конце концов главой нового правительства был назначен бывший канцлер Маркс, прежний оппонент Гинденбурга в президентской гонке. Кабинет был почти точной копией предшествующего. Декрет о флаге тоже остался неизменным. Маркс согласился с «Дойче тагесцайтунг» – газетой, неизменно поддерживавшей Гинденбурга, что президентский мандат новому кабинету несет с собой обязательство не искажать декрет. Он так и не был изменен, но его сохранение не вызвало новых протестов. Создалось впечатление, что республиканцы удовлетворились устранением Лютера. Даже социал – демократы больше не возражали. Республиканцы снова получили возможность увидеть, как их победа обернулась поражением, а Гинденбург стал победителем, хотя заслуги его в этом почти не было.

Молчаливое согласие республиканцев было тем более удивительным, что они подвергались нападкам и на других фронтах. Консервативный заговор, о котором стало известно как раз в это время, должен был напомнить им, что терять бдительность нельзя. Антиреспубликанские силы тоже перешли в наступление; они развернули кампанию вокруг права распоряжаться имуществом бывших правящих фамилий. Это имущество находилось в ведении государства до урегулирования вопроса. Правительство рейха сделало попытку решить вопрос законодательным путем, но потерпело неудачу из – за острых разногласий о компенсациях, которые следовало выделить принцам, а пока последние подавали жалобы в суд и уже выиграли несколько процессов.

Поскольку эти решения явились тяжелой финансовой ношей на плечах соответствующих государств, социал – демократы пожелали вынести вопрос на всенародный референдум. План еще находился в стадии обсуждения, когда о нем узнали коммунисты. Увидев богатые политические возможности, они решили использовать их в собственных целях. Социалисты еще рассматривали возможность выплаты умеренных компенсаций, а коммунисты уже начали требовать экспроприации без всякой компенсации. Опасаясь лишиться сторонников, социалисты отозвали свое предложение и присоединились к требованию коммунистов. Поддержка предложения о проведении референдума была получена очень легко: соответствующую петицию подписали более двенадцати миллионов человек. Эта цифра превысила более чем на миллион число голосов, отданных за социалистов и коммунистов на последних выборах рейхстага. Представляется очевидным, что не только марксисты отдавали предпочтение прямой экспроприации собственности принцев.

Тем не менее шанс на то, что референдум обеспечит требуемую поддержку большинства электората, был весьма невелик. Друзья Гинденбурга просили его публично объявить о своей оппозиции предлагаемой мере. Распространился слух, информировал его Лебель, что президент подписал бы законопроект социалистов и коммунистов, если бы его одобрили избиратели. Гинденбург, конечно, был против этой меры. Еще в марте он предупредил правительство, что считает законопроект неконституционным и не подпишет его, даже если он будет проведен рейхстагом. В тех же выражениях он высказался перед многочисленными посетителями, которые задавали ему вопрос о его отношении к референдуму.

Но монархическая партия (Kaiserpartei – термин Мейснера) требовала публичного признания. Берг, ставший управляющим имуществом бывшего императора, настаивал, чтобы маршал опубликовал свое публичное воззвание против референдума. Мейснер предупредил, что канцлер никогда не поставит свою подпись под таким воззванием, как этого требует конституция, но на Берга это не произвело впечатления. В таком случае, ответил он, воззвание должно быть опубликовано без подписи Маркса. Гинденбург, конечно, ни за что бы не пошел на такое нарушение конституции, но он также не хотел игнорировать представителей бывшего императора. То, что они просили его нарушить свое всегдашнее молчание по поводу всех партийных споров, его не слишком тревожило. Он считал своим долгом вступиться за императора и за справедливость. Но, поскольку как президент он не может выступать от имени кайзера, ему придется подать в отставку и потом опубликовать свое воззвание. С каждым днем он, казалось, все больше наполнялся решимостью придерживаться именно такого курса, и перед страной замаячила перспектива глубочайшего политического кризиса. Чтобы найти выход из тупика, Мейснер в конце концов предложил, чтобы Гинденбург обнародовал свои взгляды не как президент, а как простой гражданин. Если он сделает заявление в форме личного письма, подпись канцлера на нем не потребуется. В качестве подходящей возможности он предложил дать ответ на письмо Лебеля, которое тот получит разрешение опубликовать.

Ухватившись за это предложение, Гинденбург согласился написать письмо Лебелю, в котором он отметит свое отрицательное отношение к законопроекту об экспроприации. Письмо было быстро написано и отправлено. Гинденбург назвал референдум «опасной атакой на официальные основы государства», на закон и мораль в целом. Он предостерег против злоупотребления плебисцитом. Если позволить раздувать огонь страстей широких масс, находящихся под бременем всеобщей нищеты, нация однажды может оказаться без гарантий своей культурной, экономической и общественной жизни. Лебель, не теряя времени, опубликовал письмо в специальном выпуске «Дойчен шпигель». Газета, выпущенная многотысячным тиражом, произвела сенсацию. Заявление маршала было с торжеством встречено правыми и с разочарованием левыми. Республиканцы с уважением отнеслись к президенту, должным образом исполняющему свои обязанности, но даже те, кто были согласны с его аргументами, возражали против открытого «десанта» на политическую арену. Тем не менее Гинденбург был рад возможности показать правым, что, несмотря на все разногласия, он сердцем на их стороне, и Вестарп и его коллеги смогли использовать письмо президента для увещевания своих не в меру ретивых избирателей.

Письмо оказалось полезным во многих отношениях. Не менее чем референдум Лебеля беспокоило очевидное стремление Гинденбурга сформировать новое правительство, которое, в отличие от правительства Маркса, пользовалось бы поддержкой большинства. Для достижения этого маршал был даже готов включить в состав кабинета некоторых социал – демократов. Этого Лебель надеялся избежать, вбив клин между президентом и социалистами. В статье в «Дойче тагесцайтунг», которая появилась как раз за день до опубликования письма Гинденбурга в «Дойчен шпигель», снова утверждалось, что социалисты и коммунисты заявляют, что найдут поддержку у Гинденбурга в проведении референдума. «Истинная цель левых – уничтожить единственную гарантию стабильного политического развития, которую мы имеем в Германии, влияние президента рейха фон Гинденбурга. <…> Имя Гинденбурга должно было использоваться ими для уничтожения нашего существующего государства, основанного на законе и порядке. <..> Если бы план оказался успешным, Германия оказалась бы снова ввергнутой в революцию или социалистические и коммунистические беспорядки 1918 года». Письмо Гинденбурга должно было развеять и эти опасения. Втягивая Гинденбурга в дискуссию, писала центристская «Кельнише фолксцайтунг», делается попытка предотвратить формирование коалиционного правительства, куда вошли бы представители всех партий от Немецкой народной партии до социал – демократов. Как надеялся Лебель, после опубликования письма интенсивность межпартийной борьбы должна была значительно возрасти.

20 июня 1926 года состоялся референдум. За принятие законопроекта было отдано 15,5 миллиона голосов, то есть недостаточно для его принятия. Тем не менее эта цифра была весьма внушительна и означала, что довольно многие предпочли бы прямую экспроприацию собственности бывших правящих династий. Те, кто голосовали за, думали о потерях, понесенных из – за войны и инфляции, и хотели, чтобы правящие династии разделили с ними эти тяготы.

И снова правительство не смогло предложить конструктивную альтернативу. Избавившись от законопроекта об экспроприации, оно предприняло усилия, чтобы урегулировать эту проблему другими способами. Его предложения весьма щедрой компенсации были отвергнуты и правыми, и левыми. Немецкие националисты утверждали, что правительство требует неоправданных и неконституционных жертв от принцев, а социалисты и коммунисты, наоборот, считали, что предлагаемые меры недостаточно радикальны. Гинденбург колебался. Сначала он снова выступил в оппозиции к предлагаемому правительством законопроекту и даже пригрозил, что скорее распустит рейхстаг, чем его подпишет. Однако Вестарп, знавший, что немецкие националисты потерпят серьезное поражение на выборах, убедил его, что роспуск нежелателен. Тогда президент решил, что, если законодательного урегулирования не избежать, его следует достичь как можно быстрее: волнения предшествующих недель показались ему слишком утомительными. Кроме того, он, несомненно, учитывал, что аграрные круги к этому времени открыто выступили против лидеров националистов и потребовали немедленного принятия закона. Стремясь сказать свое слово по тарифам и другим вопросам, они хотели доказать, что заслуживают право войти в правительство. Некоторые их представители, выходцы из безупречных старых прусских семейств (Харденберг, Рихтгофен, Арним), даже тешили себя мыслью о создании собственной партии. Когда немецкие националисты проявили упорство в отрицании правительственного закона, Гинденбург попытался напугать их, пригрозив распустить рейхстаг. Придя в ужас от перспективы новых выборов, многие пересмотрели свою позицию. Вестарп, чтобы несколько успокоить их, сказал, что эту угрозу не следует принимать всерьез, что принятие закона обеспокоило бы и самого президента.

Столкнувшись с протестами со всех сторон, Маркс отказался от борьбы за закон. Он подумывал об отставке, но по требованию Гинденбурга остался на своем посту. Он не стал подталкивать президента к роспуску рейхстага, как того требовали социал – демократы, уверенные в своей победе на новых выборах. Таким образом, возможность улучшить положение республиканских сил снова не была использована.

Проблема переместилась в отдельные германские государства, и каждое из них постаралось урегулировать по – своему вопрос со своим прежним правителем. Желая ускорить процесс, Гинденбург предложил Бергу снизить требования. Когда же он отправился в Баварию на ежегодную охоту, его старые друзья уговаривали его оказать поддержку принцам. Маршал попросил Маркса воздействовать на прусское правительство для быстрейшего решения вопроса. Гинденбург предвидел серьезные трудности, если бы он еще раз был вынесен на обсуждение рейхстага: тот мог принять предложение левых или даже потребовать полной экспроприации. В этом случае, предупредил маршал, ему придется оставить пост президента.

Маркс намек понял и провел поспешное совещание с одним из своих соратников по партии из прусского правительства. Его коллега не видел перспективы урегулирования вопроса, поскольку требования социалистов, пока суд да дело, стали еще более жесткими. Однако спустя всего лишь несколько недель социалисты согласились на договорное урегулирование проблемы с Гогенцоллернами, которое включало меньше преимуществ для Пруссии, чем вариант, предложенный рейхом. Они сделали это, как отметил Маркс в своих мемуарах, чтобы «избежать худших последствий». Не приходится сомневаться, что их предупредили о возможной отставке Гинденбурга, если они не пойдут на мировую. А каково бы ни было их отношение к маршалу, они не были готовы к новым президентским выборам. Социалисты снова продемонстрировали нерешительность и неуверенность, вызвавшие презрение их противников. «Это был тяжелый удар по парламентской системе», – впоследствии прокомментировал ситуацию канцлер Маркс, а один из депутатов «Центра» заметил, что никто не удивится, если каждый новый кризис будет приводить к более решительным требованиям передачи власти сильному человеку, который ограничит права рейхстага.

Действуя с осмотрительностью, республиканцы вполне могли обратить кризис себе на пользу, и Гинденбург вряд ли стал бы на их пути. Это стало очевидно по прошествии еще нескольких недель, когда президент столкнулся с новыми трудностями. На этот раз непредвиденные осложнения были связаны с генералом фон Зектом – главой рейхсвера. Осенью 1926 года Зект разрешил старшему сыну бывшего кронпринца служить офицером связи на маневрах рейхсвера в Южной Германии. Когда это стало известно, республиканская пресса разразилась гневными статьями о монархических устремлениях в армии. Решение Зекта подверглось критике также как мешающее действиям Штреземана, который как раз в это время пытался добиться вывода англо – французских войск из Рейнской области. Министр рейхсвера Геслер не был поставлен в известность о назначении принца и отказался защищать генерала. Он проинформировал Гинденбурга, что будет настаивать на отставке Зекта, иначе уйдет сам. Гинденбургу не нравился Зект, но еще больше ему не нравилась мысль об увольнении генерала по требованию штатского лица. Хуже того, от него потребовали наказания Зекта за то, что тот разрешил служить в армии внуку императора. Вестарп поспешил к президенту, чтобы внушить ему мысль о необходимости воспротивиться ультиматуму Геслера. Однако Маркс принял сторону Геслера, как и практически весь кабинет. Оказавшись перед лицом нового правительственного кризиса, президент решил уступить.

Его последняя встреча с Зектом стала весьма неприятным испытанием. Что скажет император? Маршал не критиковал генерала за самовольное решение, он даже не упомянул имени принца. Позднее в своих личных записях он подчеркнул, что просил Зекта об отставке не потому, что тот пригласил на службу принца, а потому, что не мог себе позволить пойти против правительства. Зекту он показался встревоженным и беспомощным. Маршал сказал: «Что я могу сделать? Я не имею права допустить еще одного кризиса кабинета». Чтобы хотя бы как – то подсластить горькую пилюлю, он спросил Зекта, примет ли он пост посла «<в Токио, Лондоне или Мадриде». Генерал ответил согласием, но дальше предложения дело не пошло. Штреземан, не доверявший Зекту и помнящий о возможных негативных последствиях такого назначения, всякий раз, когда Гинденбург поднимал этот вопрос, выдвигал решительные возражения. Маршал не стал настаивать[15].

В качестве своего преемника Зект предложил генерала Вильгельма Хейе, командовавшего войсками в Восточной Пруссии. Не имевший политических амбиций, он казался вполне приемлемым кандидатом. В кругах правых эта кандидатура вызвала яростный протест на том основании, что Хейе сыграл не слишком понятную роль в судьбоносный день 9 ноября 1918 года. Протесты снова открыли старые раны, и Гинденбург отклонил их: Хейе в тот день просто исполнял свои обязанности, а те, кто критикует его сейчас, не делали этого в 1918 году. И Хейе получил назначение.

Гинденбургу не позволяли забыть об увольнении Зекта. Зная, как сильно оно расстроило президента, оппоненты Штреземана попытались использовать это против министра иностранных дел. Начали распространяться слухи, что увольнение Зекта есть работа Штреземана: генерал попал в ловушку, расставленную министром. Утверждали, что, убрав Зекта, Штреземан попытался наладить взаимоотношения с Францией. Причем делалось все, чтобы эти россказни достигли ушей Гинденбурга: один из сыновей кайзера – принц Оскар Прусский – взял на себя миссию довести их до президента. Какими бы нелепыми они ни были, эти слухи тревожили Штреземана. Он никогда не пользовался безоговорочным доверием президента и опасался, что слухи подтвердят мнение маршала о том, что Штреземан не слишком хороший министр иностранных дел. Он тратил много времени и усилий на споры с распространителями подобных баек, вхожими к маршалу, потому что знал, что его дипломатические успехи не будут стоить ничего без президентской поддержки. Пока же эта поддержка была явно неохотной и недостаточной, чтобы в нужной мере укрепить его положение. В итоге, хотя дипломатические успехи Штреземана действительно были достойны всяческих похвал, республика погрязла в нескончаемых внутренних дрязгах, мешавших ей по – настоящему набрать силу.

Мало кто из наблюдателей в то время был в курсе этих трудностей, тем более что, несмотря на напряженную обстановку и кризисы, республика все – таки крепла, что считалось в основном заслугой Гинденбурга. Его принятие республики и клятва соблюдать конституцию превозносились как источники силы нового государства, а за массивной фигурой республиканского квазимонарха бывший император отодвинулся далеко на задний план.

В действительности вклад Гинденбурга в консолидацию республики был далеко не так велик. Этот процесс начался задолго до его избрания – его номинация на деле стала последней отчаянной попыткой предотвратить закрепление веймарской демократии. Помощь, которую он оказывал республике, заключалась в основном в его согласии, зачастую неохотном, с волей правительства, причем утверждать это – вовсе не значит пытаться минимизировать личные конфликты, сопутствующие этому процессу. Однако он очень редко оказывал поддержку правительству каким – нибудь положительным действием или заявлением. Так, к примеру, он не поддержал кабинет после ратификации пакта Локарно, когда пакт стал официальной политикой, а не партизанщиной. Предположим, это можно объяснить имеющимися у него сомнениями в значении пакта, но ведь он оставался столь же пассивным и в других вопросах, даже когда понимал действия правительства и не имел против них принципиальных возражений. Он поздравил Штреземана, который, вопреки всеобщим ожиданиям, обеспечил эвакуацию Дюссельдорфа и Дуйсбурга летом 1925 года. Но когда позже он принимал делегатов от Рейнской области, которые выразили недовольство неспособностью Штреземана сделать больше для их родины, он вяло заметил, что не стоит спешить с выводами, лучше дать ему еще немного времени.

Подобная неопределенность также помогла возникновению некоторых из непрерывной череды антиреспубликанских кризисов, постоянно терзавших республику. Ввиду намеренной отстраненности маршала, люди, хорошо знавшие его, обычно не принимали в расчет его хваленую преданность конституции. Генрих Класс и его коллеги – заговорщики, возможно, и не были уверены в желании Гинденбурга оказать им помощь в свержении республики, но их планы явно базировались на предположении, что – не важно, из симпатии или из пассивности, – он не выступит против. Декрет о флаге Лютера основывался на том же. Учитывая все это, служба маршала республике уже не кажется столь существенной.

Тем не менее сохранялось впечатление, что республика с Гинденбургом в роли капитана твердо встала на ноги. Учитывая этот неоспоримый факт, все большее число консервативных элементов отказывалось от надежды реставрировать монархию в ближайшем будущем. Росло убеждение, что искать убежище в жестком обструкционизме себе дороже. Часть аграрного крыла немецких националистов пригрозила отколоться от партии, когда лидеры отклонили законодательное урегулирование вопроса о королевской собственности. Эта же группа была готова согласиться с ведением иностранных дел Штреземаном. Продолжающаяся оппозиция представлялась им бессмысленной, потому что лишала их влияния на правительственную политику и отгораживала от власти. Но все же главным образом практические соображения – высокие тарифы и рост кредитов – привели к изменению их отношения, а вовсе не присутствие Гинденбурга в президентском кресле, хотя его присутствие делало подобные перемены в их позиции более благовидными.

В промышленных кругах тоже появилась тенденция установить modus vivendi с республикой. Это желание было открыто высказано известным рейнским промышленником Паулем Сильвербергом на ежегодной встрече Немецкого промышленного союза, объединявшего ведущих предпринимателей страны. Сильверберг признал, что бизнес пришел к приятию нового государства и его конституции, и выразил уверенность, что стабильное правительство невозможно без активного участия промышленников. Не все промышленники разделяли точку зрения Сильверберга, но его речь была заранее одобрена советом директоров союза и стала большим, чем выражение частного мнения. Аналогичные мысли нашли свое отражение в выступлениях Карла Дуйсберга – президента союза.

Изменение отношения правых было также отражено в упадке военизированных организаций: многие из них были распущены из – за отсутствия фондов, так как их радикальная деятельность стала нежелательной для промышленных и аграрных спонсоров, и они значительно снизили или вообще прекратили финансирование. Банки потребовали возврата ссуд на основании того, что националистские демонстрации подвергали опасности экономическую стабильность государства. Такие организации, как Земельный союз, решили, что могут более эффективно отстаивать свои интересы, применяя законные парламентские методы. «Год 1926–й был не из благоприятных для отечественного патриотического движения», – отметил в своем ежегодном обзоре один из его лидеров, граф фон дер Гольц. Наблюдалась постепенная деморализация «национальной» точки зрения благодаря умелой пропаганде оппозиции. В этом утверждении заключался намек на вину Гинденбурга, который не сделал ничего, чтобы остановить эту тенденцию. В своем докладе Гольц лишь изредка упоминал имя маршала, в основном обходя его деятельность молчанием. Годом ранее Гольц выступал против кандидатуры маршала, и теперешняя пассивность президента была для него своего рода оправданием. Он лично и люди, для которых он говорил, могли испытывать некоторое удовлетворение потому, что их сомнения в президентской квалификации Гинденбурга полностью подтвердились. Лидер «Стального шлема» Франц Зельдте в своем обращении к съезду, собравшемуся в мае 1927 года, сказал: «<Мы все еще ждем сильного лидера или великого государственного деятеля, готового повести нас вперед. <..> «Стальному шлему» очень нужен сильный лидер. Дайте его нам, или мы начнем искать его в собственных рядах и найдем».

Зельдте знал, что его слова – пустая угроза. Хотя на «Стальной шлем» не повлиял общий упадок военизированных организаций, напротив, он заметно вырос благодаря притоку новых членов из исчезнувших лиг и союзов, он все равно находился не в том положении, чтобы навязывать свою волю нации. Если он хотел получить влияние, это следовало делать в рамках республики. «Давайте войдем в государство», – предложил лидер «Стального шлема» в своем публичном обращении. Если национальные организации обретут контроль над государством, они смогут формировать политику так, как того требует их сознание. Форма государства больше не важна для «(национального движения»; оно приняло существующее государство, поскольку никто не может изменить его, только игнорируя. Лично он, заявил оратор, является убежденным монархистом, но монархию невозможно восстановить, если к этому не стремится большинство населения, – монархии «милостью Божьей» быть не может. Члены «Стального шлема» должны смотреть вперед, а не оглядываться назад. А это значит, заключил Зельдте, что «<Стальной шлем» будет преследовать свои цели не как военизированная организация, а как политическое национально – освободительное движение. Организация начала участвовать в выборах и предложила поддержку партиям, желая гарантировать своим членам «(безопасные» места в партийных избирательных списках.

Немецкой национальной партии тоже пришлось «понизить планку», пересмотреть свои взгляды и политику. В июле 1926 года Вестарп сообщил Гинденбургу, что партия готова оказать помощь в формировании нового правительства, если он считает это нужным, и даже может оставить на своем посту Штреземана. Ежегодный партийный съезд также предложил сотрудничество с новым несоциалистическим правительством, делая вид, что идет на это абсолютно добровольно. Участие в правительстве могло помочь трансформации республики в авторитарное государство, подобное старой монархии, и такое развитие событий было куда более предпочтительным, чем действительное возвращение императора. Лидеры националистов принялись настаивать на ликвидации статьи 54 Веймарской конституции, устанавливавшей зависимость правительства от доверия рейхстага, и на ежегодном съезде в 1927 году партия сделал это требование частью своей официальной программы. «Безотносительно ее монархистских убеждений» партия теперь отдавала предпочтение конституционным дополнениям, направленным на ограничение прав рейхстага и парламентов отдельных государств, с соответствующим увеличением прав рейха и президентов. Президент рейха должен был также стать главой Прусского государства, а рейхсканцлер совмещать обязанности свои и прусского рейхскомиссара. Восстановив таким образом отдельные административные черты старой бисмаркской империи, исполнительная ветвь обретала прежнюю власть.

Целесообразная мера – изменение тактики немецких националистов – не подразумевала принятия демократической республики. И заслуги Гинденбурга в этом изменении не было – разве что косвенное. Некоторые обозреватели видели в нем результат желания маршала служить республике: правые выдвинули его на пост президента и теперь были вынуждены его поддерживать. Как писал один из депутатов от националистов, «нация попросту не поняла бы, если бы из – за своих основных принципов немецкие националисты при каждом повороте покидали человека, так много сделавшего для отечества». Однако нет никаких свидетельств, что это соображение имело какое – то значение для немецких националистов или для «Стального шлема». Напротив, если эти группировки принимали решение о перемене, то эта перемена вдохновлялась, по крайней мере частично, «вызывающими разочарование действиями Гинденбурга». Когда маршал не смог ограничить парламентскую систему, они сделали вывод, что не станут брать эту задачу на себя. Но поскольку республика стала менее уязвима, атаки следовало предпринять изнутри. Также существовала надежда, что, приняв эту стратегию, они окажут давление на президента, который не станет инициировать какие – либо изменения по собственной инициативе, чтобы дать свое имя и авторитет их усилиям.

Республиканские лидеры не делали систематических попыток использовать явную консолидацию республики, чтобы повлиять на него. В какой – то мере это было вызвано их неспособностью понять стержневой роли президентства, так же как и недостатком контакта с Гинденбургом. Они чувствовали его недоступность для себя, как физическую, так и умственную, – чувство, несомненно усиленное отчетливым сознанием своего более низкого социального положения. В отличие от людей вроде Вестарпа, Тирпица или Ольденбург – Янушау большинство республиканских лидеров так никогда и не преодолели раболепства в его присутствии, а это мешало им излагать свои взгляды в нужном свете.

Эта трудность еще более усиливалась внутренней неуверенностью умеренных буржуазных партий, что удерживало их от поддержки Гинденбурга в его осторожных попытках сотрудничать с республикой. Упадок демократической партии и напряженная внутренняя борьба внутри Немецкой народной партии Штреземана являлись свидетельством этой неуверенности. Она отчетливо проявлялась и в партии «Центра», объединенной общими культурными и религиозными ценностями католического вероисповедания и являвшейся одним из столпов республики. Состав партии был социально и экономически гетерогенным и включал как монархистов, так и республиканцев. Чтобы удовлетворить интересы столь разнообразных групп, было необходимо избегать окончательных обязательств. Поэтому лидеры партии отклонили требования левого крыла центристов назвать себя республиканской партией и продолжали настаивать, что партия «Центра» является конституционной, готовой сотрудничать с любым законным правительством, и не связана с какой – либо особой формой правления. Следует признать тот факт, что партия «<Центра» не входила в число партий – защитников республики, также она не хотела, да и не могла противодействовать антиреспубликанскому давлению на Гинденбурга.

При таких обстоятельствах социал – демократическая партия, единственная крупная партия, безоговорочно поддерживавшая республику, могла бы счесть своей основной задачей укрепление и защиту демократических республиканских институтов, активно участвуя в правительстве (во всяком случае, это было бы разумно). Тем не менее за исключением двух небольших промежутков – в 1921–1922 годах и в 1923 году – партия в период между 1920 и 1928 годами не входила в состав ни одного правительства рейха. Частично это объяснялось яростной оппозицией националистов и большей части Немецкой народной партии, которые отказывались работать с социалистами. Но социалисты и сами никак не могли решить, хотят ли они приобрести влияние, войдя в правительственную коалицию с буржуазными партиями, но ценой отказа от части социальных требований, с риском утратить часть своих членов, которые перейдут к коммунистам. Или же они желают отстаивать свою программу и оставаться в оппозиции, лелея надежду, что когда – нибудь потом они смогут войти в правительство на более благоприятных условиях. Ожидание такой возможности, безусловно, было связано с риском, потому что, если националисты войдут в правительство раньше, республика, скорее всего, станет еще дальше от надежд и целей социалистов. Рудольф Хильфердинг – главный партийный теоретик – сформулировал эту дилемму так: «Немецкие националисты всячески пытаются войти в правительство. Перед социал – демократами теперь стоит вопрос, сумеют ли они предотвратить участие националистов в правительстве, чтобы и дальше проводить республиканскую политику. Причем сделать это необходимо такой ценой, чтобы оправдать тяжелую ответственность, связанную с участием в правительстве, и получить одобрение рабочего класса. Ответ будет зависеть от вклада, который партии, занимающие среднюю позицию, хотят внести в политику республики».

Не приходится сомневаться, что сам Хильфердинг не слишком стремился к участию социал – демократов в правительстве. И он был не один такой. Пауль Лёбе – президент рейхстага от социалистов – тоже настаивал, чтобы партия сосредоточила свои усилия на реализации своей экономической и политической программы, поскольку республика уже твердо стоит на ногах. Теперь формулировка основной идеи изменилась: не «республика против монархии», а «капитализм против социализма». Поэтому пребывание в оппозиции более соответствовало партийным целям, чем вход в коалицию с буржуазией. Большинство партийных лидеров разделяли эти взгляды. В таком отношении, конечно, присутствовал элемент менталитета классовых борцов, но также нельзя отрицать общее нежелание взять на себя власть и ответственность и отчасти положиться на предположительно неудержимую эволюцию, которая приведет к достижению социалистических целей.

Некоторые лидеры социал – демократов были решительно против такой стратегии. Среди них были Браун и Северинг, которые долгое время работали в прусском правительстве и могли лучше оценить значение активного участия в правительстве. Северинг продолжал настаивать, чтобы его товарищи по партии вошли в коалицию с буржуазными партиями. Настаивать на обособленной социальной политике вне коалиции казалось ему нереальным и непрактичным. Более того, он считал маловероятным достижение взаимопонимания с Немецкой народной партией, выражавшей интересы крупной промышленности, по вопросу продолжительности рабочего дня, безопасности труда, страхования и прав рабочих. «Будут ли эти проблемы решены в пользу рабочих, – вопрошал он, – если влияние тяжелой промышленности останется не вызывающим возражений в кабинете, или будет лучше с точки зрения труда, если социал – демократы будут участвовать в формировании политических линий (до предоставления их в рейхстаг)?»

Совет Отто Брауна звучал в том же ключе. Исходя из практического опыта, он подчеркнул, что продвинутые договоренности по детально разработанным правительственным программам бессмысленны. Сильные люди будут выслушаны без всяких дальнейших обязательств, а слабые будут отвергнуты, несмотря ни на что. Браун очень хотел, чтобы социал – демократы вошли в правительство, потому что знал, насколько сильно принятие Гинденбургом той или иной точки зрения зависит от прямого доступа к нему. Если бы ряд членов партии входил в число его официальных советников, можно было не сомневаться: президент выслушает их.

Симпатизирующие социал – демократам либералы требовали от них той же стратегии. Гуго Прейсс постоянно предупреждал их, что, если они не изживут свой догматизм классовой борьбы, они подтолкнут буржуазию к укреплению собственной классовой солидарности. В таком случае существовала опасность, что либеральная буржуазия объединит свои силы с антидемократической буржуазией правого крыла. «Если это случится, – пророчил он, – судьба немецкой демократии и народного государства будет решена». Подобные взволнованные голоса звучали все чаще. В статье, опубликованной в социалистическом ежемесячнике «<Ди гезельшафт», Бернхард Гутман, редактор либеральной газеты «Франкфуртер цайтунг», указал на досадные ошибки политики социалистов, не желавших входить в правительство. Республика, писал он, еще не столь прочна и может не выжить, если большие группы представителей среднего класса не пожелают принять новое государство. Они это сделают, продолжил он, только если будут убеждены, что оно защитит закон, порядок и собственность. Иначе реакционные силы стянут всю буржуазию в свой лагерь и, умело очернив парламентские методы, свергнут республику. «<Мы не можем сказать, какая борьба предстоит нам в ближайшие годы, – писал Гутман, – но одно мы можем сказать точно: период, за время которого республика должна консолидироваться, не может одновременно быть периодом социального напряжения. Время для установления истинной демократии, государства социальной справедливости наступит позже. Это мы должны понимать…»

Эти советы возымели некоторый эффект. На партийном съезде, собравшемся в 1927 году, большинство ораторов озвучили одинаковые мысли и тон дискуссий отражал более сильную озабоченность безопасностью республики, чем это было в1925 году. (Съезды собирались раз в два года.) В своем вступительном слове Гинденбург указал, что больше нет опасности реставрации монархии, но это означает лишь то, что борьба против республики приняла другие формы. Немецкие националисты, сказал он, больше не заинтересованы в монархии. Они поверили, что сумеют установить свое социальное и политическое господство над нацией в рамках республики. Теперь против демократии выступает фашизм. Маршал сказал, что партия не должна слишком полагаться на законодательные решения, и, как Северинг и Браун, сказал, что она должна искать доступ к исполнительной власти. Другие ораторы, в большинстве своем, согласились с этим, и, когда несогласные высказались за то, что партия должна принять политику «скорее оппозиции, чем коалиции», их точка зрения была отклонена большинством голосов – 255 против 83.

Каковы бы ни были сомнения некоторых социалистов, Гинденбург на протяжении всего 1926 года был готов назначить отдельных социалистов в кабинет, если таким образом могла быть сформирована коалиция большинства. Осенью этого года канцлер Маркс и лидеры социалистов, стремясь к сближению, обсудили возможность более тесного сотрудничества. Было достигнуто взаимопонимание по вопросам проведения некоторых социальных реформ; правительство согласилось на внесение ряда изменений в практику набора в армию и взаимодействия с военизированными организациями. Гинденбург дал согласие на предложенные военные реформы, хотя, безусловно, относился к ним без восторга, и снова озвучил свое желание назначить кого – нибудь из социал – демократов на посты министров, если Маркс и социалисты договорятся о вхождении последних в правительство.

И тут начались неприятности. К тревоге и смятению президента, Эрнст Шольц, оратор от правого крыла народной партии, к которому он весьма благоволил, высказал решительные возражения против сотрудничества правительства с социалистами. Социал – демократы отреагировали довольно резко, но благодаря опыту Маркса страсти быстро улеглись и разговоры о вхождении социалистов в кабинет возобновились. Новые трудности не заставили себя ждать. В декабре 1926 года в «Манчестер гардиан» были опубликованы подробности о тайном перевооружении Германии и о ее близком сотрудничестве с Советским Союзом. Социал – демократы выразили свое опасение по поводу входа в правительство, пораженное ужасной военной заразой, но терпеливому и ловкому Марксу снова удалось справиться с ситуацией. Было решено, что социалисты обсудят тревожащие их вопросы в рейхстаге и довольствуются заверением правительства в применении «лечебных» мер. Другие вопросы, такие как русско – немецкое военное сотрудничество и тайная охрана границ, будут обойдены молчанием в интересах национальной безопасности. Переговоры относительно вхождения социалистов в правительство продолжились, и, поскольку все правительственные партии, включая народную партию, теперь были подготовлены к их участию, да и президент сохранял готовность назначить социалистических министров, реорганизация кабинета казалась вопросом решенным.

И все же радикальное крыло социалистов, которое всегда выступало против коалиции с буржуазией, посчитало такой компромисс предательством антимилитаристских принципов, в которые члены партии свято верили. На встрече членов партийной делегации рейхстага левое крыло получило поддержку большинства на выдвижение новых условий, от которых будет зависеть вхождение социалистов в правительство. Новые условия требовали: формирования совершенно нового кабинета вместо реорганизации старого, исключение из состава новой администрации министра рейхсвера Геслера, а реформирование армии должно было продвинуться намного дальше, чем было согласовано ранее. Маркс отказался идти на подобные уступки, да и Гинденбург их решительно отверг. Президент воспринял нападки на Геслера как необоснованное вмешательство в его собственные дела, а требование отставки правительства расценил как угрозу своим президентским прерогативам. Это его право, заявил он, инициировать переговоры по формированию нового кабинета.

Подчиняясь воле большинства, лидеры социалистов решили действовать и подготовить вотум недоверия в рейхстаге. Чтобы обеспечить успех голосования, партия поручила Шейдеману, ранее бывшему канцлером, задачу сформулировать возражения против тайной деятельности рейхсвера. В большой речи, произнесенной в рейхстаге, Шейдеман обрушился на армию за ее постоянное сотрудничество с военизированными организациями правых, за финансовые связи с немецкими промышленными предприятиями и за тайные сделки с Советской Россией. Он потребовал отставки Геслера и разрыва всех контактов между рейхсвером и правыми организациями, радикальной реформы практики набора в армию. Также он заявил о необходимости прекращения финансовых взносов со стороны магнатов тяжелой промышленности и установления ограничений будущего вооружения рейхсвера. Речь не раскрыла никаких военных секретов, не содержалось в ней и информации, доселе неизвестной общественности. Тем не менее она привела рейхстаг в состояние волнения. Националы и правые экстремисты демонстративно покинули зал, в какой – то момент создалось впечатление, что правительство тоже собирается уйти. Речь произвела впечатление и на многих центристов и демократов, а также на коллег Шейдемана по партии. Коммунисты, в свою очередь, выразили возмущение критическими ссылками на Советский Союз. И тем не менее Маркс потерпел поражение при голосовании о вотуме недоверия. Какой бы ни была реакция коммунистов на разоблачения Шейдемана, они не могли упустить шанс отвергнуть буржуазное правительство. Безусловно, сказалась поддержка немецких националистов, уверенных, что пришло их время и они войдут в новый кабинет. Вынудив Маркса уйти в отставку, они собирались тем самым открыть для себя двери в правительство.

Какими бы оправданными ни были обвинения социалистов, главной жертвой скандала стал демократический лагерь. Те члены народной партии, которые отдавали предпочтение коалиции с националистами, оказались на коне. Среди центристов тоже созрела готовность работать с немецкими националистами, и Гинденбург, обозленный нападками на армию, отверг, как не подлежащий обсуждению, вопрос о назначении социалистических министров. Да и, поразмыслив, он решил не давать добро на реформы, соглашение о проведении которых уже было достигнуто.

Критика Шейдемана также усложнила положение тех кругов рейхсвера, которые желали найти общий язык с республикой. Между прочим, их мнение имело вес у президента. Их главным оратором был полковник Курт фон Шлейхер, протеже Гренера еще с довоенного времени и его помощник в Касселе и Кольберге. Политический эксперт рейхсвера, он умело вел его корабль через многие рифы и мели рейхстага и политических партий. Шлейхер был близким другом Оскара фон Гинденбурга, с которым служил в 3–м гвардейском полку – бывшем полку маршала, и потому частым гостем в президентском дворце. Президенту нравился этот общительный, любезный человек, чьи добродушные шутки его развлекали. А будучи военным, Шлейхер мог беседовать с президентом и на серьезные темы, давая дельные советы, которым маршал часто следовал. Он доверял другу своего сына и прислушивался к его мнению.

Именно с подачи Шлейхера были предприняты шаги, направленные на улучшение отношений между Веймарской республикой и рейхсвером. Несомненно, он также одобрил военные реформы, предложенные социалистами, до того как Гинденбург дал на них свое согласие. В памятной записке, датированной концом декабря 1926 года, найденной в бумагах Шлейхера и написанной, вероятнее всего, им, утверждалось, что армия должна улучшить свои отношения с республикой. В ней развеивались все иллюзорные надежды на восстановление монархии и подчеркивалась необходимость более гибкого подхода к проблеме флага. Реставрация старых цветов, безусловно, была конечной целью, но со стороны офицерского корпуса было бы глупо открыто афишировать свою антипатию к официальным цветам государства. Если он их примет, это лишит противников армии эффективного пропагандистского оружия: «(Например, сплетение черно – красно – золотых и черно – бело – красных лент может сотворить чудо». (Официальный декрет о флаге министра рейхсвера, составленный через несколько месяцев, содержал именно это предложение.) Записка также не одобряла свободных разговоров о диктатуре, статье 48 конституции и т. д. Только президент имеет право требовать обеспечение срочного выполнения положений статьи 48, а армия является не более чем послушным инструментом в его руках[16]. В этом же ключе сотрудничество с другими организациями должно было сводиться к минимуму и считалось позволительным, только если это было необходимо для обороны страны. Любой военный, нарушивший эти правила, подлежал немедленному увольнению.

Надо признать, предложенные уступки были минимальными, но умелое республиканское руководство, объединив все недовольные силы, потревоженные политическими и практическими решениями в армии, могло бы вовремя добиться более существенных изменений. Как бы то ни было, изолированное нападение социал – демократов могло только укрепить ряды тех, кто противился такому сближению. Когда немецкие националисты действительно вошли в правительство, одной из причин, подтолкнувших их к этому шагу, было желание не дать рейхсверу сдаться на милость «партийных политических интересов». И естественно, Гинденбург снова стал первейшим противником всяческих реформ.

С отставкой кабинета инициатива снова перешла к президенту, и ему пришлось снова заняться неприятной обязанностью формирования нового кабинета. Поскольку «Центр» был необходим для любой коалиции, Маркс ожидал, что ему поручат прощупать партии. Однако у Гинденбурга появилась другая идея. Он решил поручить канцлерство представителю народной партии. Она занимала положение примерно в середине между «Центром» и националистами и казалась вполне логичным источником, который должен был дать следующего канцлера. Однако «Центр» отверг двух предложенных им людей, и президент снова обратился к Марксу.

Маркс в поисках поддержки успеха не добился. Зато он узнал один очень важный факт: немецкие националисты решили войти в правительство, потому что их сторонники из аграрного и промышленного сектора требовали от них оказания большего влияния на ценовую и налоговую политику. Маркс был убежден, что сумеет сформировать кабинет, если Гинденбург его поддержит. Он договорился с президентом об отправке письма, в котором Гинденбург «просил» его как можно быстрее сформировать правительство из буржуазной коалиции. Последний адресовал выразительное обращение ко «всем партиям в рейхстаге, которые могут оказаться полезными, отодвинуть в стороны личные возражения и несовпадения мнений ради блага отечества». Он призвал их объединиться для конструктивных свершений под руководством правительства Маркса. По утверждению президента, все они должны вдохновенно трудиться не для и не против отдельных партий, а для благосостояния родины, соблюдая при этом конституцию. В заключение Гинденбург потребовал, чтобы Маркс защищал справедливые интересы рабочего класса «в стремлении служить всем классам».

Доставка послания была приурочена ко времени, когда Маркс встречался с центристской делегацией рейхстага. Оно произвело нужное впечатление, и «Центр» объявил о своей готовности войти в коалицию с немецкими националистами. Это решение, написала «Франкфуртер цайтунг», было принято главным образом из – за того, что центристы чувствовали: стремление немецких националистов получить доступ к правительственной власти является некоторой гарантией постоянства кабинета. Социал – демократы, отмечала газета, похоже, не имеют столь сильного стремления к власти. А националисты, со своей стороны, желали работать с «Центром», и потому переговоры начались.

Они привели к появлению программы, которую националисты с ходу отмели бы еще год назад. Она предусматривала поддержку политики пакта Локарно, сотрудничество с Лигой Наций, защиту республики от клеветнических нападок и противодействие попыткам экстремистов свергнуть ее. Маркс тоже пошел националистам навстречу, разъяснив, что им придется только признать законность конституции; он не настаивал на «(безоговорочном признании» республики, как делал это в первый раз. Тем не менее, признавая законность конституции, они одновременно признавали и тот факт, что монархия осталась в прошлом. Правда, не всегда переговоры протекали гладко. Нередко возникали ожесточенные споры из – за распределения министерских постов, причем дважды урегулировать их приходилось лично Гинденбургу. В одном случае он даже предупредил националистов, что распустит рейхстаг, если правительство немедленно не приступит к работе. 31 января 1927 года, спустя шесть недель после отставки предыдущего кабинета, был сформирован новый. С Марксом в качестве канцлера в него вошли четыре представителя Немецкой национальной партии, несколько членов народной партии и «Центра», а также один представитель Баварской народной партии. «<У немецкой республики снова есть правительство, – объявила «Франкфуртер цайтунг», – но теперь это не республиканское правительство. Совсем наоборот. Ни разу после 1918 года республика не была представлена так слабо в правительстве, как в последнем кабинете Маркса».

И снова Гинденбург положил конец мучительным переговорам. Страна наблюдала за партийными склоками с растущей тревогой, необходимость в уверенном, решительном руководстве стала безотлагательной. Казалось, обеспечить его может только Гинденбург. Показателем изменения его статуса являлось то, что в письме Марксу он больше не приглашал последнего сформировать правительство, а требовал этого. Некоторые еще более далеко идущие предложения уже лежали на его рабочем столе. Шлейхер направил ему перечень предложений, кульминацией которых явился следующий совет: если правительство большинства не сможет быть сформировано, президент предупредит все заинтересованные партии, что лично назначит правительство, включив в него людей, пользующихся его доверием, независимо от их партийной принадлежности. Причем он даст такому правительству право распустить рейхстаг, если последний его не поддержит. «Я убежден, – писал Шлейхер, – что эта процедура непременно приведет к появлению надежного и стабильного правительства или созданию необходимой атмосферы для новых выборов. Народ ценит ясную политику и твердую волю».

Начало деятельности нового правительства было неудачным. После выступлений Маркса, представившего свою программу, и Вестарпа, который от имени немецких националистов только что не извинялся за то, что принял ее, последовали гневные дебаты в рейхстаге. После своей «покаянной» речи Вестарп перешел к разъяснениям отдельных пунктов. Герард, оратор центристов, также привел много оговорок. Все же, несмотря на не слишком хорошее начало, этот кабинет оставался у власти дольше, чем все его предшественники, и сотрудничество между его членами, по свидетельству Маркса, было исключительно плодотворным. Весной 1928 года правительство ушло в отставку, побив все рекорды своих предшественников по законодательной деятельности.

Оно было особенно активно в области социального законодательства. У партии «Центра» и немецких националистов было немало сторонников из числа рабочих и служащих; чтобы сохранить их поддержку, кабинет инициировал программу социального законодательства, которую даже осмотрительная и критичная «Социалистише монатсхефте» назвала «самой полной и наиболее разумной правительственной программой, которая до сих объявлялась в рейхстаге». Среди ее главных положений были официальное установление восьмичасового рабочего дня и введение всеобъемлющей системы страхового обеспечения безработных. Гинденбургу ситуация казалась вполне обнадеживающей. Создавалось впечатление, что немецкие националисты примирились с республикой; радикалы – и левые, и правые – теряли почву под ногами, национальные волнения утихли. Неужели нация, наконец, готова к высшему единству, к которому маршал ее так долго призывал?

Увы, ответ, к сожалению, оставался отрицательным. Под внешним спокойствием продолжали бушевать старые разногласия.

Несомненно, число непримиримых врагов республики существенно уменьшилось, но многие из оставшихся продолжали занимать влиятельное положение в бизнесе и правительстве, в правоохранительной системе, школах, университетах и в промышленности. Их интересы выражал Альфред Гугенберг, располагавший обширной сетью газет и журналов.

Альфред Гугенберг, которому предстояло отныне и впредь играть воистину судьбоносную роль и чьи отношения с Гинденбургом являются важной главой в истории Веймарской республики, не поддается простому описанию. В юности, работая в государственных учреждениях Пруссии и директором на заводе Круппа, он увлекся поэзией. Его письма и статьи отражали склонность истинного поэта к стилю и ритму. Но дни, когда он заботился об эстетическом совершенстве своих творений, остались в прошлом. Теперь этот дородный человек небольшого роста, обладатель роскошных старомодных усов, являл собой воплощение мелкобуржуазного самодовольства, по крайней мере на первый взгляд. Но внешность, как известно, нередко бывает обманчивой, и под этой невозмутимой наружностью таился острый деловой ум, организаторский талант и ловкость. Все это снискало ему прозвище Серебряный Лис. К перечисленным выше качествам стоит добавить непоколебимую уверенность в своей правоте и непримиримую ненависть к республике. Эта ненависть превосходила все экономические соображения и не могла быть умиротворена материальными благами. Она уходила корнями в социальные и политические убеждения, в отказ Гугенберга принять демократический эгалитаризм конституции. Альфред Гугенберг и те, от имени кого он выступал, свято верили, что представляют социальную элиту, которая, имея образование и собственность, также обретает право вершить судьбы нации. Ими двигало стремление вернуть авторитарное государство с монархом или без него, в котором они вновь обретут привилегированный статуе. Они стремились к государству без Веймарской конституции, которая, по словам Гугенберга, обогнала все другие конституции по степени, в которой осуществляла «бред [решений] большинства». Конституция освобождала «социальную доктрину зависти, которая лишает другого человека того, что он имеет (пагубная основа сегодняшней немецкой политики)».

Лагерь Гугенберга был встревожен решением националистов войти в правительство. Он лично не присутствовал на заседании рейхстага, на котором было выражено доверие кабинету Маркса. Его отношение к этому обстоятельству выражено в письме, которое он написал графу Вестарпу в конце года: «Наша партия, по существу, является непарламентской, однако тем не менее должна действовать в парламентском государстве. Эта дилемма является фактом, о котором мы никогда не должны забывать. Такая неловкая ситуация вынуждает некоторых наших людей, по крайней мере в парламентах, принять в целом существующую парламентскую систему. Любой, кто принимает эту парламентскую систему, принадлежит с точки зрения исторической перспективы к тем [безымянным] фигурам, которые идут (или шатаются) по исторической сцене. История решит, станут ли они помощниками для тех элементов, которые полностью уничтожат Германию, или, если все пойдет хорошо, будут только извозчиками, заботящимися об их умственной работе, без каких бы то ни было творческих идей. Тот, кто верит, теоретически, в необходимость полного обновления и перестройки нашей общественной жизни, тот, кто относится с презрительным высокомерием к сегодняшнему государству и в то же время строит свое личное благосостояние и будущее на основе сотрудничества с парламентской системой, является моральным калекой. Скоро его амбиции возьмут верх над всеми теориями и убеждениями. <…> Позвольте партии жить собственной жизнью вне парламентских делегаций, пусть непарламентская партия станет совестью делегаций, которые сегодня активно действуют в различных парламентах. Тогда у нас будет хотя бы формальная демаркационная линия, от которой мы сможем вызвать к жизни и организовать силы для реальных задач партии».

Он без устали посвящал себя этим «реальным» задачам и держал читателей своих многочисленных газет и журналов в постоянном волнении, мрачно докладывая о несостоятельности правительства и коррупции. Его кампания в прессе также служила для устрашения тех, кто уже был готов принять республику. Опасаясь гнева Гугенберга, некоторые берлинские гостиницы отказались вывешивать черно – красно – золотой флаг во время официальных праздников; так же поступили отдельные банки и универмаги. Министру рейхсвера Геслеру пришлось дорого заплатить за свое «вызывающее» поведение, когда он приказал вывесить черно – красно – золотой флаг (вместе с черно – бело – красным военным флагом) на военных зданиях и личных резиденциях членов вооруженных сил, которые выразили желание вывесить флаги. В реакционных кругах начался шум, утихнуть которому не позволяли газеты Гугенберга. Неудивительно, что республиканские партии потерпели поражение, сделав попытку объявить 11 августа национальным праздником – днем провозглашения Веймарской конституции.

Гинденбург также оказался втянутым в противоборство. С момента избрания он обязательно посещал церемонии, проводимые в рейхстаге каждый год 11 августа, но Северинг в своих мемуарах поведал, как неловко чувствовал себя президент при выполнении столь очевидно республиканских функций. Тщательно подпитываемая прессой Гугенберга оппозиция правых, выступавшая против этих церемоний, лишь увеличивала смущение президента. Не радовали и нескончаемые протесты против декрета о флаге Геслера, хотя декрет касался лишь отдельных процедур, которые Гинденбург и сам выполнял, будучи президентом. И все же, учитывая отрицательную реакцию, вызванную этим декретом, маршал поспешил дистанцироваться от него. Гинденбург поручил Вестарпу сделать публичное заявление о том, что он не был информирован о приказе до его опубликования, и дал Вестарпу понять, что не одобряет его.

Но Гинденбургу не всегда удавалось так легко избегать спорных вопросов. Весной 1927 года утратил силу закон о защите республики. Он был введен в действие в 1922 году после убийства правыми фанатиками Вальтера Ратенау. Закон предусматривал суровые наказания для организаций и отдельных лиц, занятых антиконституционной деятельностью. Одно из его положений запрещало возвращение в страну Вильгельма II без разрешения правительства рейха. Рейхстагом был принят билль, продлевающий действие закона еще на два года. Как обычно, к Гинденбургу поспешили друзья и знакомые с просьбой отклонить его, и Маркс так и не смог убедить Гинденбурга поставить свою подпись. Отчаявшись, Маркс попросил о помощи Отто Брауна, который, будучи, как и маршал, выходцем из Восточной Пруссии и заядлым охотником, имел влияние на Гинденбурга, причем несмотря на свою принадлежность к социалистической партии. Какова была степень этого влияния на президента, сказать трудно, но, что точно известно, он знал, как с ним обращаться. Браун объяснил, что, если Гинденбург не подпишет закон, ему придется или распустить рейхстаг и призвать к новым выборам, или обратиться за советом к нации посредством референдума. Обе альтернативы, чреватые возобновлением политических беспорядков, не могли ему понравиться. Подготовив таким образом почву, Браун перешел в атаку. Запрет лишен смысла, потому что Германии все равно придется разрешить возвращение бывшего императора, если ни одна из стран не пожелает предоставить ему убежище. К тому же Гинденбурга никто не просит обнародовать закон, запрещающий возвращение бывшего монарха: речь идет, и Браун подчеркнул это, о подписании закона, в котором ничего не сказано о бывшем императоре, а лишь о продлении действия принятого ранее закона, подписанного еще Эбертом. Маршал позволил себя убедить и согласился на публикацию. Впоследствии он сказал своему другу Крамону, что сделал это, чтобы избежать еще одного политического кризиса и в надежде, что вред может быть компенсирован позже.

Прошлое все еще не желало отпускать старого маршала.18 сентября 1927 года Гинденбург, в фельдмаршальской форме, внушительный до великолепия, посетил церемонию, посвященную открытию монумента, возведенного в Танненберге. Церемония осталась бы незамеченной за рубежом, если бы он не воспользовался случаем, чтобы снова поднять вопрос военной вины, и не стал категорически отрицать ответственность Германии за развязывание Первой мировой войны: Германия начала военные действия в1914 году, воспользовавшись войной как последним средством для защиты своих границ от окружающих ее врагов. Для такого заявления момент был выбран крайне неудачно. Штреземан в это время находился на заседании Лиги и как раз сумел получить согласие на снижение численности оккупационных сил союзников. Поэтому речь Гинденбурга была воспринята как шокирующее проявление неблагодарности, и отношение к Штреземану сразу резко изменилось. Штреземан не ожидал такой реакции, частично потому, что недооценил возможные последствия речи, частично потому, что направленный ему проект был составлен скорее как личное обращение, чем как официальное заявление. Гинденбург собирался сказать, что, как старый человек, с каждым днем приближающийся к смерти, он считает своим долгом еще раз выступить перед немецким народом. Но это ключевое предложение было исключено из окончательного варианта речи. Конечно, вызвало бы заявление менее негативную реакцию, если бы упомянутое предложение осталось, вопрос спорный. В том виде, в котором оно прозвучало, заявление показалось бывшим союзникам грубым вызовом, и в знак протеста главы государств приняли решение проигнорировать Гинденбурга и не направили ему поздравления с восьмидесятилетием.

Гинденбург отнесся к этому не без удивления, но спокойно. Ему доставили большое удовольствие длительные аплодисменты, которыми его речь была встречена в «национальных» кругах, а недовольство заграницы, похоже, не слишком его смутило. Его, видимо, никто не предупредил, что было бы неправильным отступать от варианта, одобренного министром иностранных дел. Создавалось впечатление, что маршала значительно больше обеспокоило очередное проявление старых личных проблем, не прекращавших его тревожить: отношения с Людендорфом и с бывшим императором.

Людендорф тоже был приглашен на церемонию в Танненберге. Он принял приглашение, но дал понять, что не желает встречаться с Гинденбургом. Чтобы получить лишнюю гарантию того, что встречи не будет, он отказался посетить официальный банкет, даваемый Хейе накануне церемонии. Гинденбург, ненавидевший публичные сцены, опасался, что Людендорф может спровоцировать открытую стычку. Этого генерал не сделал, но отказался подойти к Гинденбургу и нарочито занял место в нескольких метрах от него, когда мимо строем проходили части рейхсвера. Маршал почувствовал себя глубоко оскорбленным. И много недель спустя он продолжал вспоминать о прискорбном инциденте и даже искал утешения у многочисленных, как всегда, посетителей.

Бывший император в эти дни тоже доставил ему немало неприятных минут. Официальное продление действия закона о защите республики, подписанное Гинденбургом, явилось для него большим шоком. Маршал, как считал Вильгельм, явно наслаждается своим положением, и согласие на президентство вряд ли явилось жертвой с его стороны. Бывший монарх даже предложил лидерам немецких националистов принять во внимание преклонный возраст Гинденбурга и для участия в новых выборах подобрать надежного кандидата с твердыми монархистскими убеждениями. Только так можно было избежать повторения опрометчивого шага, сделанного, по мнению Вильгельма, в 1925 году.

Параллельно с долгосрочными планами существовала необходимость и в немедленных действиях. Церемония в Танненберге представлялась Вильгельму подходящим случаем напомнить стране, что он все еще жив. Он направил Гинденбургу телеграмму, в которой подчеркивался личный вклад экс – монарха в победу, а Гинденбургу и Людендорфу были оставлены роли простых исполнителей монарших распоряжений. Кайзер покровительственно представил ситуацию следующим образом: «(Отправленные мною в Восточную Пруссию с приказами освободить ее от врагов любой ценой, вы и генерал Людендорф сумели это сделать благодаря вашему превосходному командованию и преданной поддержке подчиненных вам командиров и помощников, многие из которых были учениками моего старого начальника штаба графа Шлиффена». Танненберг доказал миру, чего может достичь немецкая мощь «при сильном и решительном руководстве». Здесь имелось в виду, что сейчас такого руководства у страны нет. Вильгельм был уверен, что Гинденбург зачитает телеграмму на публичной церемонии, но испытал глубокое разочарование. Маршала предупредили, что оглашение этого послания может спровоцировать беспорядки внутри страны, и поэтому он решил зачитать ее только своим старым товарищам на банкете. Некоторым из активных сторонников кайзера такая предосторожность явно не понравилась, и, к немалому смущению маршала, они через несколько дней опубликовали послание в «Кройццайтунг» – печатном органе монархистов. Как и следовало ожидать, телеграмма стала причиной ожесточенных дебатов, припомнились прежние обиды, открылись старые раны. Больше всего Гинденбурга беспокоило то, что он снова почувствовал себя в болезненной изоляции от тех, чье мнение ценил превыше всего.

На короткое время споры отодвинулись на задний план – 2 октября прошли тожества по поводу восьмидесятилетия президента. Нация, позабыв о разногласиях, чествовала старого маршала. Торжественные церемонии и веселые праздники свидетельствовали об уважении, которое он заслужил; ораторы – республиканцы пели дифирамбы президенту, тем же занимались и их коллеги – консерваторы. Конечно, во всеобщей гармонии не обошлось и без диссонирующих нот. Сторонникам Людендорфа, теперь образовавшим Танненбергский союз, было запрещено посещать торжества «ввиду неслыханных случаев при открытии мемориала в Танненберге». «Альдойче блэттер» – орган неукротимых пангерманистов – оплакивал «буржуазную этику» Гинденбурга, позволившую ему оставить помощников Эберта, что явилось «фундаментальной ошибкой, ставшей причиной все новых ошибок». Коммунисты снова твердили о милитаризме и империалистических взглядах Гинденбурга. Правда, на эти нападки мало кто обращал внимание, за исключением разве что самих нападавших. Те же критики, которые могли обратить на себя более серьезное внимание, озвучивали свои претензии так тихо, что их голоса потонули в хоре панегириков и славословий.

Тон празднований отражал тот факт, что политическая консолидация была скорее видимой, чем настоящей. И правые, и левые теперь были согласны, что реставрация монархии больше не является направлением практической политики. Даже Лебелю пришлось признать, что, «как все понимают, Гинденбург принял президентство не для того, чтобы вымостить дорогу к реставрации монархии, а чтобы сохранить государство, ускорить восстановление страны и помочь ей занять достойное место в международных организациях». Консервативные газеты также считали, что первоочередные задачи Гинденбурга далеки от попыток восстановить безвозвратно ушедшее прошлое. «Давайте надеяться, – написала аграрная газета «Дойче тагесцайтунг», – что Гинденбургу удастся восстановить силу и величие Германии, объединив старые идеалы с новыми идеями».

Левые в свою очередь поздравили себя с тем, что республика стала намного крепче и здоровее, чем была во время избрания маршала. «(Избрание Гинденбурга вторым президентом республики… внесло важный вклад в консолидацию республиканской формы правления, что представляется очевидным сегодня, – написала «Берлинер тагеблатт». – Президентство Гинденбурга вернуло реалистическую перспективу политическому мышлению в Германии». В том же ключе «Франкфуртер цайтунг» отметила, «что результатами президентства маршала является консолидация и придание силы республике». Монархистские склонности Гинденбурга больше не являлись основанием для беспокойства: он доказал, что может хранить верность присяге, которую принес, став президентом. «<Никто не может требовать от старого прусского офицера, чтобы он на закате лет отказался от монархистских убеждений, которые глубоко укоренились в его сердце». Конечно, не все либералы были готовы сделать скидку на политические симпатии маршала с такой полнотой. Теодор Вольф, главный редактор «Берлинер тагеблатт», с гораздо меньшей уверенностью говорил о том, насколько республика может доверять Гинденбургу – ее стражу. В передовой статье он ограничился несколькими общими словами, после чего сразу перешел к другим вопросам. Но такой скептицизм все же был исключением. Так много убежденных республиканцев превозносили избрание Гинденбурга как триумф процесса демократического выбора, что одна из центристских газет в тревоге задала вопрос, не признают ли республиканцы такими хвалебными панегириками политическую мудрость антиреспубликанского правого крыла. Она также выразила недоумение, понимают ли республиканские партии, что общенациональные чествования Гинденбурга являются благом больше для правых партий, чем для республиканских. Такой же была позиция и социалистической прессы. Газета «Форвертс» увидела в празднествах не манифестацию национального единства, а тревожный факт наступления на парламентскую демократию. «Республике Гинденбурга, – предупреждала газета, – еще предстоит быть преобразованной в истинно демократическое государство. Именно это, а не вопрос «монархия против республики» сегодня является решающим фактором. Но даже те, кто понимает проблему, не могут предложить ее решения».

Речи и статьи в реакционной прессе того дня были куда более конкретны в постановке целей. Вестарп, обращаясь к собравшимся на митинг в Ганновере, говорил о долгосрочных дополнениях к конституции, отвечающих нужде нации в сильном лидере. Президент должен иметь право назначать и увольнять канцлеров и министров, он должен контролировать Пруссию и ни в коем случае не должен быть вынужден подписывать закон, который не одобряет. «Наш долг, – вещал граф, – укреплять конституционное положение президента». Другие правые ораторы высказали аналогичные мысли, которые прозвучали даже на церковной службе, которую Гинденбург посетил в тот октябрьский день. Комментируя тот факт, что далеко не всегда тот, кто сеет, собирает урожай, священник, совершающий богослужение – высокопоставленный деятель лютеранской церкви, – заметил, что отечество, которое народ унаследовал от своих предков, было объединено в единое государство не решением большинства, а кровью и мечом.

Принимая во внимание эти конкретные и серьезные заявления, апатию республиканцев понять сложно. Если не что – то другое, так хотя бы противоречия вокруг флага – всегда являющиеся точным барометром политической атмосферы – должны были предостеречь республиканцев от опасности такой позиции. Берлинский корреспондент «Франкфуртер цайтунг» с очевидным удовлетворением заметил, что, в то время как на многих зданиях вывешен черно – бело – красный флаг, черно – красно – золотой тоже не является редкостью. А вот у представителя «Нью – Йорк таймс» создалось иное впечатление: «Если бы решать пришлось толпам людей в Берлине, имперские цвета одержали бы легкую победу».

Среди почестей и подарков, дождем пролившихся на Гинденбурга, наиболее значительным были документы на Нойдек – родовое поместье в Восточной Пруссии. За несколько месяцев до этого его владелица – дальняя родственница Гинденбурга – была вынуждена выставить его на продажу. Ольденбург – Янушау, узнавший о ее планах, решил спасти поместье для своего старого друга. Предстоящий день рождения маршала был подходящим поводом, чтобы преподнести поместье в качестве подарка от благодарной нации. Он обратился к Марксу и предложил выкупить поместье из фонда Гинденбург – Шпенде – общественного фонда, созданного для нужд воинов – ветеранов. Марксу понравилась идея презентовать Нойдек Гинденбургу, но он отказался использовать для этой цели деньги фонда, обоснованно предположив, что президент никогда бы не одобрил такой поступок, и предложил собрать средства среди крупных землевладельцев Восточной Пруссии. Ольденбург так и сделал, но восточнопрусские помещики внесли лишь небольшую часть требуемой суммы. В конце концов была организована подписка, и основную часть суммы внесли крупные промышленники.

Сделку часто рассматривали как циничный заговор прусских землевладельцев обеспечить первоочередное внимание к своим аграрным интересам, ассоциируя с ними Гинденбурга. Возможно, кто – то из них и питал подобные надежды, однако их взнос в размере 50 000 из требуемых миллиона марок опровергает существование их особенной заинтересованности в том, чтобы видеть маршала своим соседом. Да и особой необходимости в том, чтобы стимулировать его интерес к сельскому хозяйству Восточной Пруссии, не было, поскольку он всегда внимательно прислушивался к нуждам этой области. В кругах землевладельцев было известно, что Гинденбург рассматривал восточнопрусские поместья как производителей продовольствия в военное время. Это было одно из немногих экономических убеждений, которого он твердо придерживался, и, поскольку оно затрагивало военную сферу, представлялось маловероятным, что маршал от него откажется. Но прежде всего, он рассматривал эти владения как родовые гнезда старинных прусских семейств, которые для него были хребтом нации. Лишившись своей собственности, они были бы уничтожены как класс, и нация, таким образом, лишилась бы социальной элиты, а ведь только она может помочь обрести былое величие. Поэтому президент считал своим долгом защищать помещиков из Восточной Пруссии, не дать им лишиться своей земли, и не было необходимости в какой – либо материальной заинтересованности в прусском сельском хозяйстве, чтобы маршал пришел ему на помощь[17].

Еще не успели окончиться юбилейные торжества, когда новые тучи затмили политический небосвод. Предприимчивый штабной капитан из министерства рейхсвера использовал тайные фонды военно – морского флота, чтобы сделать некоторые деловые капиталовложения от имени флота. Предприятие провалилось, и это стоило налогоплательщикам около 12 миллионов марок. Геслер о сделках не знал, но разразившийся скандал вынудил его в январе 1928 года уйти в отставку. Гинденбургу пришлось срочно искать преемника. Консервативные партии, желавшие получить этот пост, предложили двух кандидатов. Немецкие националисты выдвинули кандидатуру графа Шуленбурга – старого противника Гинденбурга в споре о событиях 9 ноября, теперь ставшего одним из депутатов рейхстага. Немецкая народная партия предложила кандидатуру адмирала в отставке Брюнингхауза, служившего военно – морским экспертом в рейхстаге. Но Гинденбург желал видеть на этом посту менее рьяного противника республики, который бы доставлял ему не слишком много хлопот. Он подумывал о Франце фон Папене, будущем канцлере, который некогда служил в Генеральном штабе, а значит, имел профессиональную квалификацию и, будучи центристом правого крыла, считался умеренным монархистом. Но рейхсвер счел эту кандидатуру «слишком рискованной». В конце концов маршал избрал своего соратника по последним дням войны Вильгельма Гренера. Решение далось ему непросто. Имя Вильгельма Гренера до сих пор оставалось преданным анафеме консервативными группировками. Граф Вестарп, не теряя времени, принялся возражать, но Гинденбург не стал его слушать.

Кандидатуру Гренера предложил президенту Шлейхер. Полковник считал Гренера самым подходящим человеком, чтобы возглавить рейхсвер. Это был настоящий солдат, отличившийся в сражениях и считавший, что необходимо улучшать отношения между армией и республикой. Последнее уже стало безотлагательным делом. В том году истекал четырехлетний срок полномочий рейхстага, а результаты последних муниципальных и государственных выборов показали, что новые выборы рейхстага будут означать существенный сдвиг влево. Следовательно, для того, чтобы назначение стало хоть сколь – нибудь продолжительным, новый министр должен был быть приемлемым для левых. Гренер и был таковым. Во время предыдущего правительственного кризиса он был упомянут как возможный преемник Геслера в левом правительстве. Шлейхер был также убежден, что у офицерского корпуса не будет возражений против Гренера и ему окажут полную поддержку. Согласившись с этими доводами, Гинденбург одобрил назначение Гренера[18].

Едва был урегулирован этот вопрос, как Гинденбург оказался перед лицом новой проблемы. В то время как правительство выполнило основную часть своей законодательной программы, оно не приняло давно ожидаемый школьный закон. Проблема заключалась в определении рамок религиозного обучения, которое могло проводиться в государственных школах. Предлагаемый закон оставлял родителям право решать вопрос в пределах местной общины. Учитывая распределение партий: социалистической (большинство в промышленных районах Северной и Центральной Германии), католической (большинство на западе Германии и в Баварии), а также немецких националистов (большинство в сельских районах востока и севера), школы с учащимися одного вероисповедания могли существовать в районах, где преобладали католическая партия «Центра» и немецкие националисты. Нерелигиозные школы могли появляться в областях с преобладающим влиянием социал – демократов. Школы с учащимися разных вероисповеданий, предлагающие обучение основам всех вер, могли существовать только в отдельных изолированных регионах. Такое положение Немецкая народная партия нашла неприемлемым, поскольку в вопросах культуры все еще придерживалась своих старых либеральных принципов. Она предложила дополнение, согласно которому государства, принявшие школьную систему с учащимися разных вероисповеданий, должны были сохранить ее, а этот план, в свою очередь, отвергла партия «Центра».

Есть множество свидетельств того, что «Центр» намеренно добивался раскола правительства. Эта партия, скорее всего, не могла ожидать более благоприятного соотношения в новом правительстве, в котором, на это указывало все, важную роль будут играть социал – демократы, но не будет немецких националистов, чтобы поддержать их позицию. И все же «Центр» эффективно саботировал все попытки Штреземана выступить в качестве посредника. Очевидно, лидеры хотели умиротворить слишком настойчивый трудовой элемент партии, который раздражала коалиция с немецкими националистами. Рабочие также протестовали против недавнего повышения платы государственным служащим, в то время как повышение пенсий по возрасту и инвалидности было отвергнуто. Ввиду очевидной тенденции к смещению влево, центристские лидеры вполне могли решить, что им следует разойтись с правыми. Но немецкие националисты тоже столкнулись с трудностями в своих рядах и по некоторым пунктам школьного закона оказались даже более несговорчивыми, чем центристы. Таким образом, крах правительства стал неизбежным.

И снова Гинденбургу пришлось вмешаться. Он попросил Маркса оставаться на посту канцлера до тех пор, пока не будут урегулированы такие срочные законодательные меры, как принятие бюджета, помощь сельскому хозяйству и компенсация военных потерь. Копии письма, в котором президент выражал свои желания, были переданы всем лидерам партий. Подталкиваемые президентом правительство и партии согласились завершить самые неотложные законодательные вопросы. К концу марта 1928 года все было сделано, причем Гинденбург вмешивался всякий раз, когда новые трудности грозили свести на нет все усилия. Президент снова спас страну от тупика, в который грозили завести ее партийные склоки.

31 марта 1928 года рейхстаг был распущен и новые выборы назначены на 20 мая.

Глава 5

Республиканская интерлюдия

В соответствии с настроениями, царящими в стране, кампания, предшествовавшая выборам мая 1928 года, была спокойной и сдержанной, призывы – знакомыми, а речи – не зажигающими[19]. Политические вопросы не слишком интересовали электорат, одолеваемый материальными заботами. Тем не менее большинство партий не желали отказываться от идеологической борьбы и только частично касались экономических проблем, столь близких сердцам людей. Только экономическая партия без всякого стеснения выступила как экономическая инициативная группа, представляющая интересы малого бизнеса. Она заявила, что не слишком интересуется вопросом «монархия против республики» или цветами национального флага, а видит смысл своего существования в поддержании интересов своих сторонников. Она апеллировала к настроениям многих слоев и потому на выборах добилась определенного успеха.

Немецкая национальная партия, с другой стороны, отказалась приспосабливаться к меняющимся условиям в стране и дорого заплатила за это. Аграрные круги, уставшие от ее вечного обструкционизма, откололись и образовали собственную партию. (Такой же раскол произошел и в Немецкой народной партии в порядке протеста против преобладания промышленных интересов среди ее лидеров.) Слишком поздно (в апреле) немецкие националисты, наконец, оборвали все связи с непримиримыми монархистами, собравшимися в консервативное Главное общество. Жест был бессмысленным, поскольку лидеры провозгласили, что реставрация монархии остается их истинной целью, хотя теперь более отдаленной.

Свои главные усилия в избирательной кампании немецкие националисты сосредоточили на знакомом лозунге «больше власти президенту». Между тем в их рядах существовали некоторые сомнения в правильности этого призыва. Официальный деятель из Национального Союза немецких офицеров написал Вестарпу, что выступает за ограничение прав парламента, но не думает, что увеличение президентских полномочий приведет к этому результату. Он опасался, что, учитывая «личность того, кто на сегодняшний день занимает высшую должность в рейхе», возрастание президентской власти будет плохо встречено его окружением. Он предупредил, что положение может еще более ухудшиться после появления преемника Гинденбурга. Он будет, вероятнее всего, человеком, стоящим вне партий, возможно даже, зараженным пацифистскими взглядами. Вестарп признал, что опасения вполне понятны и их разделяет большая часть руководства партии. И все же руководство считает делом принципа вести борьбу против монополии власти парламентским большинством. При этом он добавил, что невелик шанс принятия этого предложения большинством (2/3) партии, поскольку Гинденбург не захочет лишать сам себя власти. Тем не менее немецкие националисты продолжали настаивать на своем требовании с максимальной энергией и решительностью, какие только были допустимы в этой вялой кампании. В один из моментов они даже попытались вызвать повышенный интерес к своим требованиям, раздавая портреты Гинденбурга с их призывом. Распространение этих листовок, однако, пришлось прекратить, потому что президент выразил решительный протест против использования своего портрета в партийных целях. Он также отверг претензии народной партии на то, что она является «партией Гинденбурга», разъяснив, что «он не принадлежит ни к одной партии». Собственно говоря, партия ничего не потеряла, потому что использование имени маршала все равно не смогло разжечь энтузиазм электората.

Выборы 20 мая 1928 года, как и предполагалось, привели к выраженному сдвигу влево. Социал – демократы и коммунисты получили соответственно на 14 и 17 % голосов больше. За социалистов проголосовали некоторые члены партии «Центра»: рабочее крыло этой партии протестовало против коалиции «Центра» с националистами. Коммунисты, в свою очередь, получили поддержку лишившихся иллюзий социал – демократов, которые утратили веру в способность социалистов эффективно выражать их интересы. Обе партии также получили поддержку 4,5 миллиона новых избирателей. Кроме экономической партии, остальные несоциалистические партии понесли тяжелые потери. Многие из их бывших сторонников отдали свои голоса партиям, более решительно выражающим их экономические интересы, или вообще не явились на избирательные участки.

Большинство радикальных консерваторов также потерпели неудачу; только национал – социалисты избрали в рейхстаг горстку депутатов. Они понесли потери в некоторых регионах, но зато в других получили значительно больше голосов, чем в 1924 году. Более того, их победа над всеми соперничающими группировками сделала Гитлера неоспоримым лидером правых радикалов.

Если рядовые избиратели не проявляли большого интереса к глобальным политическим проблемам, их лидеры также не выражали готовности взвалить на свои плечи бремя правительственных забот. Характерной чертой недель, последовавших за выборами, явилось то, что ни одна из партий не рвалась к власти. И в первую очередь социал – демократы, казалось, не имели никакого желания воспользоваться своим успехом. В передовой статье, выражавшей сдержанное удовлетворение, главный партийный орган социал – демократов «Форвертс» призывал своих лидеров не уходить от сложной задачи формирования нового правительства. Какими бы ни были препятствия, они должны подходить к ним с верой и решимостью их преодолеть, а не просто в надежде увидеть переговоры сорванными или с тайным намерением, что они потерпят крах сами по себе. Журнал предупреждал, что, если занять выжидательную позицию и воздерживаться от прихода к власти, это поможет немецким националистам претворить в жизнь свое требование «больше власти президенту». Только 6 июня, то есть больше чем через две недели после выборов, лидеры партий решили, вопреки голосам левой оппозиции, потребовать в предстоящих переговорах пост канцлера. Но было очевидно, что это решение не было уверенным, и «Форвертс» раскрыла дурные предчувствия партийных лидеров, когда почти что с мольбой обратился к ожидаемым партнерам в новой правительственной коалиции отнестись к будущему сотрудничеству в духе конструктивизма и взаимопонимания. Зная, что в их рядах не хватает сильных личностей, социалисты опасались, что буржуазные партии будут блокировать попытки социальных реформ так эффективно, что их сторонники переметнутся от них к коммунистам. Страх перед этой ужасной возможностью присутствовал во всех их решениях и политических линиях.

В то время как социалисты не горели желанием взвалить на себя правительственную ответственность, буржуазные партии боялись, что они все – таки это сделают. Некоторые либеральные газеты предложили, чтобы канцлер был выбран из партии «Центра», потому что социалист может быть слишком негибким и прямолинейным из страха перед коммунистами. Центристы твердо отвергли предложение: они не станут способствовать мероприятиям, которые освободят от ответственности социал – демократов. Также немецкие националисты отвергли предложение обратиться к Гинденбургу, чтобы тот не назначал канцлером социалиста. Вестарп утверждал, что нет лучшего способа дискредитировать социал – демократов, чем позволить им некоторое время управлять. Он только надеялся, что нации не придется слишком дорого заплатить за такой урок.

Так Гинденбург оказался перед лицом знакомых трудностей, сопровождающих формирование совершенно нового правительства. Всегда неприятная, эта задача была стократ сложнее на этот раз, потому что ему приходилось доверить канцлерский пост социал – демократу. То, что ему придется назначить канцлером социалиста, Гинденбург сомнению не подвергал. Чтобы облегчить себе задачу, он даже попросил Вестарпа не критиковать слишком резко новое социалистическое правительство. К немалому удивлению президента, оказалось, что социалистический кандидат – Герман Мюллер – Франкен – человек весьма приятный, а его чувство юмора и энергичный подход к делу не оценить было невозможно. Позже маршал признался Гренеру, что Мюллер стал лучшим из его канцлеров, только жаль, добавил он, что такой хороший канцлер – социал – демократ. Правда, разногласия и столкновения партий слабее не стали, а Мюллеру – опытному тактику в вопросах внутрипарламентской борьбы, но не сильному лидеру – не хватало уверенности, чтобы объединить конфликтные интересы в некое подобие единства. Главные трудности касались противоречий с немецкой народной партией, чьи голоса были необходимы, чтобы обеспечить большинство в рейхстаге. Если бы Штреземан был в Берлине, эти противоречия, вероятнее всего, удалось бы урегулировать, но министр иностранных дел поправлял здоровье на юге Германии и не мог повлиять на особенно непримиримые элементы своей партии.

После нескольких недель бесплодных обсуждений Мюллер отказался от усилий сформировать правительство, основанное на формальной партийной коалиции. В этот момент Гинденбург вроде бы предпринял попытку создать правительство, которое было бы ему по сердцу. Он вышел через Мейснера на доктора Шольца – лидера правого крыла народной партии, чтобы узнать, не пожелает ли доктор возглавить новый кабинет. Шольц не выразил такого желания, очевидно посчитав план невыполнимым.

А тем временем Мюллер и Штреземан пришли к выводу, что дальнейшие переговоры между партиями вряд ли приведут к конструктивному результату. Они договорились, что Мюллер сформирует правительство не на основе формальных соглашений с соответствующими партиями, а посредством достижения договоренности с отдельными лидерами – людьми, имеющими в партийных советах достаточный вес, чтобы обеспечить поддержку правительства даже при отсутствии официального соглашения. Такой шаг был сделан, чтобы сдержать обструкционистскую тактику народной партии и заставить ее пойти за Штреземаном. Не обошлось без яростных протестов, но Штреземан сумел снизить накал страстей, пригрозив, что покинет партию, если он, ее лидер, будет вынужден подчиняться диктату делегации рейхстага.

Более серьезные трудности возникли в другой области. Партия «Центра» была согласна терпеть «кабинет личностей» только при условии закрепления поста вице – канцлера за одним из ее членов. Мюллер не имел особых возражений, тем более что кандидатом на этот пост был Йозеф Вирт, который в свое время так резко выступал против сотрудничества его партии с немецкими националистами, что был на грани исключения из партии. Именно по этой причине Гинденбург возражал против назначения Вирта. Он написал Мюллеру, что не видит никакой необходимости в таком назначении. Не забывая о своих президентских прерогативах, Гинденбург добавил, что не потерпит партийного диктата в формировании кабинета рейха. Он добился своего, но «Центр», оскорбленный таким отпором, отказался участвовать в новом правительстве, выделив только человека для связи. Для этой цели был избран Герард, ничем не отличившийся член партийной делегации рейхстага, который никак не подходил для «кабинета личностей». Герард взял на себя не имеющее особого значения министерство перевозок и, временно, министерство оккупированных территорий.

Только 28 июня, спустя пять недель после выборов, Мюллер завершил формирование кабинета. Тогда он еще был временным, потому что все понимали: как только инцидент с Виртом забудется, партия «Центра» получит еще одно или два места. Оставался нерешенным главный вопрос: действительно ли это будет кабинет «личностей», способный повести за собой свои партии. Начало деятельности снова было неудачным; не имея уверенности в степени поддержки, которую ему окажет рейхстаг, кабинет не осмеливался просить о вотуме доверия, а довольствовался одобрением его программы.

Да и Гинденбург не поддержал кабинет своим авторитетом. Он принял новый кабинет так же уклончиво, как и его предшественников, а принимая во внимание тот факт, что некоторые его члены были социалистами, вероятно, ничего большего от него нельзя было и ждать. И все же в каком – то смысле новое правительство, куда входили представители от левых социалистов до умеренных правых, было ближе к часто провозглашаемой Гинденбургом надежде на национальное единство, чем любой другой кабинет, существовавший во время его президентства. Также новый кабинет предположительно не был партийным правительством в обычном понимании этого слова. Именно по этой причине поддержка президента была чрезвычайно важна, она также помогла бы Штреземану, пытающемуся сплотить народную партию вокруг нового кабинета.

Однако Гинденбург предпочитал хранить молчание, и последующее развитие событий убедило его в мудрости такой тактики. За исключением неукротимых пангерманистов и непримиримых националистов, правые смирились с необходимостью включения социалистов в новое правительство. Но вскоре сохранять пассивность стало невозможно, и на открывшихся дебатах Гинденбург открыто получил выговор за свою молчаливую соглашательскую позицию.

Первым открыл огонь «Стальной шлем». Шокированные достижениями левых на выборах, его лидеры возобновили нападки на республику. И на ежегодном Дне фронтовых солдат, отмечавшемся через несколько недель после выборов, прозвучало предупреждение: «Партии, которые утверждают, что борются за свободу Германии и против международного марксизма, должны или доказать свою способность довести эту борьбу до победного конца, или уступить место другим». Потом они стали откровеннее и открыто обрушили свою ненависть на республику. Если раньше все соглашались, что форма государственного устройства не имеет особого значения, сейчас вопрос был поднят снова. «Мы ненавидим сегодняшнее государство всеми фибрами своей души, – заявил в публичном выступлении лидер одной из провинциальных организаций «Стального шлема», – мы ненавидим его… ненавидим… ненавидим. Мы будем бороться с системой, которая управляет сегодняшним государством, мы будем бороться с теми, кто поддерживает его, идя на компромисс».

Старые разочарования, задетая гордость и социальные предрассудки снова толкали их на неприятие парламентских методов переговоров и компромисса. Несмотря на многие весомые достижения республики в области внешней, социальной и экономической политики, бесцельные действия социалистов и уклончивая позиция буржуазных партий поддерживали огонь разгорающегося недовольства. По мнению представителей «Стального шлема», была необходима естественная энергия и неиспорченная чистота движения, нестесненного официальными программами и особыми обязательствами, чтобы противопоставить его стерильному рационализму республики. Это вдохновит нацию, оживит ее веру и чувства. Как заявил один из ораторов организации Эдвард Штадтлер, «<намного более «(программным» в политике движения «Стального шлема», чем сложные программы партий, для нас является дух движения, который никогда не был точно определен и который невозможно определить словами. <…> Потому что именно в нем суть политики, проводимой военизированным Союзом и «Стальным шлемом». Нами движут выдержка, вера, миф, жизнь за идею, героические деяния, готовность к подвигу, боевые лидеры, великолепные верные сторонники, солидарность рвущихся в бой людей, общество молодых, марширующие колонны, дух окопов, развевающиеся флаги, ритм военной музыки, гордость, которую не сломить. <…> Для нас программа – ничто, а жизнь, человеческие существа – все».

В этом выразился эмоциональный активизм, который ценит действие ради действия, не думая о последствиях и не связывая себя социальными и моральными условностями. В приведенных выше словах деятеля «Стального шлема», по определению Эдгара Юнга, содержалось кредо человека, движимого «(внутренним обязательством по отношению к голосу крови, который заставляет его оставаться иррационально неопределенным и выражать свои юношески неустойчивые взгляды с соответствующей непредсказуемостью».

Такому первобытному буйству эмоций спокойная сдержанность президента не могла не казаться презренной слабостью. Никогда не испытывавшие восторга по поводу Гинденбурга лидеры «(Стального шлема», однако, воздерживались от публичных критических высказываний в его адрес. Маршала даже приняли в ряды движения как почетного члена, но он никогда не был его почетным президентом, как считали многие. Лидеры «(Стального шлема» никогда не упускали возможности выразить свое уважение к президенту в официальных посланиях и прокламациях. Организация не изменила этой линии поведения и теперь, и его журналисты «шлепнули по рукам», хотя и мягко, пангерманистов, когда их лидер Класс осенью раскритиковал президента на ежегодном собрании Лиги пангерманистов. Но отношение «(Стального шлема» стало постепенно меняться. Теперь его критика тех, кто поддерживал существующую систему, идя на «(недостойные компромиссы», была направлена и на Гинденбурга, причем это все понимали, а его попытки, несмотря ни на что, поддержать его только как символ национального величия стали еще более откровенными. «Гинденбург представляет для нас бесконечность времени, историю, миф, национальную веру, – размышлял Штадтлер, – поэтому задача национальных лидеров заключается в том, чтобы использовать в собственных целях моральную силу, которую он представляет. Споры из – за Гинденбурга нам не помогут. Мы можем двигаться вперед, только воодушевленные искренней, человечной, динамичной верой в Гинденбурга. И нация, вдохновленная верой в Гинденбурга, пойдет за тем, кто возродит и обновит ту Пруссию и Германию, которые так блестяще воплощены в этом человеке». Маршал стал «(памятником далекого прошлого, которое уже никогда не возродится к жизни, – вспоминал позже один армейский офицер. – Люди проходят мимо него с почтением, они снимают шляпы, но не останавливаются – они идут дальше, как всегда поступают, проходя мимо памятника».

В то время как «Стальной шлем» сохранял видимость уважения и почтения к президенту, другие группы – и левые, и правые – больше не считали это своим долгом. Очень скоро стало ясно: никто, кроме разве что коммунистов, не критикует маршала сильнее, чем правые круги. Самые злобные атаки предпринимал Класс – неутомимый член пангерманской лиги. Как и все пангерманисты, он давно относился к президенту критически. Теперь же, утратив всякую сдержанность, он излил на маршала всю глубину своего презрения. «Ни один объективный наблюдатель не сможет отрицать, что, с тех пор как у руля государства стал господин[20] фон Гинденбург, дела у нас идут все хуже и хуже. За это президент ответственен перед настоящим и будущим Германии». Другие руководители национальных движений выражали аналогичные мысли. Среди них, что неудивительно, был и бывший кронпринц.

Если на таких критиков и можно было не обращать внимания, посчитав их аутсайдерами, то того же нельзя сказать о Немецкой национальной партии. Вскоре после выборов Вальтер Ламбах, один из молодых депутатов рейхстага, призвал партию снизить свои монархистские амбиции и приветствовать в своих рядах республиканцев. Гинденбург, заявил он, настолько плотно затмил Гогенцоллернов, что они больше не пользуются симпатией немецкого народа. Партия должна обратиться ко всем немцам и превратиться в настоящую национальную консервативную партию, если, конечно, она хочет иметь влияние в будущем. Однако немедленной реакцией партии было намерение исключить из своих рядов такого члена; позже, чтобы избежать раскола, он был восстановлен в партии, получив строгий выговор.

Таким образом, полностью урегулировать внутренние разногласия было невозможно. Отповедь Ламбаху сделал не Вестарп – официальный глава партии, а Гугенберг, выражавший интересы непримиримых. Ламбах, заявил он, является оппортунистом. Если он хотел бороться против монархистского движения, это следовало делать извне, а не находясь в рядах партии. О Гинденбурге Гугенберг не сказал ничего, хотя Ламбах выразил неуважение к нему весьма красноречиво. Такое упущение вовсе не было случайным. Являясь ведущим пангерманистом, Гугенберг всегда возражал против принятия маршалом республики. Не приходилось сомневаться и в том, что он одобрил публичную критику политики Гинденбурга Классом. Один из его помощников стоял на трибуне вместе с Классом, когда тот критиковал президента.

Выражающий интересы непримиримых Гугенберг возглавил партию в октябре 1928 года после ухода графа Вестарпа, которому надоели бесконечные внутрипартийные склоки. Его избрание было тщательно спланировано. Многие из коллег имели серьезные опасения и не спешили доверять ему лидерство. Все указывало на то, что партии необходимо более гибкое руководство. Благодаря наличию богатых финансовых ресурсов, широкого доступа к прессе и несомненного организаторского таланта, Гугенберг, однако, преуспел довольно быстро и стал бесспорным лидером. Гинденбург наблюдал за происходящими в партии переменами со смешанным чувством и видел, что его призывы к единству далеки от претворения в жизнь – дальше чем когда бы то ни было. С Гугенбергом у власти практически не было шансов на то, что партия будет продолжать свое осторожное сотрудничество с республикой. Его также тревожило, не ослабит ли тяготение Гугенберга к промышленным интересам партийную поддержку аграрного сектора. Когда Гугенберг явился, чтобы засвидетельствовать свое почтение как глава Немецкой национальной партии, президент предостерег его от продвижения интересов промышленности за счет сельского хозяйства.

Если растущее упорство правых удерживало Гинденбурга от помощи правительству Мюллера, отношение социалистов еще меньше способствовало пробуждению его энтузиазма к новому президенту. Один из главных споров избирательной кампании разгорелся вокруг бронированного крейсера, который собирался построить военно – морской флот. Первый взнос на его создание уже был разрешен предыдущим рейхстагом; его одобрил и рейхсрат при условии, что необходимая сумма может быть взята из доступных фондов. Во время избирательной кампании социал – демократы возражали против постройки корабля и попытались завоевать дополнительные голоса, выдвинув лозунг: «Вместо крейсера – бесплатная еда для детей!» Однако сразу после формирования нового кабинета Гренер настоял на том, чтобы необходимые суммы были ассигнованы. Хильфердинг – министр финансов от социалистов – нашел, что возможность выделить средства есть, и кабинет согласился приступить к строительству корабля. Решение было единогласным: чтобы избежать правительственного кризиса на столь ранней стадии, социалисты тоже проголосовали за. На кону стояла не просто отставка Гренера. Если он уйдет, поделился Хильфердинг своими опасениями с депутатом от «Центра», за ним может последовать и Гинденбург. Таким образом, неуверенность республиканцев меньше не стала.

Даже после решающей победы на выборах социалистические лидеры стремились избежать новых президентских выборов и предпочли, чтобы Гинденбург, хотя и неохотно, но все же поддерживавший республику, оставался на своем посту.

Необходимость и мудрость предложений флота можно подвергнуть сомнениям. Являясь начальным пунктом обширной программы, бронированный крейсер представлял собой довольно тяжелое финансовое бремя. Как раз в это время Штреземан пытался добиться снижения репарационных платежей Германии на том основании, что они легли непосильным бременем на экономику страны. В том же месяце правительство подписало пакт Бриана – Келлога, которым война не признавалась инструментом национальной политики. Также на повестке дня стоял вопрос, оправдано ли строительство крейсера с военной точки зрения, и последние выборы обнажили дополнительную проблему пересмотра вопроса в свете политических перемен. Настойчивость Гренера показалась левым свидетельством того, что рвущийся к власти милитаризм предпочитает игнорировать более насущные социальные и экономические проблемы нации.

По этим и другим причинам социал – демократы и коммунисты обрушились с резкой критикой на решение кабинета. Социал – демократы утверждали, что их министры, согласившиеся на подобное размещение средств, отказались от своей позиции и проголосовали вместе со всеми (вместо того чтобы воздержаться); министры пошли на это, чтобы сохранить единство. Инцидент показал, насколько неудачной была попытка Мюллера создать «<кабинет личностей». Не министры вели за собой делегации рейхстага, а делегации, как обычно, навязывали свою волю министрам.

Скандал явился очередным доказательством неумелых действий республиканцев, но он также выявил слабость позиции Гренера и Гинденбурга. Ни один из них не был полностью уверен, что военно – морская программа необходима и оправданна. Гренер откровенно признался, что стремился построить корабль для того, чтобы избежать давления со стороны правых газет. Позже он написал, что президент был готов положить проект на полку, и лишь благодаря его усилиям маршал принял положительное решение. Когда Гинденбург объяснял свою позицию Мюллеру, он оправдывал ее в первую очередь с политической, а не с военной точки зрения. Он тоже поглядывал вправо, когда дал понять, что может уйти в отставку, если проект будет отвергнут рейхстагом.

Что бы ни происходило, маршал всегда тянулся вправо. Именно немецкие националисты видели в крейсере символ полагающейся на свои силы Германии, веху на пути к лучшему будущему. С другой стороны, социалисты снова показали, что являются колеблющейся, ненадежной стороной. Их поведение укрепило убеждение Гинденбурга в том, что партийная политика и парламентарная система являются гибельными для Германии.

Гренер, как и Шлейхер, советы которого приобретали все больший вес в глазах президента, чувствовали, что их политика сотрудничества с республиканскими силами ставит их в весьма затруднительное положение. Социалистов мало тревожили проблемы, с которыми сталкивались генералы, зато попытки последних достичь компромисса с социалистами и демократами стали причиной недоверия к ним в «(национальных» кругах. Оно проявилось в участившихся нападках на министерство рейхсвера. Скоро нацисты и немецкие националисты стали соперничать друг с другом в выражении недоверия к системе «(канцелярских генералов», которые сидят в министерстве и не знают ничего о фронтовом духе. Непрекращающиеся довольно долго, эти нападки могли лишить Гренера не только доверия офицерского корпуса, но и встревожить Гинденбурга, без чьей поддержки обойтись было нельзя.

Эти соображения укрепили решимость Гренера достичь урегулирования вопроса со строительством крейсера. Он знал, что если уступит, то навсегда дискредитирует себя в глазах правых, а этого нельзя было допустить. Но пока курсом, который он выбрал для себя и рейхсвера, нельзя было следовать без твердой и постоянной поддержки рейхстага. Гренера и Шлейхера все больше занимал вопрос, где найти поддержку.

Гинденбург следил за развитием событий с возрастающей тревогой. Зыбкая коалиция, поддерживающая правительство, могла рухнуть в любой момент. Оставалась надежда, что партия «Центра» направит в кабинет еще одного или двух своих членов, которые укрепят престиж правительства, но переговоры между канцлером Мюллером и представителями «Центра» приобрели затяжной характер и не давали результата. В течение нескольких недель страна имела возможность наблюдать за весьма неприятным представлением – переругиванием вокруг мест в кабинете. В начале февраля 1929 года «Центр» «отозвал» своего единственного представителя – Герарда – из правительства. И опять «кабинет личностей» покорно подчинился требованиям партии.

Президент с тяжелым сердцем наблюдал за развитием кризиса, но воздерживался от вмешательства. Сделай он это, вполне мог бы убедить партии прийти к соглашению друг с другом. Его авторитет все еще оставался таким, что, по словам Штреземана, «многие кризисы закончились бы, как только президент произнес бы свое решающее слово, и формирование кабинета было бы отнято у парламентариев». Но Гинденбург не хотел брать в свои руки инициативу, если существовала альтернатива. Когда Мюллер сообщил ему о готовности кабинета продолжать работать после ухода Герарда, тот с готовностью согласился. И все же он чувствовал, что не сможет оставаться пассивным и далее. Близкие друзья осаждали президента многочисленными «я же вам говорил» и требовали действий. «Что вы собираетесь делать дальше? – поинтересовался неукротимый Ольденбург в разгар кризиса. – Все это направлено непосредственно против вас!» Гинденбург устало ответствовал, что не знает, но через некоторое время провел длительную беседу с Вестарпом. Он хотел знать, стоит ли ему вмешаться или лучше выждать и посмотреть, как пойдут дела. Президент не желал, чтобы в пассивности его обвинили правые. Вестарп предложил выждать до тех пор, пока несостоятельность правительства Мюллера будет продемонстрирована во всей полноте. Гинденбург принял совет с еще большей готовностью после заверения Вестарпа, что Немецкая национальная партия не обвинит президента в недостатке активности.

Гинденбургу казалось, что он лишь получил небольшую передышку, после которой ему все равно придется действовать. Вестарп подтвердил его уверенность в том, что правительство Мюллера не продержится больше нескольких месяцев. Когда оно падет, заявил маршал, он больше не позволит партиям устраивать базар вокруг формирования нового кабинета. Вестарпу пришлось разъяснить президенту, какие права у него имеются на такой случай. Гинденбург также обсудил со своим собеседником некоторые кандидатуры на пост канцлера. Он хотел найти человека приемлемого для правых, но не лишенного гибкости доктринера. Кандидатуру Гугенберга маршал отверг сразу, Гренера счел неприемлемым из – за большого количества оппонентов в рядах правых. Он спросил мнение Вестарпа о кандидатуре Шлейхера, а затем Носке. Упоминалось и имя Зекта, но по зрелом размышлении Гинденбург посчитал, что было бы неправильно назначать на такой пост генерала; это может быть расценено как признак диктаторских замашек. Здесь Вестарп воспользовался благоприятной возможностью, чтобы узнать больше о перспективных планах маршала. Все зависит от того, подчеркнул граф, чего президент хочет добиться. Собирается ли он управлять страной без социал – демократов и против них? Президент ответствовал, что это, очевидно, будет необходимо. Тогда, серьезно заметил Вестарп, не стоит сбрасывать со счетов личность, которая предлагает применение силы. «Проблема канцлера очень сложна», – вздохнул президент. Затем он снова выслушал заверения в том, что правые не станут его обвинять в отсутствии инициативы, и почувствовал огромное облегчение, поскольку его никто не вынуждает решать и действовать немедленно. Он признался Вестарпу, что ждет не дождется того дня, когда сможет удалиться в Нойдек, а чтобы продемонстрировать хорошие намерения, добавил, что тоже тогда присоединится к «оппозиции».

Вышло так, что прошел год, прежде чем маршалу пришлось действовать. Вскоре после визита Вестарпа Мюллер урегулировал свои разногласия с партией «Центра», и три ее члена, среди которых были две действительно заметные личности – Вирт и Штегервальд, – вошли в правительство, возродив его к жизни. Формирование жизнеспособного правительства стало делом первостепенной важности, поскольку в ближайшем будущем должны были начаться переговоры по проблемам репараций. Перед лицом этой необходимости партийные споры, наконец, были отодвинуты на второй план.

Хотя судьба правительства перестала быть первейшей заботой президента, «оппозиция» позаботилась, чтобы в наступившем году ему не пришлось скучать. Еще в январе она снова поставила перед Гинденбургом всегда болезненную для него проблему: прояснить, как он может одновременно быть преданным бывшему императору и Веймарской республике. По случаю семидесятилетия Вильгельма II сторонники «Стального шлема» торжественно провозгласили, что до сих пор считают себя связанными с монархией клятвой верности. Это заявление подняло и другой вопрос: может ли правительственное официальное лицо быть членом «Стального шлема», и, как его почетный член, Гинденбург оказался втянутым в противоречие. До сих пор он игнорировал антиреспубликанские выступления «Стального шлема» и считал свое членство приостановленным на период президентства, но не смог промолчать, столкнувшись с таким демонстративным отрицанием республики. Вмешался он с тем большей неохотой, поскольку «Стальной шлем» выражал чувства очень ему близкие. К большому удовольствию маршала, инцидент был урегулирован быстро и без проблем. На требование объяснений лидеры «<Стального шлема» представили ««аутентичное» толкование своего воззвания: «Стальной шлем» стремится добиваться своих целей только законными методами и теперешних государственных деятелей ни в коей мере не должно оскорблять чисто личное выражение преданности старых солдат бывшему главнокомандующему. Хотя такое объяснение вряд ли показалось удовлетворительным сторонникам республики, Гинденбург принял его и счел инцидент исчерпанным.

Но его трудности со «Стальным шлемом» и другими силами «(оппозиции» только начинались. В сентябре 1928 года «Стальной шлем» объявил, что вынесет на народный референдум требование усиления президентской власти. Это объявление продемонстрировало полное отсутствие политического чутья. Учитывая недавние неудачи партий, на поддержку которых можно было рассчитывать, худшего времени выбрать было нельзя. Немецкой национальной партии не было необходимости ввязываться в очередное провальное мероприятие, и ее лидеры убедили представителей «Стального шлема» отложить акцию до того, как будет найден более подходящий повод.

На поиски повода ушло некоторое время. В итоге неугомонные члены движения решили передать на референдум отказ от признания «лжи о военной вине». Вопрос казался тем более подходящим, что голосование можно было приурочить к решению о новом плане репараций, который был разработан комитетом финансовых экспертов в Париже. Этот план, известный как план Юнга – по имени американского председателя комитета Оуэна Д. Юнга, должен был заменить действовавший ранее план Дауэса и установить постоянную основу для выплаты Германией репараций. В результате долгих и трудных переговоров план фиксировал годовой размер выплат рейхом, обеспечивал некоторую защиту немецкой экономики и устранял предусмотренный планом Дауэса контроль кредиторов над железными дорогами Германии, Рейхсбанком и другим дополнительным обеспечением. С точки зрения немцев, преимущества нового плана Юнга были весьма ограниченными и могли подвергаться сомнениям, но зато план, наконец, устанавливал потолок, хотя и нереальный, обязательствам Германии, слегка снижал размеры немедленных выплат и являлся важным шагом на пути к восстановлению суверенитета Германии. Высказывалась надежда, что принятие этого плана укрепит доверие к платежеспособности Германии и поможет получить иностранные кредиты.

Более того, на завершающем этапе переговоров в Гааге Штреземан даже сумел заручиться обещанием Англии, что до 30 июня 1930 года последний британский солдат покинет Рейнскую область.

Тем не менее Немецкая национальная партия была полна решимости не допустить принятия плана Юнга. Возражать против него можно было хотя бы на том основании, что он устанавливал финансовые обязательства на шестьдесят грядущих лет, и внуки тех, кто сражался на фронтах Первой мировой войны, все еще будут выплачивать репарации за конфликт, который станет для них далекой историей. Правда, как предположил Штреземан, платежи, скорее всего, закончатся раньше, чем вырастет следующее поколение. Кроме того, его первейшей задачей было помочь поколению живущему, и пока еще никто не предложил, как можно это сделать лучше.

Первоначально немецкие националисты были уверены, что план Юнга вызовет серьезный внутренний кризис. С немалым удивлением они обнаружили, что ошиблись в своих ожиданиях. Стало ясно, что рейхстаг ратифицирует новый план. Тогда они попытались вовлечь Гинденбурга в борьбу против его принятия. Как бы националисты ни относились к президенту, они понимали, что его поддержка обязательна, если они хотят, чтобы проводимая кампания имела хотя бы минимальные шансы на успех. Если убедить Гинденбурга отложить на два месяца обнародование закона, которым рейхстаг введет в действие план Юнга, они смогут представить закон на плебисцит – такая процедура была предусмотрена конституцией. К тому же существовала надежда, что решение президента может быть интерпретировано как выражение его оппозиции плану, что придаст дополнительный импульс кампании.

Представлялось маловероятным, что Гинденбург пойдет на это. Когда Вестарп заговорил с ним об оппозиции немецких националистов плану Юнга, тот сразу ответил, что план представляет собой несомненный шаг вперед, по сравнению с планом Дауэса, и все контраргументы, по меланхоличному признанию Вестарпа, «отскакивали от него без какого бы то ни было эффекта». Ольденбург, очевидно, преуспел не больше, когда Гинденбург, отдыхавший в Нойдеке, навестил его в Янушау. Немецкие националисты, сомневавшиеся, что им удастся переубедить президента, договорились со «Стальным шлемом» организовать атаку на план косвенно, организовав референдум по вопросу «лжи о военной вине».

Однако в лагере националистов были и другие силы, не желавшие идти на компромисс. 9 июля в Берлине был создан государственный комитет по проведению референдума. Выйдя за пределы согласованного ранее плана, он объявил о подготовке референдума и против плана Юнга, и «против лжи о военной вине». Среди подписавших это заявление были Гугенберг, Класс, Зельдте и Гитлер.

Инициатива создания такого союза, в котором объединились представители большого бизнеса и нацистский лидер, который никогда не скрывал своего презрения к буржуазии, шла от Класса. Трудолюбиво составляя заговоры, направленные на уничтожение республики, Класс решил, что Немецкая национальная партия не сможет достичь этой цели без поддержки энергичной военизированной организации. Он не считал такой силой «Стальной шлем» и настоял на необходимости привлечения нацистов. Класс вовсе не был слепым поклонником Гитлера и всегда предупреждал об осторожности в отношениях с ним, но он безошибочно определил наличие кипучей жизненной энергии у нацистского движения, которой не хватало «Стальному шлему». Гугенберг, гордившийся своим умением добиваться желаемого за столом переговоров, не сомневался, что справится с Гитлером, и потому согласился на план Класса. В Мюнхен был срочно направлен эмиссар. Однако Гитлера было не так просто убедить вступить в союз с такими реакционерами, как Гугенберг и Класс, когда же он согласился на это предложение, то выдвинул собственные условия. Цену он запросил немалую: полную независимость в кампании и внушительную часть финансирования. А на случай, если его новые союзники еще не поняли, насколько он исполнен решимости идти собственным путем, Гитлер выбрал для связи Грегора Штрассера – самого выдающегося «социалиста» среди нацистов.

Довольно скоро Гугенбергу пришлось заплатить еще более высокую цену за сотрудничество своего нового союзника. Оппозицию плану Юнга следовало мобилизовать, представив на народный референдум «Закон против порабощения немецкого народа», так называемый закон о свободе. Этот закон требовал, чтобы правительство не только отвергло статью о военной вине, но также добилось ее официальной отмены бывшими вражескими державами. Кроме того, правительство должно было обеспечить немедленную и безусловную эвакуацию оккупированных территорий, независимо от принятия или отрицания решений Гаагской конференции. И наконец, правительство не должно было принимать на себя никаких обязательств, основанных на признании военной вины, в том числе предусмотренных планом Юнга. «Канцлер, министры и другие полномочные представители рейха», подписавшие договоры с иностранными державами в нарушение этих запретов, понесут наказание за предательство (статья 4).

Являясь, причем совершенно очевидно, порождением демагогической мстительности, закон не имел смысла. Да и каким именно образом правительство должно было заставить иностранные державы отменить положение о военной вине или обеспечить немедленную и безусловную эвакуацию Рейнской области, в законе ничего сказано не было. Также там не было и намека на то, что должно быть сделано, если Гаагские соглашения будут отвергнуты. Закон о свободе стал не чем иным, как обращением к самым низменным инстинктам нации, и это было еще более очевидно из карательных положений статьи 4.

Статья 4 действительно привела к ожесточенным дебатам в лагере националистов. К своему неудовольствию, немецкие националисты обнаружили, правда, слишком поздно, что ее можно применить и к Гинденбургу тоже. Они сразу потребовали, чтобы было разработано дополнение, исключающее ответственность президента, но нацисты оставили требование без внимания. Считая его главным оплотом республики, они начали энергично критиковать его в речах и газетных статьях, не понимая, почему ему должны быть предоставлены привилегии. Гугенберг, хотя и критиковал президента, опасался, что любая угроза, адресованная Гинденбургу, отпугнет многих потенциальных сторонников референдума. К тому же он все еще не отказался от надежды заручиться поддержкой президента в кампании против плана Юнга. В конце концов нацисты сдались, и статья 4 была изменена таким образом, что ответственность должны были нести «канцлер, министры рейха и их полномочные представители…». Но если президент таким образом освобождался от ответственности перед законом, оставалась еще ответственность моральная…

Нацисты категорически отказались убрать статью целиком, как предлагали националисты, поддерживавшие Вестарпа. И хотя Гугенберг не разделял их опасения, на этот раз он предпочел проявить единодушие. Нацисты оставались непреклонными, и, оказавшись перед лицом раскола или бунта в собственных рядах, Гугенберг сделал выбор в пользу Гитлера. Он сделал это с тем большей легкостью, поскольку серьезно сомневался, что закон о свободе когда – нибудь действительно станет законом. Референдум превыше всего, заявила правая оппозиция. По словам одного из лидеров «Стального шлема», референдуму предстояло заложить «твердый фундамент будущего, чтобы мы могли услышать всех тех, кто недоволен существующим положением». Сохранялась надежда, что время, выигранное благодаря отсрочке введения плана Юнга, может быть использовано, чтобы убедить президента изменить свою позицию. Зная Гинденбурга, инициаторы референдума верили, что ему будет легче выступить против плана, если пройдет референдум, чем если ему придется решать судьбу закона самому. Он всегда предпочитал вариант, при котором ему придется проявить меньше инициативы.

Заставить Гинденбурга выступить против плана Юнга – такова была главная забота Гугенберга. Даже если противодействие президента окажется неэффективным, оно вобьет клин между ним и правительством, а это само по себе уже станет весомой победой в кампании против республики. Ведь действительной целью «(национальной оппозиции» было уничтожение Веймарской республики. Один отставной генерал написал в «Новейших мюнхенских известиях»: «Давайте скажем откровенно: движение направлено против существующего в Германии режима». Или, как утверждала нацистская газета «(Народный обозреватель», «<это борьба за управление государством».

Как часть кампании, давление на президента оказывалось с разных сторон. Близкие друзья и старые товарищи, такие как Берг, настаивали, чтобы он открыто выступил против плана Юнга и отмежевался от правительства. По просьбе комитета по проведению референдума группа из двадцати двух бывших генералов и адмиралов, среди которых были Макензен, Тирпиц и верный Крамон, отправила петицию, в которой просила Гинденбурга встать во главе движения против угнетения Германии и разорвать Гаагские конвенции. Комитет даже мобилизовал некоторых родственников президента, чтобы те потребовали от него поддержки предприятия. Возможно, это были только слухи, но Гинденбургу доложили, что «(Железный фронт» собирается 11 августа, в День Конституции, устроить путч, и рекомендовали не посещать в этот день официальных мероприятий. Такие приемы были вполне в духе оппозиции – организовать отсутствие первого лица государства на торжественной церемонии, посвященной Дню Конституции, вызвав тем самым смятение в правительстве. Но выстрел оказался холостым: по совету Мейснера Гинденбург проигнорировал предупреждения.

Всем тем, кто настаивал не его противодействии плану Юнга, Гинденбург давал один и тот же ответ: лично он верит, что план Юнга, хотя и далек от идеального, представляет собой несомненный шаг вперед по сравнению с планом Дауэса. Кроме того, его всегда можно пересмотреть позже. Далее он добавлял, что не примет окончательного решения и тем более не станет выступать публично, пока не подойдет его очередь в соответствии с конституцией. Храня молчание, он надеялся остаться в стороне от борьбы.

Поэтому он пришел в ярость, когда комитет по проведению референдума, несмотря ни на что, попытался втянуть его в публичные дебаты. Союз Гугенберга и Гитлера был столь непрочным, что даже в попытке вынудить президента открыто высказать свое мнение они конфликтовали друг с другом. Газеты Гугенберга изображали президента требующим отклонения плана Юнга, а нацистские лидеры кричали, что Гинденбург поддерживает план, и обвиняли его во всех смертных грехах. В середине октября Гинденбург почувствовал, что должен защитить себя от нападок. В письме Мюллеру он выразил гневный протест против попыток и сторонников, и оппонентов референдума спекулировать на его мнении относительно плана Юнга. «Одна сторона утверждает, что я благосклонно отношусь к референдуму, другая заявляет, что я полностью поддерживаю принятие плана Юнга. Я хочу заявить, что не давал права никому, ни прямо, ни косвенно, обнародовать мои личные взгляды на эту проблему. Наоборот, я всегда давал понять, что отложу окончательное решение до тех пор, пока этот жизненно важный вопрос не будет готов к урегулированию. Тогда я определю, в соответствии со статьями 70, 72 и 73 конституции, обнародовать его или же отложить. До этой процедуры я оставляю свое мнение при себе». Двумя днями позже он пошел дальше и сказал Мюллеру, что считает статью 4 закона о свободе абсолютно неуместным личным выпадом. Канцлеру было дано право обнародовать, что президент против этого положения, и было опубликовано официальное коммюнике. Но когда правительство начало распространение плакатов с этими словами, доброжелатель из Немецкой национальной партии убедил президента, что его доброе имя используется республиканцами в своих целях, и Гинденбург настоял, чтобы все плакаты были изъяты, поскольку иначе он будет втянут в споры слишком глубоко.

Это было тяжелое время для президента. Он снова обнаружил, что находится не в ладах с бывшими товарищами, и необходимость отвергать их советы делала его глубоко несчастным и одиноким[21].

Даже если он до конца не понимал сложные составляющие плана Юнга, он все же не сомневался, что Германия получает ряд преимуществ, не последнее из которых – эвакуация Рейнской области на пять лет раньше первоначально установленного срока. В отличие от Берга, Ольденбурга и других он также понимал, что политическая слабость Германии ограничивает ее способность в заключении сделок и практической альтернативы достигнутому не существует. Отношение Гинденбурга к плану Юнга представляется тем более удивительным, поскольку, кроме его официальных советников, никто из сторонников плана не консультировал его по этому вопросу. Биограф Гинденбурга Вальтер Герлиц, имевший доступ к его личному архиву, говорит о множестве обращений оппонентов плана Юнга, но не упоминает ни об одном обращении его сторонников. Предположение, что никто из сторонников плана к президенту попросту не обращался, косвенно подтверждается сообщением Герлица о том, что после подписания плана Юнга президенту писали многие, пожелавшие выразить свое одобрение этого шага.

Правительство рейха, столкнувшись с волнениями, спровоцированными комитетом по проведению референдума, тоже не бездействовало. В радиопередачах, на публичных митингах и в широко распространяемых листовках оно стремилось отразить нападки на план Юнга. Правительство также ввело дисциплинарные меры против официальных лиц, активно выступавших за проведение референдума. Прусское правительство пошло еще дальше и запретило своим чиновникам подписывать соответствующую петицию или голосовать за референдум на основании того, что статья 4, порочащая высших должностных лиц рейха, нарушает конституционные права государственных деятелей обнародовать свои политические взгляды. Министр почт, однако, выяснил, что в некоторых частях страны оппозиция его служащих плану Юнга настолько сильна, что дисциплинарные суды, составленные из почтовых служащих, имели тенденцию оправдывать всех, кто принимал участие в референдуме, а государственным судом Пруссии меры правительства были признаны неконституционными.

Петиция – предложение была подписана 2 ноября. Она содержала подписи требуемых 10 % избирателей, и ее инициаторы теперь могли требовать рассмотрения законопроекта о свободе рейхстагом. Но полученные 10,02 % были не более чем каплей в море и делали иллюзорной надежду на недопущение принятия плана Юнга. Поскольку это и не было их действительной целью, организаторы референдума не видели причины отказываться от дальнейших действий. По их требованию законопроект о свободе был передан на рассмотрение рейхстага. Его судьба была заранее предрешена, однако последовавшие за его обсуждением дебаты давали еще одну возможность атаковать ненавистную республику. И снова сторонники законопроекта были откровенны, когда речь шла об их истинных мотивах. Как прямо заявил один из ораторов немецких националистов, «борьба за законопроект о свободе есть борьба против существующей системы». А поскольку Гинденбург в их глазах был неотъемлемой частью этой самой системы, нацисты теперь считали его законной мишенью для открытой атаки. Впервые даже на памяти старожилов президент подвергся яростному натиску в рейхстаге, причем со стороны депутата – некоммуниста. Критикуя отношение Гинденбурга к плану Юнга, нацистский оратор представил его человеком, полностью лишенным политического понимания момента, тупо повторяющим то, что ему скажут советники. Несколькими месяцами ранее Геббельс, критикуя президента, еще избегал упоминать его имя и говорил о нем как о «высшем должностном лице рейха», но в такой сдержанности больше никто не видел необходимости.

Законопроект был разгромлен рейхстагом, и тем не менее комитет по проведению референдума настоял на передаче законопроекта о свободе на национальный плебисцит. Проведенный 22 декабря плебисцит дал всего 5,8 миллиона голосов в поддержку законопроекта – примерно одну четверть от числа, необходимого для принятия закона.

После второй конференции в Гааге, на которой были урегулированы некоторые оставшиеся вопросы, план Юнга был передан в рейхстаг для ратификации. И снова на Гинденбурга обрушилась лавина писем и петиций, требующих, чтобы он воспротивился его принятию. Его осаждали друзья по Восточной Пруссии, правда больше желающие отвергнуть немецко – польское соглашение по монетарным и собственническим претензиям, которое обсуждалось параллельно с планом Юнга.

Чем больше подобных просьб и требований поступало в президентский дворец, тем больше беспокойства проявлял Гинденбург. По совету одного из своих доверенных лиц он настоял на получении новых заверений в том, чтобы план Юнга может быть пересмотрен. Он хотел, чтобы план был переработан для подготовки эвакуации территории Саара, которая должна была находиться у французов до 1935 года. Он также запросил информацию о предложениях относительно того, как будут финансироваться репарации, учитывая ухудшающуюся экономическую ситуацию. Мюллер смог убедить его в видимых преимуществах плана, а также в возможностях его пересмотра. Снова придя правительству на помощь, Гинденбург всячески старался объяснить своим оппонентам, почему план должен быть принят. Он почти не нашел понимания. На встрече с Гугенбергом страсти накалились больше, чем когда бы то ни было. Душевные муки, которые старый маршал испытывал в те дни, отразились новыми морщинами на его лице. «Вы знаете, я спокойный человек, – поделился он с Вестарпом, – но теперь я не спал уже несколько ночей. Это ужасное время». Другие посетители тоже видели, что маршала чрезвычайно тревожит его отчуждение от старых друзей и товарищей по оружию. У него не осталось сомнений относительно враждебности, которая существовала по отношению к нему в кругах, ранее считавших его своим. «Разве это не должно тревожить ваше превосходительство, – написал ему один из бывших офицеров, – что хорошо известный дрезденский общественный деятель сказал недавно, ссылаясь на одобрение национальных кругов: «Господин фон Гинденбург является беспристрастным по отношению к красным и розовым до «самовыхолащивания»? Хорошо известный общественный деятель из Силезии вопрошал с сарказмом: «Когда господин фон Гинденбург заявит о своей готовности стать президентом будущей Советской республики Германии?» Разве вас не тревожит, ваше превосходительство, что уже некоторое время не только принцы империи, но и также многие другие уважаемые люди выходят из залов, когда входит ваше превосходительство?» В подобном духе яростных выпадов ежегодное собрание партии немецких националистов воздержалось от отправки президенту приветственного послания, как это всегда бывало в таких случаях.

Но решение президентом уже было принято, и, когда правые сделали последнюю попытку – после принятия рейхстагом в марте 1930 года плана Юнга и польского соглашения – убедить его отложить их опубликование и устроить очередной плебисцит, он проигнорировал это требование. На следующий день после того, как рейхстаг принял оба законопроекта, Гинденбург подписал закон о плане Юнга. Он испытывал некоторые сомнения относительно польского соглашения, поскольку оно было принято незначительным большинством, да и его друзья из аграрных кругов высказывали сомнения относительно законности этого документа. Но по прошествии нескольких дней, когда советники убедили его в конституционности соглашения, он подписал и его. Уже на следующий день пангерманская «Немецкая газета» опубликовала на первой странице передовицу в черной рамке под названием «Прощальный привет от Гинденбурга», в которой Класс оплакивал вопиющую некомпетентность президента. Некоторые подразделения «Стального шлема» потребовали, чтобы Гинденбург был лишен почетного членства. После горячих дебатов на встрече руководящего состава предложение не было принято, но лидеры организации выразили свое глубокое разочарование президентом в принятой резолюции: «Поколение, сражавшееся на фронтах войны, из чувства ответственности не может идти за президентом, который верит, что может принять ответственность за порабощение немецкой нации на несколько поколений вперед».

В обращении к нации Гинденбург объяснил, почему он подписал законы. Он призвал народ считать вопрос решенным и сплотить ряды, работая ради лучшего будущего. Он указал на тяжелые экономические проблемы, стоящие перед нацией – безработицу, развал сельского хозяйства, – и призвал принять решительные меры к их ликвидации. «В письме к канцлеру, – заключил он, – я сегодня поручил правительству сделать эту работу, и я призываю всех немцев протянуть друг другу руки сквозь межпартийные барьеры». Обращение было составлено совсем не так, как предыдущие заявления: раньше были просьбы к нации и в крайнем случае запросы к правительству; теперь были инструкции и требования. Это обращение возвещало о начале новой фазы в непростой истории Веймарской республики.

Принятие закона о репарационном плане Юнга было последним весомым свершением веймарской демократии. Через две недели после подписания президентом всех законов кабинет Мюллера был вынужден подать в отставку. Ему на смену пришло правительство, основывающее свой авторитет на доверии президента, а не рейхстага.

Перемена не была неожиданной. Начиная с выборов 1928 года в стране копилось недовольство политической системой. Результаты выборов показали политическое безразличие и озабоченность материальными проблемами – тревожный симптом для вдумчивых наблюдателей. Трудности, с которыми столкнулся Мюллер при формировании и работе кабинета, тоже внесли свою лепту в общее недовольство. Люди почувствовали, что партийная деятельность в ее существующем виде – беспорядочная и непредсказуемая – не может продолжаться. Поступали предложения реформировать избирательную систему, ликвидировать мелкие отколовшиеся партии или дать правительству больше власти.

Однако большинство немцев не заботили процессуальные перемены; они судили о политике страны по людям, которые эту политику формируют, и им очень не хватало уверенных, энергичных лидеров. Многие голосовали за Гинденбурга в надежде, что он станет сильным рулевым, который поведет страну твердой рукой по определенному курсу, поддерживая порядок и власть и освобождая их от политической ответственности, которая их никогда не интересовала, и им не нравилось, что она вверена всей нации. Но маршал не оправдал их ожиданий; он не сумел объединить различные классы и интересы в связанное целеустремленное целое; не обеспечил он и политическое лидерство, которое было людям так необходимо. Первоочередным направлением деятельности правительства постепенно стали наведение порядка и освещение основной политической линии государства. Один из молодых лидеров правых кругов сформулировал всеобщее желание так: «Нам важна не форма государства, а его сущность – способность сохранять порядок». Не сумев отстоять свои права, не сумев вдохнуть в государство мощь, достаточную для выполнения его основных функций, республиканские силы утратили право управлять. «Эти времена требуют власти, – заметил ежемесячник «Дело» – печатный орган неоконсерваторов, неизменно привлекающий внимание молодых представителей интеллигенции. – Они устали от либеральных идеалов»[22].

Требование сильного лидерства выдвигали не только правые. Депутат от «Центра» заметил еще в 1926 году, что с уменьшением доверия к партиям возрастает необходимость в народном лидере. «Она отражает глубокую духовную потребность избирателей и сильнее всего ударит по тем партиям, в рядах которых нет подобных народных лидеров или которые по каким – то причинам уходят от сильного и смелого лидерства». Монсеньор Каас, избранный председателем партии «Центра» в 1928 году, озвучил очень похожие мысли: «Никогда еще немецкая душа не стремилась так страстно и нетерпеливо к великому лидеру в духе прежних времен, как в эти дни, когда нас одолевают национальные и культурные проблемы». «(Страстное стремление к сильной воле лидера и спасительным идеям распространилось по всей Германии, – писала либеральная «Дойче фольксвирт». – Настал час для немецкой демократии доказать, чего она стоит».

А социал – демократы, казалось, не ведали о глубине этого чувства. Их ведущие теоретические средства массовой информации практически игнорировали все предложения о реформировании политической и парламентской систем, так же как и звучащие повсеместно требования сильного руководства. В лице Отто Брауна они имели человека сильного и способного, пользующегося уважением даже у оппозиции[23]. «Уважение, которым прусский рейхскомиссар Браун пользуется в консервативных кругах, – писал «Дойче фюрер брифе», информационный бюллетень, близкий к промышленному крылу Немецкой народной партии, – относится не к его политическим воззрениям и еще меньше к действиям, а к манере его действий – целеустремленной, твердой, уверенной, решительной». Но только социалистическая партия не выбрала его на роль канцлера, да и его взгляды не имели, казалось, особого веса. Скорее всего, причиной тому была летаргия, а не убеждения, но социал – демократы непоколебимо верили в веймарскую демократию в том виде, в каком она существовала, и эта вера была несовместимой с надеждой на сильного лидера.

Таким образом, брешь между социалистами и буржуазными партиями неуклонно расширялась, а дальнейший упадок экономики усилил напряжение между ними. Однако политический импульс депрессии не проявился полностью до тех пор, пока рейхстаг не ратифицировал план Юнга. Существенная часть депутатов рейхстага находились в оппозиции к правительству Мюллера, но понимали необходимость принятия плана Юнга. Поскольку для этого требовалась поддержка социал – демократов, они позволили правительству продолжать работать до ратификации плана.

Когда же план Юнга был принят, конфликт интересов партнеров по коалиции раздул тлеющую искру в открытое пламя кризиса. Вряд ли стоит удивляться, что борьба сосредоточилась вокруг проблемы реорганизации страхового обеспечения безработных, главным вопросом которой было распределение увеличившегося финансового бремени, ставшего результатом ухудшения ситуации с занятостью. Это был не просто финансовый вопрос, поскольку он упирался в вечную и неразрешимую проблему взаимоотношений между трудом и капиталом.

Капитал доказывал, что не может принять на себя большее финансовое бремя, и считал более важным в условиях экономического спада снижать стоимость продукции, чем увеличивать свой вклад в страховой фонд. Наниматели требовали, чтобы платежи по пособиям существенно снизились. Со своей стороны представители трудовых слоев утверждали, что безработные получают едва ли достаточно, чтобы удовлетворить свои минимальные потребности, поэтому дальнейшее уменьшение пособий не может стоять на повестке дня. Но кроме сугубо экономических проблем, на кон было поставлено и нечто большее. Для трудящихся система страхового обеспечения безработных означала не только гарантию того, что жизненный уровень останется терпимым; они видели в ней также меру против попыток капитала использовать безработных против тех, кто имеет работу. Для нанимателей же такая система представлялась расточительной, открытой для злоупотреблений (что не отрицалось и трудящимися, только в другой степени) и с финансовой точки зрения несносной. Они видели в системе страхования прежде всего самоутверждение трудящихся и хотели ограничить ее вместе с коллективными требованиями и третейскими судами.

Политически этот конфликт интересов отражался в новых разрушительных тенденциях, которые угрожали существованию правительства Мюллера. Народная партия стала более определенной в выражении своей оппозиции «марксистской» политике. После смерти Штреземана в октябре 1929 года она проявляла все более отчетливое стремление выйти из коалиции с социалистами, а растущее меньшинство в социал – демократической партии желало уйти из правительства на основании того, что действенную помощь трудящимся можно оказать только активной оппозицией буржуазным партиям, а не сотрудничеством с ними.

После долгих и трудных переговоров правительство все же подготовило в марте 1930 года финансовую программу, которую все его члены, от социал – демократов до Немецкой народной партии, нашли приемлемой. Однако делегация народной партии в рейхстаге отвергла предложенное решение как несправедливое, хотя оно было разработано членом этой же партии, профессором Паулем Мольденхауэром, который в декабре 1929 года стал преемником Хильфердинга на посту министра финансов. В течение двух недель правительственная программа находилась в тупике, пока Генрих Брюнинг, финансовой эксперт партии «Центра» и глава ее делегации в рейхстаге, не предложил сложный компромиссный план, согласно которому окончательное урегулирование проблемы страхового обеспечения безработицы было временно отложено. Он надеялся, что позднее, когда страсти улягутся, в спокойной обстановке будет найдено устраивающее всех решение.

План Брюнинга был принят центристами и демократами, а после длительных колебаний и Немецкой народной партией. Смертельный удар по плану нанесли социалисты. Под давлением профессиональных союзов и радикального крыла партии они решили отвергнуть формулу Брюнинга. Они сделали это, отлично понимая, что их отказ, скорее всего, приведет к отставке кабинета и к образованию нового правительства, в котором они не будут представлены. Старый аргумент его умеренных членов о том, что партия могла бы работать ради достижения своих целей в правительстве, снова был забыт. Возможно, социал – демократы надеялись, что правительство представит план в рейхстаг, и там он будет или принят под давлением общественности, или отвергнут из – за позиции народной партии. Даже такой итог они сочли бы достижением, потому что непринятие законопроекта указывало бы на антисоциальное поведение немецкой народной партии и поддерживающих ее групп, а социал – демократы оказались бы истинными защитниками народа.

Но было уже слишком поздно. Мольденхауэр, который раньше был готов высказаться за принятие плана даже против своей собственной партии, больше не желал поддерживать его в рейхстаге. Измученный и тяжелобольной Мюллер принял решение отказаться от борьбы. Без полной поддержки своего собственного кабинета он знал, что битва проиграна. Он также знал, что если двумя неделями раньше Гинденбург мог согласиться ввести план чрезвычайным президентским декретом, то теперь он больше не имел такого желания ввиду очевидной неспособности правительства достичь соглашения. Поэтому кабинет решил подать президенту прошение об отставке, и, таким образом, последнее истинно парламентское правительство Веймарской республики покинуло политическую сцену.

Следует отметить, что во всем этом была своя печальная логика. За некоторым исключением члены кабинеты доказали свою неспособность разорвать партийные связи и придерживаться политической линии, которую считали правильной. В один из моментов Куртиус и Мольденхауэр были готовы бросить вызов собственной партии; по требованию Гинденбурга они бы остались в правительстве, несмотря на партийную оппозицию, если бы Мюллер получил от Гинденбурга полномочия ввести свою программу с помощью статьи 48. Но когда Гинденбург отозвал свое требование, Мольденхауэр сразу же вернулся в ряды партии, а Куртиус уклонился от решительных действий, отправившись кататься на лыжах в Швейцарию. Центристы тоже не хотели вступать в противоречия со своей делегацией в рейхстаге; они отказались возрождать первоначальную программу, поскольку партия уже приняла план Брюнинга. Да и социал – демократы не продемонстрировали независимость. Они сделали только вялую попытку повести партию за собой во время решающей встречи, на которой было отвергнуто предложение Брюнинга. Министры, вспоминал позже Штампфер, оставались в помещении только очень короткое время и не делали попыток отстоять план, который считали важным. Предоставив ведущую роль делегациям рейхстага, эти люди фактически отказались от своих правительственных функций. Веймарская демократия рухнула скорее из – за своей внутренней слабости, чем из – за нападок извне.

Те, кто хотел создать правительство, поддерживаемое президентскими чрезвычайными полномочиями статьи 48, внимательно следили за развитием событий. Предвидя исход, они были уверены, что их время приближается, и вели себя все более независимо, тем более что число их сторонников неуклонно росло. Идея президентского правительства теперь представлялась привлекательной многим, потому что его авторитарный характер предполагал возврат к стабильности империи. Создавалось впечатление, что он обещает быстрые и эффективные действия и, возможно, нанесет парламентской системе последний фатальный удар. За него ратовали промышленники, надеясь, что новый авторитаризм поможет им сократить права трудового народа и восстановить старую иерархию подчинения и зависимости. Аграрные круги разделяли эти надежды, так же как и все те, кому не хватало гарантии надежного гражданского состояния. Даже среди республиканцев возрастала потребность в сильном лидере, независимом от прихотей рейхстага.

В то же время политологи собирали свидетельства в поддержку законности правительства, основанного на президентской власти, а не на доверии рейхстагу. Карл Шмит утверждал еще в 1924 году, что чрезвычайные полномочия президента являются практически неограниченными, пока они не определены конкретно особым законом, а такого закона никогда не существовало. Коллега, помогавший Шмиту в то время, даже цитировал Гуго Прейсса, автора конституции. Прейсс писал в 1924 году, что время для такого закона еще не пришло и очень важно обеспечить как можно более широкие границы для конституционной диктатуры. Есть шанс, что она будет необходима даже больше, чем прежде. В то время большинство коллег Шмита с ним не согласились, но теперь его точка зрения уже была принята повсеместно. Влиятельный союз за реорганизацию рейха, возглавленный канцлером Лютером, широко ее пропагандировал, так же как и многие средства массовой информации. «Для нас, – писал «Бунд» в своих изданиях, – решающий момент заключается в том, что всеобщее убеждение в особом положении президента набирает силу. Мы хотим внести свою лепту в укрепление прав президента». Не только консерваторы поддерживали эти доводы. «Конституция, – писал известный либеральный юрист, – дает президенту все права, которые ему необходимы, чтобы выполнить свою задачу. Они просто были отодвинуты на задний план. Чем больше устраняется парламент, чем сильнее позиция президента, тем более реальными становятся его права, которые до сих пор существовали только на бумаге».

Формирование правительства, независимого от партий и снабженного чрезвычайными полномочиями статьи 48, уже некоторое время обсуждалось Гинденбургом и его советниками. Друзья и самозваные советники тоже требовали, чтобы Гинденбург сделал этот шаг, и, хотя маршал все еще колебался, его сомнения были делом времени, а не принципа. С первых лет своего президентства он противился разработке любых законов, касающихся специальных полномочий статьи 48, чтобы такой закон не ограничил его полномочия ниже предела, который он считал безопасным.

Среди его советников генерал фон Шлейхер был самым активным сторонником «независимого» президентского правительства. Он успел почувствовать вкус к нему в кризисные дни 1923 года, когда рейхсвер был наделен чрезвычайными полномочиями. С того самого времени он всегда надеялся, что придет день, когда будет установлена другая конституционная диктатура, правда желательно не военная. Двое его помощников были хорошими друзьями Карла Шмита, и Шмит обеспечивал законодательный фундамент для планов, с помощью которых Шлейхер надеялся снизить влияние рейхстага и восстановить внутреннюю стабильность. Эта надежда превратилась в срочную необходимость с возникновением и быстрым развитием нацизма. Всегда чувствительный к любой опасности Шлейхер был встревожен возможностью одновременного выступления нацистов и коммунистов и втягивания рейхсвера в гражданскую войну. Более того, поступающие доклады свидетельствовали о том, что все большее число юных офицеров рейхсвера симпатизировали нацистам и могли оказаться ненадежными в случае открытых столкновений. Его худшие опасения подтвердились, когда весной 1930 года был раскрыт заговор, имевший целью нейтрализацию армии в случае нацистского восстания. В случае такого развития событий недееспособное правительство Мюллера оказалось бы бессильным. Поэтому Шлейхер считал необходимым заменить его правительством, независимым от партии и парламента, обладающим силой и способностью эффективно справиться с экстремистскими группировками – и правыми, и левыми. Одновременно оно должно с пониманием относиться к целям рейхсвера и быть готовым поддержать его планы по перевооружению. А принимая во внимание возраст Гинденбурга, оно должно обладать достаточной властью, чтобы провести страну через кризис, который может последовать за смертью президента.

И Шлейхер приступил к разработке плана по формированию правительства, которое отвечало бы всем его требованиям. Он очень хотел, чтобы в новом правительстве участвовала хотя бы часть Немецкой национальной партии. Поскольку сотрудничество с непримиримым Гугенбергом не представлялось возможным, он подтолкнул партийных диссидентов подвергнуть сомнению лидерство Гугенберга. В дополнение к этой группе, которую возглавил депутат рейхстага Готфрид Тревиранус, Шлейхер надеялся привлечь внимание немецкой народной партии, «Центра» и демократов. Подходящим человеком для того, чтобы возглавить правительство, ему представлялся Брюнинг. Лидер центристов произвел на Шлейхера большое впечатление, как способный финансовый эксперт и безупречно честный человек. Ветеран, имевший внушительный военный послужной список, и участник борьбы со спартаковцами в 1918–1919 годах, Брюнинг пользовался уважением «национальных» кругов и, вероятнее всего, показался бы приемлемым и Гинденбургу. Брюнинг считал военную службу самым захватывающим периодом своей спокойной, лишенной острых впечатлений жизни и сохранил интерес к военным делам. Он не единожды приходил на помощь рейхсверу, когда рейхстаг собирался урезать ассигнования, поэтому можно было ожидать, что, став канцлером, он будет благожелательно относиться к особым нуждам армии. Социал – демократы тоже не должны иметь возражений против кандидатуры Брюнинга, потому что он был долго связан с католическим трудовым движением.

Но когда Шлейхер связался с Брюнингом, тот с ходу отверг все мысли о замене Мюллера. Он заявил, что обращаться следует к Гугенбергу – лидеру «(оппозиции», но переход к новому правительству следует отложить до тех пор, пока не будут выведены войска из Рейнской области. На возражение, что Гугенберг не пойдет на сотрудничество, Брюнинг предложил, чтобы Мюллер остался на месте.

Гинденбург считал само собой разумеющимся, что канцлер, опирающийся на его особое доверие, должен быть хорошо знаком ему лично. Он думал о таких кандидатурах, как его старый товарищ по оружию генерал фон Гальвиц, или бранденбургский помещик граф фон Арним – Бойценбург, или даже, возможно, сам Шлейхер. Если это должен быть лидер политической партии, президент предпочел бы умеренного националиста или представителя правого крыла народной партии. Он подумывал и о кабинете, который бы поддерживали все несоциалистические партии. Его самой большой заботой было обеспечить поддержку Немецкой национальной партии, потому что без нее правительство не будет иметь большинства в рейхстаге. Гугенберг, когда к нему обратились, был уклончив, и, к величайшему разочарованию президента, даже Вестарп сомневался, поддержат ли немецкие националисты такое правительство. Если бы это оказалось правдой, Гинденбург хотел бы продолжать работать с социал – демократами. Создавалось впечатление, что он пока еще не был готов обратиться к чрезвычайным полномочиям статьи 48 или распустить рейхстаг.

На протяжении следующих недель, в разгар кампании против принятия плана Юнга, он подвергся сильному давлению со стороны множества лиц, требующих, чтобы он отмежевался от правительства Мюллера. Хотя Гинденбург чувствовал себя глубоко несчастным, он не сдался. Когда Арним – Бойценбург потребовал, чтобы президент отверг план Юнга и польское соглашение и заменил правительство Мюллера другим, состоящим только из правых, Гинденбург грустно заметил на полях одного из писем: «(Правые снова покидают меня, как уже дважды ранее». А когда Ольденбург – Янушау предложил, чтобы президент ушел в отставку или не подписывал законы, тот ответил: «Что случится, когда я уйду? Если я останусь, позвольте мне делать то, что я считаю правильным».

Не имея возможности обеспечить поддержку Немецкой национальной партии нового правительства, президент продолжал работать с Мюллером. Приняв такое решение, он проявил удивительную активность, помогая правительству завершить свою финансовую программу. Когда народная партия начала протестовать против предлагаемого чрезвычайного налога, Гинденбург вмешался и в личной беседе с Шольцем потребовал, чтобы тот согласился на эту меру. В критической ситуации, сказал он, те, кто имеют хорошую работу, должны прийти на помощь безработным, но народная партия отказалась подчиниться, и президент подвергся яростным нападкам правых газет за помощь трудовым союзам в установлении диктатуры под парламентским прикрытием.

Другой бюджетный кризис вокруг ассигнований на нужды военно – морского флота оказался более чувствительным. Гренер попросил о выделении средств на постройку второго крейсера, а также о бюджетных ассигнованиях на подготовку кадров и приобретение амуниции. Социал – демократы выдвинули возражения по обоим пунктам, учитывая напряженное положение с финансами рейха, а «Центр» выступил против судостроительной программы. Гинденбург уговорил Гренера отложить работу по постройке корабля, но Гренер твердо стоял на своем по другому пункту. Когда он пригрозил уйти в отставку, президент настоял, чтобы его требования были удовлетворены. Как обычно, прозвучала завуалированная угроза, что президенту тоже придется уйти в отставку, и его аргументы опять были скорее личными и политическими, чем военными. Гинденбург сказал Мюллеру, что не желает расставаться с министром рейхсвера. Также нельзя ожидать, что он примет в высшей степени неприятный план Юнга и в то же время допустит отставку Гренера по той причине, что рейх не исчерпал все возможности перевооружения, оставшиеся открытыми для него Версальским договором. Через два дня после получения Мюллером президентского ультиматума кабинет сдался перед требованиями Гренера.

В конце января партия «Центра» заявила, что не примет план Юнга, если одновременно не будет одобрен бюджет. Поскольку план Юнга находился в серьезной опасности, Гинденбург снова вмешался. Он принял Брюнинга за день до голосования по плану. В то время как он мог быть принят и без поддержки «Центра», президент предупредил, что принятие плана незначительным большинством может вынудить его передать план на плебисцит. Брюнинг настаивал, что партия «Центра» хочет быть уверенной, соблюдая национальные интересы, что план будет дополнен соответствующими финансовыми гарантиями. Гинденбург пообещал, что использует всю свою власть для обеспечения хорошей финансовой программы. Получив эти заверения, партия «Центра» отдала свои голоса в поддержку плана Юнга.

Обязательство Гинденбурга включало в себя обещание, что он, если будет необходимость, даст Мюллеру полномочия распустить рейхстаг и введет бюджет чрезвычайным декретом (то, что он был готов это сделать, явствует из меморандума, который один из помощников Шлейхера составил для Гренера). Гинденбург также позаботился о том, чтобы предотвратить преждевременный план строительства, если народная партия попытается отозвать Куртиуса и Мольденхауэра. Они оба согласились остаться в кабинете даже ценой исключения из партии.

Но если Гинденбург хотел дать Мюллеру чрезвычайные полномочия, Шлейхер этого вовсе не желал. Генерал беспокоился, что таким образом усилят свою позицию антивоенные социал – демократы. В то же время он предвидел новые нападки правых. Побежденными окажутся те умеренные консерваторы, на чьей поддержке он основывал свои планы восстановления стабильных условий. Всех неприятностей можно избежать, если будет сформирован новый кабинет, стоящий над всеми партиями и возглавленный Брюнингом или Шольцем, если первый согласится. Некоторые источники утверждали, что Брюнинг согласится стать канцлером и остаться на своем посту, какие бы проблемы ни возникли. Шлейхер уже давно привлек внимание Гинденбурга к Брюнингу и теперь удвоил усилия.

Президент впервые встретился с Брюнингом в начале февраля, когда последний нанес ему визит, чтобы выразить свое почтение как вновь избранный лидер делегации рейхстага от партии «Центра». Гинденбургу понравилась строгая и непретенциозная фактичность Брюнинга, а беседа на военные темы выявила общие ценности и интересы. Но этого было недостаточно, чтобы назначить его канцлером. Являясь ортодоксальным лютеранином, маршал так и не смог изжить свое недоверие к католикам, и его протестантское сердце, должно быть, протестовало, когда доверие нужно было оказывать представителю католиков. Но Шлейхер знал, как преодолеть колебания маршала[24]. Он в ярких красках обрисовал эффективность возглавляемого Брюнингом правительства: оно восстановит порядок и дисциплину, оно будет достаточно сильным, чтобы облегчить положение сельского хозяйства в Восточной Германии (плачевное состояние которого, как подозревал генерал, было сильно преувеличено друзьями Гинденбурга), и оно ускорит претворение в жизнь планов перевооружения рейхсвера. Шлейхер пытался оказать и прямое давление на президента. Рейхсвер, настаивал он, не следует просить о помощи в подкреплении чрезвычайных декретов социалистического канцлера, а Гренер, вероятно по подсказке Шлейхера, прибег к доказавшей свою эффективность угрозе отставки, если Мюллеру будет дано право использовать специальные президентские полномочия статьи 48.

Гинденбург не находил ничего недозволенного в деятельности Шлейхера, которая уже вышла далеко за пределы границ, допустимых для неофициального советника. То, что генерал хотел защитить интересы армии и оградить ее от некомпетентности гражданских властей, казалось маршалу естественным и, вероятно, даже желательным и необходимым. Он и Людендорф занимались тем же самым в дни империи, а значит, Шлейхер и Гренер попросту следовали обычной процедуре. Шлейхер нашел полезного союзника в лице Мейснера, который согласился, что правый кабинет, пользующийся доверием президента и наделенный всеми необходимыми чрезвычайными полномочиями, будет наилучшим выходом из тупика.

Правительство Мюллера неосознанно сыграло на руку Шлейхеру. 18 марта Гинденбург отправил Мюллеру письмо, в котором просил о новой помощи сельскохозяйственным восточным областям. Докучливость аграрных друзей президента перешла все мыслимые границы. Чтобы удовлетворить их требования, маршал выдвинул условием своего подписания плана Юнга и польского соглашения ускоренное завершение Мюллером программы помощи сельскому хозяйству, которая находилась в стадии разработки. Кроме того, он потребовал, чтобы Мюллер инициировал дополнительно весьма щедрую программу помощи специально для востока, мотивируя, что он пострадал больше, чем остальные части страны. Письмо было написано тем же безапелляционным тоном, к которому он прибег в предыдущем послании, а чтобы давление на правительство оказалось эффективнее, письмо было немедленно опубликовано. Мейснер обратил особое внимание Шлейхера на это письмо, назвав его инаугурацией «лучшего, что мы можем иметь, – лидерство Гинденбурга, первую стадию и мост к вашему решению».

К неудовольствию Гинденбурга, правительство не желало действовать так быстро, как он хотел. Раньше, когда он выдвигал такие требования, то обычно получал свое и уже несколько лет вынуждал все кабинеты предусматривать весьма значительные суммы для помощи сельскому хозяйству. Он также внимательно следил, чтобы эти требования выполнялись раньше, чем другие, не менее срочные дела. Его настойчивость была такова, что, по словам статс – секретаря Пюндера, даже правительству Мюллера пришлось принять аграрную политику, что «ранее было невероятным для социал – демократов». Теперь же, когда друзья из аграрных кругов стали относиться к президенту с большой долей враждебности, он неожиданно столкнулся с трудностями, спеша им на помощь. Его друзья не были удовлетворены, даже когда кабинет согласился с пожеланиями Гинденбурга, отбросив свои предложения как неадекватные. «Ринг», печатный орган социальной элиты страны, посыпал солью раны, разразившись язвительной передовицей: «Старый фельдмаршал нашел подходящим, как Зевс, появиться на сцене и что – нибудь сказать. Но только то, что он произнес, – только слова, не подкрепленные убедительной силой его твердой воли. Гром Юпитера сопровождается молниями. Слова такого человека, как Гинденбург, должны сопровождаться действиями или по крайней мере волей к действиям. Однако партии обрекут на гибель любое действие. Президент все еще не видит, что любое действие, к которому допущены партии – прямо или косвенно, – обречено быть бесплодным».

В это время Гинденбург, судя по всему, отбросил все сомнения, которые у него имелись относительно плана Шлейхера. Если раньше он оттягивал решение, то теперь согласился на назначение Брюнинга главой правительства, которое придет на смену кабинету Мюллера. Очевидно, Мольденхауэру сказали, что президент больше не заинтересован в его пребывании на посту, потому что он изменил свою позицию по бюджету и вернулся к партии. Когда Мюллер 27 марта, после того как социалисты отвергли компромиссную формулу Брюнинга, спросил Мейснера, намерен ли президент дать ему чрезвычайные права, ответ Мейснера был уклончивым: «(Президент не будет связывать себя обязательствами в настоящий момент и примет решение, только когда кабинет достигнет соглашения». Поскольку соглашение теперь было невозможным, ответ был «<нет», и кабинет подал в отставку.

Уже на следующий день Брюнингу было предложено сформировать новый кабинет. Лидер центристов до последнего пытался найти парламентский выход из финансового тупика, потому что чувствовал, что время для решений Шлейхера еще не пришло. План генерала мог сработать, только если достаточное число членов национальной партии пойдет против Гугенберга, а в этом уверенности не было. Шлейхера предупредили о влиянии Гугенберга на партию; даже Вестарп все еще желал следовать за ним и поддержать его в борьбе против Брюнинга. Очевидно, Шлейхер и не ждал, что последователи Гугенберга покинут его, но надеялся – как выяснилось, напрасно, – что само существование группы Тревирануса и угроза ее расширения заставят Гугенберга пойти на сотрудничество. Возможно, он никогда глубоко не вдумывался в реалии политической ситуации. Нетерпеливый, излишне уверенный в себе, жаждущий, чтобы Мюллер побыстрее освободил пост канцлера, Шлейхер просто не мог больше ждать.

Гинденбург легко справился с колебаниями Брюнинга, пригрозив, что уйдет в отставку, если Брюнинг откажется занять пост канцлера. Одновременно он воззвал к чувству ответственности и дисциплины Брюнинга, некогда бывшего лейтенантом, заявив, что тот не имеет права покинуть отечество в трудный час. Пусть аргументы грешили непоследовательностью, они тем не менее возымели нужный эффект. «В конце концов, я не смог не откликнуться на призыв президента к моему чувству долга истинного солдата», – позже написал Брюнинг своему другу.

Брюнинг сразу принялся за формирование кабинета. Особый характер нового правительства ограничил выбор кандидатов на министерские должности. Зондировалась почва относительно нескольких потенциальных кандидатов, а Шиле – президент Земельного союза – был «мобилизован» Гинденбургом на пост министра продовольствия и сельского хозяйства еще раньше, чем Брюнинг был назначен канцлером. И все же Брюнингу пришлось преодолеть немало трудностей, прежде чем ему удалось выполнить свою задачу. Гинденбург заверил Шиле, что тот будет иметь его полную поддержку, и пообещал, что распустит рейхстаг и выпустит чрезвычайные декреты, если аграрная программа Шиле будет отвергнута. Ободренный такой весомой президентской поддержкой, Шиле настаивал на еще более далеко идущих требованиях, которые Брюнинг был готов выполнить. В конце концов Гинденбург вмешался, и все разногласия были урегулированы на условиях Шиле. 20 марта, спустя всего лишь двое суток после своего назначения, Брюнинг смог представить список своего кабинета президенту.

По своему составу новое правительство меньше отличалось от предшествующего, чем это можно было ожидать. Четверо социалистов были заменены новыми членами: Брюнинг (новый канцлер); Шиле, которому предстояло также осуществлять связь с Немецкой национальной партией, членом которой он оставался; Тревиранус, представлявший диссидентов из числа националистов, а также профессор Иоганн Виктор Бредт, специалист по конституционному праву в университете Марбурга и один из лидеров экономической партии, поддержка которой, таким образом, была обеспечена. Все остальные члены нового кабинета входили в правительство Мюллера, хотя в некоторых случаях в другом качестве. Перемены придали новому кабинету правую направленность, которая должна была сделать его привлекательным для Немецкой национальной партии. Правительство утверждало, что не является обычным партийным правительством и никакие межпартийные соглашения не предшествовали его формированию. Его называли правительством нового типа, «кабинетом Гинденбурга», черпавшим силы не из партийной поддержки, а из доверия президента. В качестве такового оно должно было возродить авторитет нового государства и снова сделать его уважаемым национальным институтом. Тот факт, что шесть членов нового правительства прошли службу на фронтах Первой мировой войны, за которую были награждены Железным крестом 1–го класса, был расценен как счастливая примета нового духа, признаками которого были чувство товарищества и идеализм. Новый кабинет предполагал действие и инициативу, конец пассивности и эгоизма, столь очевидно проявлявшихся в политике республики.

Итак, Веймарская республика вступила в новую, более счастливую эру своей истории.

Глава 6

Эра брюнинга: парламентская прелюдия

В действительности назначение Брюнинга знаменовало наступление фазы, которая была новой только в ограниченном смысле. Его программа содержала лишь немногие моменты, отличающие ее от предшествующей, – он сохранил финансовую и сельскохозяйственную программы правительства Мюллера. А поскольку Мюллер еще не разработал специальных мер по оказанию помощи сельскому хозяйству восточных территорий, сделать это предстояло Брюнингу. Больше всего программа Брюнинга напоминала документы предыдущих кабинетов, в первую очередь, отсутствием в ней великих целей, которые могли бы вдохновить нацию. В ней не содержалось обещания конституционных реформ, способных вылечить явные недомогания республики, не было плана совершенствования избирательной системы, реформирования отношений между рейхом и входящими в него государствами, отсутствовал и общий план борьбы с разрастающимся экономическим кризисом.

Эти упущения вовсе не были следствием поспешности, с которой формировался кабинет. Хотя его состав действительно был укомплектован очень быстро, концепция его создания обдумывалась в течение многих месяцев. И если его программа мало отличалась от предыдущих, то это произошло исключительно из – за нехватки предвидения у ее составителей. У Гинденбурга имелись некоторые весьма смутные соображения по поводу того, куда, по его мнению, должна была двигаться страна, которые он не мог и не хотел выразить конкретно. Он предпочитал, по словам Фридриха Мейнеке, позволять «(подталкивать себя с достоинством». Его советники и доверенные лица также не были людьми, наделенными политическим воображением и проницательностью. Для Шлейхера новое правительство было просто тактическим прибором для создания «порядка» и продвижения интересов рейхсвера. Как предположил один из друзей Шлейхера, правительство Брюнинга было ««экспериментом», проводимым без особого рвения. Мейснер, желавший защитить своего хозяина от повторяющихся политических кризисов, не имел более существенной концепции нового кабинета. Не было ее и у аграриев, промышленников или политических лидеров, с которыми Гинденбург консультировался. Все они видели главную задачу Брюнинга в стабилизации обстановки: для одних это означало политическое спокойствие, для других – политический и экономический климат, при котором они могли бы без помех действовать в своих личных интересах. Сам Брюнинг, эгоцентричный аскет, был так занят задачей сведения бюджета, что все остальные проблемы казались второстепенными для его четкого, организованного ума. Никто из этих людей не понимал, что больше всего стране нужна вдохновляющая цель, которая даст людям моральную силу, чтобы пережить сложный период.

Даже в сфере тактики Брюнинг не произвел существенных перемен. Ему был дан мандат на возвращение правительству функций лидера, которые Мюллер в основном уступил рейхстагу и партиям. Для этого он получил право использовать чрезвычайные полномочия статьи 48 и распустить, если возникнет необходимость, рейхстаг. И все же его правительство не было изначально антипарламентским, и он мог прибегнуть к исключительным мерам, только если парламентская поддержка окажется недостижимой.

Выступая в рейхстаге, Брюнинг объявил, что не чувствует себя связанным с какой – то одной партией, намекнув, что имеет право, если потребуется, прибегнуть к чрезвычайным полномочиям статьи 48, и открыто пригрозил, что если рейхстаг его не поддержит, то будет распущен. (Декрет о роспуске, с подписью и печатью, для виду постоянно находился наготове в знаменитом красном портфеле, который всегда носил один из его помощников.) Однако в то же время канцлер обещал, что не станет игнорировать парламентскую власть, и сразу оказался вовлеченным в обычные попытки обеспечить большинство для своей программы.

В этом старании он столкнулся с особыми трудностями. В отличие от других правительств меньшинства он не мог выбирать между правыми и левыми в поисках партийной поддержки. Его кабинет был сформирован с особым анти – социал – демократическим мандатом, и для обеспечения необходимого большинства он мог обращаться только к правым. Да и его программа была составлена так, чтобы апеллировать к реакционным партиям, обещая жесткую экономию общественных расходов и сдвиг налогового бремени, несколько облегчающий положение владельцев собственности. Также она обещала более чем щедрую помощь опутанному долгами сельскому хозяйству и особые срочные меры для сельского хозяйства восточных районов.

Несмотря на перечисленные меры, многие члены Немецкой национальной партии сохраняли обычную враждебность. Совершенно не впечатленные «мандатом Гинденбурга» правительству, они нашли его зараженным либеральными элементами, а продолжающееся в Пруссии сотрудничество партии «Центра» и социал – демократов вроде бы подтвердило их подозрения в левых наклонностях Брюнинга. Под сильным давлением аграриев националисты в конце концов отдали свои голоса против предложения социал – демократов и коммунистов о недоверии, но Гугенберг в одном из своих редких выступлений в рейхстаге дал понять, что это был лишь тактический маневр, не означающий действительной поддержки правительственной программы. «Мы с большим недоверием относимся к намерениям и составу нового кабинета. <…> В свое время мы столкнемся с последствиями этого отсутствия доверия».

Таким образом, несмотря на возлагаемые на него надежды, «<кабинет Гинденбурга» не смог изменить ход событий, как на это надеялись. Причиной затянувшейся тупиковой ситуации стала не только обструкция партий, но также новый уход Гинденбурга с политической сцены после того, как правительство приступило к работе. Кабинет создавался как президентский. Имея в своем распоряжении чрезвычайные президентские права, он должен был продемонстрировать решимость Гинденбурга противодействовать разобщенности партий и парламента. Хотя президент был готов поддержать правительство Брюнинга всем весом своих должностных полномочий, он не оказал ему поддержку какими бы то ни было политическими жестами. Пока Брюнинг был занят разбирательствами с Гугенбергом, Гинденбург хранил молчание: не было никаких признаков личной заинтересованности президента в успешной деятельности правительства. Однако также является правдой то, что Брюнинг не просил о дополнительной помощи. Он старался не посвящать президента в свои трудности с рейхстагом и предпочитал сражаться, не вовлекая в свои схватки президента. Но только без открытой поддержки Гинденбурга правительство оказалось в каком – то смысле отрезанным от огромного источника силы, и нация быстро приучилась смотреть на него как на очередной кабинет, ведущий беспомощную и безнадежную борьбу против капризов рейхстага. Оппозиционные партии, в свою очередь, всячески пытались дискредитировать кабинет, называя его обычным партийным правительством, беззастенчиво эксплуатирующим имя и престиж президента.

Двойственность отношения Гинденбурга преследовала Брюнинга весь период его канцлерства. Она не только не позволила ему воспользоваться престижем маршала – президента, который все еще был очень велик, но также повлияла на сотрудничество между канцлером и президентом, оставив последнего не связанным никакими обязательствами, а первого практически лишила свободы действий. При этом виноваты были, скорее всего, оба – и Брюнинг, и Гинденбург. В отличие от Штреземана Брюнинг, казалось, редко желал президентского вмешательства, которое могло разрешить конфликт. И он, и Гинденбург не сомневались, что президентская позиция «над партиями» предпочтительнее любого прямого вмешательства, которое может повредить его тщательно выпестованному непартийному авторитету. Учитывая природную пассивность маршала, ему вовсе не претила роль второго плана, поскольку освобождала его в собственных глазах, так же как и в глазах нации, от прямой ответственности за политику канцлера. Однако такая отчужденность превращала в пародию президентское лидерство.

Когда Гинденбург не находился в центре внимания, он проявлял меньше сдержанности, и его взгляды и желания имели отчетливое влияние на кабинет. В соответствии с обещанием Брюнинга, правительство сразу разработало проект аграрной программы, обеспечившей более высокие тарифы и меры по контролю импорта. В оппозиции, правда вялой, оказались министры, чьи партии выражали интересы промышленности и малого бизнеса, но позиция Шиле, представителя Гинденбурга, была неуязвимой. Более того, все понимали, что немецкие националисты могут быть расколоты, только если правительство сумеет привлечь их аграрное крыло, и никто не желал вмешиваться в этот процесс. Все же президент не был удовлетворен. Он упорно требовал скорейшего завершения специальной программы помощи восточным регионам и постоянно жаловался на ее медленное продвижение. Кабинет имел серьезные сомнения, будет ли выделение субсидий само по себе концом трудностей на востоке. Некоторые министры понимали, что необходимы более существенные инициативы со стороны фермеров и что более серьезное внимание в планах должно уделяться таким человеческим факторам, как праздность и некомпетентность. Но по настоянию президента программы протаскивались очень быстро и без существенных дополнений, чтобы удовлетворить его нетерпение. Ободренные заступничеством Гинденбурга, некоторые правительственные партии, имеющие особые интересы и собственные планы, проводили их, как будто кабинет Брюнинга был обычным парламентским правительством. Баварская народная партия отклонила предложенное повышение пивного налога (очень чувствительный вопрос для Баварии, где пиво очень любят), а экономическая партия выдвинула возражения против повышения налога с оборота. На этот раз Гинденбург вмешался, и благодаря его личному обращению был достигнут компромисс. Однако критики быстро увидели в этом маневрировании доказательство лишь некоторого отличия «правительства Гинденбурга» от неудачливых предшественников. Как написал Ганс Церер в «Тат», «апеллирование Брюнинга к новой концепции государства могло быть успешным, если бы оно использовалось против экономических интересов, а оно используется для поддержки этих интересов. По этой причине судьба эры Брюнинга предрешена: она не станет началом новой позитивной эры, а лишь ускорит распад и кризис. В этом смысле она, конечно, имеет значение, но вовсе не в том, в каком хотелось бы».

Неэффективность «мандата Гинденбурга» ощущалась на протяжении и следующих недель. Едва в рейхстаг был передан новый бюджет, как усилившийся кризис безработицы потребовал увеличения ассигнований. В поисках нового источника дохода кабинет решил ввести чрезвычайный налог для тех, кто устанавливает заработную плату, и для некоторых других групп населения. Правительственные партии снова оказались в оппозиции к этому предложению, а немецкая народная партия даже решила в порядке протеста отозвать министра финансов Мольденхауэра. Предвидя это решение, Мольденхауэр подал в отставку. Опасаясь за судьбу кабинета, Брюнинг попытался убедить министра остаться на посту, но Мольденхауэр отказался. Была сделана попытка привлечь авторитет президента, но, когда Мейснер спросил Мольденхауэра, передумает ли он, если его попросит президент, тот сначала ответил «нет». Поразмыслив, он пришел к выводу, что, скорее всего, все – таки передумает. Но если он останется в кабинете, ему придется уйти из партии, и он попросил коллег избавить его от такого шага. И снова неспособность правительства справиться с партийной политикой стала болезненно очевидной. Узость партийных интересов была снова продемонстрирована, когда место Мольденхауэра занял министр экономики Герман Дитрих. Демократическая партия, в которую он входил, настояла, чтобы Дитрих пошел на этот шаг под свою собственную ответственность, подчеркнув, что занятие им этого поста не обязывает партию принять бюджет.

Нельзя сказать, что президент всегда находился за кулисами. В некоторых случаях, когда вопрос был близок его сердцу, он появлялся на сцене, а поскольку это обычно происходило, когда нужно было отразить некоторые атаки реакционеров, он не слишком тревожился об эффекте его действий. Одно из таких вмешательств произошло в разгар парламентского кризиса. 30 июня 1930 года последние оккупационные войска должны были быть выведены из Рейнской области. По этому поводу были запланированы праздничные мероприятия, на которых планировалось присутствие президента. Такое участие требовало сотрудничества с возглавляемым социалистами прусским правительством, которое находилось под постоянным прицелом со стороны друзей Гинденбурга из Немецкой национальной партии. Стараясь держаться в стороне от министерства Брауна, Гинденбург отказался подписать совместную прокламацию, утверждая, что он хочет избежать всех признаков отсутствия единства, которые могут возникнуть в процессе формулировки взаимно приемлемого текста. Но Браун заверил президента, что подпишет любую прокламацию, одобренную Гинденбургом, и тому пришлось сдаться. Проблемы возникли, когда Браун обнаружил, что в предложенном президентом тексте не упоминается Штреземан, хотя вывод оккупационных войск был в основном его заслугой. Поскольку президент отказался вносить какие – либо изменения, Браун опубликовал собственную прокламацию[25]. Позднее Гинденбург, решивший угодить всем, сделал примирительный жест: он не стал воздавать почести Штреземану публично, но попросил Брюнинга положить венок на его могилу в день завершения вывода войск.

Этот инцидент омрачил празднование, и отброшенной им тени так и не суждено было рассеяться. Осенью 1929 года прусским правительством были распущены региональные организации «(Стального шлема» в Рейнской области и Вестфалии по причине проведения ими нелегальной военной подготовки. Подобная деятельность нарушала положения Версальского договора о демилитаризации и затрудняла и без того нелегкие переговоры о выводе оккупационных войск, в которых тогда участвовал Штреземан. Тем не менее Гинденбург вмешался по просьбе «(Стального шлема» и потребовал аннулировать решение о роспуске. Он не слишком упорствовал, пока не был принят план Юнга, но, подписав соответствующие законы, стал более настойчивым. Он очень хотел продемонстрировать свои истинные симпатии, и факт, что «Стальной шлем» почти исключил его из своих рядов за подписание плана Юнга, казалось бы, только подхлестнул его усилия. После эвакуации оккупированных зон снова возобновились просьбы о легализации объявленных вне закона групп. В президентский дворец потоком поступали телеграммы от членов организаций, выражавшие их самое горячее желание пройти парадом перед маршалом, когда он почтит визитом Рейнскую область.

Мюллер пообещал оказать содействие в решении вопроса с прусским правительством, но покинул свой пост раньше, чем успел что – либо сделать. Через два дня после назначения Брюнинга канцлером Гинденбург обратился к нему за помощью. Брюнинг был готов пойти навстречу президенту, но министр внутренних дел Вирт и министр иностранных дел Куртиус такого желания не выразили. Вирт считал запрет законным и оправданным и не видел повода вмешиваться. Куртиус считал разрешение деятельности групп «(Стального шлема» в тот момент несвоевременным по внешнеполитическим соображениям и предложил отложить решение на шесть месяцев после вывода войск. Но лидеры «Стального шлема» продолжали оказывать давление. Полковник Дюстерберг – второй человек в организации – публично объявил, что «Стальной шлем» не доверяет Куртиусу и Вирту. Вместо того чтобы поддержать своих министров, подвергшихся таким необоснованным и безапелляционным нападкам, Гинденбург удвоил усилия, выступая от имени «Стального шлема». Он сообщил Брюнингу, Куртиусу и Вирту, что не видит причин откладывать переговоры со «Стальным шлемом» только потому, что «оратор заявил о своем недоверии двум министрам». Чтобы избежать инцидентов с оккупационными силами, он хотел подождать с разрешением на возобновление деятельности до завершения вывода войск, но ждать шесть месяцев он был вовсе не намерен.

Брюнинг честно попытался надавить на прусское правительство и добиться аннулирования декрета. Браун не отказывался вступить в переговоры с лидерами «Стального шлема», но настаивал, чтобы они обратились к нему лично, поскольку юрисдикция Гинденбурга не распространяется на внутренние дела Пруссии. Переговоры между прусскими властями и лидерами «Стального шлема» начались, но продвигались очень медленно. В качестве цены за аннулирование декрета о роспуске Браун и Северинг потребовали, чтобы «Стальной шлем» подтвердил законность первоначального запрета и дал обещание больше не заниматься противоправной деятельностью. Гинденбург снова вмешался. В откровенно невежливом письме к Брауну он объявлял роспуск местных организаций «Стального шлема» неоправданным и незаконным и уведомил, что не прибудет на торжества в Рейнскую область, если справедливость не будет восстановлена. Вопреки обычной любезности, Гинденбург передал письмо прессе одновременно с его отправкой прусскому министру – президенту. Браун, однако, оказался нечувствительным к такому давлению, и деятельность «Стального шлема» в Пруссии была разрешена только после того, как его лидеры торжественно пообещали прекратить нелегальную военную подготовку – эта формулировка ясно признавала законность первоначального запрета. Но это так, если рассуждать теоретически. А на практике очень немногие заметили скрытый смысл обязательств лидеров «Стального шлема», зато каждый почувствовал, что прусское правительство было вынуждено пойти на уступки. Своим беспардонным вмешательством Гинденбург помог дискредитации прусского правительства. Такую же вину можно возложить и на Брюнинга, потому что письмо было написано с его ведома. Канцлер одобрил этот шаг не только потому, что симпатизировал «Стальному шлему», но также потому, что хотел заручиться поддержкой президента на будущее. Дни предстояли нелегкие.

Перспективы принятия правительственного бюджета были далеки от радужных. Крыло немецких националистов, возглавляемое Гугенбергом, проявляло обычную враждебность, да и в правительственных партиях назревало беспокойство. С другой стороны, сотрудничество с социал – демократами все еще оставалось для Брюнинга неприемлемым. А тем временем социалистические лидеры начали сожалеть об уходе Мюллера и зондировали почву для сближения с Брюнингом. Тот, однако, игнорировал их подходы. Президент просил его вести несоциалистический курс, и он считал делом чести оправдать его доверие. Согласие с левыми лишило бы его существенной поддержки правых. А учитывая внутренние разногласия социалистов, у Брюнинга не было никакой уверенности, что они не отрекутся от любого соглашения, достигнутого между ним и их лидерами, так же как они отказались от своего же собственного товарища – канцлера Мюллера – всего лишь несколькими месяцами ранее. Кроме того, Брюнингу представлялось маловероятным, что Гинденбург даст ему чрезвычайные полномочия, предусмотренные статьей 48, если он пойдет на сближение с социалистами и не получит большинства.

Собственный курс, таким образом, казался ему совершенно ясным. Если большинство вообще можно набрать, то только у правых. Брюнинг надеялся, что недавно завершенный и переданный в рейхстаг законопроект о помощи восточным регионам убедит Немецкую национальную партию, что они должны проголосовать за бюджет. Если они этого не сделают, канцлер был настроен ввести бюджет статьей 48. Связавшись с Гинденбургом, который в это время отдыхал в Нойдеке, Брюнинг убедился в полной поддержке президента.

Поэтому канцлер быстро отбросил все мысли об отставке в случае неполучения парламентского одобрения. Он принял назначение как солдатский долг перед маршалом – президентом, и отставка выглядела бы дезертирством. Он лично пообещал Гинденбургу восстановить финансовую стабильность в стране и был полон решимости выполнить это обязательство. Правительство, возглавляемое им, необычно, наставлял он своих коллег; оно создано не для того, чтобы привычными способами выполнить свои задачи. Скорее, оно призвано добиваться своих целей всеми конституционными средствами, которые могли для этого потребоваться. Учитывая особый характер кабинета, каждый его член должен поддерживать его в достижении целей. Уход даже одного члена обречет правительство на падение. Каковы бы ни были политические препятствия, его первейшая задача – «протолкнуть» новый бюджет.

Побуждаемый сознанием важности своей миссии, Брюнинг испытывал меньше угрызений совести, связанных с использованием статьи 48, чем большинство его коллег. Менее цепкие, чем он, они настаивали, чтобы он как можно дольше придерживался обычных парламентских процедур. Их желания одержали верх, и 15 июля, при втором чтении бюджета, канцлер снова призвал рейхстаг принять правительственную программу. Даже в этот критический момент, если не считать ссылки на президента, он не сделал попытки подчеркнуть наличие у него «мандата Гинденбурга» и посчитать голоса «против» оскорблением маршала. Как обычно, он старался не впутывать Гинденбурга в полемику и удовлетворился предупреждением рейхстага о том, что, если он не оправдает возложенные на него надежды, правительство будет считать себя вправе использовать все конституционные средства, чтобы устранить дефицит бюджета.

Ответ немецких националистов не был обнадеживающим. С другой стороны, лидер социалистов предложил начать переговоры между правительством и его партией. Но по настоянию Брюнинга кабинет не согласился на такие переговоры, поскольку они неизбежно привели бы к утрате поддержки правых сил. Когда на следующий день стало ясно, что правительство не получит большинства, Брюнинг отозвал свой законопроект о бюджете, и в тот же день бюджет был обнародован президентским декретом.

Понятно, что могли существовать серьезные сомнения относительно того, насколько процедура принятия бюджета была совместима с конституцией, и она действительно вызвала ожесточенные споры среди экспертов по конституционным вопросам. А в дебатах рейхстага только меньшинство было озабочено конституционными аспектами правительственных решений. Представители Немецкой национальной партии, нацисты и коммунисты критиковали бюджет по существу, а некоторые – просто из противоречия правительству. Среди тех, кто поддержал бюджет не задавая вопросов, были такие столпы парламентской системы, как партия «Центра» и демократическая партия. Одна партия выступила против декрета, как по его существу, так и из – за предполагаемого несоответствия конституции, – социал – демократическая. Однако ее аргументация не показалась убедительной, поскольку ее же собственный лидер – Герман Мюллер, будучи канцлером, подумывал о применении статьи 48 для «проталкивания» бюджета, и некоторые социалисты рекомендовали этот курс еще раньше. Перед лицом депрессии и безработицы сторонники республики тоже были больше озабочены поиском решения трудных вопросов, чем юридическими проблемами, которые эти решения влекли за собой. «В настоящий момент, – сказал в рейхстаге министр финансов Дитрих в защиту бюджетного декрета, – важно не то, каким образом это сделано, а то, что это сделано». Не приходится сомневаться, что основная часть нации была с ним согласна. «Жестокая правда заключается в том, – сделал вывод один из социалистов, – что, когда начался конфликт по конституционным вопросам, в рейхстаге уже почти никто не хотел защищать конституцию». Даже социал – демократы быстро примирились с законностью декретов. Должно было пройти еще два года, прежде чем конституционность любого декрета приходилось защищать перед государственным судом[26].

Опубликованием бюджета во время сессии рейхстага Брюнинг также надеялся обеспечить поддержку немецких националистов. Он ожидал, что представители этой партии поддержат бюджетный декрет, чтобы не задерживать ввод в действие закон о помощи восточным регионам. Пришедший на помощь Брюнингу Гинденбург тоже потребовал, чтобы националисты поддержали правительство, и предупредил, что, если они отклонят бюджет, он уйдет в отставку либо распустит рейхстаг. Поскольку новые парламентские выборы представлялись отнюдь не лучшим решением, ему придется серьезно рассмотреть вопрос об отставке. Это предупреждение было передано представителям Немецкой национальной партии министром Шиле, да и Мейснер говорил об этом везде, где бывал. Его логика была явно неубедительной, потому что новые президентские выборы были тоже не слишком удачным решением, но оно укрепило оппонентов Гугенберга в решении голосовать за Брюнинга. Сам Гугенберг не был впечатлен угрозами президента, но его тревожило их влияние на партию, так же как и нежелание многих членов партии публично отречься от президента, который теперь тянулся к правым. Он предложил отложить голосование на определенных условиях, среди которых было включение представителей Немецкой национальной партии в правительства рейха и Пруссии еще до осени. Когда Брюнинг отверг это условие, Гугенберг предложил отложить решение на три месяца без условий. Но канцлер, стремившийся претворить свою программу в жизнь, настоял на немедленном голосовании.

Каковы бы ни были истинные желания Гугенберга, он не стал голосовать за бюджет. Факт заключался в том, что он больше не был хозяином своих собственных решений. Как он позже объяснял руководству партии, им было получено слишком много предупреждений о том, что многие его сторонники перейдут к нацистам, если он поддержит правительство. «Так или иначе, мы стояли перед расколом, не высказаться открыто было невозможно. Учитывая сложившуюся ситуацию, вы поймете, почему я, помня о настроениях в стране, принял известное решение».

Так судьба президентского бюджетного декрета была решена. Когда на голосование был поставлен вопрос о его отмене, 25 депутатов из Немецкой национальной партии поддержали правительство и проголосовали против отмены. Но 32 депутата присоединились к Гугенбергу – этого количества оказалось достаточно, чтобы обеспечить большинство в 14 голосов (236:222) за отмену. Гинденбург уполномочил Брюнинга распустить рейхстаг, и тот не замедлил это сделать. Мысли об отставке больше не возникали. Поскольку кабинет имел обязательства перед президентом, а не перед рейхстагом, он проигнорировал парламентский вердикт. В любом случае другое правительство не могло быть сформировано, потому что социал – демократы оказались безнадежно изолированными. Обращение к нации было единственно верным решением – страна должна сама решить, каким курсом следовать.

Рейхстаг был распущен, потому что борьба между президентским кабинетом и парламентом зашла в тупик, единственным выходом из которого казались выборы нового рейхстага. Правда, не было никакой гарантии, что новый рейхстаг проявит больше готовности к сотрудничеству. Последние государственные и местные выборы показали, что нацисты, скорее всего, окажутся в выигрыше, перетянув к себе сторонников из партий, занимающих среднюю позицию, которые являлись основной опорой Брюнинга. Диссиденты из Немецкой национальной партии, с другой стороны, не имели достаточно времени, чтобы проявить себя перед избирателями. Организованные в консервативную народную партию, они испытывали нехватку и средств, и организации, чтобы провести эффективную избирательную кампанию.

Учитывая такую перспективу, обращение за помощью ко всей полноте президентской власти представлялось лучшим шансом уверить правительство в победе на выборах. Кампанию предстояло вести вокруг основного вопроса – президентская власть против парламентской, – чтобы решить, следует ли сохранить президентский режим, как полагало правительство Брюнинга, или от него нужно отказаться. Это означало, что главным вопросом кампании станет политическая роль президента.

Силой, понимавшей это лучше, чем кто – либо иной, была консервативная народная партия. Было бы неправильно, писала «Дойче тагесцайтунг», поддерживавшая новую партию, оставить Гинденбурга в стороне от дебатов. Отрицание того, что именно он, главным образом, ответственен за развитие событий, приведшее к роспуску рейхстага, явилось бы серьезной ошибкой. «Все те, кто стремится укрепить конституционное положение президента германского рейха, должен заботиться, чтобы борьба Гинденбурга против избыточного парламентаризма не оставалась в тени». Чрезвычайные декреты Гинденбурга не могли сравниться с аналогичными акциями Эберта. В то время как Эберт всегда имел одобрение большинством рейхстага своих декретов, Гинденбург не имеет такой поддержки, ибо его меры «сознательно направлены против безответственного парламентаризма». Вестарп, Тревиранус и их коллеги озвучивали такое же мнение. Кампания, писал один из бывших генералов Шлейхеру, должна вестись вокруг вопроса «за или против Гинденбурга». Гинденбургу придется провести линию между собой и Гугенбергом. Слишком много поставлено на карту, чтобы проявлять чувствительность».

Однако лишь очень немногие за пределами консервативной народной партии разделяли эти взгляды. К ним относились, к примеру, некоторые члены немецкой народной партии. «Разве не кажется, – размышляла «Магдебургише цайтунг», – как будто над этой кампанией, задавая ей тон и устанавливая цель, стоит один человек, который сильнее всех партийных деятелей, вместе взятых? Разве не ясно, что суть этой кампании выражена простейшей формулой: «за или против Гинденбурга»? Именно он распустил рейхстаг, обратился к нации и призвал ее вынести свой вердикт: «за или против него». «Очень важно, – завершала передовая статья, – расширить узкий фундамент, который кабинет имел в старом рейхстаге, – кабинет, основанный на его доверии». Но руководство партии разделилось в вопросе о роли Гинденбурга в кампании, и на очередном собрании руководства разгорелись жаркие дебаты по этому поводу.

Это собрание было созвано для рассмотрения проекта платформы кампании, подготовленного исполнительным комитетом партии. Памятуя об особой роли президента, в документе несколько раз упоминалось имя Гинденбурга. И сразу появились возражения против вовлечения президента в кампанию. «(Президент, – предупреждал один из депутатов, – пользуется доверием многих, кто не принадлежит к партиям, голосовавшим за чрезвычайные декреты. Национальные интересы требуют, чтобы это доверие было сохранено. Мы окажем национальным интересам плохую услугу, если положим начало президентскому кризису в дополнение к правительственному и парламентскому, а именно это произойдет, если выборы не дадут результата, на который мы надеемся». Куртиус и остальные также находились во власти пораженческих настроений. Лидер партии Шольц описал неприятное положение, с которым столкнулись сторонники правительства: «Мне тоже не нравится идея постоянно использовать имя Гинденбурга. Но я должен подчеркнуть, что мы не можем не упоминать о нем, когда защищаем подписанные им декреты. Возможно, его имя может быть упомянуто лишь однажды, не более того. <..> Но главной задачей нового рейхстага будет защита президентских декретов. В конце концов, именно ради этого мы идем голосовать. Мы не можем игнорировать эти проблемы». Партийная платформа была соответствующим образом изменена, и имя Гинденбурга использовалось достаточно редко в партийной кампании.

Проблема сосредоточения кампании на президенте создала немало сложностей. Не все «средние» партии были ему целиком и полностью преданны. Демократы опасались, что продолжающийся упор на его роль может помешать будущей коалиции с социалистами, на которую они продолжали надеяться. Точно так же партия «<Центра» не могла полностью игнорировать свое участие в прусском правительстве Брауна – Северинга. Да и демократы не изменили свой образ мысли, когда их руководители в конце июля объединили партию с «Юнгдойчер Орден», одной из наиболее умеренных провоенных организаций, с помощью которой они надеялись возродить свой боевой дух. Каким – то образом они нашли возможность вывешивать на своих митингах и черно – красно – золотой, и черно – бело – красный флаги. Они заявляли, что делают это, чтобы продемонстрировать свою лояльность государству, а не преданность каким – либо особым интересам или группам. Они не использовали имя Гинденбурга, но желали воплотить его дух. Они даже переименовали свою партию, назвав ее государственной, чтобы особо подчеркнуть предмет их первейшей заботы.

Как и государственная партия, все остальные буржуазные партии поспешили выразиться в духе беззаветной преданности долгу и справедливости, которые нация всегда ассоциировала с именем маршала. Желая отмежеваться от дискредитированных «групп интересов», они поспешили заверить своих избирателей, что всегда были против «торговцев интересами» и желали служить только государству и нации, и никому более. Это была безнадежная попытка, поскольку таким образом отрицалась сама природа этих партий, и она была быстро похоронена существующими реалиями. Когда были предприняты усилия для объединения этих партий в «блок Гинденбурга» или организации их сотрудничества в «(программе Гинденбурга» (с упоминанием имени президента или без него), законные интересы, идеологические различия и личное соперничество свели эти усилия на нет. Их результатом стали всего лишь несколько совместных предвыборных воззваний, а в одном или двух случаях было организовано техническое сотрудничество по ряду ограниченных вопросов.

В конечном счете виновником неудачи этих усилий стал сам Гинденбург. Поскольку все они были сосредоточены вокруг его личности, только он мог дать тот объединяющий импульс, которому подчинились бы партии, пекущиеся о своих узких интересах. Помимо этого его решительная, прямая позиция помогла бы сконцентрировать внимание на предмете обсуждения кампании. Если страна должна была вынести суждение относительно использования им своих полномочий, ей следовало объяснить, с какими целями он их применял. Даже принимая во внимание ограничения по причине возраста и должности, все же следовало предусмотреть ряд его выступлений и заявлений. Но страна не слышала и не видела своего президента. Гинденбург воздерживался от любых публичных вмешательств в кампанию. Он проявил некоторый интерес к деятельности консервативной народной партии и нашел несколько ободряющих слов для кандидата от умеренного крыла Немецкой национальной партии, но, как было объявлено его помощниками, «для президента рейха дело принципа – не вмешиваться в избирательную кампанию».

Его пассивность помогла сделать еще более неясными основные моменты кампании, потому что объяснение своему молчанию, которое он дал, основывалось на смешении непартийного статуса президента с неполитическим. Хотя он не был связанным с какой – либо конкретной партией или партиями, его должность никогда не была и не могла быть неполитичной. К тому же в последние месяцы она приобрела дополнительное политическое значение. Если ранее он был арбитром в решении национальных проблем, теперь он стал официальным лидером нации. Кабинет Брюнинга был «его» правительством, бюджетный декрет был президентским, и избирательная кампания вращалась вокруг его лидерства. Списав ее на очередное соревнование между партиями, Гинденбург помог скрыть ее истинное значение и стократ усложнил задачу Брюнинга и его сторонников.

Судя по всему, Гинденбург этого не понимал. Как всегда, он стремился стоять у руля, избегая противоречий, и его очень беспокоило, что люди, к которым он чувствовал свою близость по рождению и воспитанию, отвернулись от него. Даже теперь было много свидетельств того, что немало друзей и помощников президента не одобряли развития событий. Консервативная лига – организация, оставшаяся от консервативной партии имперского периода, – потребовала от своих сторонников поддержки Немецкой национальной партии как единственной монархической партии. «Стальной шлем», на выручку которого Гинденбург пришел совсем недавно, предоставил своим членам право решать самостоятельно, поддерживать ли Гинденбурга, проголосовав за народных консерваторов, или подать свои голоса за нацистов или немецких националистов. А немецкие националисты занялись публикацией прогугенбергских заявлений таких военных сподвижников маршала, как фельдмаршал фон Макензен, генералы фон Айнем, Гальвиц и Белов. Старый друг Гинденбурга адмирал фон Шредер – председатель Национального Союза немецких офицеров – выступил за Гугенберга. В то же время немецкие националисты торжественно предостерегли от необоснованного использования имени Гинденбурга, хотя сами не испытывали ни малейших сомнений, упоминая его, когда это было им выгодно. Так, в одной из листовок Немецкой национальной партии был выражен протест против названия правительства Брюнинга «кабинетом Гинденбурга» на основании того, что каждый кабинет (даже социалистов Мюллера и Хильфердинга) назначается президентом рейха. Бесстыдно перевирая факты, в ней было сказано, что правительство Брюнинга подрывает позиции президента, пытаясь уничтожить Немецкую национальную партию – «партию, голосовавшую за Гинденбурга». Молчание президента поощряло подобные искажения: одним лишь словом он мог бы положить конец, по крайней мере, самым вопиющим измышлениям.

Несмотря на то что бездействие Гинденбурга усложняло задачи правительства, Брюнинг воспрепятствовал даже самой постановке вопроса об обращении президента к избирателям. Такое обращение могло, по крайней мере, напомнить общественности тот факт, что маршал оставался центральной фигурой на политической сцене. В июле Лебель предложил открыто попросить Гинденбурга адресовать нации такое обращение. Послание должно было «рассеять туман взаимного недоверия, поддержать тех, кто лишился надежды, и показать всем, что ни один класс или группа людей не могут сами по себе освободиться от страданий и что спасти нас может только лояльное сотрудничество». Мейснер побоялся, что таким образом Гинденбург окажется втянутым в кампанию, и посоветовал не делать этого. Однако Гинденбург не отверг сразу же это предложение. Он поинтересовался мнением Брюнинга, а также навел справки, не должны ли, независимо от запросов Лебеля, президент и правительство опубликовать совместное обращение. Брюнинг довольно долго думал – его официальный ответ был дан только через шесть недель – и отверг оба предложения. Он разделял опасения Мейснера относительно плана Лебеля, но также не был уверен в реакции общественности на независимое обращение. И не важно, насколько общим будет его содержание – недоброжелательная оппозиция может ухватиться за него и объявить односторонней поддержкой со стороны президента не только правительства, но и партий, лояльных правительству. Канцлер чувствовал, что не может подвергнуть старого маршала таким испытаниям. Тем более что оставалась вероятность вмешательства президента на более позднем этапе – чтобы помочь урегулировать кризис: «…действительно, решение трудных вопросов, к которым мы движемся, вероятнее всего, будет зависеть от его влияния». Исходя из таких обстоятельств, Брюнинг счел нецелесообразным прибегать к этому решающему шагу и преждевременно ослаблять его эффективность.

Брюнинг понимал, что это будет вовсе не обычная избирательная кампания, и допускал, что по внутренним и внешнеполитическим причинам было бы очень желательно подчеркнуть лидерство президента. Между прочим, немецкие националисты больше всего опасались, что он сделает именно это и тем самым вынудит их вести кампанию в открытой оппозиции к Гинденбургу. Брюнинг также видел, что кампания развивается не так, как хотелось бы, и что его попытки отбивать бесконечные нападки нацистов и немецких националистов не дают желаемого результата. Но даже и теперь он не обратился к Гинденбургу за полной и активной поддержкой, необходимой для пояснения истинных намерений кампании. Да и было маловероятно, что президент окажет ему такую поддержку.

Пассивность Гинденбурга была не единственным препятствием для эффективной правительственной кампании. Если бы сам Брюнинг был сильной личностью, его воля и убежденность могли бы сгладить недостатки президентского молчания. Но этот стеснительный, замкнутый человек не мог воодушевить нацию, чья поддержка ему была так необходима. Его отчужденность, холодный реализм и бесстрастные речи не могли зажечь огонь в душах миллионов людей, не имевших работы и надежды. Им требовался восторг и щедрые обещания. «Брюнингу, чтобы хотя бы в какой – то степени укрепить свою позицию, не хватает контакта со страной, с людьми, веру и доверие которых он должен попытаться завоевать любой ценой. Ведь если он хочет справиться с партиями, ему надо мобилизовать тех, кто стоит над партиями, – избирателей. Он должен срочно найти сотню талантливых ораторов, способных понятно и напористо отстаивать его политическую линию. Он должен завоевывать доверие масс в тысячах статей в тысячах газет. <…> Он должен разработать всеобъемлющую долгосрочную программу…» – писали в журнале «Дневник».

Но все речи Брюнинга продолжали страдать от «малокровия», и он оставался неспособным убедить страну в том, что имеет необходимые знания, энергию и желание. Он так и не смог найти хороших ораторов, которые смогли бы передать его мысли населению так же эффективно, как тысячи нацистских ораторов распространяли идеи Гитлера. Среди сторонников правительства почти не было людей, способных говорить красноречиво и убедительно.

Более того, без единства и координации правительственный лагерь представлял собой нечто хаотичное и нестабильное. Главные сражения велись вокруг демократической республики, между теми, кто хотел видеть ее укрепившейся, и теми, кто надеялся ее уничтожить. Кампания велась везде, в том числе и среди членов кабинета. В то время как Шиле выражал надежду, что «вся эта система, как можно скорее, сгинет в преисподнюю», Брюнинг и Каас заверяли электорат в том, что канцлер стремится охранять демократию и просто старается ее дисциплинировать. Вестарп и Тревиранус утверждали, что спасение Германии зависит от полного лишения социал – демократов любого политического влияния, а Брюнинг предлагал работать со всеми, кто хочет служить отечеству. Являясь наследником Штреземана, Куртиус пытался вести осторожную и умеренную внешнюю политику, а Тревиранус как раз в это время счел необходимым заявить, что настал час для пересмотра границ Германии и Польши. От Тревирануса отрекся Брюнинг, который объявил, что он и Куртиус ответственны за ведение внешней политики Германии и потому «вопрос о подобных авантюрах не стоит». В то же самое время участники кампании из партии «Центра» получили команду заверить своих слушателей, что если внешнеполитическая тактика «Центра» отличается от принятой Гугенбергом, то их цели одинаковые.

Все эти неясности неизбежно производили впечатление нерешительности, и они лишь усилили широко распространившиеся опасения, что победа правительства положит начало еще более серьезным трудностям. Вместе с заботой Брюнинга о получении большинства в новом рейхстаге, такие шатания, казалось бы, предполагали возрождение старой парламентской системы с ее бесплодными спорами. Те, кто видел спасение страны в авторитарном режиме, были уверены, более чем когда – либо, что они не должны поддерживать правительственную партию. Отсутствие согласованности, организационные и финансовые трудности, испытываемые партией, стали причинами неспособности народных консерваторов выбрать единого депутата из своих рядов.

Поскольку Брюнинг не мог быть уверен в том, что найдет достаточную поддержку справа, он не исключал полностью возможность будущего сотрудничества с социалистами. Учитывая свой антисоциалистический мандат, он не решался обратиться к ним открыто, а брошенные им намеки были такими неясными, что социал – демократы не могли найти в них утешения. И они снабдили нацистов и немецких националистов свежим военным снаряжением в их крестовом походе против марксизма.

Отчеты о выборах 14 сентября продемонстрировали силу стремления нации к уверенному лидерству и авторитарной дисциплине. Утратив веру в способность Брюнинга их обеспечить, люди покидали партии, поддерживающие правительство. Кроме партии «Центра» и Баварской народной партии, которые черпали свою сплоченность из духовной дисциплины католической церкви, а также аграрной крестьянской и экономической партий, которые не утратили материальной привлекательности, умеренные партии потерпели катастрофическое поражение. Даже партия «Центра» лишилась множества юных католиков, которые перешли в радикальные партии. В выигрыше оказалась нацистская партия, и поскольку она была наиболее успешной в привлечении новых голосов избирателей, то оказалась второй по величине партией, получив 107 депутатских мест, в сравнении с 12 местами, полученными ею двумя годами раньше. Следующими по числу мест шли коммунисты, получившие 77 мест, тогда как ранее у них было 54 места. Они увеличили количество своих избирателей частично за счет социал – демократов, а частично за счет эффективного призыва новых членов. Удивительные успехи этих партий были завоеваны благодаря их обещаниям сильного целенаправленного лидерства и радикальных перемен. Они также продемонстрировали, как плохо новый президентский режим представил себя нации.

Однако в этом смысле результаты выборов интерпретировали лишь немногие. Согласно общему мнению, выборы продемонстрировали крах демократической парламентской системы и дискредитацию правительства Брюнинга как воплощения этой системы.

Из противников парламентской системы многие никогда не имели или быстро утратили веру в Брюнинга (а следовательно, и в Гинденбурга), и они искали другого лидера, который бы вывел их из тупика. Среди них были такие, кто испытывал отвращение к веймарской демократии. Они искали «сильного человека», который укажет им точное место в государстве и обществе. Были и другие, кого углубляющийся кризис погрузил в бездну безнадежного отчаяния и кто мечтал о спасителе, который вернул бы им работу и самоуважение. Кое – кто связывал свои надежды с авторитарным режимом, способным обуздать массы и их требования. А кто – то просто сражался с республикой из бессмысленного стремления к разрушению. Но каковы бы ни были личные мотивации, подавляющее большинство людей надеялись на сильного харизматичного лидера, который укажет им дорогу к национальному величию.

Гитлер находил своих последователей во всех перечисленных группах. Этот «человек народа», появившийся из мрака венских трущоб и окопов Первой мировой войны, социальный неудачник, преуспевший на кризисе и хаосе, имел удивительное чутье. Он, как никто иной, мог выразить надежды и тревоги отчаявшихся людей. Он знал, что немцам необходим сильный лидер, и был уверен, что именно он выведет страну из трясины, в которую ее завели глупость и предательство. Эта уверенность в себе придала его кампании поистине удивительную силу; тот факт, что он ни минуты не сомневался, что победа будет за ним, стократ увеличил образность и выразительность его речей.

Гитлер был также уверен, что Гинденбург не имеет таланта лидера, как и не сомневался в собственном предназначении. Он испытывал глубочайшее презрение к старому маршалу, который в его глазах олицетворял махровое довольство и осторожную неуверенность буржуазии. Однако при личном общении с Гинденбургом презрение исчезало, уступая место сильному чувству почтения к старому человеку. Гитлер так никогда и не смог преодолеть отчетливо выраженную неловкость в присутствии Гинденбурга – президент был впечатляющим представителем неизменно уверенной в себе социальной элиты, для него недоступной. Кроме того, старый маршал был удивительно похож на отца Гитлера, Алоиса Гитлера, в тени сильной и властной личности которого прошла юность Адольфа. Вполне возможно, что сдержанность и вежливость, которые Гитлер проявлял при личных контактах с Гинденбургом, были отражением прежнего сыновнего послушания.

Однако Гитлер не позволял своим чувствам влиять на его политические суждения. Он презирал Гинденбурга за то, что маршал так скудно использовал полномочия, предоставленные ему Веймарской конституцией. Когда в1928 году «Стальной шлем» предложил провести референдум по вопросу увеличения президентских полномочий, Гитлер отверг план. Он предупредил, что такое дополнение может примирить многих с веймарским государством. Но его главный аргумент заключался в том, что такой шаг будет бесполезным: ничего не будет достигнуто, если дать президенту дополнительные права, потому что он является продуктом «демократических» выборов, а значит, заражен тем же духом слабохарактерности, который отравил весь парламент. Марксисты, заявил Гитлер, стараются избрать уверенного, жесткого лидера; буржуазные партии, верные своей природной слабости, выбирают «подобного моллюску слабака, невежественного и лишенного воображения старика или труса, трепещущего перед ситуацией. <…> Любая попытка сделать законодательными методами из слабака оплот общества является самообманом. <..> История ведущих умов немецкой буржуазии от Бетман – Гольвега до Гинденбурга любого лишит иллюзий». Человеку, рожденному, чтобы править, не требуются руководство и поддержка парламентских институтов, да он и не позволит конституционным узам ограничить его свободу действий во время кризиса. Тот, кто выбран другими, чтобы стать «(диктатором», кто возьмется за дело, только если его конституционные полномочия будут расширены, никогда не выполнит ничего. Слабому человеку всегда будет не хватать некого высшего призвания для претворения в жизнь подобной миссии. Что же касается Гинденбурга, он слишком пассивен, слишком нерешителен, слишком готов к компромиссу, чтобы стать главой нации и ее спасителем. Или, как сказал Гитлер в другой раз, «<только герой может стать лидером».

Как бы глубоко Гитлер ни презирал маршала, в первые годы президентства Гинденбурга он ограничивался критическими замечаниями в личных письмах или на закрытых митингах. Презрительное отношение к президенту не мешало Гитлеру понять, что авторитет Гинденбурга так велик, что открытая критика может отпугнуть от него самого пока еще не очень многочисленных сторонников. К 1929 году главный нацист решил, что его положение достаточно укрепилось, чтобы позволить и публичную критику президента. Один из депутатов от нацистов, граф Ревентлоф, позволил себе оскорбительные высказывания о Гинденбурге во время дебатов в рейхстаге. Он говорил о полном отсутствии политического понимания у президента, утверждал, что все его решения подсказаны помощниками. Его обвинения потом долго повторялись в кулуарах и муссировались в партийной прессе. «(Разве Гинденбург еще жив?» – удивленно вопрошал заголовок передовицы, критиковавшей президента за принятие плана Юнга. «(Беспомощное заикание президента, – изощрялась пресса, – оставляет нас равнодушными». В другой газете содержался весьма мрачный прогноз: «Мы сможем увидеть день, когда проклятие всей нации падет на могилу старого человека». Нацисты проявили всю меру своей ненависти, пожелав увидеть Гинденбурга среди тех, кому предложенный закон о свободе грозил тюремным заключением за принятие плана Юнга.

Их презрение было направлено не только против осторожного президента лично, но также против буржуазных стремлений к закону, порядку и собственности, для которых Гинденбург – воплощение стабильности – был самым почтенным символом. Но для миллионов людей, столкнувшихся с безработицей и нуждой, эти ценности постепенно утрачивали свою привлекательность. Растерянные и беспомощные, они были готовы принять идеологию лишенных дома и корней ветеранов войны, которые не могли найти себе место в гражданском обществе и отворачивались от гражданских проблем. Лишившись средств к существованию, они искали утешение в презрительном отношении к материальным ценностям, которых они не могли добиться. Цели, поставленные перед ними Гитлером, превосходя однообразие повседневной жизни, делали их собственные проблемы несущественными. «Люди как листья, – говорил Гитлер, – сегодня они зеленые, потом желтеют, опадают и гниют, и вырастают новые листья. Мы живем, мы должны остаться, немцы должны остаться – это понятие вечное. Мы должны сохранить вечные ценности». Большинство людей считают свою персону излишне важной, заявлял он и уверял, что положение и деньги не играют никакой роли. «Мы все должны снова научиться великодушию, мы должны снова стать бескорыстными, и немцы должны опять научиться жить без зависти». Если они это сделают, их ждет славная перспектива национального и человеческого величия: «Новый дух оживет в немецком народе и вступит в борьбу против упадка в мире». Здесь были новый динамизм, уверенность и широта взглядов, которые резко контрастировали с осторожной сдержанностью, сухим и трезвым реализмом, с которым к людям обращались буржуазные ораторы. Гитлер наделял своих слушателей новым сознанием своей высокой миссии и, казалось, освобождал их от мрачной реальности повседневного существования.

Какие бы надежды ни вселяли его речи, они не обещали легкого процветающего будущего. Он предупреждал нацию о трудностях: «Дррога, по которой народ должен идти, если хочет добиться величия, не легкая и не удобная, напротив, это дорога непрекращающейся борьбы. <..> Все на этой земле есть борьба. Работа и борьба – это две концепции, которые в действительности являются одним и тем же. Нация, которая пойдет на величайшие жертвы, достигнет больше всего». Не порядок и безопасность являются критериями хорошей жизни, не благосостояние граждан является первоочередной целью хорошего государства, а готовность граждан умереть за свою страну. Подобные взгляды выражали многие ораторы. Как выразился один из самых резких, «буржуй, который правит сегодня, ориентируясь на свой бизнес, будет заменен воином. Его мир – такова непоколебимая вера молодого фронтового поколения – будет перестроен в духе солдата. Этот дух черпает свое вдохновение из авторитета и способности, команды и подчинения, ответственности и послушания». Это будет мир, в котором статус человека будет основываться на чести, а не на деньгах и в котором не будет ни каст, ни классов. Это также будет мир, в котором активность, беспокойство и отрицание всех принятых ценностей сметут сами основы буржуазного общества – но эту перспективу последователи Гитлера отрицали или замалчивали. Вместе с тем считалось, что в буржуазном обществе есть лишь очень немногое, что стоит сохранить.

Своим ошеломляющим успехом Гитлер был обязан не только углублению экономического кризиса. Он призывал к бунту против существующего общества, апеллировал к чувству отчаяния, которое формировало мышление существенной части нации, внушал нигилистические мечты, отрицал солдатский порядок и дисциплину, которые всегда воплощал Гинденбург. Аполитичный консервативный мир маршала основывался на социальной иерархии, к отрицанию которой теперь пришло большинство нации. Отвечая на царившие в народе настроения, Гитлер создал в рамках нацистской партии и штурмовых отрядов новый тип «политического солдата», который отвечал требованиям и политической активности, и солдатской дисциплины.

Вся мера крушения иллюзий в этих социальных группах отразилась в их готовности отказаться от самых почитаемых идеалов. Люди всегда гордились своей способностью защитить государство, символ национальной мощи и величия, которое существовало вне партийной политики и экономических забот. Они сражались против республики, потому что, по их мнению, она позволила эгоистичным слоям нации разрушить целостность государства. Тем не менее они не возразили, когда нацисты предложили низвести государство к простому инструменту народа, и это при том, что нацисты не оставляли каких – либо сомнений относительно своих истинных намерений. Печатный орган партии «Националсоциали – стише монатсхефте» изложил свои взгляды на государство как институт, заключающий в себе свой конец, и объявил, что эта конструкция попросту вызывает к жизни гражданскую и военную бюрократию. Гитлер тоже считал государство техническим аппаратом, который можно по желанию отбросить, если он больше не отвечает интересам нации. Он также не соглашался с концепцией армии вне политики, чья лояльность принадлежит государству как таковому, открыто требовал, чтобы рейхсвер присягнул на верность нации, воплощенной в его движении, и считал это выше всех обязательств перед «загнивающим государством».

Эффективность этого обращения была продемонстрирована осенью 1930 года на процессе трех офицеров рейхсвера, которые хотели убедить своих коллег – офицеров не стрелять по нацистам в случае вооруженного восстания. Процесс показал, что нацистские симпатии широко распространены среди младших офицеров рейхсвера и что недовольство проникает в саму структуру государства.

Армейский процесс показал, что привлекательность нацизма для многих молодых офицеров заключается больше в общественной активности, чем в стремлении к повышению и славе. «Младшие офицеры тянутся к нацистам, – доложил военно – морской офицер Шлейхеру, – не из – за лучших материальных перспектив при нацистском правительстве; возможно, они даже не думают о средствах существования. Они чувствуют притяжение к нацизму не из – за программы последнего, а потому что верят: в нем можно найти эффективную силу, полную решимости предотвратить крах рейха. Из – за отсутствия надлежащих инструкций с нашей стороны, они видят только бесцельность»[27].

Важным стало действие само по себе, а не его цель. Среди миллионов безработных, среди тех, кто находился перед перспективой потери работы, среди бизнесменов, оказавшихся перед лицом банкротства, среди фермеров, опасавшихся лишиться своих ферм, – короче говоря, почти во всех слоях населения распространялось мнение, что больше ждать невозможно и необходимо что – то делать. Любое действие было предпочтительнее продолжающегося бездействия, и с этим соглашались также и ненацисты, либералы и консерваторы. Министр финансов Дитрих, представитель демократической партии, открыто заявил в рейхстаге, что не так важно, как что – то делается, как что вообще что – то делается. Даже осторожный Гинденбург вскоре похвастался, что руководствуется в своих решениях принципом старого прусского порядка строевой службы: любое действие лучше, чем бездействие.

В таких условиях не имело значения то, что программа нацистов была неясна, а их обещания противоречили друг другу. «Наша задача не может заключаться, – объявил партийный философ Альфред Розенберг в «Народном обозревателе», – в подробном распространении о вещах, которые вырастают из нашего мировоззрения, и в развитии наших теорий. Все это должно родиться из нашего национал – социалистического дуба». Изложенная с энтузиазмом и уверенностью программа воспринималась как убедительная, несмотря на множество неясностей и несоответствий. «Мы не хотим низкие цены на хлеб, – говорил один из партийных ораторов в небольшом городке. – Мы не хотим высокие цены на хлеб, мы не хотим неизменные цены на хлеб – мы хотим национал – социалистические цены!» Его слова были встречены бурными аплодисментами, хотя, наверное, никто не смог бы объяснить, что они в действительности означали. Но они действительно означали хотя бы какие – нибудь изменения, и фюрер, сильный, умный, воодушевленный, знает, как это сделать. «Психоз, о котором свидетельствовали сентябрьские выборы, – отметила «Тагебух», – вращался вокруг трех слов: вещи должны измениться! В таком маниакальном порыве люди могут поддаться ужасающим иллюзиям – какого рода изменения должны произойти, какие возможны и какие полезны».

Если неясность программы не мешала росту партии, не препятствовала этому и запятнанная репутация многих ее членов. Было широко известно, что среди партийных лидеров много неблагонадежных элементов: бывших заключенных, сексуальных извращенцев, шантажистов. Газеты были полны сообщениями об интригах и скандалах, которые следовали нескончаемой чередой. Люди или отказывались верить написанному, или были готовы отмахнуться от таких вещей, посчитав их ценой, которую следует заплатить за искупительную энергию движения. Говоря словами писателя Эрнста Юнгера (возможно, самого хорошо известного идеолога радикального правого движения), буржуазное стремление к безопасности больше не было настолько сильным, чтобы сдержать первобытные демонические силы, которые не управляются и не контролируются разумом. «(…Опасность правит нашим временем! – восклицал он. – Необходим новый порядок, который включит в себя понятия чрезвычайности, – порядок, который не имеет целью ликвидировать опасность, а обязан своим появлением новому сплаву жизни и опасности». Это будет порядок, в котором, как гордо заявил Гитлер, война и мир станут единым целым.

Что он при этом имел в виду, его последователи толком не понимали. Они не осознавали, что человек, на которого они взирают как на своего спасителя, видел в них не более чем «сырьевой материал», из которого он может выковать оружие и с помощью него построить свой мир. По отдельности они были для Гитлера всего лишь кирпичиками, из которых он мог возвести здание, и в качестве таковых могли быть использованы по его усмотрению. Хотя его слова подразумевали, что как индивидуумы люди являлись для него всего лишь расходным материалом; он мастерски маскировал презрение к ним призывами выполнить свою национальную миссию. Гитлер был достаточно осторожен, чтобы не раскрывать свои планы полностью. Его истинные намерения были известны лишь очень узкому кругу лиц, которых он отбирал с большой тщательностью и которым либо не хватало образования, чтобы понять, что Гитлер имеет в виду, либо они были готовы идти за своим фюрером, куда бы он ни пожелал их повести. А если бы кто – нибудь из них захотел раскрыть подлинные планы Гитлера, скорее всего, их откровения были бы восприняты не более серьезно, чем его собственные грозные намеки.

Глава 7

Эра Брюнинга: парламентская диктатура

Многие недоумевали, каким курсом должна следовать страна после сентябрьских выборов, но Гинденбург не разделял всеобщих сомнений. Он решил оставить Брюнинга канцлером, верный Шлейхер был согласен с этим решением. Через два дня после выборов Брюнинг доложил кабинету, что президент решил сохранить правительство в его прежнем составе. Гинденбург подумывал о том, что в правительство должны войти и представители Немецкой национальной партии, и Брюнинг обещал прозондировать осуществимость этого мероприятия.

Вряд ли канцлер считал примирение с Гугенбергом вероятным, но, поскольку он более чем прежде был зависим от поддержки маршала, ему пришлось сделать такую попытку. Она оказалась тщетной. Гугенберг снова потребовал ликвидации возглавляемого социалистами прусского правительства – цену, которую Брюнинг не хотел и не мог заплатить. Даже если бы он это сделал, то все равно не получил бы большинства, потому что Немецкая национальная партия больше не была достаточно сильной, чтобы обеспечить ему свою поддержку. Не сумев договориться с Гугенбергом, канцлер предложил свою отставку, но президент не пожелал его слушать.

Если Гинденбург сожалел о неудачной попытке канцлера достичь договоренности с Гугенбергом, у него не было сомнений и относительно неспособности канцлера наладить отношения с Гитлером. Он испытывал глубокую неприязнь к громогласному несдержанному лидеру нацистов, а шумные, разнузданные митинги и демонстрации были чужды его дисциплинированной натуре. Гитлер потребовал для своих сторонников посты министра рейхсвера и министра внутренних дел, что маршал посчитал совершенно неприемлемым.

Обстоятельства сложились так, что Брюнинг смог бы обеспечить большинство только с голосами социал – демократов. В его окружении бытовало мнение в пользу включения их в правительство, и какое – то время Брюнинг и сам склонялся к этой мысли. Он получил поддержку этого плана с самой неожиданной стороны: Немецкий промышленный союз, шокированный успехами нацистов, проинформировал канцлера, что, по его мнению, правительству следует поискать поддержку у левых. В меморандуме статс – секретаря Пюндера о беседе с одним из руководителей союза говорилось, что со стороны союза не будет возражений против включения социалистов в кабинет. Аналогичные предложения поступали к Брюнингу и от других промышленных групп, а банковские круги прямо потребовали включить в кабинет социал – демократов. Но только Гинденбург, твердо решивший держаться ближе к правым, не желал видеть социалистов в правительстве, и его позиция оказалась решающей. Брюнинг намеревался попытаться получить поддержку социалистов, не приглашая их в кабинет. Такое решение было для него в любом случае предпочтительным, потому что он хотел руководить правительством, не отвлекаясь на множественные партийные интересы в кабинете. Иными словами, он искал партийной поддержки, а не партийного сотрудничества.

К большому облегчению Брюнинга, социалисты были готовы поддержать правительство, не входя в него, хотя отдельные требования о включении социалистов в правительство были. Отто Браун, например, призвал к созданию «фронта всех разумных людей», но его товарищи по партии предпочли не настаивать. Они узнали о планах канцлера по сокращению пособий по безработице и других социальных льгот и не желали, чтобы их партия ассоциировалась с подобными мерами. Социалисты также осознавали, насколько тяжелые трудности стоят перед Брюнингом, и для них не было тайной, что правые, в число которых теперь входила и ранее умеренная немецкая народная партия, взирают на них с неприкрытой ненавистью. Поэтому они бросили свои 143 голоса на чашу весов, даже не пытаясь заручиться обещаниями или уступками со стороны канцлера. Они опасались, что любые требования с их стороны могут привести к смещению Брюнинга, а его уход с поста канцлера означал бы конец немецкой демократии. Наиболее вероятным преемником Брюнинга является Гугенберг, было сказано в меморандуме социал – демократической делегации рейхстага, а Гугенберг включит в свой кабинет нацистов. «Правительство Гугенберга– Гитлера не будет «брать на пушку» нацистов. Гитлеровское правительство последует примеру итальянского. Это будет означать уничтожение всех трудовых организаций, постоянное состояние военной готовности, отмену свободы слова и собраний, равно как и других политических прав, опасность гражданской войны дома и реваншистской войны за рубежом».

Политическое выживание Брюнинга было обеспечено, но его положение все еще оставалось ненадежным. Гинденбург принял его сотрудничество с социалистами, но, пока Брюнинг не объяснил, что не пошел ни на какие уступки, сам факт такого сотрудничества чрезвычайно раздражал президента. Кроме того, маршал не сомневался в реакции своих друзей и соратников на «марксистскую» поддержку правительства. К большому разочарованию канцлера, даже в его собственном лагере были недовольные тем, что он принял помощь социалистов. На открытии рейхстага экономическая партия объявила, что просит министра юстиции Бредта выйти из кабинета, чтобы «облегчить» реорганизацию правительства. Но тут Гинденбург пришел на помощь канцлеру и уведомил о своем нежелании производить какие бы то ни было изменения в составе кабинета по требованию делегаций рейхстага, и Бредт остался на своем посту.

Более угрожающим было отношение оппозиционных партий. Нацисты организовали ряд антисемитских демонстраций в разных частях Берлина, избивая евреев, разбивая витрины и вывески еврейских фирм. Злоупотребив своим парламентским иммунитетом, нацистские депутаты появились в рейхстаге одетыми в коричневую форму, тем самым нарушив закон, запрещающий ношение партийной формы. Они немедленно принялись саботировать все плановые дискуссии. Рейхстаг уже давно был известен отсутствием самоконтроля, несдержанностью и взаимной невежливостью, но оскорбления и угрозы, звучавшие в залах в те дни, были беспрецедентными даже для нелегкой истории немецкого парламентаризма. Очевидной целью было помешать рейхстагу выполнять свои функции, подорвать тот небольшой престиж, который у него еще оставался. В то же время экстремисты надеялись принизить таким образом и авторитет правительства Брюнинга, раз уж они не могли устранить его с помощью вотума недоверия.

Пока нацизм устраивал словесные баталии и беспорядки, стараясь сместить Брюнинга, «Стальной шлем» и Немецкая национальная партия пыталась настроить президента против нацизма. Их первая попытка была предпринята на ежегодном съезде организаций «Стального шлема», прошедшем той осенью. Более 100 000 членов «Стального шлема» собрались в Кобленце – в недавно освобожденной Рейнской области. На съезде присутствовали также бывший кронпринц, генерал фон Зект и другие «<национальные» именитые чины. В резолюции, одобренной собранием, содержалось требование ликвидации посредством референдума «стерильной марксистской диктатуры» в Пруссии. Одновременно Гинденбург должен был принять пост, который еще следовало создать, – президента Пруссии. Предполагалось, что Гинденбург будет впечатлен широко распространившимся требованием убрать находящееся под влиянием социалистов и центристов правительство Пруссии, сдастся перед проявлением народного неодобрения, положит конец сотрудничеству Брюнинга с социал – демократами и настоит на включении правых в правительство рейха. Если убрать правительство Брауна, социал – демократы больше не будут определять прусскую политику. А если Гинденбург станет во главе Прусского государства, силы поддержания правопорядка окажутся в руках у правых. Брюнинг, если он еще останется канцлером, будет, таким образом, обойден с фланга, поскольку новые полицейские чины не будут оказывать ему помощь в подкреплении силой чрезвычайных указов.

Делегация Немецкой национальной партии в рейхстаге проводила аналогичную линию. «(Кабинет Гинденбурга», утверждали они, не должен иметь ничего общего с социалистическим правительством Пруссии, а лидер делегации доктор Оберфорен назвал кабинет Брюнинга «самым отверженным» из всех веймарских правительств. Самую резкую критику озвучил старый друг Гинденбурга Ольденбург – Янушау. Старый юнкер осуществлял связь между Немецкой национальной партией и президентом, и предполагалось, хотя и не вполне обоснованно, что он пользовался благосклонностью президента. Выступив на дебатах в рейхстаге, Ольденбург заявил, что «прусское правительство не имеет доверия сельского хозяйства». Ему также была поручена более тонкая миссия – вбить клин между президентом и министром рейхсвера Гренером. Обсуждая процесс против трех офицеров рейхсвера, Ольденбург заявил, что Гренер унизил армию, позволив произвести арест обвиняемых на глазах у их подчиненных. Допустив такую процедуру, добавил Ольденбург, Гренер также оскорбил авторитет и престиж фельдмаршала фон Гинденбурга.

Ольденбург знал, что президента тревожит этот неприятный инцидент. Гинденбург позволил распространиться слуху, что он тоже считал неправильной манеру, в которой был произведен арест офицеров, и сделал характерный примирительный жест. Он не мог оправдать обвиняемых, чтобы не пострадала армейская дисциплина, но настоял, чтобы было публично объявлено, что он отклонил судебное дело офицеров. Тем не менее он не согласился с доводами Ольденбурга. Как бы ни обстояли дела, он не станет терпеть попыток подвергнуть опасности авторитет армии. Он поручил Брюнингу заверить рейхстаг в том, что полностью доверяет Гренеру, и потребовал, чтобы Ольденбург, по крайней мере, принес формальные извинения Брюнингу и Гренеру.

Не обескураженные этой неудачей немецкие националисты продолжали атаки на правительство. Они называли его пособником «ползущего социализма», осуждали его неадекватную помощь сельскому хозяйству и неудачу в попытке дать представителям их партии место в кабинете. Они оспаривали его чистоту, поскольку в нем оставались люди, которым не хватало истинного «(национального» духа, – такие как министр иностранных дел Куртиус, министр иностранных дел Вирт и злосчастный Гренер. Националисты надеялись, что эти обвинения рано или поздно произведут впечатление на Гинденбурга. В декабре Гренер написал своему другу о том, что президент рассматривает вопрос об увольнении Вирта. Он также хотел, чтобы посол в Британии фон Нейрат занял место Куртиуса, поскольку имя Куртиуса уже давно было предано анафеме национальными партиями. Но Брюнинг сумел убедить президента, что любые изменения в составе кабинета являются несвоевременными, и тот уступил.

Если Гинденбург не возражал против вмешательства правых в вопросы внешней политики и внутренних дел, он был куда менее терпимым к критике, касающейся сельского хозяйства. Несмотря на существенную помощь, которую правительство оказывало аграриям, жалобы и петиции текли в президентский дворец нескончаемой полноводной рекой, а поток индивидуальных ходоков и делегаций вполне мог вызвать недоверие Гинденбурга компетенции и доброй воле канцлера. Как всегда, Гинденбург терпеливо выслушивал жалобы, но, если раньше он просто обещал обсудить состояние дел и принять необходимые меры совместно с канцлером, теперь ему приходилось периодически защищать Брюнинга. В конце концов, это был «его» кабинет, и он утверждал, что канцлер и кабинет делают все, что могут, и уже достигли некоторых успехов в области сельского хозяйства. Он также отвергал предположение, что кабинет предубежден против крупных землевладельцев, когда речь идет о мерах помощи, и что он применяет политические меры к официальным лицам, отвечающим за программу помощи. Президент снова отказался надавить на правительство с целью расширения и ускорения аграрной помощи. Он был уверен, что Шиле, которого он выбрал лично, принимает все меры, которые ему доступны. Его уверенность была вполне оправданна; Шиле действительно заставил своих коллег идти на куда более значительные уступки, чем это планировалось, угрожая отставкой, если ему не пойдут навстречу. Другим действенным сторонником Гинденбурга в кабинете был Гренер, который всегда получал от маршала специальные инструкции относительно позиции, которую он должен занять при обсуждении кабинетом сельскохозяйственных вопросов. На этот раз Гинденбург также признал тот факт, что сельское хозяйство является лишь частью экономики Германии, что оно может быть восстановлено только в рамках экономики страны. «Господин фон Гинденбург очень спокоен и не оказывает давление, – записал Пюндер в своем дневнике в ноябре, когда обсуждалась новая программа мер по оказанию помощи сельскому хозяйству. – Он понимает, что Брюнинг должен раздать имеющиеся у него несколько «леденцов» одновременно так, чтобы целое могло быть сохранено».

Остальные обвинения со стороны правых Гинденбург продолжал рассматривать, так сказать, по их нарицательной стоимости. В ту зиму в берлинских кинотеатрах демонстрировался фильм «На Восточном фронте все спокойно» – реалистичная и трогательная картина событий, происходивших во время войны на фронтах и дома. Нацисты организовали демонстрации с требованием изъять этот фильм из проката, потому что он порочит немецкую армию, и Гинденбургу снова пришлось вмешаться. Он обсудил вопрос с Отто Брауном, поскольку дело касалось прусской полиции. Браун, который не видел ничего предосудительного в этой картине, предложил Гинденбургу посмотреть ее. Маршал ответил, что в этом нет никакой необходимости, потому что он получает информацию из компетентных источников. Кроме того, достаточное свидетельство нежелательного характера картины заключается в вызванном ею яростном негодовании национального юношества. (Картина была изъята из проката после дальнейших волнений и беспорядков, устроенных нацистами; один из показов они прервали, запустив в зал сотни белых мышей.)

Больше всего Гинденбург боялся, что нация восстанет против него. Он проводил многие часы, составляя письма и обращения, которые никогда не отправлял и в которых он отстаивал свои политические решения. «Какой приговор вынесет мне история? – рассуждал он. – Я проиграл величайшую из войн. Я не сумел помочь моему народу, который призвал меня на самый ответственный пост…» И на все вопросы он, как всегда покорно, отвечал: «Я верю, что самое главное – стараться исполнить свой долг как можно лучше».

Но в чем именно заключался его долг? В дни империи всегда находился кто – то, который мог объяснить ему это, – учителя, командир, император, а во время войны – самоуверенный Людендорф. В первые годы его президентства своеобразным руководством к действию была Веймарская конституция, тем более что первоначально функции президента были в основном церемониальными. Но теперь конституция стала в значительной степени неэффективной, рейхстаг отклонил ее законодательные функции, и окончательные решения теперь были за ним, президентом. Неспособный принять эти решения самостоятельно, Гинденбург полагался, поскольку больше ему ничего не оставалось, на трех своих главных советников. К счастью, это трио – Шлейхер, Мейснер и Брюнинг – имело схожие мнения по основным политическим вопросам. Как человек новый, Брюнинг не пользовался доверием президента в той же степени, что двое других, которых маршал знал на протяжении многих лет. Но и Шлейхер, и Мейснер энергично поддерживали Брюнинга и помогали ему убедить президента в правильности и необходимости предлагаемых им мер. Шлейхер, который по происхождению и воспитанию был ближе всех к Гинденбургу, мог обсуждать с ним планы канцлера в выражениях, которые маршал хорошо понимал, в то время как Брюнинг, склонный к высоконаучным объяснениям, часто оставлял маршала в недоумении и до крайности раздраженным. Более того, генерал являлся связующим звеном с правыми, и его советы ценились как страховка против назойливости с этой стороны. С другой стороны, Мейснер, являясь правовым экспертом, обеспечивал гарантии того, что намечаемые меры не вызовут возражений у конституционных юристов.

Несмотря на договоренность о принятии срочных мер, Шлейхер, Мейснер и Брюнинг руководствовались разными мотивами и преследовали разные цели. Мейснер – слуга своего хозяина – в первую очередь был озабочен защитой прав последнего и облегчением его обязанностей. Шлейхер, выражавший интересы армии, стремился укрепить рейхсвер и оградить его от риска гражданской войны. Целью Брюнинга было сбалансировать бюджет и ввести жесткую экономию – лучший способ восстановить здоровье и стабильность экономики страны. Его поддерживали и Шлейхер, и Мейснер, потому что такая политика обещала облегчить претворение в жизнь их планов. И все же расхождение их первоначальных интересов было источником трудностей уже тогда, а со временем именно оно привело к прекращению сотрудничества этих трех людей.

Одной из главных задач Шлейхера было достижение временного соглашения с нацистами. Внешне беззаботный циник, Шлейхер был легковозбудимой личностью, и его настроение менялось от веселой самоуверенности до глубочайшего беспокойства. Постоянный рост нацизма создал особые проблемы, с которыми Шлейхеру, ввиду его эмоциональной нестабильности, не так легко было справиться. Ему нравился военный пыл штурмовых отрядов, и он ничего не имел против такого резерва для рейхсвера, однако его очень беспокоила растущая враждебность между правительством и штурмовиками. Его чрезвычайно тревожила возможность перехода стычек между нацистами и правительством в гражданскую войну, в которой армии придется стрелять по своим соотечественникам, а эту обязанность солдаты сочтут особенно неприятной, поскольку среди рядового состава и младших офицеров быстро росли пронацистские симпатии. Его беспокоила и другая мысль: нацисты и коммунисты вполне могут подняться одновременно, и, пока рейхсвер будет занят подавлением беспорядков, Польша может послать войска через границу и захватить немецкие территории. Поэтому Шлейхер постоянно напоминал Брюнингу о необходимости соблюдения крайней осторожности при общении с нацистами, и канцлеру пришлось избрать более пассивную позицию по отношению к ним, чем ему хотелось. Мейснер тоже стоял за налаживание контактов с Гитлером, и, поскольку ни он, ни Шлейхер не видели в обозримой перспективе возможности включить представителей нацистов в правительство, их позиция возымела воздействие и на Гинденбурга. Как всегда не желающий принимать радикальные меры, президент теперь, когда поднимался этот вопрос, более чем когда – либо противился насильственному подавлению деятельности нацистов.

Канцлеру пришлось запастись величайшим терпением и ловкостью, чтобы добиваться поставленных целей. Его задача еще более осложнялась тем фактом, что цели эти были смутными и труднодостижимыми. В своей основе их было две, и они были взаимосвязаны. Внутри страны канцлер пытался справиться с экономическим кризисом, а во внешней политике стремился к снижению, если не к отмене репарационных платежей. Пересмотр плана Юнга, в свою очередь, должен был уменьшить экономические трудности в стране. Чтобы этого добиться, канцлер считал необходимым сбалансировать бюджет и поддерживать стабильный курс национальной валюты. Такое обязательство Германия взяла на себя, когда принимала план Юнга, и, если она этого не добьется, Брюнинг опасался, что не сможет убедить страны – кредиторы в необходимости пересмотра репарационных платежей. В дополнение канцлер считал строжайшую экономию необходимой для обеспечения конкурентоспособности страны на мировом рынке. Она более чем когда – либо зависела от экспорта – чтобы финансировать импорт и выполнить репарационные обязательства. Сокращение общественных расходов, урезывание заработной платы и повышение налогов, таким образом, были необходимы, потому что любая другая политика имела бы инфляционный эффект, а Брюнинг был решительно настроен избежать инфляции. После трагического опыта начала двадцатых годов любой намек на инфляцию мог вызвать неуправляемую панику и погрузить страну в кошмар социальной и политической анархии.

Насколько оправданны были опасения канцлера, сказать невозможно. Дефляционный эффект финансовой и экономической политики Брюнинга был недалек от катастрофического. Урезав общественные расходы, сократив заработки и уменьшив пособия по безработице, он снизил еще остававшуюся покупательную способность населения. Спрос на товары упал, безработица возросла еще больше. Снижение цен оказалось неэффективным средством, потому что не успевало за снижением зарплаты. Частично это происходило потому, что во многих случаях заработная плата составляла лишь относительно небольшую часть стоимости производства, но основная причина все же была политической. Гинденбург защищал сельское хозяйство, и поэтому цены на продукцию сельского хозяйства были избавлены от падения. Промышленность же сама отбивалась от снижения цен, потому что производители обычно находились в лучшем положении для ведения переговоров, чем рабочие или служащие, не говоря уже о потребителях.

В дополнение к множеству забот Брюнингу приходилось беспокоиться о сохранении хрупкого большинства в рейхстаге. Хотя это большинство больше не хотело и не могло обеспечивать принятие его законов, канцлер продолжал зависеть от него. Большинство было необходимо, чтобы отражать попытки аннулировать его декреты или провести вотум недоверия. Из поддерживавших правительство партий меньше всего его интересовали социал – демократы, хотя по численности это была самая большая группа. Хотя они и возражали против финансовой и экономической политики правительства, все же были вынуждены его поддерживать. Разрыв с Брюнингом немедленно повлек бы за собой разрушение коалиции социалистов и партии «Центра» в Пруссии, а значит, лишил бы социалистов последнего оплота. Более того, если Брюнинг уйдет, откроется дверь для новой антидемократической и антипарламентской эры. Социалисты также понимали, что канцлер – не свободный агент и зависимость его от президента заставляет проводить политическую линию, с которой социалистам было трудно согласиться.

Брюнингу было намного труднее обеспечить поддержку правых. Всего его правые союзники контролировали около 85 голосов, но, ввиду незначительности имеющегося у правительства большинства, такие мелкие группы, как немецкая народная партия (30 мест), экономическая партия (23 места) и крестьянская партия (19 мест), могли создать серьезные трудности своим отступничеством. Несмотря на их небольшую численность, положение этих партий было более крепким, чем у социал – демократов. Они отнеслись к перспективе формирования правительства Гитлера – Гугенберга с относительным безразличием и не считали крах кабинета Брюнинга страшной катастрофой. Конечно, во всех этих партиях существовали фракции, которые с восторгом приветствовали бы диктатуру правых сил. Спекулируя на необходимости их поддержки для кабинета Брюнинга, эти группы беззастенчиво проталкивали свои требования субсидий, освобождения от налогов и так далее, но блокировали все уступки социалистам. В конце ноября экономическая партия, в порядке протеста против якобы просоциалистической позиции Брюнинга, все – таки отозвала Бредта из кабинета.

Эти политические реалии нашли отражение в чрезвычайном декрете от 1 декабря 1930 года, который касался экономических и финансовых проблем страны. Он содержал ряд незначительных послаблений рабочим и низкооплачиваемым служащим, но основная часть мер по оказанию помощи касалась аграриев и бизнесменов. В остальном, с одобрения экономической партии, декрет предусматривал дальнейшее снижение заработной платы служащих и сокращение общественных расходов. Неизбежное следствие – ослабление экономической деятельности и новые трудности и лишения.

Гинденбург, когда был издан декрет, как обычно, хранил молчание, и снова вся тяжесть новых жертв легла на плечи Брюнинга, который не мог эффективно отстаивать свое дело, – ему не хватало человеческого тепла, воображения и красноречия, чтобы убедить нацию в необходимости новых лишений. В личной жизни экономный до аскетизма, он, вероятно, не мог до конца оценить, насколько велики трудности кризиса для страны. А будучи человеком прямым и честным, он не хотел преуменьшать размер существующих трудностей. Его речи были искусным описанием затруднительного положения страны – точным, логичным, сопровождающимся фактической информацией, – но им не хватало убежденности, эмоционального накала, которые сплотили бы нацию вокруг него. Иногда Брюнинг пытался сделать свои речи более зажигательными, но это ему не удавалось. Так, в своем новогоднем обращении к народу в 1931 году он сказал: «Мы находимся на пороге между старым и новым годом, как люди, вернувшиеся после тяжелой и далекой от эстетического идеала работы и показывающие ее результат, люди, которые знают, что завтра им придется включиться в работу снова, потому что она пока не закончена, которые знают, что она никогда не закончится, потому что политика – это часть жизни, и она будет продолжаться столько же, сколько и жизнь. Но как настоящие труженики, которые начали работу и не бросят ее незавершенной, мы не откажемся от своей задачи и будем трудиться над улучшением наших условий жизни до тех пор, пока у нас есть силы… И давайте будем умеренными не только в политических акциях, но также и в политических требованиях. Политика может сделать для нас многое, но она не сделает людей счастливыми. Сегодня я хочу подчеркнуть ограниченность любой политики, чтобы вы не погружались в мир иллюзий. Это приведет только к разочарованиям, а разочарование может не позволить нам выполнить то, что иначе было бы возможным».

Некоторые из сторонников Брюнинга требовали, чтобы он разработал долгосрочную программу, которая включила бы надежды на лучшее и счастливое будущее и сделала существующие трудности терпимыми и наполненными смыслом. Один из депутатов рейхстага заявил: «Правительство должно показать людям, что оно имеет план и знает, чего хочет добиться, чтобы люди видели лежащий перед ними путь. Невозможно, чтобы правительство, которое хочет управлять, рассчитывало в перспективе на жизнь впроголодь. <…> Русские создали пятилетний план. Представляется сомнительным, что он может быть выполнен. Но я за такую меру. Люди с фанатичным энтузиазмом стараются претворить этот план в жизнь. Они живут как собаки, но надеются, что настанет время, когда жизнь станет лучше. Я бы хотел, чтобы немецкий народ тоже был вдохновлен созидательной силой такой веры, чтобы пройти через кризис и выйти из существующего застоя к новым надеждам и стремлениям». «Эти люди, – писала либеральная газета «Дойче фольксвирт», – тоскуют о сильной личности, недюжинном интеллекте, целеустремленном лидерстве. Они до крайности устали от политики бескровных формул. <… >

В последние годы проявилась неуемная энергия нашего народа. Задача – указать положительную цель, на которую следует направить эту энергию, которая иначе может уничтожить государство». Погруженный в свою работу, вникающий в мелкие детали, которыми должны были заниматься его подчиненные, канцлер упустил множество возможностей донести свои идеи до людей. Шлейхер, понимающий, что стране необходим не только хлеб, но и зрелища, как – то в шутку сказал Брюнингу, что тому следует каждый день проезжать по берлинской Унтер – ден – Линден в карете, запряженной четверкой белых коней и в сопровождении конного эскорта, но канцлер не понял юмора. «<Ему не хватало демонической страстности Бисмарка и Штреземана, – позднее писал Геслер, – и, возможно, также веры в самого себя». В своем стремлении всегда держаться в тени, дисциплинированный и честный, канцлер воплощал в себе лучшие черты истинно прусского государственного деятеля, представляющего разительный контраст с его громкоголосыми оппонентами, во всеуслышание заявляющими, что являются единственными хранителями прусского наследства. Однако народ, пребывавший во власти сильных эмоций, не мог оценить этот факт. Охваченные безумием люди ошибочно принимали трезвую честность канцлера, его стремление всегда придерживаться фактов за циничную холодность – для миллионов он стал бесчувственным «канцлером Голод».

Если бы Брюнинг нашел верный путь к сердцам людей, ему также стало бы легче общаться с президентом. Гинденбург всегда стремился принять сторону «более сильных батальонов», а они явно находились в лагере оппозиции. Он не хотел принимать действенные меры против этой оппозиции и дал понять, что не станет подписывать чрезвычайные декреты, которые рейхстаг сочтет неприемлемыми. Ничто не тревожило его больше, чем растущая безработица и нищета, неразрывно связанные с перспективой внутренних беспорядков. Поэтому президент почувствовал бы значительное облегчение, если бы увидел признаки роста доверия народа к правительству Брюнинга. Получилось так, что отсутствие связи канцлера с народом сделало его еще более зависимым от президента, а их отношения чрезвычайно напряженными.

А в парламенте той зимой дела обстояли не так уж плохо. Брюнинг получил необходимую поддержку в рейхстаге своих чрезвычайных декретов. Включив в эти декреты всю необходимую законодательную базу, он даже сумел свести сессии рейхстага к сравнительно коротким периодам. Во время второй сессии – февраль– март 1931 года – он также сумел одержать довольно – таки полезную процедурную победу. Парламент согласился внести изменения в свои правила, чтобы сделать более сложными чисто демагогические инициативы. Одно из таких изменений гласило, что парламентские запросы на увеличение ассигнований и снижение доходных статей будут рассматриваться только при наличии документов, предполагающих соответствующее увеличение доходов или снижение расходов. Принятие этого изменения, так же как и ряда других, имеющих целью ускорение парламентского бизнеса и укрепление порядка, привело к уходу, в порядке протеста, нацистов и немецких националистов из рейхстага. После их ухода рейхстаг мог вести дела более упорядоченно. Бюджет на 1931 финансовый год был принят своевременно, а ряд законов о помощи восточным районам, реформе налогообложения и прочих финансовых мерах был принят без особых проблем. Потом, по требованию правительства, рейхстаг отложил свои заседания до октября. У Брюнинга появилось шесть месяцев, чтобы работать над решением первоочередных задач без вмешательства парламента.

Внешне казалось, что позиции правительства достаточно сильны, но в действительности проблем перед ним было больше, чем раньше. Зимой число безработных достигло пяти миллионов человек. Брюнинг, в январе совершивший поездку по восточным землям, видел много нищеты и отчаяния. Приходившие в его канцелярию обзоры и статистические отчеты повествовали о банкротствах предприятий. В то время как миллионы людей жили покорно снося ужасающую нищету, другие отказывались смириться с судьбой. Каждые государственные и местные выборы показывали беспрецедентный рост нацистской партии. Коммунисты тоже были на подъеме. Сдерживаемое недовольство и энергия вырвались наружу и, умело подстрекаемые неустанными демагогами, вылились в непрекращающуюся череду уличных столкновений, пивных драк, политических митингов и демонстраций. Нигилистическая жестокость, борьба исключительно ради самой борьбы создали атмосферу скрытой гражданской войны, распространяющегося террора и слабости правительства. Редки были ночи, когда не была потеряна ни одна жизнь в этой отечественной партизанской войне, и число пострадавших нередко исчислялось десятками.

Кроме того, приходилось постоянно беспокоиться еще и о президенте. Брюнинг хорошо знал, что попытки настроить Гинденбурга против канцлера не прекращаются. Пока маршал поддерживал правительство, несмотря на давление со стороны Немецкой национальной партии и нацистов, но, учитывая его восприимчивость к настойчивым предложениям правых, не было никакой гарантии, что он и далее будет это делать.

Попытки вбить клин между канцлером и президентом становились все интенсивнее. В декабре ненасытный Земельный союз вышел прямо на Гинденбурга с просьбой об очередной незамедлительной помощи, но на этот раз кабинет не спешил выделить дополнительные кредиты или увеличить тарифы. Министр труда Штегервальд был искренен, протестуя против увеличения тарифов в то время, когда заработки снижаются и рабочие часы уменьшаются. Высокие сельскохозяйственные тарифы уже и так противоречили правительственной программе урезывания цен. Они же отяготили экономику закладной, которую видный экономист Луйо Брентано оценил как более чем в два раза превышающую размер репарационного долга Германии. Штегервальд, также чувствуя моральный долг перед социал – демократами, продолжал разбираться с тарифными вопросами и однажды, на дебатах в кабинете, пригрозил отставкой, если его предложение будет отвергнуто. Куртиус, в свою очередь, утверждал, что промышленности, работающей на экспорт, будет нанесен серьезный ущерб любым новым повышением тарифов. Шиле упорно настаивал на повышении сельскохозяйственных тарифов и тоже пригрозил отставкой, если его требование не будет принято. Учитывая зависимость от Гинденбурга, Брюнинг был лишен свободы действий. После некоторых колебаний он принял сторону Шиле, но, столкнувшись с ультиматумом Штегервальда, нашел целесообразным отложить официальное решение.

Обозленный таким поворотом дела мстительный Земельный союз удвоил свои старания настроить президента против правительства. В своем официальном заявлении союз заявил, что правительство не оправдало «мандат Гинденбурга». Вместо того чтобы спасать сельское хозяйство, оно старалось, с помощью «марксистов», обеспечить интересы экспорта и торговли. Пангерманская «Дойче цайтунг» отказалась признать сельскохозяйственную программу Брюнинга выполнением просьбы президента. Несколькими неделями позже Гугенберг обвинил Брюнинга в намеренной дезинформации президента: поскольку канцлер был во власти «черно – красной» коалиции в Пруссии, он не мог принять реалистичную политику, направленную на спасение сельского хозяйства, которой хотел следовать Гинденбург. Брюнинг, предупреждал лидер Немецкой национальной партии, прячется за спиной Гинденбурга, ловко используя авторитет и власть президента. Чтобы быть полностью уверенным, что президент услышит о грубых промахах канцлера, он потребовал, чтобы Ольденбург – Янушау связался с маршалом и лично сообщил ему истинные факты, «потому что вы остались одним из немногих [людей, сохранивших национальные убеждения], кто еще имеет доступ к президенту». Гугенберг также предложил Ольденбургу сказать президенту, что, если тот хочет быть избранным на второй срок, этого можно достичь только при поддержке «национальных» сил. Поддержав лидера своей партии в рейхстаге, депутат от Немецкой национальной партии повторил обвинения Гугенберга в адрес правительства и обвинил Брюнинга в саботировании директив президента. Эта косвенная ссылка на Гинденбурга была единственной, когда «национальные» партии упомянули его имя во время восьминедельной сессии в феврале – марте 1931 года. С другой стороны, его имя в исключительно положительном аспекте было упомянуто депутатом от социалистов. Высоко оценив присущее Гинденбургу чувство долга, он увидел в этом надежный оплот против таких «диких экспериментов», как роспуск рейхстага, которые могут привести только к усложнению существующих трудностей. Дебаты послужили предзнаменованием перестройки сил, которая имела место в президентской кампании годом позже.

Наступление аграриев достигло своей цели. Гинденбург наблюдал за его развитием с растущей тревогой и, спустя несколько недель, отбросил свою обычную сдержанность. Он предложил Брюнингу как можно скорее завершить программу помощи восточным регионам. Все получаемые им жалобы по требованию президента передавались канцлеру для немедленного рассмотрения. Под настойчивым давлением Гинденбурга у правительства не осталось другого выбора, кроме как уступить требованиям аграриев. Пытаться убедить его в наличии экономических ловушек или социальной несправедливости таких уступок было совершенно бесполезно: он просто не стал бы слушать. Поэтому большинство из требований «Зеленого фронта», касающихся роста тарифов, были удовлетворены, но только после того, как рейхстаг принял бюджет и объявил перерыв в работе[28].

В это время правительству было особенно необходимо доверие президента. К множеству внутренних трудностей добавилось разочарование от тяжелого поражения на дипломатическом фронте, и, усугубляя беды кабинета, непосредственным следствием этой неудачи стало дальнейшее истощение и без того скудных финансовых ресурсов. В попытке добиться остро необходимого успеха на внешнеполитическом фронте, который укрепил бы положение правительства внутри страны (и укрепил доверие президента), Куртиус с одобрения Брюнинга той зимой вел переговоры о немецко – австрийском таможенном союзе. Из – за преждевременной утечки информации о переговорах всполошилась Франция. Опасаясь последующего политического слияния Австрии и Германии, она подвергла Вену тяжелейшему финансовому давлению, вынуждая блокировать проект. Являясь крупным инвестором в Австрии, Германия также была затронута этим маневром, и в начале июня Рейхсбанк, из – за поспешных отзывов, потерял более одного биллиона рейхсмарок золотом и иностранной валютой.

Пытаясь справиться с новыми трудностями, Гинденбург подписал еще один президентский декрет, но, кроме снижения цен, правительство не могло сделать ничего, чтобы облегчить катастрофическую нехватку в стране золота и иностранной валюты. В начале июня 1931 года Брюнинг и Куртиус нанесли визит в Англию, чтобы обрисовать британскому правительству всю тяжесть охватившего Германию кризиса. Во время бесед не было принято никакого конкретного решения, но Брюнинг вернулся полный уверенности, что очень скоро ему будет дана отсрочка репарационных платежей. Однако страна была глубоко разочарована неопределенным исходом переговоров, и стали появляться требования срочного созыва рейхстага для рассмотрения последних правительственных декретов и его внешней политики. Канцлер был категорически против такой сессии. Он боялся, что безответственные заявления лишь усилят напряжение внутри страны и подорвут ту небольшую уверенность, которая еще существовала у других стран в стабильности и экономической жизнеспособности Германии. Кроме того, он не хотел уступать вновь раздававшимся требованиям реорганизации его кабинета. Брюнинг был уверен, что любые перемены, приемлемые для правых, вызовут недоверие со стороны западных стран и только увеличат количество проблем.

Канцлер был готов поручиться за правильность своих действий. Он объявил кабинету, что немедленно уйдет в отставку, если снова соберется рейхстаг или его бюджетный комитет, об этом же он проинформировал и партии. Чтобы заручиться президентской поддержкоой, он связался с Гинденбургом, который проводил лето в Нойдеке. Маршал согласился с тем, что рейхстаг не должен собираться, но он был значительно менее уверен в том, что перемены в составе кабинета нежелательны. После сентябрьских выборов он одобрительно относился к перестройке с уклоном вправо и очень хотел заменить Куртиуса, Вирта и Герарда правыми. После разгрома проекта таможенного союза он снова начал настаивать на смещении Куртиуса. Брюнинг убедил президента, что любые немедленные изменения в составе кабинета, и особенно замена Куртиуса министром, имеющим более «(национальный» настрой, уменьшат шансы объявления моратория на репарации, но пообещал Гинденбургу, что в удобный момент произведет такую замену.

Какими бы ни были опасения Гинденбурга относительно коллег Брюнинга, его доверие к канцлеру не пострадало. Он был согласен, чтобы Брюнинг ушел в отставку, если этого потребует рейхстаг, но он не хотел расставаться с ним навсегда. Если канцлер покинет пост, Гинденбург намеревался обратиться к Гугенбергу и социалисту Брейтшейду с предложением сформировать правительство большинства. Он считал, что ни один из них на это не пойдет: Гугенберг откажется возглавить правительство, не полностью независимое от рейхстага, а Брейтшейд не сможет обеспечить большинство. В этом случае Гинденбург снова обратится к Брюнингу, и, поскольку Брюнинг предположительно тоже не сможет обеспечить большинство, он не будет настаивать, чтобы его новый кабинет опирался на гарантированную поддержку парламентского большинства, но позволит ему набрать большинство с течением времени. Брюнинг не горел желанием принять новое назначение, если ему придется уйти в отставку, но в конце концов подчинился просьбе президента. Правда, канцлер понимал, что подобное повторное назначение после того, как рейхстагу удастся добиться своего, сильно ослабит его положение и дома, и за рубежом. Поэтому он удвоил усилия, стараясь не допустить собрания рейхстага, и в конце концов совет старейшин рейхстага проголосовал против его созыва.

Дипломатические старания Брюнинга были вознаграждены раньше, чем он надеялся. Спустя четыре дня после отклонения требования о созыве рейхстага, 20 июня, американский посол Фредерик М. Сакетт сообщил новость о том, что президент Гувер предложил, чтобы президент Гинденбург официально обратился к нему за помощью. В ответ на эту просьбу Гувер передаст свои предложения другим странам – кредиторам. Консультироваться с кабинетом времени не было. Поэтому Брюнинг тотчас связался с Нойдеком и настоятельно попросил, чтобы президент принял предложение Гувера. Гинденбургу не хотелось просить о помощи, но, поразмыслив, он в конце концов согласился. К тому же его заверили, что текст его обращения не будет опубликован. Был составлен проект, маршал его отредактировал, и одобренная версия была передана той же ночью телеграфом в Вашингтон. Правда, она прибыла уже после того, как Гувер отослал свои предложения. Просьба Гинденбурга была краткой: «Страдания немецкого народа… заставляют меня пойти на необычный шаг, господин президент, и обратиться к вам лично. Немецкий народ уже много лет переживает тяжелейшие трудности, а последней зимой люди достигли предела выносливости. Экономического подъема, который ожидался этой весной, не произошло. Поэтому я предпринял шаги, на базе данных мне немецкой конституцией чрезвычайных полномочий, чтобы обеспечить выполнение наиболее важных задач, которые стоят перед правительством, и чтобы обеспечить необходимые средства существования для безработных. Принятые мною меры радикально воздействуют на экономику и социальные условия и требуют величайших жертв со стороны всех слоев населения». Гинденбург подчеркнул, что не было других способов выправить ситуацию без определенной помощи из – за границы… В завершение он предложил Гуверу принять меры к «немедленному изменению ситуации, угрожающей как Германии, так и спокойствию остального мира».

Учитывая сопротивление, неизменно связанное с подписанием чрезвычайных декретов, бесцеремонная претензия Гинденбурга на эксклюзивное авторство явилась сюрпризом, таким же как и тот факт, что он забыл отметить заслуги Брюнинга. Очевидно, он до сих пор считал, как и в свою бытность главнокомандующим, что, принимая итоговую ответственность за акцию, он мог также претендовать на заслуги за ее успех, даже если он не принимал участия в ее планировании. Так, он объявил о своем авторстве чрезвычайных декретов в ситуации, когда они могли быть сочтены похвальными усилиями по оказанию помощи своему народу. А конфиденциальный характер письма казался ему достаточной гарантией того, что его специфическое содержание не станет известно дома, где отношение к декретам была куда менее благоприятным. (Письмо стало достоянием широкой общественности спустя шесть месяцев во время дебатов в конгрессе Соединенных Штатов.)

Прошло более двух недель, прежде чем предложения Гувера были приняты всеми заинтересованными странами. В то время как большинство из них приветствовали инициативу, Франция выступила категорически против, и последовали длительные переговоры, имевшие целью убедить ее во временном характере моратория. Французы опасались, что Германия использует сэкономленные таким образом средства для военных, а не для экономических целей. Чтобы разуверить их на этот счет, Лондон и Вашингтон предложили, чтобы Германия отложила постройку нового тяжелого крейсера. Хотя предложение было вполне разумным, у Брюнинга были связаны руки. Он не сомневался, что любая подобная уступка будет отклонена Гинденбургом и Гренером и спровоцирует возобновление ожесточенной критики со стороны правых партий и некоторых его собственных сторонников. Канцлер предупредил, что любое уменьшение бюджета военно – морского флота приведет к отставке Гинденбурга. Предложение западных держав официально отказаться от идеи таможенного союза было встречено таким же взрывом негодования, хотя проект и так был безнадежно мертв. Оказавшись между президентом, с одной стороны, и «национальной оппозицией» – с другой, Брюнинг не имел пространства для дипломатических маневров.

6 июля Франция согласилась на мораторий. Этому предшествовал ряд договоренностей, направленных на «сохранение лица», которые, как был уверен Брюнинг, не будут отвергнуты ни Гинденбургом, ни Гренером, ни нацией. Но ценное время ушло, и финансовое положение Германии, слегка улучшившееся после первоначального объявления Гувера, снова начало резко ухудшаться. Меньше чем через неделю закрылись крупнейшие банки страны – Дармштадтский и Национальный, а 13 июля правительство было вынуждено объявить для банков нерабочий день. Брюнинг и Куртиус устремились в Лондон и Париж с просьбой о помощи. Но ни Британия, ни Соединенные Штаты не могли оказать помощь немедленно, а Франция, которая имела такую возможность, настаивала на политическом quid pro quo (услуга за услугу) – не пересматривать Версальский договор в течение как минимум десяти лет. Это условие канцлер не мог, да и не хотел принять.

И все же Брюнинг вернулся не с совершенно пустыми руками. Учитывая, что финансовый крах Германии неминуемо отразился бы и на экономике стран – кредиторов, они обещали потребовать от своих частных кредиторов не отзывать краткосрочные кредиты. Таким образом, разрушительное давление на ситуацию с иностранной валютой в Германии немного ослабело. Частные кредиторы согласились на этот план, и между ними и Германией были заключены так называемые соглашения о невмешательстве, чтобы установить новые платежные процедуры.

Тем летом Гинденбург уехал в Нойдек рано, чтобы обрести мир и покой после неприятностей и тревог, которыми была так богата зима. Вскоре после его отъезда нацисты и представители Немецкой национальной партии подвергли старого маршала новой серии оскорблений. Нацисты в ряде публичных заявлений протестовали против «(невероятных» и «неописуемых» нарушений конституции, якобы допускаемых судами и полицией в отношении нацистской партии. Они предупредили Гинденбурга, что возлагают на него ответственность за «неизбежные последствия» этих преступлений, и «<напомнили» ему «от имени миллионов преследуемых и терроризируемых немцев о необходимости исполнить свой долг и защитить их права от оскорблений парламентской коалиции большинства или уйти в отставку, если он не может или не хочет это сделать, предоставив защиту своих некогда преданных сторонников новому всенародно избранному президенту». В аналогичном тоне немецкие националисты повторили свои уже ставшие привычными обвинения в том, что президент позволяет использовать свое имя и свой авторитет против людей, его избравших. Непосредственно перед отъездом Гинденбурга в Нойдек печатный орган нацистов «Ангриф» опубликовал статью под названием «<Маршал – президент», в первом же абзаце которой было в полной мере выражено злое презрение, с которым нацистские лидеры относились к старому маршалу:

«<Президентство человека, о котором мы хотим здесь поговорить, было смертельной трагикомедией; оно определялось отсутствием характера и неспособностью, тщательно спрятанной за показным достоинством, видеть вещи такими, какие они есть в действительности.

Не хочется обращать внимание на человека только потому, что он случайно оказался президентом республики, человека, чья воистину гротескная незначительность заставляет нас недоумевать: как этот бездельник мог стать в империи высшим военным командиром, а в республике – президентом?»

Размышления в таком же духе продолжались в двух колонках, и в самом конце статьи было мимолетно сказано, что человек, о котором идет речь, это маршал Морис де Макмагон, один из командиров армии Наполеона III во время Франко – прусской войны 1870–1871 годов и последний президент Третьей республики. Статья появилась 31 мая – в годовщину Ютландского сражения, когда можно было рассчитывать на особенно многочисленную читательскую аудиторию. Как обычно, в этот день устраивались демонстрации и собрания. К тому же «Стальной шлем» проводил свой ежегодный День фронтовых солдат. Мероприятие посетили 150 000 человек, в том числе и такие почетные гости, как бывший кронпринц и фельдмаршал фон Макензен.

Даже Нойдек перестал быть надежным убежищем для президента. Конечно, в полях и лесах Восточной Пруссии отсутствовала атмосфера непрекращающегося кризиса, но политическое напряжение достигло и этого отдаленного сельского уголка. Друзья и соседи, как всегда, не упускали случая доложить маршалу о тяготах аграрного кризиса и отчаянии сельского населения. Они в один голос предостерегали Гинденбурга об иезуитской тактике Брюнинга, к которому они испытывали нескрываемое отвращение и как к католику, и как к политическому деятелю. Президент выслушивал бесконечные жалобы на «флирт» Брюнинга с социалистами и требования сформировать кабинет, который поддержали бы правые. Да и письма шли сплошным потоком. В них пророчествовалось, что, если маршал будет придерживаться прежнего курса, он лишится остатков своего авторитета у правых.

И словно в подтверждение этих мрачных предостережений, маршалу пришлось пережить немало неприятных минут, можно сказать не отходя от дома. Во время поездок по сельской местности вокруг поместья он неоднократно сталкивался с организованными группами нацистов, которые приветствовали его насмешливыми криками и враждебными выходками. Даже визит на поле сражения в Танненберг не обошелся без подобных унижений. Для того, кто превыше всего ставил свой авторитет в глазах у нации, это был весьма болезненный шок. Гинденбург никак не мог смириться с фактом, что такое случилось именно с ним, «фельдмаршалом и освободителем Восточной Пруссии». В то же время правые газеты – а Гинденбург читал только их – продолжали критиковать политику Брюнинга и злорадствовали по поводу углубления экономического кризиса.

Прибыв в Нойдек, Брюнинг пообещал в первый же удобный момент провести реорганизацию кабинета, но выступил против немедленных перемен, пока он ведет весьма сложные переговоры с кредиторами Германии. Президент внял совету канцлера. Но тут подоспел банковский кризис и вслед за ним новая волна чрезвычайных декретов. Гинденбург не мог понять их важность, и ему пришлось положиться на советы Брюнинга и Мейснера. Оба согласились с тем, что предлагаемые меры необходимы, так же как и Шлейхер, принимавший участие в их подготовке и поставивший свою подпись на декретах. Понятно, что маршала беспокоила необходимость принять на себя ответственность за то, что было выше его понимания, и многие его посетители и корреспонденты не уставали поддерживать его в этих сомнениях.

В конце июля Гинденбург на несколько недель покинул Нойдек, чтобы отправиться на охоту в Баварию. На ближайшей железнодорожной станции, в Розенберге, как всегда, собралась толпа людей, пришедших проводить своего старого кумира, но только в этот раз почтительное молчание, обычно сопутствующее проводам, было прервано гневными выкриками: «Германия, проснись!» – боевым кличем нацистов. В какой – то момент маршал утратил свою обычную сдержанность и крикнул в ответ с большим чувством, хотя и не вполне к месту: «Сегодня [Германией] правят люди, а не хулиганы!» В мрачном настроении он сел в поезд на Берлин – по пути в Баварию.

В столице он задержался для проведения серии неотложных бесед. Среди первых посетителей президента были Шиле и Брандес, один из лидеров аграриев Восточной Пруссии, который снова привлек внимание маршала к состоянию сельского хозяйства Восточной Германии. В этот самый день Имперский земельный союз обязал своих членов, в порядке помощи самим себе, отказываться продавать больше установленного минимального количества хлебных злаков. Это должно было поднять цены. Президент, как всегда, пообещал любую помощь, которую сможет оказать, но, должно быть, задумался, насколько эта помощь заслуженна, и, несомненно, не скрыл от Брандеса, что он думает о нацистах Восточной Пруссии.

Он снова поднял этот вопрос через три дня, когда к нему прибыл Гугенберг. Тот не приукрасил действительность, когда вежливо ответил, что нацисты и его осыпают критическими замечаниями и он не в состоянии предотвратить подобные акции. Не обращая внимания на особую чувствительность маршала в подобных вопросах, он постарался развеять его тревогу, предложив не принимать подобные случаи всерьез. Гугенберг не стал обещать, что в его газетах появятся протесты против подобных акций, которые, как тщетно пытался объяснить Гинденбург, были особенно неприятны, учитывая личность маршала и его возраст. Очевидно, Гугенберг считал неразумным делать нацистам публичный выговор. В то же время он казался убежденным, что оказывает на нацистов благотворное влияние. Он гордо заявил, что заставил их принять более «национальную» позицию и удержал их от «сползания» к социалистическим или коммунистическим заблуждениям. Однако Гинденбурга это не удовлетворило. Сотрудничая с нацистами и уйдя с ними из рейхстага, жаловался он, Гугенберг вынудил Брюнинга пойти на сближение с левыми, потому что канцлер должен был обеспечить большинство. Президент попросил Гугенберга оказать поддержку Брюнингу, «потому что Брюнинг руководствуется благороднейшими мотивами, действует мудро и энергично и является одним из лучших людей, которых он встречал в своей долгой жизни».

В целом встреча закончилась неудачей. Гинденбург не принимал Гугенберга в течение полутора предшествовавших лет после того, как лидер Немецкой национальной партии отказался его поддержать, и их предыдущая встреча тогда завершилась напряженно и недружелюбно. Теперь он согласился принять Гугенберга в надежде убедить того, учитывая углубившийся кризис, порвать с нацистами и наладить отношения с Брюнингом. С помощью Гугенберга канцлер смог бы реорганизовать кабинет и придать ему правый уклон, на что маршал так давно надеялся, а его друзья и бывшие соратники по оружию требовали. Но Гугенберг оказался таким же негибким, как и раньше. Если бы он и стал работать с Брюнингом, настаивал он, последнему пришлось бы положить конец всякому сотрудничеству с социал – демократами, да и прусская ситуация сразу бы разрешилась. Кроме этих голословных заявлений, Гугенберг не взял на себя никаких обязательств, правда выразив готовность побеседовать с канцлером. Столь ожидаемая встреча состоялась лишь в конце августа – Гугенберг предпочитал тянуть время. Сближения не произошло. Собственно говоря, его и не могло быть, потому что к тому времени Гугенберг уже принял решение пойти на более тесное и систематическое сотрудничество с Гитлером.

Разговор с Гугенбергом был неприятным, но очень скоро президенту пришлось пройти через еще более тяжелое испытание. Среди последних подписанных им декретов был один, дающий право правительствам рейха и государств обязать прессу публиковать официальные заявления и обращения. Эта мера должна была помочь правительствам донести свои идеи до тех, кто читал только оппозиционные газеты, в которых правительственная политика игнорировалась или искажалась.

Опираясь на вновь обретенные полномочия, прусское правительство предложило всем газетам, относящимся к его юрисдикции, опубликовать 6 августа «(Обращение к прусским избирателям». Оно было направлено против инициированного «Стальным шлемом» референдума (впоследствии потерпевшего поражение), призывавшего к роспуску прусского ландтага, в котором социалистические партии до сих пор имели большинство. В обращении референдум назывался бессмысленным и опасным маневром правых и левых экстремистов, направленным на уничтожение одного из последних оплотов демократии, создание смятения и хаоса. «Пусть те, кому нужна советская Пруссия или фашистская Пруссия, проголосуют за, – говорилось в обращении. – Те же, кому по душе демократическое развитие немецкой республики и Прусского государства, те, кто хочет помочь прусскому правительству в его непрекращающихся усилиях увести нас прочь от пугающей нищеты, экономического кризиса и безработицы к возрождению и стабильности, те, кто хочет проявить здравый смысл, трезвость суждений и глубокую, страстную любовь к народу и отечеству в эти тяжелые времена, пусть они руководствуются лозунгом: Не ходите на избирательные участки! Не принимайте участие в референдуме!»

Обращение вызвало взрыв негодования в консервативных кругах, немедленно появились протесты и обращения правых. На Гинденбурга, отдыхавшего в Баварии, обрушилась лавина писем и телеграмм. В них содержались обычные предупреждения о том, что если он не предотвратит злоупотребление правительственной властью ради чисто партийных целей, то лишится остатков уважения, которое еще сохранилось по отношению к нему у «(национальной» Германии. Перед лицом этих угроз Мейснер сообщил кабинету, что первым импульсом президента было немедленно отменить декрет. Но Брюнинг всячески стремился избежать такого резкого неодобрения действий прусского правительства, и Гинденбург пошел ему навстречу. Тем не менее он потребовал, чтобы было немедленно составлено дополнение, запрещавшее неправильное использование декрета. Он также настоял на публикации официального заявления, выражавшего его сильнейшее порицание действий прусского правительства с указанием того, что он предложил правительству рейха внести соответствующие изменения в декрет о прессе. Заявление завершалось сообщением, что «(правительство рейха немедленно представит свои предложения по изменению декрета президенту».

Дополнения к декрету о прессе были опубликованы через три дня. Среди прочих изменений они предусматривали обязательное опубликование подобных заявлений, не входящих в правовую сферу правительства рейха, только после одобрения их рейхсминистром внутренних дел. И хотя новый декрет напрямую касался правомочий правительств государств, с ними не было проведено даже формальных консультаций. Гинденбург настоял на немедленной публикации дополнений.

Реакция Брюнинга на действия прусского правительства была почти такой же резкой, как и Гинденбурга. Для канцлера обращение стало серьезной помехой и на дипломатическом фронте, и на внутреннем. Открытая недоброжелательность к нацизму («(фашистская Пруссия») проявилась в тот самый момент, когда канцлер находился в Риме и пытался заручиться поддержкой Муссолини в вопросе урегулирования репараций. Но больше всего инициатива прусского правительства подвергла опасности его непрекращающиеся, отнимающие массу времени и энергии усилия сохранить поддержку президента. Брюнинг знал, что может добиться успеха у президента, только если сможет предложить ему малую толику личного мира. Он знал не менее хорошо, как ненавистно Гинденбургу пребывание в центре противоречий и какому сильному давлению он подвергается со стороны своих друзей и знакомых. Поэтому он старался, как мог, держать президента подальше от политической линии огня, как это делал и Гренер в 1919 году. По настоянию канцлера декреты, выходившие за подписью Гинденбурга, многократно переписывались, чтобы имя президента не связывалось слишком тесно с проводимыми непопулярными мерами, а некоторые, опять же, чтобы избавить президента от неприятностей, были положены на полку.

Но, несмотря на все усилия канцлера прикрыть старого маршала, Гинденбург был все же выведен на политическую арену, причем по второстепенному поводу. Когда президент сделал остановку в Берлине, он дал ясно понять канцлеру, что не одобряет жесткость прусских властей в общении с прессой и политическими выступлениями правых, одновременно, как он утверждал, проявляя необычайную снисходительность к левым. После публикации прусского воззвания против референдума канцлер заверил кабинет, что позаботится о том, чтобы желания президента были немедленно выполнены, и добавил, специально для Мейснера, который мог доложить все напрямую Гинденбургу, что не потерпит повторения чего – либо подобного.

Брюнинг не ограничился таким ручательством, потому что возникли новые опасные обстоятельства, угрожавшие его отношениям с президентом. До него дошло, что баварские друзья Гинденбурга неустанно повторяли ему, что негативное отношение канцлера к нацистам неразумно. Президент внял друзьям, и, когда Брюнинг заявил, что не существует базы для сотрудничества с Гугенбергом и Гитлером, почувствовал несогласие Гинденбурга с его точкой зрения. Он понял, что для обеспечения благосклонности президента на будущее ему придется предпринять дополнительные шаги.

Но Брюнинг не предпринял самого очевидного – личного визита к президенту, чтобы устранить взаимное непонимание. Не желая беспокоить Гинденбурга, отдыхавшего в Баварии, Брюнинг решил прибегнуть к помощи Шлейхера. К его изрядному облегчению, генерал написал ему несколько теплых строк, причем в самый разгар прусского кризиса. С такой поддержкой Брюнинг мог быть уверенным, что если он и потерял доверие президента, то сумеет вновь его обрести. В это время Шлейхера в Берлине не было. На сорок девятом году жизни он неожиданно женился и теперь проводил медовый месяц в Южной Германии. Брюнинг встретился с генералом только в конце августа.

Когда ему предстояло выступить на митинге партии «Центра» в Штутгарте, Шлейхер заверил канцлера в своем полном согласии с его планами и политикой. Он, так же как и Брюнинг, был против включения нацистов и представителей Немецкой национальной партии в правительство. Генерал даже пообещал использовать свое влияние на президента, чтобы облегчить положение канцлера. Оскару фон Гинденбургу было передано, что Шлейхер полностью согласен с канцлером, и генералу фон дем Буше – Иппенбургу, которому предстояло встретиться с Гинденбургом в Баварии, также было сказано сообщить об этом президенту. Буше позднее сказал Брюнингу, что после общения с президентом у него сложилось впечатление, что тот принял сообщение от Шлейхера с явным удовлетворением. Генерал не ошибся. В это же время Гинденбург сказал депутату от немецких националистов, что Брюнинг чист и имеет благородные побуждения.

Но Брюнингу не долго пришлось пребывать в спокойствии. Попытки настроить Гинденбурга против канцлера не прекращались, а после возвращения президента в сентябре в Берлин стали еще интенсивнее. Это были нелегкие недели для маршала. Ему уже было восемьдесят четыре года – в таком возрасте уже само физическое существование требует усилий, и проблемы, связанные с преклонным возрастом, отнимали у маршала много времени и сил. Он не чувствовал себя комфортно в шатком, чреватом потрясениями настоящем и больше чем когда – либо тосковал о стабильности давно минувших дней его молодости. Официальные визитеры видели, что он стремится как можно скорее урегулировать проблемы, с которыми они приходили, после чего беседа неизменно сворачивала на счастливые дни австро – прусской войны 1866 года и битвы при Кенигграце, в которой будущий маршал принял боевое крещение. Гинденбург перечислял имена унтер – офицеров и солдат, служивших под его командованием, названия деревень, в которых стоял его полк. Он помнил мельчайшие детали о войне 1866 года и кампании против Франции 1870–1871 годов, а вот память о Танненберге потускнела, стала покрываться дымкой забвения. Создавалось впечатление, что Танненберг не принадлежит к тому привычному, дружелюбному миру, в котором маршал спасался от тягот настоящего. Возможно, он ассоциировался у него с другим неприятным воспоминанием – проигранной войной, Людендорфом и отречением императора.

Английский историк Джон Уиллер – Беннет имел возможность наблюдать за Гинденбургом на военной церемонии, проходившей той осенью, и дал проницательное описание старого маршала, его перемещений между миром реальным и миром его мечты: «Подъехала большая закрытая машина, ординарец распахнул дверцу, и из нее выпрыгнули два красивых юных офицера. Последовала пауза, и медленно, очень медленно из машины выбралась, двигаясь задом, огромная фигура с непокрытой головой. Снова пауза, хотя на этот раз короткая, в процессе которой один из молодых офицеров извлек из машины островерхую каску, которую носили пехотинцы в старой германской армии. Каска была почтительно возложена на массивную голову с волосами ежиком. Потом фигура медленно повернулась, и у зрителей моментально возникло впечатление, что перед ними гигантская заводная кукла, ожидающая, когда будет освобождена пружина, заставляющая ее двигаться. Он заметил застывший в неподвижности строй солдат. И сразу взгляд приобрел осмысленность – пружина освободилась, – и одна рука ухватилась за пуговицу, другая опустилась на эфес меча. Выпрямившись, Гинденбург направился в сторону почетного караула».

Даже став главой государства, Гинденбург всегда уделял самое пристальное внимание правилам и условности монархического этикета. На ежегодном обеде в «<Геррен – клубе», или «Клубе Господ», в том году одним из гостей был эрцгерцог Мекленбургский. В качестве дани уважения герцогу Гинденбург надел на парадный мундир мекленбургский крест, а когда вошел в обеденный зал, все время держался слева и немного позади принца.

Но ему никогда не удавалось надолго удалиться в упорядоченный мир установившихся иерархий и военных достижений, существовавший в его грезах. Требования убрать Брюнинга стали еще более настойчивыми, так же как и требования правых о представительстве в правительстве. Кроме того, со всех сторон поступали выражения возмущения, касающиеся «неконституционности» многих декретов Брюнинга. «Мы, представляющие большинство немецкого народа, – гремел Гугенберг на съезде Немецкой национальной партии, – мы укажем на конституцию и парламент и заставим президента выполнить клятву, которую он принес». Хотя эти советчики никогда ранее не проявляли особого почтения к Веймарской конституции, их замечания тревожили президента, на что они и были рассчитаны. Вдобавок постоянно приходили тревожные сообщения об усилении аграрного кризиса, о росте безработицы после небольшого летнего улучшения на рынке труда, просьбы о помощи банкиров и промышленников. Старый маршал очень устал. Посетители видели, как он измучен и угнетен. Ко всему прочему, он подхватил ангину и, пребывая в депрессии, никак не мог избавиться от болезни. И все же он пытался выполнять свои обязанности.

Едва президент оправился от болезни, как Брюнинг попросил его принять важное решение. Это никогда не было для него легким делом, а теперь, учитывая физическое и моральное состояние старика, сделать это оказалось тяжким вдвойне. Чувствуя нерешительность Гинденбурга, канцлер настоял, чтобы тот четко определил свою позицию по отношению к нему. Нацисты и националисты как раз в это время готовились к массовой демонстрации, направленной непосредственно против него. В середине октября они намеревались собраться в Бад – Харцбурге – курортном городке, расположенном в горах Харц, – для демонстрации своей силы. Отдельные мелкие партии, пока поддерживавшие канцлера, начинали колебаться. Существовала надежда, что мощь «(национальной оппозиции» произведет на них такое сильное впечатление, что они включатся в кампанию, имевшую целью сбросить Брюнинга. Канцлер чувствовал, что сможет пережить это наступление, только если Гинденбург открыто продемонстрирует свое доверие к нему.

Спустя шестнадцать лет Брюнинг вспоминал, что отправился к президенту, чтобы обсудить с ним возможность изменения политической линии. По мнению канцлера, у Гинденбурга было два пути: он мог насильственно подавить нацистскую партию, являющую собой угрозу конституционному порядку, – эту задачу Брюнинг, несомненно, был бы рад выполнить при поддержке президента; или сформировать новое правительство, в которое вошли бы нацисты. Если он выберет второй путь, предупредил канцлер, то, чтобы сдержать нацистов, президент не должен допускать новых выборов до истечения полномочий теперешнего рейхстага в 1934 году. Брюнинг сомневался, что такое правительство сможет достичь успеха в предстоящих переговорах по репарациям и разоружению, и опасался, что его неудача во внутренних и внешних проблемах страны подтолкнет многих лишившихся иллюзий нацистов в ряды коммунистов. В заключение Брюнинг дал понять, что не станет участвовать в правительстве, куда войдут нацисты.

Гинденбург нашел оба варианта неприемлемыми. Его отталкивал радикализм и грубость нацистов, и ему претила мысль о включении их в правительство. Но должным образом настроенный своими баварскими друзьями, он также не желал подавлять «(национальное» движение силой. Всегда избегавший «(хирургического» вмешательства, Гинденбург не мог принять решение. Брюнинг заметил, что маршал не в состоянии сконцентрироваться, и подумал, что у того провал в памяти. Возможно, Гинденбургу просто было сложно, учитывая слабость после болезни, следить за замысловатыми объяснениями канцлера. «Для Гинденбурга, – писал один из наблюдателей, – визиты Брюнинга всегда были связаны с большим напряжением, потому что последний ожидал слишком многого [от президента], когда делал свой доклад», и это было особенно заметно, когда маршал был не вполне здоров. Обсуждение закончилось ничем, пришлось вмешаться Шлейхеру и Гренеру, и только тогда президент снова заверил канцлера в своем доверии[29].

Брюнингу пришлось заплатить довольно высокую цену за поддержку Гинденбурга. Президент не желал больше откладывать реорганизацию кабинета. По его настоянию из правительства должны были уйти три человека: Куртиус, считавшийся слишком «мягким» для министра иностранных дел, Вирт, которого Гинденбург недолюбливал лично и который, являясь представителем левого крыла партии «Центра», был нежелательным для правых, и Герард, единственная вина которого заключалась в том, что он тоже был членом партии «Центра». И хотя он был одним из самых ее консервативных лидеров, его присутствие в кабинете давало партии «Центра», по мнению Гинденбурга, чрезмерно сильное представительство.

В новом правительстве Брюнинг взял на себя обязанности министра иностранных дел. Гинденбург предпочел бы назначение на этот пост барона фон Нейрата, немецкого посла в Лондоне, общительного шваба, консервативно – националистические взгляды которого делали его более приемлемой кандидатурой для правых. Но Брюнинг, вся политика которого основывалась на достижении быстрого дипломатического успеха, хотел сам провести переговоры о репарациях и разоружении. Место Герарда занял Тревиранус, оказавшийся неэффективным администратором программы помощи сельскому хозяйству. Этот пост спустя несколько недель был доверен землевладельцу из Восточной Германии, общепризнанному эксперту в области сельского хозяйства Гансу Шланге – Шенингену, бывшему лидеру Немецкой национальной партии, который порвал с Гугенбергом летом 1930 года.

Оставался нерешенным вопрос, кто станет преемником Вирта и возьмет на себя стратегическое министерство внутренних дел. Было названо имя Отто Геслера, бывшего министра рейхсвера. Его управление министерством рейхсвера заслужило одобрение правых – в основном потому, что он оказался очень снисходительным «бригадиром» для генералов. Он не имел никаких партийных связей, и было известно, что Гинденбург относится к нему благожелательно. (Чувства Гинденбурга имели большой вес, и его личное отношение к кандидатам было важным аргументом.) Кроме того, Геслер принимал активное участие в реформировании федеральной структуры страны и потому казался подходящей кандидатурой на пост министра иностранных дел.

Предложение занять этот пост Геслер принял с готовностью. У него уже имелся готовый план, как справиться с кризисом: правительству следовало взять на себя диктаторскую власть. Вооружившись ею, кабинет сможет провести всеобъемлющую реорганизацию страны и принять стремительные меры против катастрофической безработицы. Планы Геслера поддержала и партия Брюнинга. Монсиньор Каас уже давно весьма благосклонно относился к установлению открытой диктатуры при лидерстве Брюнинга. У Геслера также сложилось впечатление, что, по крайней мере, отдельные лидеры социалистов одобряют этот план. Канцлер, однако, был куда менее оптимистичен: план Геслера был очень похож на одну из альтернативных политических линий, которую он обсуждал с Гинденбургом всего лишь несколько недель назад. Брюнинг знал, что Гинденбург ни за что не пойдет на временную приостановку действия конституции, предлагаемую Геслером.

Однако Геслер все же настоял на представлении его плана президенту. Он напомнил маршалу о критическом моменте в прусской истории, имевшем место семьдесят лет назад, когда король и парламент сошлись в ожесточенной схватке относительно расширения прусской армии. Тогда Вильгельм I внял совету Бисмарка продолжать реформу армии. Геслер умело подобрал аргументы, способные преодолеть сомнения маршала: псевдодемократический характер правительства Брюнинга и утверждение Эберта, что, если ему придется выбирать между Германией и конституцией, он выберет Германию. Никто не позволит править безумному монарху только потому, что нет конституционного обеспечения регентства. По этому же принципу нельзя позволять бессильному рейхстагу осуществлять законодательную власть только потому, что конституцией не предусмотрен такой непредвиденный случай. На Гинденбурга слова Геслера произвели впечатление. «То, что вы говорите, – сказал он, – звучит разумно. Я подумаю». Но если он первоначально и был готов всерьез рассмотреть вариант Геслера, Шлейхер его быстро убедил, что он влечет за собой серьезный риск погружения страны и рейхсвера в бездну гражданской войны. И кандидатура Геслера была отброшена.

Тогда Брюнинг предложил пост Эрнсту Шольцу. Его любил Гинденбург, и взгляды Шольца могли иметь влияние на президента. Более того, при посредстве Шольца Брюнинг надеялся получить поддержку немецкой народной партии. Партия Штреземана продолжала держаться близко к «национальной оппозиции», и некоторые ее лидеры, в числе которых был Зект, ставший депутатом рейхстага, должны были посетить предстоящую встречу в Бад – Харцбурге. Через Шольца и народную партию Брюнинг также смог бы восстановить близкие контакты с бизнесом и промышленностью. Такое развитие событий Гинденбургу также понравилось бы, поскольку сбалансировало бы в его глазах поддержку социал – демократов, от которой зависел Брюнинг. Отношения канцлера с промышленными группами оставались чрезвычайно напряженными.

Ему пока удалось убедить только одного промышленника – Германа Вармбольда, директора «И.Г. Фарбен», войти в кабинет в качестве министра экономики. Другие промышленники, которым он предлагал портфели – Альберт Фёглер, председатель правления объединения сталелитейных заводов, Пауль Сильверберг, президент ведущего рейнского концерна по добыче лигнита, и Герман Шмиц – еще один директор «<Фарбен», – все они отклонили предложение. Они не хотели входить в кабинет, расположившийся «(посреди дороги». А Шольц еще добавил, что настало время «ответственного сотрудничества с мощными силами, которые собрались в правых партиях».

В конце концов Гренер временно взял на себя министерство внутренних дел. Этот план родился несколькими месяцами ранее в богатом на выдумки уме Шлейхера и, по словам Гренера, некоторое время был «любимым проектом» Гинденбурга, который принял его с готовностью. С помощью этого стратегического министерства Шлейхер надеялся получить частичный контроль над военизированными организациями. Обеспокоенный насилием со стороны нацистских штурмовых отрядов, он хотел обеспечить надзор за ними со стороны правительства. Специальное агентство, созданное под эгидой министерства внутренних дел рейха, должно было направить их энергию в менее опасное для стабильности государства русло. Имел ли Шлейхер еще более далеко идущие планы, чем упомянутые выше, и хотел ли сделать министерство внутренних дел убежищем для Гренера, а самому занять пост министра рейхсвера, неизвестно.

Новый кабинет Брюнинга несколько отличался от своего предшественника. Из него ушли два «либерала» – Вирт и Куртиус, тем самым снизив представительство партии «Центра». Новые члены кабинета – министр экономики Вармбольд и министр юстиции Джоэль – были людьми консервативных взглядов, хотя и без партийной принадлежности. Но общий вид кабинета вряд ли изменился. Брюнинг не смог существенно сдвинуть кабинет вправо. Главными умами нового кабинета остались те же люди, что и в прежнем, – сам канцлер, министр финансов Дитрих и министр труда Штегервальд.

Таким образом, реорганизация не достигла двух главных целей Гинденбурга: она не удовлетворила его критиков из правых партий и не предотвратила отступничество народной партии и промышленных групп, интересы которых эта партия выражала. В итоге новый кабинет стал еще более зависимым от доверия Гинденбурга, чем предыдущий, а президент с самого начала не был удовлетворен его составом. Это стало ясно сразу. Гинденбург был очень недоволен неудачей Брюнинга в установлении близких связей с бизнесом и сельским хозяйством, то есть именно теми группами, которые постоянно донимали его бесконечными жалобами. Поэтому он предложил создать экономический совет, призванный помогать правительству в решении экономических проблем страны. Этот совет должен был служить «своего рода придатком, направленным вправо», чтобы добиться более близкого контакта с аграрными и промышленными группами, который не удалось установить изменением в составе кабинета.

План был предложен Гинденбургу бывшим канцлером Куно, директором «<Гамбург – Америка лайн». Куно предложил президенту реорганизовать правительство, введя в кабинет ряд видных промышленников и государственных деятелей правого крыла. Это новое правительство, канцлером которого останется Брюнинг, должно было позволить односторонний пересмотр трудовых договоров, чтобы устранить их «(большевистскую уравниловку»; уменьшить масштаб программ социального страхования; понизить процентные ставки и реорганизовать программу помощи восточным регионам, а кроме того, обеспечить снижение зарплат, налогов и социальных пожертвований, что позволит Германии восстановить свою конкурентоспособность на мировом рынке. Что касается совета, ему предстояло стать, по словам одного из ораторов, представлявших промышленность, «своего рода тронным советом под покровительством президента, а не правительства. Он не должен был подчиняться правительству, скорее наоборот – стоял над ним, как… постоянный институт».

Брюнинг согласился с требованием президента пойти на сближение с представителями бизнеса и сельского хозяйства посредством создания такого совета, но он сумел отговорить президента от создания органа, который по составу и программе будет защищать интересы работодателей в одностороннем порядке, как это предлагал Куно. В итоговый состав совета также вошли представители малого бизнеса и профсоюзов. Сам Гинденбург, как всегда, проявил личную заинтересованность только в назначении аграрных представителей и предложил две кандидатуры крупных землевладельцев. В конце концов Брюнингу удалось включить в его состав и представителей мелких фермеров.

К большому разочарованию президента, совет не сумел наладить связи между правительством, бизнесом и сельским хозяйством. Он собрался на три недели в ноябре, дал несколько рекомендаций и распался. Аграрии вышли из него еще раньше.

Брюнинг находился под угрозой и с другой стороны. С первых дней своего канцлерства он зависел от поддержки и доброй воли Шлейхера. Как личный помощник Гинденбурга, Шлейхер занимал уникальное положение, которое Брюнинг не мог игнорировать. Сотрудничество этих двух государственных деятелей вначале проходило без особых проблем, хотя канцлеру никогда не позволялось забыть о присутствии генерала. Один из соратников Шлейхера – бывший капитан Эрвин Планк – занимал ключевой пост в канцелярии и информировал Шлейхера обо всех планах Брюнинга. Через Планка Шлейхер пытался тонко руководить планами Брюнинга. Понятно, что эти попытки проследить почти невозможно, но на основании существующих немногочисленных записей можно сделать вывод, что до весны 1931 года Шлейхер и Брюнинг были согласны по основным вопросам. По щепетильному аграрному вопросу мнение Шлейхера полностью совпадало с мнением канцлера, кроме того, Шлейхер понимал и принимал сотрудничество Брюнинга с социал – демократами и с прусским правительством Брауна и Северинга. Он, так же как и его доверенные лица, постоянно заверяли офицерский корпус в том, что канцлер – «превосходный человек», который, «в дополнение к своим другим положительным качествам, проявляет неустанную заботу об армии».

Тем не менее по мере углубления экономического кризиса и увеличения числа противников Брюнинга отношение Шлейхера стало меняться. Как и Гинденбург, он был вынужден выслушивать постоянные жалобы консервативных политических деятелей и недовольных землевладельцев, которые знали, сколь весом его совет для президента. Политики протестовали против сотрудничества Брюнинга с социалистами в Пруссии и требовали его замены лидером из Немецкой национальной партии, а аграрии рисовали мрачные картины ситуации в сельском хозяйстве. Да и настроения офицерского корпуса надежд не внушали. Генералу постоянно поступали доклады о растущих симпатиях к нацистам, так же как и беспокойные сообщения другой части офицеров, не разделявших этих симпатий, но тем не менее подвергавших сомнению правильность сотрудничества Брюнинга с социалистами – пацифистами.

Постепенно становилось очевидным, что Брюнинг не годился для той цели, для которой был назначен. Шлейхер рассчитывал, что канцлер сплотит умеренные элементы и лишит ветра паруса оголтелых экстремистов. Попытка провалилась, радикалы набирали силу. Гражданская война, призрак которой маячил где – то впереди, стала вполне конкретной возможностью. Чтобы избавить армию от этой участи, Шлейхер стал размышлять, не предпочтительнее ли договориться с Гитлером. До какого – то момента Брюнинг был готов идти вместе с генералом. С одобрения канцлера Шлейхер несколько раньше в этом году аннулировал старый приказ, требующий увольнения используемых в вооруженных силах гражданских рабочих, являвшихся членами нацистской партии. Правда, они не были согласны относительно степени возможного применения таких примирительных мер. Брюнинга волновало внутриполитическое положение, беспокоили насильственные действия штурмовых отрядов и беззакония, творимые нацистской партией, Шлейхера же интересовала в первую очередь ситуация в армии. В том году в руки руководителей рейхсвера попал новый польский мобилизационный план, который не мог не вызвать тревогу; начальник штаба армии был в ужасе от перспективы скорого польского вторжения в Восточную Пруссию и Силезию. Терзаемый сомнениями Шлейхер решил, что необходимо искать контакты с Гитлером.

Чтобы вымостить путь для такого сближения, Шлейхер начал постепенно менять тактику. Прямо и через Планка он стал оказывать давление на Брюнинга, вынуждая его ограничить свое сотрудничество с социалистами. Когда Брюнинг захотел публично выступить против референдума, затеваемого «Стальным шлемом» в Пруссии, Планк настоятельно предложил ему умерить пыл и радикально изменить тон обращения. Он также выступил против проекта координации деятельности правительств рейха и Пруссии президентским декретом, который давал рейху контроль над прусскими судами и полицией, в свою очередь сделав Брауна и Северинга членами правительства рейха. Предупрежденный Планком, Шлейхер заставил канцлера отказаться от плана, угрожавшего его собственной программе. Вскоре после этого он отправил генерала Хаммерштейн – Экворда прозондировать возможность сближения нацизма и рейхсвера. В октябре он встретился с Гитлером сам. Эти контакты не дали ощутимых результатов, и все же у Шлейхера создалось впечатление, что со временем он сможет найти взаимопонимание с Гитлером.

В то время как Шлейхер был уверен, что дипломатическое мастерство поможет так или иначе убедить Гитлера пойти на сотрудничество, канцлер не сомневался, что это напрасные надежды. Правда, он был слишком слаб, чтобы настаивать на прекращении подходов Шлейхера к Гитлеру, не осмелился он и выразить протест против деятельности Шлейхера Гинденбургу. При этом он боялся вызвать раздражение маршала, критикуя генерала, – Брюнинг так никогда и не смог преодолеть лейтенантского благоговения перед маршалом и любое противоречие ему всегда считал недопустимым. Поэтому он решил противодействовать Шлейхеру, убеждая Гинденбурга, что Гитлер – не тот человек, на которого следует делать ставку. Когда президент сам убедится в невозможности сотрудничества с Гитлером, позиция Брюнинга станет значительно сильнее. Поскольку собрание «(национальной оппозиции» приближалось, канцлер решил действовать, и была устроена встреча между Гитлером и Гинденбургом. Брюнинг надеялся, что Гинденбург найдет поведение Гитлера настолько оскорбительным, что с ходу отвергнет требования о создании правительства Гугенберга – Гитлера, которые могут прозвучать в Бад – Харцбурге.

Гитлер встретился с Гинденбургом 10 октября, за день до начала встречи «национальной оппозиции» в Бад – Харцбурге. Как и предполагал Брюнинг, встреча была далека от успешной. Гитлер в присутствии маршала чувствовал себя неловко, а Гинденбургу не понравился обильный поток заверений в верности и злые жалобы нацистского лидера. Когда Гинденбург потребовал, чтобы Гитлер установил более терпимые отношения с правительством, лидер нацистов уклонился от прямого ответа. Президенту не понравилось полное отсутствие у него желания сотрудничать, и уже на следующий день он попросил Брюнинга больше никогда не устраивать ему встречи с этим «чехословацким капралом».

Несмотря на то что встреча оказалась крайне неудачной, сам факт, что Гинденбург принял Гитлера, повысил его престиж. Гугенберг позже заявил, что время этого приема было специально выбрано так, чтобы провалить встречу в Бад – Харцбурге, потому что сознание собственной важности у Гитлера неизмеримо выросло. Виной тому укрепившийся авторитет Гитлера или нет, но встреча в Бад – Харцбурге не стала демонстрацией единства, на что надеялся лидер Немецкой национальной партии. Нацисты не оставили сомнений в том, что их участие в этой встрече, сопряженное с множеством оговорок, преследует лишь цели их партии. Начало работы пришлось отложить до момента, когда Гитлер, наконец, счел нужным появиться и когда собрание приняло резолюцию, которую предстояло передать рейхстагу на предстоящей сессии; нацисты настояли на том, чтобы каждая партия представила отдельные инициативы. Гитлер и его соратники отказались посетить официальный обед, и фюрер ушел с военного парада, как только прошли его штурмовые отряды.

В общем, для ненацистов день в Бад – Харцбурге оказался полон горьким разочарованием.

Ничто не могло показать яснее, чем эта встреча, что те, кто пытался «приручить» Гитлера, не были в состоянии понять ни его самого, ни целей его движения. Для нацистского лидера политические силы, собравшиеся в Бад – Харцбурге – Немецкая национальная партия, немецкая народная партия, руководители промышленности и сельского хозяйства, принцы и знать, – были представителями прошлого, защитниками отживающего образа жизни. «Деньги достигли окончания своего успеха, – писал Шпенглер за десять лет до описываемых событий в заключительной части своего «Упадка Запада», – и приближается последняя битва, в которой цивилизация обретет свою окончательную форму, – битва между деньгами и кровью». Гитлер действовал соответственно. В «<Тат» было правильно отмечено, что немецкие националисты имели больше общего с социал – демократами, которых они ненавидели, чем с нацистами, которых они обхаживали. Как бы ни расходились их социальные и политические цели, представители и Немецкой национальной, и социал – демократической партий придерживались определенных гражданских и моральных стандартов, а между националистами и нацистами такой общности не было.

Провал встречи в Бад – Харцбурге не принес облегчения Брюнингу, потому что отсутствие единства у ее участников не ослабило их оппозиции по отношению к нему. В те дни канцлер был очень одиноким человеком: он никогда не отличался общительностью, но теперь крепче чем когда – либо держал язык за зубами. Руководствуясь соображениями осторожности, он не делился своими мыслями с коллегами по кабинету. Брюнинг боялся, что, если члены правительства узнают, насколько сильно он встревожен, это подорвет их моральный дух. Он старался принимать решения самостоятельно и информировать коллег только в самом необходимом случае. Заседания кабинета сводились к обсуждению технических вопросов, а проблемы политики решались в неофициальных разговорах с министрами, функций которых они касались непосредственно.

Это было вредно во многих отношениях. Перегруженный сверх всякой меры, канцлер не имел времени, чтобы оценить перспективы своих политических решений, их эффективность и значимость. Не мог он проверить, сидя в своем кабинете, и то, как они влияют на ситуацию в стране. Для большинства немцев спартанское самоотречение от всех мирских благ, которое он требовал от людей, было всего лишь неловкой попыткой залатать рассыпающуюся конструкцию немецкой экономики. Вынужденные терпеть страдания и лишения, они ошибочно принимали осторожность канцлера за нерешительность, а стремление всегда придерживаться фактов за недостаток участия. Создавалось впечатление, что Брюнинг почти ничего не делает для улучшения экономической ситуации в стране, а глубочайшего духовного кризиса не замечает вообще. Не занимался этим и Гинденбург, хотя подобные проблемы были его первейшей задачей. «Нация устала и деморализована, – писал Ганс Церер в одной из передовых статей «Тат». – Она недовольна парламентом. Она ждет великого призыва. Канцлер занимает высшую позицию, видную всем и слышную всем. Когда он говорит, его голос слышат шестьдесят пять миллионов человек. Если он будет говорить на языке этих людей, если он освободит их от напряжения, будет установлен прекрасный контакт между лидером и его последователями. Парламент, чиновничество, руководители бизнеса и партийные деятели будут сметены одним лишь мановением руки. Массы придут в движение, и мы будем избавлены от неопределенности нашего пути. Но для того чтобы это сделать, канцлеру придется приложить усилия. А канцлер не силен».

Эти слова были написаны человеком, не испытывающим восхищения перед Брюнингом. И все же Церер чувствовал личную трагедию канцлера. Ему нужна была поддержка страны, чтобы убедить боязливого, неуверенного в себе Гинденбурга в необходимости нейтрализовать маневры колеблющегося, непостоянного Шлейхера. Он не мог обойтись без этой поддержки, чтобы не принимать во внимание требования экономических кругов и узкие интересы партий. Но для того чтобы его услышали, канцлеру нужен был сильный голос Гитлера и его умение «завести» толпу, а этого как раз у него и не было. Когда он говорил о страданиях и жертвах нации, то обычно добивался от нее очередных жертв, неизменно храня внешнее спокойствие и кажущуюся незаинтересованность.

Положение Брюнинга той осенью напоминало положение его неудачливого предшественника Бетман – Гольвега, в котором тот оказался пятнадцать лет назад, только вместо колеблющегося Вильгельма II был Гинденбург, а вместо его бывшего соратника Людендорфа – Шлейхер. (Шлейхеру недоставало властной агрессивности Людендорфа, но эту нехватку он с лихвой восполнял вежливой обходительностью.) А позиция Гренера немного напоминала военную роль Гинденбурга. Годом раньше Гренер после нескольких лет вдовства женился и в возрасте шестидесяти четырех лет стал отцом. Наслаждаясь семейным счастьем, министр рейхсвера дал Шлейхеру зеленую улицу в ведении дел армии. «Новая семейная идиллия настолько увеличила мою лень и безразличие ко всем политическим катаклизмам, – признался он другу, – что я отдаю Шлейхеру все, что попадает ко мне на стол». С точки зрения Брюнинга, более серьезным представлялся тот факт, что Гинденбург не одобрял повторный брак Гренера. Последовавшее отчуждение ослабило полезность Гренера, как союзника Брюнинга, и канцлер теперь уже не был уверен, что поддержка Гренера, так же как и раньше, важна для него в его взаимоотношениях с Гинденбургом.

Так что перспективы перед Брюнингом открывались весьма и весьма безрадостные. И в дополнение ко всему в октябре ему предстояло выступление в рейхстаге.

Брюнинг вполне обоснованно полагал, что открытые действия со стороны нацистов, коммунистов и Немецкой национальной партии в рейхстаге вновь обречены на поражение. Только он не знал, насколько невнушительным будет большинство. Он обеспечил себе поддержку колеблющейся экономической партии, пообещав уделить особое внимание нуждам малого бизнеса, но не смог заручиться поддержкой немецкой народной партии.

Возглавляемая протеже Штреземана Эдуардом Дингельдом, более известным своим обаянием, чем политическими талантами, эта партия зашла в тупик. Сам Дингельд предпочел бы поддержать Брюнинга, но большинство членов партии настояли на принятии стороны «национальной оппозиции». В Харцбурге к Зекту присоединилось несколько коллег, которые представляли промышленный элемент партии, ядро антибрюнинговской фронды. С другой стороны, Дингельд участвовал в открытии мемориала Штреземана в день встречи в Харцбурге. Вместе с тем оставалось еще партийное меньшинство, настроенное поддержать канцлера независимо от действий большинства. В общем, немецкая народная партия пришла к октябрьской сессии рейхстага, так и не решив, каким курсом следовать.

Для Брюнинга поддержка немецкой народной партии значила больше, чем простое численное увеличение большинства. Учитывая промышленную принадлежность, эта партия была рупором тех групп, поддержку которых Гинденбург в последние недели особенно старался обеспечить. Их поддержка, как политическая, так и экономическая, была жизненно важна и для канцлера. Возможно, именно по этой причине он не удовлетворился чтением в рейхстаге подготовленного заявления. Зачитав официальное обращение, он отбросил свою обычную бесстрастную манеру и принялся вдохновенно защищать свою политику. Но даже это не помогло ему завоевать поддержку народной партии. Когда очередь дошла до Дингельда, он объявил, что он и его друзья не считают нужным поддержать канцлера. В итоге из 29 присутствовавших членов 21 голос был отдан против правительства, 5 человек поддержали Брюнинга, а 3 предпочли воздержаться.

Предложение о вотуме недоверия было отвергнуто 295 голосами против 270. Отрыв был небольшим, и победа казалась тем более неубедительной, что перевес в 25 голосов обеспечили представители экономической партии. Однако эта партия поддерживала Брюнинга не безоговорочно и могла бы вообще не пойти на это, если бы нацисты и немецкие националисты согласились на совместный курс. Оратор партии разъяснил, что ее голоса выражают доверие скорее Гинденбургу, чем Брюнингу. «Так же как и все остальные партии, у нас имеются… серьезнейшие опасения относительно нового кабинета Брюнинга. Мы полагаем, что президенту фон Гинденбургу известны основные трудности и опасения и он в нужный момент настоит на обязательной смене системы, даже против воли тех, кто против такой перемены. Мы последуем за президентом фон Гинденбургом, как верные и преданные его сторонники, и, несмотря на наше недовольство, будем терпеть назначенный им кабинет».

Так Брюнингу удалось пережить сессию рейхстага. Затем последовал перерыв в работе парламента до февраля. Тон дебатов показал, насколько неохотно поддержали канцлера на этот раз даже умеренные буржуазные партии. Этот факт не остался незамеченным и президентом.

Первым, кто «поправил» свои паруса, был Шлейхер. Он возобновил беседы с Гитлером. Они велись в условиях строжайшей секретности, но утечка информации все же произошла, и берлинская газета сообщила, что в результате обсуждения были устранены острые разногласия во мнениях, которые доселе существовали между нацистами и Шлейхером. Помимо этого сообщалось, что генерал осознал необходимость участия нацистской партии в делах правительства. Шлейхер отрицал, что переговоры затронули столь широкую область, – если верить ему, обсуждались лишь отношения нацистов и рейхсвера. И все же в «(Берлинской биржевой газете» – неофициальном печатном органе министерства рейхсвера – спустя несколько дней было отмечено, что «после открытых переговоров между Адольфом Гитлером и министерством рейхсвера можно надеяться, что отношения между другими правительственными агентствами и сильнейшей в Германии правой партией будут пересмотрены».

Переговоры Шлейхера с нацистами велись с ведома Брюнинга и, возможно, с его одобрения. Но только цели у Шлейхера и у Брюнинга были разные. Отношение Брюнинга к нацистам в эти месяцы все еще требует прояснения. Поскольку Гинденбург не позволял принять сильные меры против нацистской партии, вероятнее всего, канцлер, как и Шлейхер, надеялся удержать ее в узде, идя на мелкие уступки. Однако он считал нацистов неподходящими для участия в правительстве хотя бы потому, что Англия и Франция никогда не согласятся на облегчение бремени репараций правительству, находящемуся под влиянием нацистов. Тем не менее Шлейхер хотел дать им некоторые портфели, чтобы заручиться их поддержкой, причем шел на это с готовностью, потому что Гитлер и Рем – начальник штаба штурмовиков – сумели убедить его в том, что всегда будут действовать законно. Вера Шлейхера в законность нацистского движения имела тем большее значение, что его советы стали для президента еще весомее, чем прежде. «Во времена политического напряжения, – утверждал один из его помощников со ссылкой на зиму 1931/32 года, – не проходило и дня, когда к нам не приходил бы Оскар фон Гинденбург или Шлейхер не объявлялся по телефону». А Брюнингу, наоборот, становилось все сложнее убеждать маршала в правильности своей политики.

Борьба между канцлером и генералом за влияние на президента продолжалась. Докладывая ему о своих переговорах с Гитлером, Шлейхер, по словам Мейснера, заявил, что в основном достиг взаимопонимания с лидером нацистов. Одновременно он дал Гинденбургу понять, что оппозиция Брюнинга нацистам является основным препятствием на пути их сотрудничества с правительством. Очевидно, он уже задавался вопросом, может ли это противостояние прекратиться, пока Брюнинг возглавляет правительство. Судя по всему, генерал уже пришел к выводу, что, если речь идет о достижении договоренности с нацистами, от Брюнинга придется отказаться. Несомненно, Гитлер думал так же. Слабые намеки на ограниченность канцлера подготавливали соответствующую почву у президента, и в удачный момент Гинденбурга можно будет уговорить заменить канцлера кем – нибудь другим, кто более охотно пойдет «на поводке» у генерала.

Шлейхер знал, что Гинденбург недоволен недавними переменами в составе кабинета и продолжает надеяться на сближение с правыми, чтобы очиститься от бесконечных упреков в своей «измене» национальным элементам. Не было для Шлейхера тайной и то, с какой неохотой маршал шел на подписание непопулярных чрезвычайных декретов. Президент не уставал жаловаться, что его избирали вовсе не для того, чтобы, согласно конституции, определять политическую линию, – это задача канцлера. Генерал понемногу начал намекать на то, что договоренность с правыми вполне возможна и такая договоренность может дать ощутимое большинство в рейхстаге, а после восстановления его законодательных функций отпадет необходимость в подписании обременительных декретов.

Обрадовавшись такой возможности, Гинденбург потребовал от Брюнинга снова попробовать «продвинуть» кабинет ближе к правым. Он желал, чтобы в первую очередь контакт был установлен со «<Стальным шлемом» и с Немецкой национальной партией, втайне надеясь, что успешное сотрудничество с ними приведет к позитивным изменениям в позиции нацистов. К его большому неудовольствию, ответ Брюнинга остался неизменным: все его контакты с правыми доказали, что отсутствует фундамент для плодотворного сотрудничества. Включение в состав правительства правых радикалов также может неблагоприятно отразиться на переговорах о репарациях, которые он только что начал. Следует еще немного подождать. В любом случае без перемен не обойдется после прусских выборов будущей весной, которые, несомненно, приведут к расколу коалиции социалистов и «Центра» в Пруссии и дадут «Центру» большую свободу действий и в рейхе тоже. Но эти объяснения Гинденбурга не удовлетворили. Маршалу больше нравились речи Шлейхера. Он не желал видеть, что ни Гитлер, ни Гугенберг не хотели договариваться с Брюнингом. Для Гинденбурга были неприемлемы любые решительные перемены, поэтому он не хотел расставаться с Брюнингом, к которому продолжал относиться с глубоким уважением, но все же ему хотелось, чтобы канцлер обращал больше внимания на его пожелания. В декабре он снова обратился к нему с просьбой о договоренности с правыми, и Брюнинг в очередной раз ответил, что этот вопрос не обсуждается. При этом Брюнинг и предположить не мог, что Шлейхер уже вторгся на территорию, которая по закону принадлежала ему – канцлеру.

Беспокойство Гинденбурга проявлялось по – разному. В течение этих месяцев не прошло ни одного заседания кабинета, на котором Брюнингу или Мейснеру не пришлось бы докладывать об очередном требовании или жалобе президента. Как и прежде, старого маршала больше всего занимали вопросы, связанные с армией и сельским хозяйством, – в них он проявлял привычную настойчивость. Он считал, что снижение выплат, получаемых бывшими офицерами при выходе в отставку, является слишком резким, и настаивал на принятии новых мер помощи сельскому хозяйству, в первую очередь в восточных провинциях. Стремясь во что бы то ни стало умиротворить своих восточногерманских друзей, он даже не стал ждать, пока правительство разработает соответствующие планы для страны в целом. По его настоятельному требованию Брюнинг был вынужден получить одобрение кабинета на еще одну поспешно составленную программу помощи сельскому хозяйству востока, несмотря на наличие у канцлера серьезных опасений. За свои труды ему пришлось заплатить очень высокую цену: немедленным следствием стал выход аграриев из экономического совета. Они заявили, что не могут сотрудничать с правительством, которое так демонстративно игнорирует интересы фермеров запада и юга Германии. Правительство могло лишь ответить, что руководствовалось лучшими побуждениями. Возложить вину на президента не представлялось возможным, а сам он никогда не взял бы на себя такую ответственность открыто.

Между тем Гинденбург добился разве что очень скупых изъявлений благодарности. 15 декабря восточнопрусская сельскохозяйственная палата приняла очередную из серии резких резолюций, с помощью которых оказывала давление на президента. На этот раз в ней содержалось довольно грубое требование расчистить дорогу для людей, проверенных в борьбе и безусловно преданных своей стране, – людей, способных спасти не только сельское хозяйство, но и весь народ. Далее президент палаты поспешил объяснить, что Восточная Пруссия ценит все, что президент сделал для провинции. Просто ее жители хотят видеть изменения в политической системе, которые дадут больше возможностей президенту полностью реализовать свои намерения по оказанию помощи региону. Но только это запоздалое признание вряд ли смогло смягчить горький шок, испытанный старым маршалом, от которого отреклись старые друзья.

Для несчастного Брюнинга этот демарш пришелся как нельзя более некстати. Истекал срок окончания президентских полномочий. Чтобы избавить свою многострадальную страну от беспорядков новой избирательной кампании, он готовил почву для парламентского продления срока полномочий Гинденбурга. Одним из главных препятствий к претворению этого плана в жизнь было нежелание самого маршала служить сверх назначенного срока. Усталый старик всей душой желал освободиться от «ответственности» и удалиться в Нойдек. Брюнинг понимал, что, если не будет маршала, следующим президентом будет избран Гитлер. Восточнопрусский демарш пришелся как раз на тот момент, когда Гинденбург стал выказывать первые признаки колебания. Таким образом, задача Брюнинга стократ усложнилась. К тому же канцлеру необходима была подпись президента на еще одном чрезвычайном декрете. И снова это был декрет, который, как следовало ожидать, если и будет принят Гинденбургом, то с очень большой неохотой. Речь шла о новом снижении заработных плат и пенсий, некоторых изменениях в налоговой системе, но также и об общем снижении цен, рент и процентных ставок. Все это должно было дать возможность немецкому экспорту конкурировать с британским после проведения этой страной девальвации своей валюты. Эффективность этих мер была ослаблена искусственно взвинченными ценами на продукты питания, которые продолжающееся повышение тарифов держало на уровне намного превосходящем цены на мировом рынке. В последней части декрета предусматривались некоторые новые меры по поддержанию мира и порядка: более строгие наказания за необоснованное применение оружия, более эффективная защита правительства от клеветнических и оскорбительных нападок и, наконец, условие, запрещающее членам политических организаций носить форму. Последний шаг обдумывался уже в течение года. Считалось, что отсутствие идентифицирующей формы и эмблем уменьшит число уличных стычек. Но Гинденбург категорически отказывался одобрить такую меру. Он опасался, что это не понравится «Стальному шлему», за деятельностью которого он продолжал следить любящим отеческим взглядом, не обращая внимания на обструкционистскую тактику организации. В то время как у нацистских штурмовиков и членов социалистического «(Железного фронта» имелись партии, которые снабжали их программой действий, у «Стального шлема» не было такого источника идеологического вдохновения. Посему, лишившись визитной карточки в виде узнаваемой общей формы, он мог потерять и многих своих последователей.

И все же действия, направленные против военизированных организаций, стали необходимыми. Не проходило и дня без по крайней мере полудюжины уличных боев, в результате которых имелись жертвы, и число их день ото дня увеличивалось. В ноябре в гессенскую полицию были переданы документы, из которых явствовало, что местные нацисты составляют планы управления государством после свержения правительства. Правительства многих германских государств уже давно требовали вмешательства правительства рейха, принятия мер против открытого неповиновения государственной власти. Теперь они стали более настойчивыми, и с легкостью отмахнуться от таких требований уже было невозможно. Да и внешнеполитические соображения также требовали устранения растущей военной угрозы, хотя правительство считало своим долгом это отрицать. Тем не менее из – за позиции Гинденбурга опубликование декрета несколько раз откладывалось. После того как одобрение президента было в конце концов и с большим трудом получено, Мейснер предупредил кабинет, что президент подписал декрет с большой неохотой. Подразумевалось, что следующий декрет такого рода он, скорее всего, не подпишет вообще. (В тот самый день, когда Мейснер озвучил это сообщение перед кабинетом, полицейский комиссар Берлина Гржезински был вынужден по требованию Гинденбурга отменить приказ о депортации Гитлера из Пруссии «как нежелательный элемент, поведение которого угрожает интересам государства».)

После обнародования декрета президентский дворец снова захлестнула волна протестов и жалоб. К большому облегчению Гинденбурга, Гренер, усердно выполнявший обязанности министра внутренних дел, предложил дополнение, позволявшее ношение групповых вымпелов и значков, поскольку насильственный запрет этого, по его мнению, был неприемлемым. Президент с готовностью одобрил такое решение.

Другим неожиданным затруднением стало предложение социалистов снизить ежегодные выплаты бывшим правящим семействам. Поскольку доходы всех немцев оказались существенно урезанными, это требование было вполне оправданным с точки зрения морали и закона и могло существенно облегчить финансовое бремя, которое приходилось нести государствам. Гинденбург поспешил уведомить, что категорически против любого снижения этих выплат, и оправдал свой отказ тем, что требование было якобы неконституционным. Он не изменил своей позиции даже тогда, когда министр юстиции заявил, что требование вполне согласуется с конституцией, и продолжал упорствовать, хотя было ясно, что план получит поддержку большинства рейхстага. Поскольку влияние Гинденбурга было необходимо для других неотложных мер, канцлер не мог допустить скандала. Ему предстояло не допустить обсуждения запроса в рейхстаге, который должен был вот – вот возобновить работу. А поскольку его собственная партия к предложению отнеслась весьма благосклонно, задача существенно усложнялась. Требовались большая ловкость и дипломатический талант, чтобы не дать включить этот вопрос в повестку дня заседания рейхстага.

Несмотря на усилившееся напряжение в отношениях с Гинденбургом, Брюнинг не терял надежды справиться с ситуацией. Приближался момент, когда он, наконец, мог увидеть плоды своих стараний, – так необходимый ему успех на внешнеполитическом поприще был не за горами. В ноябре 1931 года он обратился к пункту в плане Юнга, который позволял пересмотреть обязательства Германии в случае серьезного ухудшения ее экономического положения. Таким образом, была подготовлена почва для временного прекращения Германией части выплат. Выйдя за пределы ограниченных договором прав, Брюнинг обратился с просьбой о полном пересмотре репарационных долгов Германии. Он утверждал, что экономический кризис достиг масштаба, который не могли предусмотреть составители плана Юнга. Державы – победительницы сразу же создали специальный комитет финансовых экспертов, который собрался в Базеле. Не прошло и месяца, как он представил отчет, подтверждающий заявление Брюнинга. В конце января в Лозанне должна была состояться конференция по пересмотру размера репарационных выплат. Но хотя базельское решение предполагало, что Германия возобновит выплаты когда – нибудь позже, немецкая пресса сразу же объявила, что единственным приемлемым решением будет полная и окончательная отмена всех репарационных платежей. Брюнинг тоже выдвинул это требование в беседе с английским послом, настаивая, что не может быть удовлетворен временным решением. Он бы предпочел скорее отложить конференцию, чем принимать половинчатое решение, в надежде, что быстро углубляющийся экономический кризис докажет правомерность позиции Германии. Заявление, сделанное, чтобы успокоить своих оппонентов внутри страны, вызвало крайне негативную реакцию Франции. Придя в ярость, Париж настоял на переносе конференции на июнь на основании того, что в мае во Франции состоятся выборы, а до этого переговоры не стоит и начинать.

В итоге все, чего удалось добиться Брюнингу, – это ни к чему не обязывающее обещание стран – кредиторов, что конференция будет руководствоваться советами базельских экспертов по длительному урегулированию вопроса репараций и методам, необходимым для решения других экономических и финансовых проблем, обострение которых могло бы отразиться на положении других стран. До июня было еще очень далеко, и Брюнингу снова пришлось просить президента и народ проявить терпение, а его враги ухватились за эту задержку, объявив ее очередным свидетельством слабости канцлера.

Время требовалось и для другого. В феврале 1932 года, после более чем годовой подготовки, была созвана конференция по разоружению в Женеве.

Здесь Брюнинг надеялся обеспечить признание равенства Германии в военных вопросах. Эта проблема была особенно близка сердцу маршала. Такое признание должно было быть проведено в жизнь путем сокращения вооружений со стороны других держав, в то время как Германии будет позволено оснастить свои вооруженные силы любым оружием, сохраненным другими, то есть провести довооружение до уровня других держав. Она должна была получить право создать народное ополчение, которое будет готовить 100 000 человек в год в течение восьми – двенадцати месяцев. Одновременно срок службы для членов регулярного рейхсвера снижался с двенадцати до пяти лет, давая возможность подготовить дополнительный резерв.

Столь же грандиозные цели не могли быть достигнуты сразу. В действительности проблемы репараций и перевооружения являлись взаимоисключающими. Требование урегулирования вопроса репараций основывалось на отчаянном финансовом положении Германии, на том факте, что страна дошла «до грани». С другой стороны, перевооружение требовало постоянных расходов. Поэтому Брюнинг решил прежде всего обеспечить признание военного равенства Германии в принципе, а уж потом выдвигать особые требования. После того как будет покончено с репарационными долгами Германии, а вместе с ними и с финансовыми ограничениями плана Юнга, увеличение вооруженных сил страны можно будет профинансировать расширенными кредитами.

В конечном счете успех этих планов зависел не только и не столько от дипломатического опыта Брюнинга, как от его способности удерживать своих недоброжелателей внутри страны достаточно долго для того, чтобы его дипломатические усилия принесли плоды. Это он мог сделать только при поддержке Гинденбурга. И первым делом следовало обеспечить переизбрание Гинденбурга, срок президентства которого подходил к концу.

Глава 8

Переизбрание

Президентские выборы 1925 года, хотя и касались многих людей, серьезно беспокоили лишь немногих, если вообще беспокоили кого – либо. Республиканские партии вряд ли всерьез оценивали политический потенциал президентства, считая этот пост представительским. Правые партии, с другой стороны, понимали, что занятие этой должности может помочь в изменении политической структуры страны. Они также понимали, что победа республиканского кандидата положит конец их надеждам создать в обозримом будущем авторитарное государство по предвоенному образцу. Вместе с тем они знали, что поражение их кандидата не сделает их отверженными, лишенными прав и защиты. Их опасения умерялись осознанием того, что даже победа кандидата правых вполне может оказаться вовсе не даром небес. Фельдмаршалу фон Гинденбургу пришлось принести клятву верности республиканской конституции, и его признание нового порядка помогло последнему укорениться в сознании граждан.

С тех пор прошло время, и значение президентской должности возросло сверх всяких ожиданий. Рейхстаг почти прекратил свою деятельность, появились новые силы, исполненные решимости вытеснить остатки демократической республиканской системы, заменив ее тоталитарной диктатурой. Поэтому имелись все основания предполагать, что исход приближающихся выборов, намеченных на весну 1932 года, будет иметь решающее влияние на развитие событий в Германии.

Несмотря на это, вопрос выдвижения кандидатов мало кого тревожил до тех самых пор, пока до выборов не осталось всего несколько месяцев. В действительности интерес к этой проблеме возник сразу после избрания Гинденбурга, когда мало кто надеялся, что он доживет до истечения срока своих президентских полномочий. Но Гинденбург неожиданно оказался долгожителем, и углубляющийся политический и экономический кризис привлек всеобщее внимание к более насущным проблемам дня. Сам Гинденбург одно время считал подходящим преемником адмирала Шеера, возглавившего военно – морской флот Германии в Первой мировой войне. Позднее он подумывал о Гренере, но не сделал ничего, чтобы подготовить министра рейхсвера для занятия этого поста. А растущая непопулярность Гренера у правых и отчуждение от Гинденбурга и вовсе лишили военного министра всяких перспектив на президентство.

Интерес к возможному преемнику президента возродился, когда срок полномочий Гинденбурга практически истек. В первой половине 1931 года поступило несколько предложений о продлении срока полномочий маршала сверх установленного. Вестарп, убежденный в незаменимости Гинденбурга, предложил установить для него пожизненный срок пребывания в должности парламентским голосованием. Этот план был неплохо принят в консервативных кругах рейхстага. Интерес к нему проявила немецкая народная партия, но без особой настойчивости, возможно, потому, что ряд ее лидеров продвигал кандидатуру Зекта. Однако против Зекта яростно ополчились национальные круги. «Мы получим нечто подобное еще одному Гинденбургу, – предостерегал бывший генерал рейхсвера, – которого нельзя трогать, руководствуясь национальными интересами, который иногда будет делать красивые жесты и произносить благородные фразы, а на деле поступать иначе». В мае на встрече лидеров народного национального союза – партийной организации «Юнгдойчер Орден» – было высказано пожелание, чтобы Гинденбург остался на президентском посту сверх установленного срока. Через некоторое время Папен и ряд других промышленников Рейнской области предложили Брюнингу парламентское продление президентского срока. Таким образом они стремились избежать волнений и беспорядков, неизбежных при проведении избирательной кампании. Одновременно Вестарп активизировал усилия, направленные на удержание маршала на должности. Он был приятно удивлен, получив известие, что «Стальной шлем» готов поддержать кандидатуру своего почетного члена. Вестарп приветствовал эту новость не только как дающую Гинденбургу больше шансов, а как первый признак раскола «национальной оппозиции». Сообщения о ходе осенней встречи в Харцбурге подтверждали его надежды.

В то же самое время другие силы старались не допустить переизбрания Гинденбурга. Во главе их, как обычно, стоял Гугенберг. Его план возглавить правительство при поддержке нацистов потерпел крах после выборов в рейхстаг в сентябре 1930 года. Численность нацистской партии резко возросла и в четыре – пять раз превысила число последователей Гинденбурга, и Гитлер стал куда более откровенным, чем раньше, в выражении презрения к Гугенбергу и его промышленным и аграрным сторонникам. Ненависть Гугенберга к веймарской системе исключала примирение с Брюнингом, и ему ничего не оставалось делать, как только смириться с оскорблениями, которыми не уставал сыпать Гитлер. Теперь Гугенберг, даже если бы захотел, уже не мог пойти на договоренность с канцлером. Немногие из оставшихся его сторонников этого бы не поняли. Все, на что он мог надеяться, – это не дать Гитлеру установить полный контроль над правительством, чтобы немецкая национальная партия могла оказывать сдерживающее влияние на нацистов и защищать экономические интересы близких к ней промышленников и аграриев от «социалистических» эксцессов.

Создавалось впечатление, что приближающиеся выборы давали такую возможность. Гугенберг был категорически против кандидатур и Гинденбурга, и Гитлера. Он опасался, что, будучи избранным, Гитлер использует президентскую власть для установления нацистской диктатуры. Встретившись с Гитлером в августе на баварском курорте, Гугенберг с большим облегчением воспринял заверения лидера нацистов, что он не собирается баллотироваться в президенты, поскольку не может позволить себе поражения[30]. Гугенберг предложил объединить силы для поддержки кандидата, официально не связанного ни с одной партией и приемлемого и для Немецкой национальной партии, и для нацистов, и для умеренных партий. Только такими совместными усилиями можно предотвратить переизбрание Гинденбурга. В качестве возможных кандидатур Гугенберг предложил следующие: Карл Яррес – неудачливый соперник Гинденбурга на первых президентских выборах; граф фон дер Гольц, возглавлявший лигу патриотических обществ, и генерал Отто фон Бюлов – боевой командир, сражавшийся на фронтах Первой мировой войны. Последний был самым предпочтительным кандидатом для Немецкой национальной партии и пользовался некоторой популярностью среди нацистов. Гитлер в принципе с этим согласился – во всяком случае, Гугенберг подумал именно так, – но попросил отложить окончательное решение по кандидатуре, и выбор сделан не был. Гугенберг все равно пребывал в уверенности, что его план непременно сработает, и с нетерпением ждал встречи в Харцбурге, которая должна была продемонстрировать нерушимое единство ««национальной оппозиции». После такого публичного признания нацисты не смогут не принять общего кандидата.

Но встреча в Харцбурге не оправдала его ожиданий. Вместо единства, она продемонстрировала разброд и шатания, царившие в «национальных кругах», а Гитлер изо всех сил старался показать своим буржуазным партнерам, насколько сильно он их презирает. И все же Гугенберг не сдавался. В течение ближайших нескольких дней он дважды попытался встретиться с Гитлером. Встречи назначались, но Гитлер в последний момент их отменял. И Гугенбергу пришлось отказаться от своего плана. Вероятнее всего, Гитлер никогда не был в нем заинтересован, просто он хотел, чтобы все двери оставались открытыми. У издателя, также принадлежавшего к нацистской партии, который «прощупывал» настроения Гитлера в ноябре, создалось впечатление, что тот вовсе не думает о президентских выборах. Он все еще рассчитывал, что проблема разрешится сама собой со смертью «старого дурака».

Как и в 1925 году, левые партии «раскачивались» даже дольше, чем правые, прежде чем начали рассматривать проблему кандидатов, но на этот раз задержка была вызвана вовсе не недооценкой значения президентства. Дело, скорее, было в том, что республиканско – демократические силы понимали: подходящего кандидата у них нет. Если же у них и был подходящий человек, например Отто Браун, то у него не было ни одного шанса быть избранным. Постоянно занятые сиюминутными проблемами, которых день ото дня становилось все больше, левые даже не делали попыток «вырастить» своего кандидата, имеющего конструктивную и вселяющую надежды программу, которая понравилась бы народу и стала эффективным противоядием от демагогии нацистов.

В сентябре 1931 года «Железный фронт» принял решение о поддержке кандидатуры Гинденбурга, посчитав это единственным способом оградить президентство от национал – социализма без гражданской войны. Да и некоторые социалистические лидеры начали кампанию за повторное избрание Гинденбурга. В ноябре социал – демократы начали зондировать почву относительно создания общего фронта с коммунистами против нацизма. Отдельные коммунистические лидеры приветствовали такой подход, но подавляющее большинство фракции не имело ничего против перспективы нацистской диктатуры. Эти лидеры надеялись, воспользовавшись хаосом, быстро захватить власть, и предпочли бороться с социалистами, чем с нацистами и немецкими националистами. Выдвинутые ими условия сотрудничества явно были направлены на крушение социалистической партии. Они настаивали, чтобы социалисты отказали в поддержке правительству Брюнинга, а также исключили всех, кто выступал за такую поддержку. Принятие подобных требований означало бы безусловное подчинение социалистического движения коммунистическому. Таков был план коммунистов, и он отчетливо проявился в настойчивости, с которой они хотели создать объединенный фронт «снизу».

Отдельные попытки в последний момент найти противника нацизма, который занял бы место Гинденбурга, также окончились провалом, поскольку все, к кому обращались с таким предложением, отказывались выступать против Гитлера: Карл Петерсен, бургомистр Гамбурга и один из лидеров отжившей свой век государственной партии; доктор Вильгельм Зольф, занимавший высокие государственные посты еще в империи и в первые дни Веймарской республики, первый немецкий посол в Японии; доктор Генрих Зам, много лет бывший президентом вольного города Данцига, впоследствии бургомистр Берлина. Эти не слишком хорошо известные даже в своей стране люди не могли рассчитывать на победу. Последняя попытка была сделана уже в конце 1931 года. Северинг решил, что все – таки нашел подходящего кандидата. Это был доктор Гуго Эккенер, известный немецкий воздухоплаватель, командовавший «Графом Цеппелином». В отличие от всех остальных потенциальных кандидатов воздухоплаватель был, по крайней мере, хорошо известным и очень популярным человеком. Его политическая позиция была сродни правым – по взглядам он был близок «Стальному шлему». «Государства, навязавшие Германии план Юнга, явно имеют криминальные намерения», – объявил он на публичном митинге в 1930 году. Но его национализм сглаживался ненавистью к нацистским эксцессам и их наплевательскому отношению к элементарным человеческим правам. Если не получится ничего другого, Эккенер мог, по крайней мере, дать им более решительный отпор, чем Гинденбург. И хотя воздухоплаватель вовсе не стремился выйти на политическую арену, он не отверг предложение. Однако прежде, чем его кандидатуру начали озвучивать, Брюнинг ознакомил страну со своим планом продления срока полномочий Гинденбурга путем соответствующего дополнения к конституции.

Канцлер, естественно, тоже занимался проблемой поиска кандидата. Ему было совершенно ясно, что Гитлера, так же как и любого другого нациста, нельзя допускать к президентству. Некоторые центристские сторонники предложили Брюнингу самому баллотироваться в президенты. Предложение поддержали руководители Баварской народной партии. Баварцы первыми поддержали Гинденбурга в 1925 году, но теперь они сомневались, достаточно ли у старого маршала сил, чтобы защитить конституцию от наступления нацизма. Но Брюнинг не дал своего согласия. Он трезво оценивал свои возможности и понимал, что ему не хватает красноречия и некой харизмы, которая позволила бы сплотить нацию и увлечь ее за собой. К тому же его деятельность на посту канцлера добавила ему непопулярности, которую он не мог преодолеть. Как Брюнинг ни ломал голову, он так и не нашел кандидата, который мог бы противостоять нацистам, имея хотя бы минимальные шансы на успех, кроме Гинденбурга.

Решение далось Брюнингу нелегко. Он отлично знал, что президент считает дни до того момента, когда сможет покинуть президентский дворец и удалиться в Нойдек, где будет доживать свои дни вдали от политической ответственности, в окружении своих старых друзей (которые вновь станут таковыми) и товарищей по оружию[31]. Возраст президента, ухудшение его здоровья и постоянные сомнения насчет Брюнинга обещали сделать дальнейшее сотрудничество еще более трудным, чем раньше. И все же канцлер знал, что, какие бы проблемы ни ожидали его во взаимоотношениях с Гинденбургом, он должен приложить все силы для его переизбрания, если, конечно, хочет, чтобы его политика имела шанс в будущем принести реальные плоды. Чтобы сделать повторное выдвижение более терпимым для Гинденбурга, канцлер хотел продлить срок его полномочий голосованием рейхстага и рейхсрата. Эта процедура также должна была избавить страну от многочисленных неприятных моментов, связанных с проведением предвыборной кампании, и обеспечить демонстрацию единства Германии, тем самым упрочив его собственную позицию на предстоящих конференциях по репарациям и разоружению.

Однако, учитывая преклонный возраст Гинденбурга, все эти меры могли дать лишь временное решение главной проблемы – держать нацистов подальше от президентства. Если Гинденбург умрет в течение ближайших двух – трех лет, Гитлер все еще может стать президентом. Поэтому канцлер решил объединить избрание Гинденбурга с попыткой восстановить монархию. Поскольку о возврате предвоенных условий речь не шла, а оба потенциальных монарха – и бывший император, и бывший кронпринц – были слишком дискредитированы, чтобы возводить их на престол, он все чаще думал об ограниченной монархии в английском стиле. При этом Гинденбург мог бы до конца своих дней оставаться регентом, а после его смерти трон мог занять один из сыновей кронпринца. Брюнинг обсудил свой план с некоторыми депутатами рейхстага и, получив их одобрение, решил претворить его в жизнь. Он понимал, что это предложение встретит сильное сопротивление (но все же, судя по всему, недооценил силу антимонархистских настроений). Поэтому с организацией плебисцита следовало подождать до тех пор, пока ему не удастся упрочить собственную позицию большим успехом на внешнеполитическом поприще. Если ему удастся добиться прекращения всех репарационных выплат и хотя бы минимальных успехов на переговорах по разоружению, народ, впечатленный этими достижениями, с большей готовностью примет его предложения. Канцлер также не сомневался, что разработанный им план поможет вбить клин между Немецкой национальной партией и нацистами. Последние наверняка выступят против него, но первые, скорее всего, согласятся. А прежде всего, Брюнинг ожидал, что так ему будет намного легче убедить Гинденбурга согласиться на продление срока президентства. Он считал, что маршал пойдет на это охотнее, если будет знать, что таким образом поможет восстановить монархию и окончательно очистит себя от обвинений, выдвинутых против него относительно действий 9 ноября 1918 года. Канцлер был убежден, что Гинденбург посчитает восстановление монархии венцом своей долгой карьеры.

К его удивлению и разочарованию, маршал отверг этот план сразу и окончательно. Он сказал Брюнингу, что ни за что не станет помогать возводить на трон «<кого – то, кроме самого императора». Позволить кому – нибудь другому занять престол, объяснил он, было бы нарушением клятвы верности, которую он принес императору. Гинденбург не дал своего согласия и на восстановление монархии по английскому образцу. По его мнению, это была ненастоящая монархия. Даже империя Бисмарка не могла считаться удовлетворительной, заявил он и мысленно вернулся к давно ушедшим дням старой прусской монархии, которая всегда оставалась для него образцом. У Брюнинга создалось впечатление, как он вспоминал позднее, что он и маршал говорили на разных языках. Все его усилия убедить маршала оказались безрезультатными.

Представлялось маловероятным, что Гинденбург изменит свою позицию, но если кто – то и мог убедить маршала в целесообразности плана Брюнинга, то только Шлейхер. Однако, как выяснилось, влиятельный генерал не проявил никакого энтузиазма в отношении плана канцлера. «Идея, – писал Брюнинг, – была отвергнута не только Гинденбургом, но и армейской верхушкой (несомненно, речь идет, в первую очередь, о Шлейхере, с которым канцлер консультировался в первую очередь). Все они в высшей степени скептично отнеслись к возможности реализации моего плана конституционными средствами, то есть путем плебисцита. А неконституционные средства были бы отвергнуты генералами так же решительно, как и мной». Поэтому от плана пришлось отказаться[32].

Поскольку теперь нацистам нельзя было преградить путь к президентству навсегда, все же было очень важно как можно дольше держать их подальше от президентского дворца. Брюнингу предстояло убедить Гинденбурга согласиться на продление срока полномочий без каких бы то ни было изменений в правительственной системе. Но старый маршал, как и следовало ожидать, ни за что не желал соглашаться. Он привел обычные аргументы, которые действительно являлись препятствием к повторному выдвижению его кандидатуры: преклонный возраст, отвращение к политике, право на покой и уединение после семи долгих лет пребывания на высшем посту в государстве. Он также указал на отчуждение его прежних сторонников, считая маловероятным, что они снова проголосуют за него. Маршал опасался, что, возражая против его кандидатуры, они снова поднимут вопрос о его роли в тот злосчастный ноябрьский день 1918 года. А быть кандидатом левых он не желал.

Но Брюнинг не сдавался. Все, чье мнение имело вес для президента – Шлейхер, Нейрат, Отто Браун, – были призваны на помощь, чтобы заставить его изменить свою позицию. Но на каждого, кто требовал, чтобы Гинденбург согласился на переизбрание, находился другой, кто предостерегал его от превращения в кандидата от социалистов и от предательства всего того, за что он выступал всю свою долгую жизнь. Насколько результативными были эти советы, Отто Браун узнал, когда сам явился с визитом к Гинденбургу. Президент с готовностью выслушал аргументы Брауна и обещал подумать; когда же Браун уходил, маршал попросил сохранять его визит в тайне. Если станет известно, что социалисты являлись к президенту, это спровоцирует новый поток возмущения от его бывших друзей и соратников, а старый и очень усталый человек больше всего на свете желал, чтобы его оставили в покое.

В конце концов Гинденбург дал себя убедить в том, что, если он не останется на посту, президентом может стать экстремист – не важно, правый или левый, – и страну охватит гражданская война. У него были некоторые возражения против парламентского продления срока его полномочий. Отто Браун был одним из тех, кто считал, что следует провести прямые выборы, и Гинденбург согласился. А Брюнинг не уставал заверять маршала, что предлагаемая им процедура является вполне конституционной[33] и перспектива избежать волнений, связанных с избирательной кампанией, может только радовать. Тогда президент согласился на парламентское продление срока, в том случае, если это решение будет поддержано без условий всеми партиями, кроме коммунистической. Он также оставил за собой право уйти в отставку, когда он сочтет, что обстановка стабилизировалась достаточно для проведения новых президентских выборов.

Затем канцлер приступил к решению задачи обеспечения необходимой парламентской поддержки. Умеренные партии быстро оценили преимущества его плана. Социал – демократы отнеслись к нему с несколько меньшим энтузиазмом, но, поскольку они тоже хотели видеть Гинденбурга президентом, согласились, правда, при условии, что правые партии его поддержат без каких – либо дополнительных уступок. Понятно, что социалисты ничего бы не выиграли от президентства Гинденбурга, если бы поддержка нацистов или представителей Немецкой национальной партии была куплена ценой замены правительства Брюнинга правыми или проведения новых выборов в рейхстаг.

Очевидно, Брюнинг не ожидал серьезных возражений со стороны Гитлера или Гугенберга. Конечно, первое «зондирование», проведенное им накануне – в августе, – было не слишком успешным. И Гитлер, и Гугенберг отказались поддержать переизбрание Гинденбурга, даже учитывая, что Брюнинг намекнул на свое намерение отказаться от канцлерства после урегулирования вопроса с репарациями. Между тем переговоры Шлейхера с нацистами достигли некоторых успехов, и, как следовало из его сообщения, Гитлер письменно обещал, что его «107 человек в рейхстаге поддержат принятие дополнения к конституции о продлении срока президентских полномочий». (Это обещание могло быть подсказано желанием Гитлера нейтрализовать недавнее смущающее его раскрытие в Гессене планов нацистов о подготовке к насильственным действиям.) А после того как Брюнинг получит согласие Гитлера, Гугенберг уже не мог отказаться. Уверенность Брюнинга была настолько сильна, что он планировал убедить рейхстаг в течение недели после переговоров с обоими партийными лидерами. Он хотел, чтобы необходимые законодательные акты были приняты до начала конференции по репарациям в Лозанне. Канцлер выбрал именно это время, чтобы публично заявить, что о возобновлении репарационных платежей речь больше не идет. Он надеялся, что это поможет сломить сопротивление «национальной оппозиции», а ее поддержка, в свою очередь, убедит западные державы в общенациональной поддержке, которой пользуется политика канцлера.

Таким образом, к Гитлеру следовало обратиться в первую очередь. В начале января канцлер провел беседы с Гренером, Шлейхером и Гитлером. Лидер нацистов не отверг, но и не принял предложение Брюнинга, попросив время для размышлений. У тех, кто беседовал с ним, сложилось впечатление, что он ничего не имеет против плана Брюнинга. Однако Гитлер дал ясно понять, что, если он и примет план канцлера, его сотрудничество будет стоить дорого. Во время переговоров речь шла о трех требованиях нацистов: правительство должно признать «законность» нацистской партии и устранить все ограничения, наложенные на членов партии и ее деятельность; выборы в прусский ландтаг должны пройти в установленное время – весной (ходили слухи, что они будут отложены, чтобы сохранить у власти прусское коалиционное правительство социалистов и «<Центра»); рейхстаг следовало немедленно распустить, чтобы вновь избранный, более представительный парламент продлил срок полномочий президента. Первые два требования не были проблемой. По заявлению Геббельса, Брюнинг был готов признать законность партии нацистов, а Гренер вскоре после этого отменил приказ, запрещающий нацистам служить в рейхсвере и на флоте. Да и откладывать прусские выборы в общем – то никто не собирался. Соответствующее официальное заявление было опубликовано в прессе. Но требование немедленных новых выборов в рейхстаг Брюнинг принять не мог. Это стоило бы ему голосов социал – демократов, без которых он обойтись не мог, ставило перед угрозой срыва переговоры о репарациях и разоружении, уничтожало все надежды на уклонение от национальной избирательной кампании в столь смутное время. Скорее всего, и Гинденбург не пошел бы на такое соглашение, которое было несовместимым с его достоинством и престижем президентского поста.

Если Гитлер, казалось, был готов принять на определенных условиях план Брюнинга, Гугенберг сразу дал понять, что не желает иметь с ним ничего общего. Он заявил, что не станет участвовать ни в одном мероприятии вместе с социал – демократами. Он также сообщил, что не желает предпринимать какие – либо шаги, которые могут быть истолкованы как поддержка Брюнинга. Гугенбергу даже удалось убедить Гитлера, что они ничего не выиграют от продления срока президентских полномочий Гинденбурга. Его предложение заключалось в следующем: отвергнуть план Брюнинга, но выдвинуть Гинденбурга своим кандидатом на всеобщих выборах, если, конечно, он согласится отправить в отставку Брюнинга и его кабинет и немедленно назначить новое ««национальное» правительство по их выбору. После этого должны были состояться выборы в новый рейхстаг и прусский ландтаг. Гитлер согласился, после чего президенту и канцлеру было сказано, что нацистская и немецкая национальная партии не могут, руководствуясь и политическими, и конституционными соображениями, поддержать предложение Брюнинга. Вопрос о возможности поддержки Гинденбурга (на их условиях) на всеобщих выборах был оставлен открытым.

Поэтому от плана продления срока полномочий Гинденбурга пришлось отказаться. Он мог остаться в должности только после проведения избирательной кампании. Чрезвычайно чувствительный к любому противостоянию, старый маршал был до крайности разочарован и оскорблен тем, что план Брюнинга не был принят, однако к большому удовольствию канцлера он заявил, что готов выступить в роли кандидата, но только при условии, что станет кандидатом не какой – нибудь одной партии, а подавляющего большинства народа. У него не должно было быть серьезных оппонентов, кроме коммунистов. Иными словами, его переизбрание следовало обеспечить заранее.

А для этого снова была необходима поддержка правых. Переговоры с нацистами и Немецкой национальной партией продолжались. Капитан Герман Геринг, гитлеровский офицер связи в Берлине, будучи заслуженным, имеющим множество наград летчиком, прославившимся во время Первой мировой войны, мог рассчитывать на сердечный прием у Гинденбурга; он стал частым гостем в президентском дворце. Тем временем Гугенберг и Гитлер, придя к соглашению относительно того, что Брюнинг должен уйти, если они поддержат Гинденбурга, никак не могли договориться о составе нового кабинета, который намеревались сформировать. Гитлер требовал пост канцлера для себя, а для двоих своих товарищей по партии – посты министров внутренних дел и рейхсвера. Представители Немецкой национальной партии и ««Стального шлема» должны были, по его мнению, довольствоваться постами министров экономики, финансов и труда. Ни Гугенберг, ни Зельдте не были готовы уступить нацистам все основные должности и отказались принять их условия. «<Стальной шлем» также требовал гарантий неприкосновенности своей организации в случае, если Гитлер станет президентом. Поскольку члены этой организации постоянно сталкивались с нацистскими штурмовиками, да и нацистские агитаторы никогда не обделяли ее своим критиканством, у лидеров «Стального шлема» имелись все основания опасаться прихода Гитлера к власти. Их опасения еще более усилились, когда Гитлер проявил уклончивость, избегая давать какие – либо обещания. Даже если бы «(Стальной шлем» и немецкая национальная партия согласились с требованиями Гитлера, Гинденбург все равно отверг бы их. Он не имел ничего против расставания с Брюнингом, но все же не был готов видеть Гитлера на посту канцлера и позволить ему командовать рейхсвером. Таким образом, «<Харцбургский фронт» оказался неспособным сформировать правительство, которое заменило бы правительство Брюнинга. Вместе с тем правые продолжали настаивать, что только Брюнинг, оставаясь на посту канцлера, мешает им поддержать повторное выдвижение Гинденбурга. Если канцлер уйдет, президент получит немедленную поддержку правых[34].

После двух недель ожесточенных споров Брюнинг решил, что пора открыть карты. Ведь без поддержки президента он все равно был бессилен и не мог рассчитывать на претворение в жизнь своих планов. И к Мейснеру был послан Пюндер, чтобы выяснить, что думает Гинденбург об утверждении, что он, Брюнинг, является единственным препятствием для нового президентского срока маршала. Ответ Мейснера казался весьма обнадеживающим: он не сомневался, что президент не изменил своего отношения к канцлеру. Это правда, что довольно многие люди пытались настроить Гинденбурга против Брюнинга, и, возможно, с его стороны было бы тактически правильным предложить свою отставку. Тогда президент может заявить, если, конечно, нападки на канцлера будут продолжаться, что последний предложил покинуть свой пост, но он, Гинденбург, это предложение отверг. В любом случае он был убежден, что президент не пожелает расстаться с Брюнингом.

Определенное решение было тем более важным, по мнению Брюнинга, поскольку в канцелярию поступило известие о том, что нацисты готовы выдвинуть собственного кандидата. Предположительно, им должен был стать Гитлер. Вскоре Мейснер подтвердил это предположение – якобы Геринг сказал Оскару фон Гинденбургу, что Гитлер действительно станет кандидатом от нацистской партии. В то время как некоторые из коллег Брюнинга считали, что в подобных обстоятельствах прошение об отставке уже не требуется, Брюнинг, очевидно, решил развеять последние сомнения, которые могли оставаться у Гинденбурга. Он всерьез опасался, что, если президент не согласится на его кандидатуру раньше, чем все правые перейдут на сторону Гитлера, он может вообще отказаться от участия в выборах.

Сомнения Брюнинга в отношении к нему президента оказались необоснованными. В то время как Гинденбург действительно был готов отказаться от Брюнинга, если Гитлер и Гугенберг сформируют приемлемое правительство, теперь он хотел, чтобы канцлер остался на своем посту. Когда Гренер встретился с ним 27 января, он был полон решимости снова выступить кандидатом, если таково желание нации, и отверг все мысли о «покупке» своего переизбрания ценой отставки Брюнинга. В тот же день Брюнинг сам посетил президента, и тот подтвердил свою готовность остаться на второй срок, если такова воля нации. Тем не менее Брюнинг предложил свою отставку, если она разрядит ситуацию. Сразу после этой беседы Брюнинг рассказал Пюндеру, что президент отверг его предложение со слезами на глазах: «Мой дорогой старый друг, вы не должны делать это для меня». Они обсудили возможность изменения состава кабинета после выборов в прусский ландтаг, но канцлер покинул президента с уверенностью, что тот не хочет обеспечивать свое избрание ценой отставки кабинета.

На самом деле уход Брюнинга уже ничем не мог помочь Гинденбургу, поэтому маршал и не колебался, заявив, что не желает покупать свое переизбрание ценой отставки Брюнинга. Уход последнего стоил бы ему поддержки социалистов, при этом не обеспечив поддержки нацистов, поскольку он не принял условий Гитлера. Гинденбург не мог выиграть выборы без поддержки или нацистов, или социалистов. Если он не понимал этого сам, Шлейхер, без сомнения, провел соответствующую разъяснительную работу. Роль генерала в те дни еще нуждается в прояснении, но, судя по имеющимся свидетельствам, Шлейхер оказал Брюнингу полную поддержку. Генерал знал, что без помощи Брюнинга переизбрание маршала будет под большим вопросом. Какие бы сомнения относительно эффективности канцлера на своем посту ни одолевали Шлейхера, он решил отодвинуть их на задний план до переизбрания президента.

Если Гинденбург был готов отказаться от поддержки Гугенберга и Гитлера, он вовсе не был готов игнорировать мнение организаций ветеранов войны. Он очень хотел, чтобы за ним пошли, по крайней мере, его старые солдаты. «Стальной шлем» и «Союз Кифхойзера» были самыми крупными организациями ветеранов, поддержки которых он жаждал в первую очередь. Но под давлением Гугенберга «Стальной шлем» стал проявлять нерешительность. Учитывая особую привязанность Гинденбурга к «Стальному шлему», возможность его отступничества очень тревожила старого маршала, и, чтобы заручиться его поддержкой, прилагались особые усилия. Умеренным партиям, народным консерваторам Вестарпа, народной партии и государственной партии было предложено воздержаться от каких бы то ни было публичных заявлений от имени маршала. Они хотели номинировать Гинденбурга, как только Гитлер и Гугенберг отказались от парламентского продления срока президентства, но Брюнинг предостерег их от превращения этого дела в один из моментов партийной политики, чтобы не отпугнуть ненацистские «патриотические союзы» от поддержки переизбрания Гинденбурга. Они согласились ждать, хотя их «уход в тень» ничего не дал. Переговоры со «Стальным шлемом» зашли в тупик, поскольку и сам «Стальной шлем» внес в них элемент партийной политики. Он втянул в переговорный процесс Гугенберга, который выказал свою обычную несговорчивость и потребовал отставки Брюнинга и Гренера в качестве «платы» за свою поддержку.

Если Гинденбург хотел получить хотя бы частичную поддержку со стороны правых, следовало действовать незамедлительно. А он медлил. Старый маршал все еще хотел дождаться ясной позиции «Стального шлема», а уж потом принимать окончательное решение. Между тем в беседах с Гренером и Брюнингом он не настаивал на поддержке «Стального шлема», как sine qua nori[35], и они решили, получив одобрение Шлейхера и Мейснера, обратиться к другим организациям. А тем временем формировались самые разные группы для работы в предвыборной кампании. Туда входили консерваторы, либералы и даже некоторые социалисты, но из уважения к пожеланиям президента основное внимание уделялось избавлению их поддержки от всех примесей партийности: они хотели призвать нацию сделать своим кандидатом Гинденбурга исключительно как «независимые личности». Движение возглавлял берлинский бургомистр Генрих Зам. Его поддерживали видные представители всех слоев немецкого общества. Первоначально канцлер попросил и Зама быть не слишком активным: он продолжал надеяться, что «Стальной шлем» и другие организации ветеранов прояснят свою позицию относительно кандидатуры президента. Но больше ждать было нельзя, и избирательная кампания началась. 1 февраля комитет Зама опубликовал обращение, в котором призвал народ подписать петиции о выдвижении своим кандидатом Гинденбурга. Отвечая желаниям Гинденбурга, обращение было абсолютно аполитичным; в нем больше внимания уделялось военным достижениям маршала, чем годам его президентства. «Это имя озаряет слава Танненберга и бессмертная память о немецкой армии, которая во время мировой войны в течение четырех долгих лет защищала родную землю и доказала силу немецкого оружия в дальних странах. Гинденбург – это жизнь, посвященная служению отечеству, с 1871 года, когда была провозглашена империя, и до дней Веймарской республики. Гинденбург – это поражение партийного духа, символ национального единства, путь к свободе…»

Гинденбургу очень понравился текст обращения, но некоторые его авторы вызвали значительно меньше положительных эмоций. Вместе с консервативными политиками и бизнесменами, а также беспартийными деятелями промышленности и культуры сообщение подписали либералы, деятели профессиональных союзов и даже несколько социалистов (хотя и правого толка). Среди последних были Густав Носке, бывший министр рейхсвера, и Карл Хельтерман, глава «Железного фронта». Первым делом Гинденбург разозлился, и, очевидно, некоторые доверенные лица маршала потребовали, чтобы он не связывался с комитетом Зама. В письме одному из своих коллег по партии Дингельд поделился информацией, полученной от «военного товарища». Он написал, что «старый джентльмен, его сын и военные советники – все согласны с тем, что он ни при каких обстоятельствах не должен предоставлять свое славное историческое имя в распоряжение такого объединенного фронта, как комитет Зама».

6 февраля Брюнинг снова встретился с президентом. Он настаивал, чтобы вопрос с выдвижением его кандидатуры был урегулирован как можно скорее: пока не прояснится ситуация, многие планы придется отложить. Примет ли президент окончательное решение до конца следующей недели? Гинденбург уклонился от прямого ответа. Он заметил, что понимает беспокойство канцлера и надеется принять решение до упомянутого им срока, но пока он не может связывать себя определенными обещаниями. Брюнинг снова предложил свою отставку, поскольку считал, что намного важнее переизбрать президента и не позволить «радикальному социалисту» получить этот пост, чем сохранить существующее правительство. Выразительным жестом руки Гинденбург отмел это предложение: он не собирался склоняться перед условиями любых политических партий.

Через два дня переговоры с Гугенбергом были прерваны. Некоторые из лидеров «Стального шлема» все же не были уверены в том, что руководство немецкой национальной партии исчерпало все возможности для достижения взаимопонимания с Гинденбургом. Поэтому дальнейшие беседы продолжались, но давление со стороны немецких националистов и региональных лидеров «(Стального шлема» возросло. Наконец, 14 февраля на собрании лидеров «Стального шлема» было объявлено, что организация поддержит кандидатуру Гинденбурга, только «<если будут конкретные свидетельства будущей перемены курса». В тот же вечер Мейснеру сказали, что безусловная поддержка Гинденбурга больше не обсуждается. Но если «Стальной шлем» рассчитывал, что вынудит президента таким образом пойти на уступки, он ошибся. Гинденбург решил принять выдвижение своей кандидатуры, независимо от позиции «Стального шлема».

А тем временем сторонники выдвижения кандидатуры маршала не дремали. Обращение Зама нашло отклик в массах. Менее чем через две недели после его опубликования уже больше трех миллионов человек поставили свои подписи под петициями, требующими выдвижения Гинденбурга. Одновременно Вестарп, Берг и другие сторонники продолжали попытки заручиться поддержкой консерваторов. Им удалось собрать несколько сот подписей. (Они также встретились и с довольно сильным отпором: даже старые военные товарищи Гинденбурга, такие как Макензен, отказались поддержать кандидатуру маршала на том основании, что он не порывает с левыми, а Берг вызвал такой взрыв негодования среди своих собратьев, что был вынужден уйти с поста президента Лиги немецких аристократов.)

Три миллиона подписей, собранных Замом, поддержка правых, обеспеченная Вестарпом и «Союзом Кифхойзера»[36], который все – таки удалось уговорить, оказались решающими. Гинденбург согласился стать кандидатом. Несомненно, частично его решение было продиктовано чувством долга, повелевавшим не покидать свой пост в критический момент, но и, как обычно, маршала беспокоил личный имидж. Без борьбы уступить поле боя «богемскому капралу» он считал позором. Такой поступок стал бы несмываемым пятном на его репутации. После серьезных размышлений маршал поведал Брюнингу, что он должен защитить и свое имя тоже. Он не может принять на себя ответственность за «самовольное» оставление ответственного поста в такое тяжелое время.

И все же сердце старого маршала переполнялось горечью, поскольку он знал, что, приняв поддержку левых, вызовет негодование своих самых близких друзей. Только днем ранее он получил очередное письмо от Макензена, который заклинал не принимать помощь социалистов. Одновременно Макензен заявлял, что фельдмаршал фон Гинденбург получит голоса всех своих товарищей, «если стрелка компаса его переизбрания укажет направо». Собственно говоря, руководство «Стального шлема» заявляло то же самое.

Только все эти критики, вероятнее всего, могли пребывать в убеждении, что Гинденбург был и остается их человеком. Став кандидатом, не согласившись ни на какие условия, маршал теперь чувствовал, что имеет право на некий примирительный жест. Сообщив Брюнингу о своем решении, он поднял вопрос о замене Гренера постоянным министром внутренних дел. В качестве подходящего кандидата маршал предложил старого члена немецкой национальной партии Оскара фон Остен – Варница. Кроме его политических пристрастий, у Остена не было никаких данных для занятия этого поста. Но он был землевладельцем, и Гинденбург, вероятно, надеялся, что он «прикроет» его от докучливой назойливости своих друзей – аграриев. Брюнинг встретил предложение довольно холодно, поскольку был невысокого мнения об Остене – старом человеке, которому было далеко за семьдесят. Его собственным кандидатом был Карл Гёльдерер – обербургомистр Лейпцига, которому позже, в годы Второй мировой войны, предстояло стать печально известным в качестве одного из руководителей заговора против Гитлера. Гёльдерер был недавно назначен комиссаром по ценам, призванным проводить правительственную программу по их урезанию. Брюнинг знал, что этот успешный и энергичный администратор в нужный момент сумеет дать достойный отпор нацистам. Но прежде всего, он не хотел оскорблять Гренера, который был его преданным сторонником в смутные времена. Канцлер ответил, что не хотел бы вносить какие – либо перемены, как раз когда рейхстаг вот – вот соберется и будет назначен день президентских выборов. Перемены станут более возможны после сессии рейхстага, да и то их следует проводить с большой осторожностью. Гинденбург неохотно согласился и чувствовал себя при этом, несомненно, глубоко несчастным.

Если нельзя изменить кабинет, можно найти и другие способы продемонстрировать свои симпатии. Поэтому Гинденбург потребовал, чтобы первое публичное объявление о его кандидатстве сделал генерал фон Хорн – президент «Союза Кифхойзера». После этого он выждал еще день и только потом принял предложение комитета Зама. Очень короткая речь Гинденбурга была составлена в тщательно подобранных выражениях: он подчеркнул, что считает себя доверенным лицом нации и чувствует себя обязанным перед всеми, кто будет за него голосовать. На его заявление почти никто не обратил внимания. В 1925 году он говорил то же самое, поскольку по такому поводу необходимо было сказать нечто подобное. Подлинный смысл его слов остался скрытым от всех, кроме разве что ближайшего окружения.

Как только Гинденбург связал себя согласием, Гитлер и Гугенберг начали действовать. Гугенберг до последнего момента старался убедить Гитлера сохранить единство «национальной оппозиции». После срыва переговоров с Гинденбургом он сразу поспешил в Мюнхен. Он просил Гитлера изменить условия, на которых тот соглашался поддержать кандидатуру президента. Он знал, как неохотно Гинденбург выступал против «(национальных» правых сил, и был уверен, что маршал все еще может стать их кандидатом, если Гитлер снизит планку. Но к этому времени Гитлер решил баллотироваться сам. Все еще не имеющий гражданства Гитлер попросту тянул время, выжидая, пока сможет выставить свою кандидатуру. Нацисты Брунсвика изо всех сил старались обеспечить ему штатную должность профессора «социологии и политики» в технологической школе Брунсвика. Назначение на государственную службу по немецким законам автоматически давало ему права гражданина, а значит, он мог баллотироваться в президенты. Гугенберг предупредил, что представители Немецкой национальной партии и «Стального шлема» никогда за него не проголосуют, но на Гитлера угроза не произвела впечатления. Он лишь холодно ответил, что в таком случае им лучше поискать своего кандидата. Он пребывал в непоколебимой уверенности, что большинство националистов, как и членов «Стального шлема», скорее проголосуют за него, чем за соперников.

Гугенберг это тоже понимал, но страх перед непомерными амбициями Гитлера был сильнее самых страшных опасений, и он не сдавался. Более того, он был уверен, что Гитлер не сможет победить Гинденбурга, и хотел избавить себя от унижения, связанного с поражением своего кандидата. Он тем больше стремился избежать подобной неудачи, поскольку считал, что время работает против «национальной оппозиции». Если она в самое ближайшее время не получит доступ к властным структурам, то, вполне возможно, не получит его уже никогда. В стране появились первые признаки постепенного экономического роста, да имелись и все основания считать, что Брюнинг вот – вот добьется существенных успехов во внешней политике, проведя переговоры по репарациям и разоружению. Тогда положение канцлера значительно упрочится и станет, можно сказать, несокрушимым. Но подобные рассуждения были неведомы Гитлеру. Нацистский лидер был настолько убежден в обреченности существующего режима, что попросту не принимал его в расчет. «Фюрер имел беседу с Гинденбургом, – записал Геббельс в своем дневнике. – Он не смягчил его слова. Реакционеры пытаются нас обмануть. Они ничего не добьются. Никогда прошлое не может одержать победу над будущим. Иногда так может показаться, но, в конце концов, юность всегда оказывается права».

Потеряв надежду договориться с Гитлером, Гугенберг решил сам стать кандидатом в президенты, но, узнав, что «Стальной шлем» выдвигает своего кандидата, отказался от своего намерения и решил поддержать коллегу. Выбор «Стального шлема» пал на Теодора Дюстерберга. Это был кадровый офицер, отлично зарекомендовавший себя на фронтах Первой мировой войны. Его военная карьера оборвалась ввиду поражения Германии. Он не мог и не хотел принять демократическую республику и вложил весь свой организаторский талант в «Стальной шлем», одним из лидеров которого (вместе с эмоциональным и непостоянным Зельдте) стал в 1926 году. Дюстерберг был человеком немногословным, сдержанным, неизменно придерживавшимся фактов, иначе говоря, профессиональным военным в лучшем смысле этого слова. Он не был оратором, умевшим воздействовать на аудиторию. По правде говоря, в нем не было почти ничего, что могло привлечь к нему широкие народные массы. Но в качестве кандидата от группы Гугенберга и «Стального шлема» он был вполне уместен. Славное военное прошлое, деятельность на посту лидера «Стального шлема», видное положение в лагере «<национальной оппозиции» – все это было несомненным достоинством в глазах правых. Более того, никто и не ждал, что он станет президентом. Его задачей было набрать достаточно голосов, чтобы ни Гитлер, ни Гинденбург не получили большинства. Тогда «Стальной шлем» и немецкая национальная партия окажутся в более выгодном положении и смогут повлиять на вторые выборы, отдав свои голоса наиболее подходящему кандидату.

Прежде чем было объявлено о кандидатуре Дюстерберга, Гугенберг предпринял последнюю попытку убедить Гитлера согласиться на общего кандидата от «(национальной оппозиции». Фюрер был в Берлине, и Гугенберг навестил его в отеле «Кайзерхоф», в котором Гитлер всегда останавливался во время своих визитов в столицу. На этот раз Гугенберг решил предложить Гитлеру два новых имени для номинации – рурского промышленника Альберта Фёглера и принца Оскара Прусского – второго сына бывшего императора[37]. Номинация Фёглера стала бы доказательством того, что национал – социалисты поддерживают капиталистическую систему, а выдвижение принца было бы признаком их намерения в будущем реставрировать монархию. Одновременно она должна была изрядно смутить Гинденбурга. Гугенберг надеялся, что старый маршал откажется выступать против сына бывшего императора.

Обе кандидатуры были выбраны исключительно неудачно. Для нацистов они символизировали «социальную реакцию», с которой Гитлер мог сотрудничать лишь временно, да и то, чтобы ускорить ее конец. В глубине души он был настроен против нее так же решительно, как и против «марксистов» и евреев. «Любопытно, как мало Гугенберг знает о том, что творится в людских умах, – отметил Геббельс. – Немецкая национальная партия есть и всегда будет организацией всех реакционных сил».

Поскольку из беседы с Гугенбергом стало ясно, что Немецкая национальная партия и «Стальной шлем» намереваются идти своим путем, Гитлеру следовало поторопиться и выдвинуть свою кандидатуру раньше, чем они. А он так и не получил немецкого гражданства. Противодействие его назначению на государственную должность оказалось настолько велико, что от этого плана пришлось отказаться. Предпринимались усилия, чтобы назначить его атташе миссии Брунсвика в Берлине. 22 февраля, то есть через день после встречи с Гугенбергом, он узнал, что назначение все – таки состоится. Учитывая получение гражданства в самом ближайшем будущем, Гитлер решил действовать. Геббельсу было поручено объявить о его выдвижении в тот же вечер – на митинге нацистов в берлинском дворце спорта. Такие вещи главный пропагандист нацистов очень любил и, имея несомненную склонность к сценическому искусству, превращал их в незабываемые спектакли. И в этот раз он больше часа метал громы и молнии в адрес «беззаконий республики, режима Брюнинга и социал – демократов», вогнав аудиторию в состояние близкое к трансу, после чего торжественно объявил, что фюрер станет партийным кандидатом на предстоящих президентских выборах. Сделав это объявление, он пообещал торжествующей толпе, что Гитлер будет не только ее кандидатом, но и ее президентом[38].

Сразу после этого последовало объявление о выдвижении Дюстерберга; в январе коммунисты, как и в 1925 году, выдвинули кандидатом в президенты своего лидера, Эрнста Тельмана[39].

Гинденбург следил за развитием событий с тяжелым сердцем. Ведь Гитлер и Дюстерберг выступали от той части электората, которая должна была поддержать его. А то, что «Стальной шлем», который он так часто защищал и всячески опекал, обернулся против него, явилось для маршала тяжелейшим ударом. Других долго ждать не пришлось. Земельный союз, которому Гинденбург постоянно пытался помогать, отказался поддержать его, мотивируя свое решение невозможностью «выбирать президента рука об руку с социал – демократами, среди которых преобладают антикрестьянские настроения». Лига патриотических обществ также отказала в своей поддержке на основании того, что президент подписал план Юнга. Судя по некоторым признакам, которые вскоре подтвердились, бывший кронпринц и остальные члены императорской семьи также не собирались голосовать за Гинденбурга. Чтобы хоть как – то противодействовать этим негативным тенденциям, Гинденбург обратился к Ольденбургу – Янушау с просьбой передать Гугенбергу и Немецкой национальной партии требование прекратить распространение лжи о том, что якобы маршала номинировали левые, но Ольденбург не стал брать на себя никаких обязательств.

Глубоко обеспокоенный Гинденбург решил еще раз объяснить свою позицию некоторым старым друзьям и знакомым. В письме Бергу он обосновывал свое решение и разъяснял, при каких обстоятельствах согласился снова стать кандидатом в президенты. Он также попросил Берга проинформировать своих ближайших знакомых о действительном положении дел. Копии большей части этого письма были одновременно отосланы некоторым другим консервативным лидерам.

Письмо это проливает свет на взгляды Гинденбурга. Резко отрицая, что он якобы является кандидатом левых сил и выступает против «(национальной Германии», маршал утверждал, что его вины в том, что правительство Брюнинга до сих пор не заменено правительством правых, нет. Несмотря на свое глубокое уважение к канцлеру, он готов с ним расстаться и назначить кабинет, состоящий из консерваторов, если это будет осуществимо. Он описал имевшие место переговоры, которые были прерваны из – за неспособности Гитлера и Гугенберга достичь соглашения. «Из этого вы можете видеть, что утверждение о моей предполагаемой оппозиции правительству правых полностью ложно. Я никогда не создавал препятствий для такого развития событий, так же, кстати, как и канцлер Брюнинг. Главными причинами того, что такое правительство до сих пор не создано, является отсутствие единства среди правых, их неспособность достичь соглашения по основным пунктам между собой. Остается только сожалеть, что правые силы, пребывающие в настоящий момент в состоянии раздробленности, идут за своими лидерами, занятыми только своими партийными политическими амбициями, по пути утраты своего значения и самоуничтожения. Когда это положение изменится, и произойдет ли это вообще, сказать невозможно». Чтобы заверить близких ему людей в том, что он разделяет их политические взгляды, Гинденбург добавил: «Несмотря на все неудачи, я не оставлю попыток обеспечить здоровое сближение с правыми. Надеюсь, после прусских выборов, которые должны произойти не позднее мая, станет возможным возобновление переговоров о формировании нового национального правительства». Таким образом, положение Брюнинга оставалось таким же неустойчивым, как и прежде, и, в свете этого письма, его отставка спустя три месяца представляется куда менее удивительной, чем она показалась современным обозревателям. Из письма также явствует, как сильно ошибались те избиратели, которые считали, что, выбрав своим кандидатом Гинденбурга, они тем самым поддерживают Брюнинга.

Всеми силами стремясь свести к минимуму поддержку левых, Гинденбург настаивал, чтобы основная масса его сторонников в политическом плане находилась правее «Центра». «В консервативной прессе и на митингах людей настраивает против меня утверждение, что я принял кандидатство с одной стороны – от левых, или от «черно – красной коалиции». Это ложь! Мне предложили стать кандидатом от партии, располагающейся между «Центром» и Немецкой национальной партией (далее следовал подробный список), к которым позднее присоединились партия «Центра» и Баварская народная партия. К ним следует добавить ряд групп и организаций, таких как «Юнгдойчер Орден», ассоциация христианских профсоюзов, христианская крестьянская ассоциация, лига ветеранов «Союз Кифхойзера», некоторые высшие учебные заведения и т. д. Эти партии и организации включают большое число избирателей, которые избрали меня на высокий пост президента еще в 1925 году». 3,5 миллиона подписей, собранных комитетом Зама, убедили маршала, что у людей, независимо от их партийной принадлежности, существует большое желание видеть его на посту президента. Если же социал – демократы призвали своих сторонников голосовать за него, с этим маршал ничего не мог поделать. Любая попытка оттолкнуть этих избирателей «противоречила бы моей цели объединить немецкий народ в великих вопросах политики».

В заключительном абзаце Гинденбург поделился с Бергом своей обидой на «Стальной шлем». «Руководствуясь чувством преданности, которое я испытываю к своим товарищам по оружию, я с первых дней своего президентства старался опекать «Стальной шлем». Я даже не отказался от почетного членства в этой организации, когда мне это было предложено правительством по политическим соображениям, и все годы поддерживал дружеские отношения с членами «Стального шлема» и его лидерами. После всего, что мне довелось пережить за последние семь лет, я уверен, что, если бы президентом в 1925 году был избран кто – то другой, «Стальной шлем» давно был бы распущен». После этого он поведал, как пришел на выручку организациям «Стального шлема» в Рейнской области и Вестфалии. «Я не могу понять лидеров «Стального шлема», которые в публичных выступлениях заявляют о своей преданности мне, а на деле выступают против моего избрания. Причем они объясняют тот факт, что находятся в оппозиции, тем, что выдвигают вместе с Немецкой национальной партией своего отдельного кандидата, который станет моим соперником. Он заявляет, что представляет черно – бело – красные идеалы и выступает против меня, представляющего весь народ. Преданность я понимаю иначе».

Как раз в то время, когда было написано это письмо, вокруг личности Гинденбурга развернулись ожесточенные споры. Как и предусмотрено конституцией, рейхстаг собрался на сессию, чтобы определить дату президентских выборов. Короткая – всего лишь четырехдневная – сессия оказалась весьма показательной, продемонстрировав, как барометр, отношение народа к маршалу. Каждая партия стремилась оправдать свою позицию по отношению к нему, и его имя постоянно упоминалось в дискуссиях. Никто не извинился за этот отход от обычной сдержанности: старый маршал стал законной темой парламентских дебатов. Причем его имя упоминалось без всякого почтения. Почти для всех ораторов он был просто «<Гинденбургом» или «<рейхспрезидентом», и только Вестарп и Брюнинг продолжали именовать его «(господином рейхспрезидентом».

Нацисты воспользовались возможностью, чтобы в очередной раз выразить свое презрение. «(Серьезная ошибка президента – объявлять, что он не может покинуть пост по своему желанию, – вещал Геббельс. – Его поставили на этот пост на семь лет, и, когда семь лет истекли, он оставляет пост не по своему желанию, а подчиняясь чувству долга. Если он желает снова получить наши голоса, ему придется смириться с фактом, что нация захочет рассмотреть политику, за которую он ответственен и которой дал свое имя. И если эта политика не выдержит проверки, он должен ожидать, что мы откажемся за него голосовать». Сказав это, Геббельс дал волю своему особому дару – сладкоголосым завуалированным обличениям, после чего снова устремился в прямую атаку.

«Я протестую против обвинения, выдвинутого против движения национал – социалистов в том, что оно покинуло Гинденбурга. Нет, это Гинденбург отказался от дела своих прежних сторонников. Мы доверили ему высший пост в республике, поверив, что он, хотя бы в основных вопросах, будет проводить политику, которую национальная Германия считает жизненно важной. Он все делал как раз наоборот. Он недвусмысленно перешел на сторону центра, он открыто присоединился к социал – демократам».

Подготовив, таким образом, почву, он нанес маршалу сокрушительный удар: «<У нас, национал – социалистов, есть поговорка, которая еще никогда не подводила, всегда оказываясь верной: скажи мне, кто тебя хвалит, и я скажу, кто ты. Хвалить может асфальтовый каток, хвалить может партия дезертиров…»

Геббельсу не позволили закончить предложение и в тот день удалили с сессии, потому что он отказался отозвать свои ремарки. Но непоправимое уже случилось – имя национального героя было во всеуслышание связано с предателями и дезертирами. Когда Геббельс тем же вечером появился во дворце спорта, до отказа набитом приверженцами нацистов, его приветствовали как героя.

Как бы ни расценивались поношения Геббельса, они были, прежде всего, примером полного смешения фактов и поступков, которое совершалось с небольшой надеждой на успех. Связывать имя фельдмаршала Гинденбурга с дезертирами было настолько нелепо и бессмысленно, что Геббельс путался в попытках объяснить свое обвинение. Но сам факт, что он его озвучил, говорит о многом. Нацистский пропагандист надеялся, что оно окажет влияние на многих. Утверждение, что социал – демократическая партия является сборищем дезертиров, являлось бесстыдной демагогией и было тотчас опровергнуто одним из ораторов – социалистов, который напомнил, что в его делегации рейхстага больше ветеранов, чем в делегации нацистов. Но убедительные аргументы уже не имели веса для неистовствующей толпы восторженных сторонников Гитлера.

Таким же неправомерным было утверждение Геббельса, что национал – социалисты доверили Гинденбургу пост президента в надежде на то, что он, хотя бы в основных вопросах, будет проводить политику, которую национальная Германия считает жизненно важной. В 1925 году эта партия была слишком немногочисленной и дискредитированной, чтобы сыграть решающую роль в выдвижении или избрании Гинденбурга, не говоря уже о том, что она и тогда приняла его кандидатуру с большими оговорками. Нацистский представитель в комитете Лебеля противился выдвижению кандидатуры маршала до последнего момента, поскольку партия не испытывала уважения к маршалу. (То же самое можно сказать и о Немецкой национальной народной партии. Гугенберг и его сторонники сопротивлялись выдвижению кандидатуры Гинденбурга в 1925 году так же яростно, как и теперь.)

Но было нечто странное и в выступлениях в поддержку Гинденбурга. В речах тех, кто поддерживал его еще в 1925 году, превалировали нотки уважительного отношения к Гинденбургу прежде всего как к национальному герою. В таком тоне выступали граф Вестарп (от имени народных консерваторов); Фридрих Бальтруш, который в 1925 году входил в Немецкую национальную народную партию, а в 1932 году стал одним из лидеров «Юнгдойчер Орден»; ораторы от христианских социалистов, крестьянской партии и др. Эти люди представляли группы, обреченные на бессилие ввиду своей малочисленности. Их ссылки на «победителя при Танненберге» и на «фельдмаршала фон Гинденбурга, как на символ немецкого единства» были в общем – то пустым звуком. Ведь было очевидно, что «концепция Гинденбурга», названная так одним из писателей – современников, заключавшаяся в объединении нации, невзирая на все партийные различия, больше не была достаточно эффективной, если вообще когда – то была таковой.

Если народные консерваторы, христианские социалисты и другие представители мелких групп могли поддержать Гинденбурга без идеологических сомнений, социал – демократам было трудно объяснить свою поддержку его кандидатуры. Нацисты продолжали упрямо повторять то, что говорили еще в 1925 году, а коммунисты яростно выступали против политического и социального предательства, которое подразумевалось в поддержке социалистами Гинденбурга. Несколько растерявшись, социалисты не стали настаивать на своем выступлении в рейхстаге в первый же день, хотя имели на это полное право, являясь в нем самой многочисленной партией, а дождались второго дня дебатов. Когда слово взял Брейтшейд, он осторожно, подбирая слова, разъяснил, что, если речь идет об идеологии, его партия и сейчас занимает позицию, полярно противоположную президентской, но она изменила свое мнение о нем в одном важном вопросе. Если раньше у социалистов существовали опасения, что он может воспользоваться своим положением для претворения в жизнь неконституционных авантюр, теперь таких опасений нет.

Партия поддержала Гинденбурга, поскольку его продолжительное пребывание на президентском посту было единственной действенной гарантией того, что Веймарская конституция будет соблюдаться и Германия не станет жертвой нацистской диктатуры.

Настроение «Алисы в Стране чудес», царившее на протяжении всех дебатов, достигло своей кульминации в речах депутата Больца – оратора от партии «Центра» – и его товарища по партии Брюнинга, который обратился к собравшимся как канцлер. Больц также столкнулся с задачей объяснить прежние заявления своей партии о преклонном возрасте Гинденбурга и отсутствии у него политического понимания, но ему это удалось легче, чем его коллеге – социалисту. Также у него не было социальных и идеологических трудностей в объяснении поддержки президента партией «Центра». Тем не менее именно он, товарищ канцлера по партии, произнес воистину убийственную по своей откровенности речь. Описывая переговоры между нацистами и Немецкой национальной партией о кандидатуре Гинденбурга, Больц акцентировал внимание на том, что в прежние времена правые всегда настаивали на непартийном статусе должности маршала и хотели сделать его даже более независимым от партий и парламента, чем он уже был.

«Сегодня выбор кандидата является зависимым от партийных политических обязательств. Сегодня от кандидата ждут, что он отвергнет прошлое и согласится заранее на новую будущую систему. В качестве доказательства доброй воли от Гинденбурга потребовали послать правительство к черту. На этих условиях правые могли бы выдвинуть Гинденбурга своим кандидатом. Бесхарактерный Гинденбург был бы для них приемлемым, а свободного Гинденбурга, ответственного только перед собой и своим народом, они отвергли».

Больц, конечно, не знал, что Гинденбург был готов расстаться с Брюнингом, чтобы найти общий язык с правыми. Брюнинг хранил трудности своих взаимоотношений с президентом в тайне даже от своей партии. О них знал только лидер партии монсеньор Каас.

Речь канцлера не содержала и намека на ухудшившиеся отношения между ним и президентом. Наоборот, стремясь во что бы то ни стало обеспечить переизбрание Гинденбурга, Брюнинг нарисовал картину, весьма далекую от реальности. Изображенный им маршал был мало похож на старика, подверженного резким перепадам настроения, с которым ему приходилось общаться. Он держался прекрасно, был, как обычно, сдержан и спокоен и проявил эмоции только тогда, когда призывал аудиторию голосовать за Гинденбурга.

«(Если в течение двух лет я мог поддерживать надежду справиться с трудностями, то не только потому, что верил в высшую силу, но также благодаря тому, что мне было позволено служить такому человеку, как господин рейхспрезидент фон Гинденбург. Любой, кому довелось служить этому человеку, поймет, что я, а со мной, я верю, и весь немецкий народ сделает все, чтобы этот человек и дальше продолжал вершить судьбу Германии. Не думайте, что кто – нибудь из вас может претендовать на роль исторической личности такого масштаба. И помните: именно от переизбрания господина рейхспрезидента зависит, поверит ли мир в то, что истинное уважение, чувство истории и традиций, способность признать человеческое величие еще живы в Германии».

Выслушав все речи, рейхстаг согласился на предложенные правительством даты выборов – 13 марта и10 апреля. Он отклонил предложение о недоверии кабинету, правда, небольшим большинством в 24 голоса. Немецкая народная партия и крестьянская партия поддержали предложения, объяснив, что их поддержка Гинденбурга не подразумевает одобрения действий Брюнинга. Возражения против Гренера и Дитриха также были отклонены. 26 февраля рейхстаг снова объявил о перерыве в своей работе.

Определением даты выборов были урегулированы последние технические вопросы кампании. Случилось так, что как раз в этот момент Гитлер устранил все препятствия, мешавшие ему участвовать в президентской гонке. 25 февраля он был официально назначен правительственным советником Брунсвика в берлинской миссии и уже на следующий день принес клятву. При этом он вовсе не собирался там работать и в миссию заглянул лишь однажды, чтобы выполнить формальности с клятвой. Но ни правительство рейха, ни государственные чиновники, ни партии не выразили протест против такого очевидного беззакония. Казалось, разумнее победить его в открытой борьбе, чем затевая споры о технических нарушениях[40].

До выборов оставалось две недели, и предвыборная кампания начала быстро набирать обороты. Комитет Зама претерпел существенные изменения. Генрих Зам из него вышел, мотивируя свою отставку тем, что непартийному характеру комитета угрожает поддержка правительственных партий, а его деятельности препятствует вмешательство правительства и «семьи Гинденбурга», то есть Мейснера и Оскара фон Гинденбурга. Список членов национального комитета был очищен от всех левых, а провинциальные комитеты пошли еще дальше. Глава ганноверского комитета доложил, что исключил имена не только всех социалистов и деятелей государственной партии, но и двух членов немецкой народной партии, которые иногда досаждали правым. И все же эти усилия комитета сделать себя приемлемым для избирателей из числа правых имели лишь умеренный успех. Как сообщил Шлейхеру один из его коллег, в сельских районах широко распространилось мнение о том, что «нельзя голосовать за человека, за которого на предвыборных митингах агитировал Шейдеман». Довольно быстро распространялись и всяческие слухи, например, о том, что сын Гинденбурга Оскар и Мейснер являются членами социал – демократической партии. Еще ходили слухи, что дочери президента были лидерами социалистической студенческой лиги (одной из дочерей в это время было далеко за пятьдесят, вторая вплотную подошла к полувековому рубежу). Еще говорили, что Гинденбург согласился на повторное выдвижение своей кандидатуры по настоянию семьи: якобы без его президентской зарплаты было бы невозможно содержать Нойдек. Также «знающие» люди утверждали, что Оскар стал католиком. Комитет уделял много времени и внимания опровержению многочисленных измышлений, которым люди верили. Даже хорошо знакомый с Гинденбургом человек, бывший кронпринц, принял эти байки за чистую монету. Шлейхеру пришлось со всей серьезностью объяснять помощнику принца, что Оскар фон Гинденбург никогда не вступал в социал – демократическую партию, хотя бы потому, что, являясь офицером действительной службы, он не имел права принадлежать к какой – либо политической партии, не говоря уже о других причинах.

Лагерь Гинденбурга не был единым с самого начала, и подобные слухи лишь усугубляли разлад. Поэтому о каких – либо объединенных усилиях всех сторонников маршала не было и речи. Митинги, организованные комитетом Гинденбурга, угождали вкусам правых: немецкой народной партии, группе Вестарпа и подобным партиям и организациям. Когда лейпцигский комитет решил обратиться к министру финансов Дитриху с просьбой выступить на митинге, проводимом в рамках кампании, народная, экономическая и другие буржуазные партии пригрозили выходом из комитета. Председатель сообщил Дитриху: «<Это была настоящая дворцовая революция.

Если бы мы не сдались, комитет бы распался… [Эти люди] исполнены решимости сбросить правительство Брюнинга и не желают давать членам кабинета ни одного шанса пропагандировать в Лейпциге за кабинет и Гинденбурга. Они вели бы себя так же, даже если бы сам канцлер пожелал выступить в Лейпциге». Социалисты, «Центр» и государственная партия – все устраивали отдельные митинги.

Подчеркивая свои разногласия, сторонники Гинденбурга играли на руку своим противникам. Те с откровенным ликованием высмеяли заявление о том, что Гинденбург, в отличие от Гитлера, Тельмана и Дюстерберга, был кандидатом единой нации. Они смогли противопоставить разброду в лагере «кандидата от всего народа» единство в рядах собственных последователей. Сторонники Гинденбурга действительно оказались раздробленным скоплением партий и групп, каждая из которых поддерживала кандидатуру президента по своим собственным соображениям. В то время как Вестарп пытался доказать, что он такой же противник социализма и парламентаризма, как любой нацист или представитель немецкой национальной партии, социалисты требовали, чтобы их сторонники голосовали за Гинденбурга – единственный оставшийся оплот парламентаризма и демократии. И если Вестарп превозносил Гинденбурга как героя Танненберга, социалисты заверяли своих слушателей, что имеет значение не военное прошлое маршала, а его приверженность конституции. Теперь его консерватизм в глазах социалистов стал весьма ценным качеством. «Тот факт, что он не только гарант конституции, но также и лидер консерваторов, – писал сотрудник «Социалистише монатсхефте», – убеждает нас, что республика будет в безопасности». Как бы искренне сторонники маршала ни трудились ради его переизбрания, было ясно, что связывает их вместе только оппозиция Гитлеру, и ничего более.

Да и сам Гинденбург не стремился объединить своих сторонников. Не говоря уже о его отказе пойти на сближение с «Центром» и социалистами, он принципиально не желал, да и не мог физически, вести активную предвыборную кампанию. Чтобы успокоить народ относительно состояния своего здоровья, маршал принял участие в смотре берлинского гвардейского полка на плацу Моабита. Телекамеры снимали это событие для новостей, и нация смогла убедиться, что ее президент крепок, как всегда. Вероятнее всего, это было таким же эффективным обращением к избирателям, как и любая речь. Корреспондент «Нью – Йорк таймс» назвал «волнующей» картину, когда «старый маршал, настоящий человек – гора, чей черно – золотой остроконечный шлем на целую голову возвышался даже над самыми высокими фигурами его одетой в зеленое свиты», приветствовал войска, проходящие мимо него.

Его участие в кампании ограничилось двумя моментами. Он позволил снять короткий фильм о себе, зачитывающем речь, в которой он соглашался стать кандидатом, а 10 марта, за три дня до выборов, он обратился по радио к избирателям. В ней он повторил аргументы, приведенные в письме Бергу, и хотя он говорил осторожно, тщательно выбирая выражения, тем не менее было совершенно ясно, что он не является кандидатом левых или «черно – красной коалиции». Гинденбург с гордостью отметил, что первое предложение о выдвижении его кандидатом поступило именно от правых группировок. Он согласился на номинацию, только убедившись, что огромное количество немцев, независимо от их партийной принадлежности, выразили желание, чтобы он остался на президентской должности. Маршал подчеркнул, что стал кандидатом еще и для того, чтобы помешать избранию на этот пост радикала – правого или левого, – что подвергло бы отечество серьезнейшему риску. «Я не могу поверить, – сказал он, – что Германии суждено погрузиться в пучину внутренних раздоров и гражданской войны. Хочу напомнить вам дух 1914 года и фронтовое отношение, которое касалось человека, а не его социального статуса или его партии. <..> Меня не покидает надежда, что Германия снова сплотится в новом единстве». В этом заявлении не было ничего о планах президента на будущее.

Больше чем кто – либо другой боролся за переизбрание президента канцлер. Всю неделю, предшествовавшую выборам, он ездил по Германии – от Рейнской области до Восточной Пруссии, от Северного моря до Баварии – и выступал в переполненных избирателями залах. Этот лишенный эмоций скептик тронул свою аудиторию торжественными панегириками, превозносящими мудрость и чуткость Гинденбурга. Канцлер назвал старого маршала человеком, посланным Германии Богом.

«Тот, кто имел счастье, как и я, часто беседовать с президентом, должен проникнуться глубоким убеждением: не найти человека, который обладал бы таким же знанием жизни, способностью безошибочно оценивать людей и события, умением моментально проникать в суть вещей и выражать ее несколькими фразами, отличающимися классической простотой. <…> Только человек, подобный Гинденбургу, имеющий склад ума, позволяющий уменьшить путаницу, разобраться в хитросплетениях неимоверно сложных, многогранных событий и свести их к ясному и простому общему знаменателю, только такой человек в ситуации, когда нация, объятая хаосом, находится на краю пропасти, способен принять именно те решения и добиться их выполнения, которые могут спасти страну».

Затем следовала неизбежная ссылка на Танненберг и решающую роль, которую Гинденбург сыграл в этой победе (что снова вызвало череду возмущенных протестов со стороны Людендорфа и его сторонников). Каас с готовностью поддержал канцлера. «Победа [Гинденбурга] станет победой Германии», – торжественно провозгласил он; голосуя за маршала, страна выбирает достойнейшего человека, «которого немецкая мать родила для этого кризисного времени». Вознеся президента до ранга некоего мистического героя, он отбросил всех прочих кандидатов как «(отрицание необходимости немецкого единства».

Нарисовав портрет Гинденбурга, весьма далекий от реальности, Брюнинг старался даже таким способом обеспечить его избрание. На карту было поставлено так много, что не время было думать о собственных планах и политике. В действительности он даже не мог быть уверен, что увидит, какие плоды принесут его усилия, если маршал будет избран. Но это не имело значения, поскольку борьба теперь велась вокруг более фундаментальных проблем. Вопрос заключался, по словам «Берлинер цайтунг», в следующем: одержит ли культура верх над сельским хозяйством, а разум над мускулами. Подтверждение реальной опасности для нации канцлер видел в той оголтелой озлобленности и недоброжелательстве, с которыми нацисты сражались в избирательной кампании, в распространяемых ими клевете и злословии, в бесконечных уличных стычках и пивных драках, в открытом и молчаливом терроре, которым они запугивали своих противников.

Понимая, сколь высоки ставки, социалисты тоже рассыпались в хвалах Гинденбургу. Отто Браун разъяснил в «Форвертс», что будет голосовать за маршала, поскольку видит в нем воплощение спокойствия и стабильности, мужской преданности и глубокого чувства долга, которое он поставил на службу всей нации. Что бы ни разделяло его и президента, заверял Браун в другом обращении к избирателям, он знает, что маршал – человек слова, благородных побуждений и зрелых суждений. При этом Браун концентрировал внимание избирателей на прошлом. Как и все, поддерживавшие Гинденбурга в избирательной кампании, он считал, что старый маршал достоин президентства благодаря своим прошлым заслугам, а не потому, что с ним связаны надежды на будущее.

Восхваляя Гинденбурга, его сторонники предполагали, что он будет скорее сохранять, чем что – либо менять, и неосознанно сделали из него символ несчастливого настоящего, а вовсе не лучшего будущего. Именно на этой фундаментальной слабости нацисты испробовали всю силу своей пропагандистской артиллерии. Занимаясь этим, они также могли отвлечь внимание избирателей от своей основной стратегической линии – сдерживания правых экстремистов в надежде привлечь умеренных правых (так же как и комитет Гинденбурга пытался снизить поддержку крайне правых, чтобы привлечь всю группу). Это была нелегкая задача. Неприязнь к Гинденбургу, этому кажущемуся защитнику ненавистной республики, среди нацистов постоянно росла и старательно подпитывалась ораторами и средствами массовой информации. В начале кампании появились плакаты, на которых Гинденбурга изображали кандидатом от евреев. К примеру, на одном из них в верхней части были показаны лица известных евреев, под которыми шла подпись (причем шрифт был стилизован под идиш): «Мы голосуем за Гинденбурга!» В нижней части плаката были изображены нацисты тевтонской внешности и надпись (готическим шрифтом): «<Мы голосуем за Гитлера!» А когда «Мюнхенер иллюстрирте прессе» – финансируемый промышленниками еженедельник весьма консервативных склонностей – опубликовал портрет Гинденбурга, его засыпали яростными протестами за изображение «порочного предателя Гинденбурга», утверждая, что еженедельник таким образом обнажил свою «<истинно еврейско – большевистскую природу». Нацисты – ставшие достаточно «(крепким орешком» – одобряли подобные действия, но все же считали себя обязанными оттолкнуть «(буржуазных избирателей». Партийным нацистским ораторам и публицистам была дана установка: нацеливать свои атаки не против самого Гинденбурга, а против «буржуазно – социал – демократической системы», которую он представляет. «С этой системой следует бороться всеми доступными средствами, и личность должна упоминаться лишь от случая к случаю». Основной упор необходимо делать на то, что Гитлер, в отличие от Гинденбурга, является человеком будущего. «Адольф Гитлер – наша последняя надежда» – таким был официальный пропагандистский лозунг нацистов, который изо дня в день звучал в речах и публикациях. Так, Геббельс написал в «<Ангриф» следующее:

«<В безысходной нищете послевоенных лет появилась новая политическая вера. Она основана на пылком идеализме… Это работа Адольфа Гитлера. Именно в нем массы видят свою последнюю надежду, и для миллионов людей его имя стало сияющим символом воли Германии к свободе… Те, кто хотят, чтобы в Германии все оставалось по – прежнему, предаются отчаянию. И мы не можем винить их за то, что они отдают свои голоса представителю существующей системы. А мы хотим видеть, как в Германии все переменится. Те, кто не хотят классовой войны и братоубийства, те, кто ищут пути выхода из ошибок и смятения сегодняшнего дня, голосуют за Адольфа Гитлера. Он олицетворяет пробуждающийся идеализм молодой Германии, выражает интересы самой активной части населения, представляет рассвет социального и экономического возрождения. Поэтому мы призываем вас: отдайте власть в руки Адольфа Гитлера, чтобы немецкий народ снова обеспечил себе право на жизнь. За свободу и хлеб!»

Организуя пропагандистскую кампанию, Геббельс показал себя высококлассным мастером. Страна оказалась наводненной плакатами и листовками, последние нередко сбрасывали с самолетов. Более 50 000 граммофонных записей с речами нацистов было отправлено самым видным оппонентам, а график выступления ораторов был сверхнапряженным. В период между 1 и 11 марта Гитлер и Геббельс произносили минимум по одной пространной речи каждый день, а иногда и по три – четыре. Не успевая вовремя на встречу в Гамбурге, Геббельс обратился к своим слушателям по телефону прямо из поезда, после чего толпа терпеливо ждала, пока он в полночь не появился лично. Залы, в которых должен был выступать Гитлер, заполнялись до отказа за много часов до его ожидаемого появления, хотя лишь немногие могли рассмотреть его в гигантских залах. Сами митинги были обставлены как торжественные красочные церемонии с драпированными флагами стенами, украшенными цветами трибунами, песнями и оркестровой музыкой. Штурмовики выстраивались рядами вдоль стен и в проходах не столько из соображений безопасности – с этим все было в порядке, – а для придания собранию некой военной атмосферы, чтобы произвести впечатление на слушателей нацистской солдатской дисциплиной и преданностью.

Чтобы лишить спокойствия оппозицию, распространялись все новые слухи и намеки. Помимо того что Гинденбурга изображали жертвой евреев и социалистов, постоянно то здесь, то там возникали слухи, что он умер. В Восточной Пруссии, на которой нацисты сосредоточили свое особое внимание, распространилась информация о том, что, если Гинденбурга переизберут, провинцию захватят поляки. Эти нелепые бредни оказались достаточно эффективными: в Восточной Пруссии за Гитлера было отдано больше голосов, чем во многих других избирательных округах.

Перед двумя другими кандидатами – Тельманом и Дюстербергом – стояли на удивление одинаковые задачи. Ни один из них не имел шансов на победу, но их способность оказывать более или менее сильное давление на политические события зависела от успеха в «перетягивании» голосов из лагеря Гинденбурга: Тельман обращался к социал – демократам, Дюстерберг – к консервативной буржуазии. Причем немалая доля иронии заключалась в том, что их личный успех зависел от эффективности соперника в той же мере, как от своей собственной. Способность Тельмана оттянуть большое число голосов социалистов из лагеря Гинденбурга уменьшала разрыв между Гинденбургом и Гитлером, давая, таким образом, блоку Дюстерберга больше шансов повлиять на выбор кандидата для второго тура выборов. С другой стороны, крупномасштабная миграция умеренных консерваторов в лагерь Дюстерберга вполне могла привести к «сходу с дистанции» Гинденбурга во втором туре, тем самым открывая возможность для выбора кандидата из числа левых.

Кампания Тельмана шла без особых проблем. Она двигалась по традиционным каналам и была рассчитана в основном на социалистов. В то же время социалисты упорно повторяли утверждение, что отдать голос за Гинденбурга – значит отдать голос за Гитлера. Это предсказание оказалось трагически верным в основном из – за отказа коммунистов объединить свои силы с социалистами и другими демократическими силами в борьбе против нацизма.

Задача Дюстерберга была более тонкой. Его кандидатура должна была предотвратить избрание и Гитлера, и Гинденбурга. Иными словами, он должен был оставить окончательное решение открытым до второго тура выборов, не дав ни одному из них получить большинство в первом. В то же время он должен был собрать как можно больше голосов, потому что возможность «Стального шлема» и Немецкой национальной партии повлиять на выбор кандидата от правых сил во втором туре выборов напрямую зависела от числа его последователей. Ораторы, выступавшие от имени Дюстерберга, постоянно повторяли своим слушателям, почему те не должны поддерживать других кандидатов: проголосовать за Гитлера значило установить нацистскую партийную диктатуру, а Гинденбург слишком тесно ассоциировался с существующей политической системой. Не обошлось и без сложностей. Из – за присутствия в их рядах слишком большого количества лиц, симпатизирующих нацистам, приходилось атаковать нацистов с оглядкой; а попытки обратиться к избирателям – протестантам, объявив фюрера «римлянином» по вероисповеданию и по характеру, были встречены таким сильным взрывом недовольства, что от них поспешно отказались. Почетное членство Гинденбурга в «Стальном шлеме» также стало источником проблем. Чтобы справиться с этой трудностью, оппозиция его переизбранию была оправдана на том основании, что «Стальной шлем» и немецкая национальная партия слишком сильно уважают маршала, чтобы видеть, как его оскорбляют предатели и клеветники. Даже при этом некоторые члены «Стального шлема» настаивали на поддержке Гинденбурга: кое – кого пришлось срочно исключить. Но основная проблема в стане Дюстерберга проистекала из того факта, что его сторонники были заняты операцией сдерживания и не имели позитивной цели. Понадобилось целеустремленное упрямство Гугенберга, чтобы прикрыть этот пробел в глазах избирателей. В одном из своих немногочисленных публичных выступлений во время избирательной кампании он призвал слушателей голосовать за Дюстерберга. «Что касается того, что будет потом, – жизнерадостно заявил он, – пожалуйста, предоставьте это мне».

Гугенберг был откровеннее, чем Гитлер и Гинденбург, когда убеждал слушателей не задавать вопросов. Карт – бланш, на котором он настаивал открыто, другие требовали косвенно. Относительно своих планов на будущее все кандидаты выражались весьма туманно.

Гитлер никогда не общался с аудиторией доверительно: его речи всегда являлись пространными экскурсами в область истории, философии и даже биологии, а не обсуждением строго определенных проблем. Истоки его воздействия лежали в убедительности, с которой он высказывал свои взгляды, и в ощущении, которое неизменно возникало у слушателей, что он поднимает их за собой на более высокую идеалистическую плоскость. Люди полагались на его слова, чувствуя, что участвуют в возбуждающем эксперименте, втягиваются в бесконечный исторический процесс. В одной из своих речей Гитлер говорил:

«<От крови, авторитета личности и боевого духа происходит та важность, которая только одна дает народу право смотреть по сторонам с радостной надеждой и которая является обязательной основой жизни, желаемой людьми. Когда это установлено, мы также понимаем, что обещают политические партии: процветание, личное счастье, семейную жизнь и т. д. Сначала мы должны вновь обрести честь, затем свободу, а уже из этого возникнут счастье и благополучие. Короче говоря, нам необходимо снова обрести условия, которые мы, немцы, возможно, смутно видели до войны. Люди будут жить с радостью в сердцах, потому что жизнь обретет смысл и цель, потому что закат жизни не станет концом всего, ведь далее последует бесконечная череда новых поколений. Люди будут знать, что все нами созданное не достанется Орку, а перейдет детям и детям их детей».

Когда речь шла о таких грандиозных исторических перспективах, не имел никакого значения тот бесспорный факт, что Гитлер никогда не говорил своим сторонникам, что он предлагает делать. Люди ликовали и громко выражали свое одобрение, когда он заявлял: «(Если кто – то придет и спросит нашу программу, мой ответ будет таков: я проповедую свою программу уже тринадцать лет. Она проста и понятна. Германия должна быть избавлена от яда демократии и интернационализма». И если программа казалась неопределенной, людей все равно убеждали, что им выпала великая миссия претворить ее в жизнь.

«Я верю в способности, таланты и ресурсы моего народа. Только одно необходимо, чтобы высвободить эту мощь, – союз национальных сил… У немецкого народа мы видим новую волю, закаленную как сталь, – новое единство и упорство. Сотни тысяч человек в Померании, Баварии, Рейнской области и других местах готовы к любым жертвам, чтобы спасти людей, ставших жертвами существующей системы».

Произведенные в ранг творцов истории, слушатели не желали беспокоиться по таким «мелким» причинам, как, например, рост уровня безработицы. Они верили Геббельсу, который говорил, что «<когда человек имеет волю и талант трансформировать небольшое общество из семи членов в движение миллионов, он также найдет путь к объединению всей нации, которое преодолеет ужасные политические, идеологические и социальные конфликты, которые сегодня разъединяют, истребляют наш народ».

Если Гитлер не говорил ничего конкретного о том, что он предлагает делать, Гинденбург и выступавшие от его имени ораторы не далеко ушли от лидера нацистов. Гинденбург не уставал повторять только одно: что он не имеет обязательств ни перед одной партией и сохраняет полную свободу в своих решениях, избегая говорить о том, что он намерен предпринять в будущем. Он всячески старался, чтобы имя Брюнинга не ассоциировалось с его политикой, а последний находился не в том положении, чтобы обещать что – то определенное. В то время как основная масса сторонников Гинденбурга ожидала, что он сохранит Веймарскую конституцию, самые прозорливые понимали, что его переизбрание есть прыжок в темноту. «Гинденбург, – писала «Франкфуртер цайтунг», – не может сказать нам, что он намерен делать в будущем, какие меры он планирует в случае ухудшения существующей обстановки или ослабления политического напряжения, кого он планирует назначить канцлером, если перемена станет необходимой. Он не может нам сказать этого, но в его случае нам и знать все это не надо, потому что у нас есть опыт семи прошедших лет и обещание Гинденбурга не лишать нас конституционных прав». Вместе с тем в той же статье признавалось, что за Гинденбургом следует наблюдать «внимательно и постоянно», чтобы не допустить появления «групп привилегированных личностей, которые могут в решающий момент оказать опасное влияние».

Утверждение, что маршал будет охранять конституцию, было не лишено двусмысленности. Широко распространилось мнение о том, что политическая реальность далеко ушла от предпосылок создания Веймарской конституции, к ней следует разработать существенное дополнение, если не новую конституцию. «Франкфуртер цайтунг», заявляя о неизменном уважении Гинденбурга к конституционным правам, одновременно считала само собой разумеющимся тот факт, что Веймарская республика находится в процессе перемен, и с уверенностью приветствовала освобождение страны от беззаконного режима партий. Закономерно возникал вопрос, какие именно конституционные права Гинденбург должен был охранять, но этот момент в процессе избирательной кампании не затрагивался. Можно только сказать, заключала «Франкфуртер цайтунг», что на президента следует смотреть как на попечителя нации. Сущность его мандата кажется незначительной, если принять во внимание, что речь идет, прежде всего, о борьбе между цивилизованным образом жизни и варварством.

13 марта Гинденбург получил 18 650 730 голосов. Это весьма впечатляющая цифра. До большинства ему не хватило 345 323 голоса. Партия «Центра» и социал – демократы дисциплинированно проголосовали за него. Из семнадцати регионов, в которых он получил большинство голосов, четырнадцать были католическими, а восемь имели большой процент рабочего класса. Еще десять регионов, в которых он получил большинство голосов, также входили в сферу влияния социалистов и центристов. Гитлер получил 11 399 285 голосов и большинство только в трех регионах. Тельман получил 4 983 197 голосов, а Дюстерберг – 2 558 000 голосов. Все члены лагеря Гинденбурга вздохнули с облегчением. Полученное Гинденбургом большинство было весьма впечатляющим, и его избрание во втором туре казалось гарантированным. «13 марта Гитлер поставил на карту свое политическое существование, – радовалась «Дойче фольксвирт». – Конечно, национал – социалисты хотели бы позабыть об этом. Только слишком поздно. Игра окончена, решение принято». В рядах нацистов воцарилось уныние и жесточайшее разочарование. Уверовав в искусную пропаганду Геббельса, они ни минуты не сомневались в победе своего фюрера[41].

Сам Гинденбург в результатах выборов не находил причин для торжества. Он был потрясен, обнаружив, что половина электората больше не испытывает к нему доверия. То, что многие прежние сторонники его отвергнут, он знал заранее и был к этому готов, но только отвернувшихся оказалось намного больше. В своей родной провинции, Восточной Пруссии, он получил лишь мизерное преимущество, несмотря на всю помощь, которую маршал так старательно оказывал ей. А в Танненберге и на Мазурских озерах, где были одержаны величайшие военные победы, Гитлер получил больше голосов. А в Дитрамсцелле, куда маршал каждую осень отправлялся на несколько недель охотиться, Гитлер победил «со счетом» 258:157. И не важно, насколько убедительным было большинство Гинденбурга. Подобные проявления недоверия были для него чрезвычайно болезненным ударом. Одна из газет Гугенберга, «Дер монтаг», была очень близка к передаче самых сокровенных чувств маршала, назвав свою статью, посвященную итогам президентских выборов, следующим образом: «Гинденбург расстроен небольшим разрывом. До абсолютного большинства не хватило 168 453 голоса»[42].

Когда первые эмоции улеглись, сторонникам Гинденбурга стало ясно, что следует серьезно подумать, что предпринять дальше. Между сентябрем 1930 и мартом 1932 года, то есть в течение полутора лет, число членов партий, поддерживающих Гинденбурга, уменьшилось на 12,3 %. За этот же период число нацистов увеличилось на 11,9 %. Более того, нацисты показали себя сплоченной силой. По крайней мере, личному соперничеству и идеологическим расхождениям Гитлер решительно положил конец. Большинство Гинденбурга опиралось на мелкие группы и организации, то есть на раздробленные элементы. К тому же было совершенно не ясно, какое количество его сторонников готово продолжить борьбу против Гитлера вне президентской кампании. Многие из тех, кого на избирательные участки привлекло лишь историческое имя маршала, вероятнее всего, снова вернутся к своему обычному состоянию политического безразличия и в грядущем противостоянии будут держаться в стороне. Можно было ожидать, что выступающие против политики Брюнинга в парламентских выборах проголосуют за нацистов. И наконец, в лагере Гинденбурга были группы, которые даже избирательная кампания не сумела примирить между собой. Они делали победу двусмысленной, блокировали принятие позитивной программы и сдерживали усилия истинных сторонников маршала не допустить Гитлера к президентскому посту. «Выборы показали, что Гинденбург и система не идентичны, – писала поддерживавшая президента газета правого крыла «Дойче тагесцайтунг», комментируя итоги выборов. – Тождество Гинденбург– Брюнинг неверно». А другая пропрезидентская газета «Тэглихе рундшау», близкая к христианским социалистам, опубликовала рассуждения на тему: какая часть из тех, кто поддержал Гинденбурга, сделала это из патриотических побуждений. «<Для нас важно, что с переизбранием Гинденбурга президентский пост окажется у человека достойного, не защищающего интересы ни одной партии… Мы не позволим, чтобы он стал игрушкой партийных групп, которые, не задумываясь, растащат государство на благо своих сторонников и никогда не демонстрировали упорство и бескомпромиссность в отношении бесконечных претензий из – за границы по решающим внешнеполитическим вопросам». На это «<Социалистише монатсхефте» ответила, что 8,5 миллиона социал – демократов, которые подали свои голоса за Гинденбурга, «<хотят мира, они хотят работать, они хотят освободиться от ужасного давления, которое оказывалось на них в течение многих месяцев и лет. Они имеют право на четкое политическое руководство. Они с негодованием отвергнут любые попытки использовать их лояльность ради националистической политики все или ничего». Статья завершилась предупреждением, что продолжение политики чрезвычайных декретов вполне может подтолкнуть многих к коммунистам.

Таким образом, после трезвых размышлений стало ясно: решающие сражения еще впереди. Грядет второй тур выборов, в котором Гитлер должен потерпеть еще более серьезное поражение, чем в первом, а также парламентские выборы в Пруссии, Баварии, Вюртемберге и других небольших государствах, назначенные на 24 апреля. Последние пройдут без участия Гинденбурга на строгой партийной основе. Некоторое представление о том, чего можно от них ожидать, получено в Мекленбурге – Штрелице. Там парламентские выборы проходили одновременно с президентскими – 13 марта, и тысячи сторонников Гинденбурга на местных выборах отдали свои голоса за нацистов и представителей Немецкой национальной партии.

С перспективой второго тура национал – социалисты были согласны. Они знали, что Гитлер, скорее всего, не сможет выиграть президентские выборы, и поэтому решили использовать второй тур как трамплин для парламентских выборов. Набрав дополнительных сторонников во время президентских выборов, их партия станет непобедимой. На гребне этой волны она придет к победе на местных выборах, и Гитлер все равно придет к власти, но кружным путем.

Вторая кампания началась только в начале апреля. Чтобы избавить страну от напряжения, связанного с длительным противостоянием, правительство объявило политическое перемирие, которое продлилось до пасхального воскресенья 3 апреля. Поскольку до этой даты все политические мероприятия были запрещены, обе стороны использовали образовавшееся время для подготовки к предстоящим сражениям. У каждой хватало проблем. Пока нацисты справлялись с пораженческими настроениями в своих рядах, лагерю Гинденбурга предстояло избавиться от излишней уверенности, которая в решающий момент могла оказаться роковой. Считая избрание Гинденбурга обеспеченным, многие его сторонники могли вообще не прийти на избирательные участки. И если таких окажется достаточно много, победа вообще могла достаться Гитлеру или, что более вероятно, разрыв между кандидатами уменьшился бы настолько, что победа становилась бы бессмысленной. Поэтому повсеместно придумывались новые лозунги, печатались плакаты и листовки. Геббельс разработал план использования в предвыборной кампании Гитлера авиации. Это не только даст возможность фюреру за неделю, оставшуюся до выборов (10 апреля), побывать в большем количестве городов, но и покажет всем, что нацисты идут в ногу со временем, а их не имеющие воображения соперники действуют по старинке. Комитет Гинденбурга, решив использовать исключительно фотогеничную внешность старого маршала, снял фильм для показа во всех кинотеатрах во время предвыборной недели. Фильм назывался «Жизнь и подвиги нашего Гинденбурга». «Железный фронт», специальное подразделение, сформированное из числа членов профессиональных союзов, рабочих клубов и социал – демократической партии, организовал 10 000 митингов на каждый день недели.

Дюстерберг, конечно, воздержался от участия во втором туре выборов. Да и Гугенберг находился не в том положении, чтобы настаивать на выдвижении другого кандидата, более предпочтительного для его партии. Решительный и неустрашимый, он предложил в обмен на выборы нового рейхстага считать Гинденбурга избранным, но предложение проигнорировали и Гитлер, и Гинденбург. Почувствовав себя обойденным, Гугенберг в конце концов объявил своим соратникам, что они могут голосовать за кого хотят. «Настал момент, – написал он Гитлеру, – когда национальные интересы… требуют, чтобы наши разногласия были преданы гласности. Если мы [члены немецкой национальной партии] будем свободны в своем выборе на этих бессмысленных президентских выборах, это и будет демонстрацией различий между нами». Дюстерберг, со своей стороны, призвал своих сторонников голосовать за Гинденбурга. Нацисты нанесли ответный удар, объявив, что один из его дедов был евреем.

Через несколько дней была предпринята попытка выдвинуть кандидатуру бывшего кронпринца. Это была инициатива нескольких нацистов и членов «Стального шлема», которые надеялись, что и Гитлер, и Гинденбург откажутся от борьбы. Гитлер будет спасен от поражения, а Гинденбург избавится от трудностей из – за своих республиканских и социалистических связей. Кронпринц заинтересовался предложением, так же как и, предположительно, Гитлер, который якобы заявил, что готов отказаться от борьбы, если Гинденбург сделает то же самое. План оказался мертворожденным ребенком, поскольку бывший кайзер решительно отказался его одобрить, а кронпринц не рискнул пойти против воли отца. На выборах кронпринц голосовал за Гитлера.

Короткая кампания оказалась не менее напряженной, чем первая. Нацисты стремились во что бы то ни стало заполучить 2,5 миллиона голосов Дюстерберга. Гитлер, Геббельс, Геринг и толпа других нацистских ораторов без устали носились по стране, создавая впечатление вездесущности. Митинги проходили даже в самых отдаленных деревушках. С 3 по 9 апреля Гитлер в своем первом полете по Германии выступил перед слушателями в более чем двадцати городах: Дрезден, Лейпциг, Хемниц, Плауэн, Берлин, Потсдам, Лауэнбург, Кёнигсберг, Эльбинг, Вюрцбург, Нюрнберг, Франкфурт – на – Майне, Дюссельдорф, Эссен, Мюнстер, Швеннинген, Штутгарт, Мюнхен и др. Геббельс, согласно записям в его дневнике, имел такой же напряженный график. Накануне выборов он выступил на массовом митинге в берлинском дворце спорта, затем отправился на машине в Штеттин, расположенный в 278 километрах севернее, где уже около полуночи обрушился с ядовитой атакой на «систему» перед 12 000 слушателей. Непрерывное воздействие оживило слегка ослабевший бойцовский дух, и ко дню выборов энтузиазм нацистов был кипуч, как и прежде.

Брюнинг, Дитрих, Вестарп и «взаимодействующие» с ними силы социал – демократов работали в не менее напряженном ритме. Но если нацисты олицетворяли собой молодую энергию, рождающую дерзкие идеи и планы, тактике президентского окружения не хватало искры и новизны. Залы были полными, однако кампания использовала традиционные методы аргументированных доводов и не предлагала волнующих, эмоциональных зрелищ. Да и силы, поддерживавшие Гинденбурга, после первой победы не сумели взять инициативу в свои руки и атаковать противника. Как и в первой кампании, они в основном занимали оборонительную позицию. Даже если бы его сторонники и хотели бы проявить напористость, нечеткая позиция Гинденбурга и неоднородный состав их собственных рядов не оставляли им выбора. Более того, Брюнинг отказался, как это было и ранее, делиться с электоратом своими планами и надеждами на будущее. «Пока у нашего народа недостаточно еды, – не уставали повторять нацистские ораторы своим слушателям, – должна быть доступной работа для людей, желающих производить продовольствие. Пока наши люди ходят в лохмотьях, должна быть доступной работа на текстильных фабриках. Пока наши люди живут в трущобах, должна быть работа для тех, кто хочет строить новые светлые дома. Не может быть нехватки работы в то время, когда нищета немецкого народа достигла таких катастрофических размеров». Когда же в ответ на это министр финансов Дитрих в одной из своих речей сказал, что проекты общественных работ подготавливаются правительством, тут же последовало официальное опровержение, хотя такая подготовка действительно велась. Очевидно, канцлер опасался, что преждевременная гласность может повредить его заявлению, что Германия не в состоянии выплачивать репарации. (С другой стороны, проект бюджета на 1932/33 год, опубликованный накануне выборов, не предусматривал выплату репараций.)

Были и другие факторы, дававшие преимущество нацистам. Гитлер без устали ездил с речами по стране, а Гинденбург оставался на месте и за весь период второй кампании ни разу не выступил, что явилось постоянным напоминанием о разнице в возрасте и выносливости между претендентами. В этой связи нацисты постоянно распространяли самые разнообразные слухи: Гинденбург серьезно болен и снимет свою кандидатуру; каждый день он спит до одиннадцати часов и не в состоянии подписать ни одной бумаги; в полдень два капеллана, выбранные Брюнингом, водят его рукой по бумаге. Также говорили, что после выборов будут урезаны все пенсии и зарплаты; пенсии по инвалидности и пособия по безработице будут ликвидированы; бизнес будет выплачивать налог в размере 20 % от величины капитала.

Кроме того, следует отметить ряд неприятных моментов, доставивших лагерю Гинденбурга немало беспокойства. Один касался неуклюжей попытки манипулировать голосованием в Дитрамсцелле. Корреспондент мюнхенской газеты отправился в деревню еще до начала первого тура выборов, чтобы собрать материалы для статьи о популярности Гинденбурга. К его немалому изумлению, он обнаружил, что маршал был там кем угодно, но только не популярной фигурой. Он никогда не общался с местным населением, ни разу не внес даже самой мизерной суммы в фонд помощи бедным. (Внимательный наблюдатель мог намного раньше заметить, что дела обстоят не так уж хорошо: ролик о жизни Гинденбурга, снятый накануне его восьмидесятилетия, показывал его на встрече с жителями деревни, которые приветствовали маршала с заметным отсутствием энтузиазма.) Чтобы исправить положение, журналист, на правах «друга Гинденбурга», пожертвовал 400 марок для нуждающихся. Он надеялся таким образом обеспечить голоса жителей Дитрамсцелля для президента. Деньги распределили – по пять марок на человека, причем каждый получатель должен был написать расписку. На некоторых из этих расписок дарителем был ошибочно указан «Hindenburg – Spende» – дар фонда Гинденбурга, вместо «Hindenburg – Freund – Spende», то есть дар друга Гинденбурга. Гитлеровская «Народный обозреватель» опубликовала фотографию одной из ошибочных расписок, одновременно забив тревогу: фонд Гинденбурга был создан для помощи инвалидам войны, вдовам, сиротам и престарелым ветеранам, а теперь используется для покупки голосов для Гинденбурга. История получила широкую огласку, и, главное, ей поверили. (Меры, принятые для спасения ситуации, результатов не дали, и во втором туре Гитлер в Дитрамсцелле получил больше голосов – 230, при 179 у Гинденбурга.)

Отсутствие единства среди сторонников Гинденбурга оказалось даже более заметным, чем во время первого тура выборов. Его консервативные сторонники беспокоились относительно предстоящих парламентских выборов и стали более откровенными в своей оппозиции «Центру» и социалистам. «(Заявление Гинденбурга), что он принимает выборы без условий и обязательств… – сказал Вестарп, – направлено, прежде всего, против социал – демократов». В том же духе один из союзников Вестарпа потребовал, чтобы его единомышленники – протестанты приняли поддержку «Центра» «как везение, потому что по результатам выборов 13 марта партия «Центра», к сожалению, все еще занимает ключевую позицию на политической сцене». Брюнингу довелось почувствовать эту враждебность, выступая в Кёнигсберге накануне выборов: время и место были выбраны специально, чтобы кампания достигла своей кульминации в родной провинции Гинденбурга. Но председатель местного комитета Гинденбурга не был удовлетворен этим планом. В Кёнигсберге, проинформировал он канцлера, комитет Гинденбурга состоит только из правых и старается угодить именно правым, чтобы не давать в руки оппозиции оружие против себя. Если Брюнинг будет выступать, члены комитета могут отказаться спонсировать такой митинг. Его вывод был прямолинеен до грубости: «От выступления Брюнинга мы можем ожидать… только неприятностей, препятствий к успеху наших стремлений». Он даже не был уверен, насколько целесообразна встреча центристов с Брюнингом. Зато народная партия поспешила заверить канцлера, что многие ее члены жаждут приветствовать его появление на трибуне. В конце концов канцлер выступил как частное лицо – при содействии комитета Гинденбурга.

Результаты выборов отразили все эти проблемы. Гинденбург получил 19,4 миллиона голосов, на 700 000 больше, чем 13 марта. Гитлер получил на 1 миллион голосов больше. Всего за него проголосовало 13,4 миллиона избирателей. За Тельмана было отдано 3,7 миллиона голосов[43]. Полученное Гинденбургом большинство (53 % против 36,8 % Гитлера) было впечатляющим. Правда, было очевидно, что нацистское движение растет и крепнет.

Отсутствие единства в лагере Гинденбурга не позволяло четко определить, какие наказы он получил от избирателей. Его переизбрание со всей очевидностью свидетельствовало лишь об одном – общей оппозиции нацистской диктатуре. С другой стороны, пока социалисты, левые центристы и либералы противились вхождению нацистов в правительство, миллионы людей приветствовали бы эту акцию при соответствующих оговорках. Гинденбург по – прежнему настаивал, что будет принимать решения независимо от избирателей. Многие надеялись, что останется открытой дверь для веймарской демократии, ну, быть может, в слегка модифицированной форме, но требований об ее сохранении они не выдвигали. Все, чего они могли ожидать, зная, каков маршал в деле, и выслушав его обещания, – это проведения политики, которая защитит страну от слишком сильных потрясений и противозаконной диктатуры. Ничего большего и не подразумевалось в обещании Гинденбурга всегда уважать конституцию – он даже не обещал активно трудиться ради ее защиты и усовершенствования. Тем не менее конституционность многого из того, что было санкционировано маршалом, можно было подвергнуть сомнению – его больше интересовали технические аспекты конституции, чем ее дух. Он считал ее в первую очередь процедурным кодексом, а не гарантом парламентской демократии, и, как написала одна из газет, он придерживался конституционных форм, забывая о сути.

Так сложилось из – за слабости тех, кто все еще верил в конституционную законность, при молчаливом согласии Гинденбурга. Деморализация республиканского лагеря проявилась в его неспособности выбрать кого – либо более деятельного, чем восьмидесятилетний старец, который не верил в демократическую республику и был неспособен, и умственно, и физически, справиться со стоящими перед ним грандиозными задачами.

Однако кризис был не только конституционным. Если ранее и существовали какие – либо сомнения на этот счет, два тура избирательной кампании продемонстрировали со всей очевидностью, что моральные и нравственные основы нации находились в серьезной опасности. Чтобы их спасти, требовалась рука более твердая, чем дрожащая рука разменявшего девятый десяток старика, который, как и раньше, довольствовался тем, что призывал нацию объединиться ради общего блага. «Забудьте о своих ссорах и сомкните ряды! Сейчас, как и семь лет назад, когда я был избран на этот пост, я прошу немецкий народ работать вместе со мной. Мы должны собрать силы, если хотим справиться с сегодняшней неразберихой и нищетой. Только вместе мы будем достаточно сильны, чтобы стать хозяевами своей судьбы. Вперед! Все вместе и с Богом!»

Это не было обращение, способное вдохновить нацию, которая постепенно поверила, что быстро распространяющийся распад есть непременная прелюдия к лучшему будущему и потому не следует пытаться его остановить. «Дорога ведет прямиком в хаос, – написало в это время читаемое и весьма уважаемое издание – «Тат», – и поскольку выхода нет, мы должны принять этот процесс распада: это также и очищающий процесс, потому что он уничтожает старое и прогнившее». В другой статье было сказано: «Мы можем справиться с этим распадом, признав и поддержав его – сознательно организуя коллапс». Менее оптимистичные обозреватели в один голос утверждали, что время для небольших преобразований прошло, если таковое наступало вообще. «Такие острые, глубокие и оправданные противоречия, как те, что существуют внутри самого государства и между государством и нацией, – написал в те дни один из товарищей Гинденбурга по оружию, – уже нельзя урегулировать в дружественной беседе. Их придется разрешать только в открытом противостоянии. Концепция Гинденбурга примирить одну Германию с другой больше не отвечает духу времени. <…> Каким бы уважаемым человеком ни был фельдмаршал фон Гинденбург, одного только его присутствия совершенно недостаточно, чтобы спасти рейх».

Глава 9

Увольнение Брюнинга

Хрупкость успеха Брюнинга стала очевидной уже на следующее утро после переизбрания Гинденбурга. Канцлер явился к президенту с поздравлениями. Прием оказался весьма далеким от сердечного. Маршал не был удовлетворен победой, доставшейся, по его мнению, слишком дорогой ценой – от него отвернулись старые друзья и соратники. Он также знал, что правительство ждет от него шага, о котором он старался не думать, – роспуска нацистских штурмовых отрядов (СА) и элитной нацистской гвардии (СС), поскольку они представляют угрозу государству. Сын маршала Оскар тем же утром предостерег отца против мер, которые не понравятся правым. Чувствуя, что впереди его ждут только новые неприятности, президент был возмущен, что Брюнинг не избавил его от всего этого. Гинденбург считал, что имеет право на благодарность канцлера, ведь именно по его настоянию он принял пост президента еще на семь долгих лет. Поэтому Брюнингу следовало, по крайней мере, ощутить на своей шкуре обиду старика.

Канцлер предложил отставку кабинета, но то, что предполагалось как обычная условность, неожиданно для него стало предметом серьезного обсуждения. Президент настаивал, что после прусских выборов в составе правительства должны произойти серьезные перемены, которые положат конец сотрудничеству с социалистами. Брюнинг сумел получить согласие маршала на объявление вне закона СС и СА, но, когда канцлер покинул президента, он уже всерьез сомневался, сохранил ли его доверие. Официальное коммюнике могло только подтвердить его опасения, сообщив, что канцлер, в соответствии с общепринятой процедурой, следующей за президентскими выборами, представил президенту отставку правительства[44]. Далее следовало замечание о том, что президент попросил Брюнинга «<забрать свое прошение».

Насколько короткая жизнь была суждена успеху канцлера, он узнал тем же вечером. Уже через несколько часов после того, как Гинденбург дал согласие на приостановление деятельности СС и СА, Брюнингу сообщили, что президент передумал и не подпишет декрет об их роспуске. Действуя по наущению Шлейхера, Оскар фон Гинденбург уговорил отца отозвать свое согласие, и усталый и до крайности встревоженный маршал сдался.

До недавнего времени Оскар фон Гинденбург играл неприметную роль среди советников своего отца. Являясь его помощником по военным вопросам, он служил связующим звеном между Гинденбургом и армией, но его функции не имели особого значения, поскольку Гренер и Шлейхер имели свободный доступ к президенту. Иногда его просили довести те или иные предложения до сведения отца, но к большому разочарованию заговорщиков, вроде Кааса, он неизменно отказывался помогать им в плетении сложных интриг. Вялый и лишенный интереса к политике, он предпочитал исправно исполнять обязанности отцовского адъютанта. Более того, он знал, что любое вмешательство с его стороны успешным не будет, поскольку отец всегда настаивал на строжайшем разделении обязанностей. Оскар вовсе не собирался идти против воли отца, и когда он подписывал свои письма к нему словами «ваш послушный сын», то именно таким и был.

Некоторые перемены в официальном статусе Оскара наметились лишь в 1931 году. Тому способствовало два фактора: ухудшение физического состояния маршала и, вследствие этого, рост его зависимости от сына и отчуждение от тех кругов, к которым он был близок всю жизнь. Осознав свои личные и политические проблемы, маршал все чаще стал обращаться к сыну, чтобы поделиться своими тревогами. Оскар разделял горечь отца, оказавшегося в вынужденной изоляции, и, когда его давний друг Шлейхер объяснил, что этого быть не должно, стал на его сторону против Брюнинга. Сын хотел тем самым облегчить жизнь отца, который очень страдал, но не забывал он и о собственном положении. Настанет время, когда он больше не сможет жить в тени своего отца. Оскар боялся, что, когда это случится, он станет отверженным, от него отвернутся даже близкие друзья. В качестве единственного сына, носителя имени Гинденбурга и хранителя семейных традиций, он стал осторожно настраивать отца против Брюнинга и сотрудничества последнего с центристами и социалистами. К таким увещеваниям президент оказался в высшей степени чувствительным. И неудивительно, что именно Оскар отсоветовал ему санкционировать своим именем подавление СА и СС.

План по роспуску нацистских организаций был фактически навязан рейху рядом правительств германских государств, недовольных тактикой выжидания, принятой кабинетом Брюнинга по отношению к нацистам. Когда же стало очевидно, что нацисты готовились, в случае победы Гитлера, захватить власть силой, Пруссия, Бавария, Вюртемберг, Саксония и несколько мелких государств стали угрожать, что предпримут акции по подавлению СА и СС собственными силами, если правительство рейха не начнет действовать. Получив этот ультиматум, Гренер решил, что престиж президента и правительства рейха требует немедленных действий. Для него это решение было отнюдь не легким, поскольку оно ставило крест на давно вынашиваемом им плане объединить СС и СА в поднадзорную рейху организацию, предназначенную для укрепления военного потенциала страны. После многомесячных проволочек время для такого шага, наконец, созрело. Гренер чувствовал, что имеет полное право проявить решительность, тем более что во время полицейских рейдов были обнаружены весьма тревожные директивы нацистов. Эти инструкции предписывали штурмовикам в Восточной Германии в случае нападения поляков не принимать участия в обороне страны, а воспользоваться этим поводом для захвата власти. То, что этот приказ был санкционирован им лично, фюрер самодовольно подтвердил в одной из своих речей. Он откровенно заявил, что не может вынуждать своих людей защищать коррумпированную «систему».

Объявление вне закона СА и СС должно было повлиять на планы обороны страны, поскольку они составлялись с расчетом на помощь со стороны этих подразделений в случае польского вторжения. Поэтому прежде, чем действовать, Гренер проконсультировался с представителями военного командования. Шлейхер и Хаммерштейн дали свое согласие сразу. Адмирал Редер, командовавший военно – морским флотом, высказал предложение, что, справедливости ради, стоит распустить и «(Железный фронт», но Шлейхер вмешался и сказал, что этот вопрос не обсуждается. Что же касается СС и СА, Шлейхер дал свое согласие на немедленные действия.

Правда, уже на следующий день Шлейхер передумал. Он предложил Гренеру возложить бремя ответственности за роспуск этих подразделений на Гитлера, предъявив ему определенные требования. Если он их не исполнит, тогда будут основания для роспуска его отрядов. Что именно заставило Шлейхера передумать, не вполне ясно. Некоторые из его подчиненных утверждали, что он всегда был против насильственного подавления нацистов и какое – то время пытался найти основания для сближения с ними. Получив доказательства предательской деятельности нацистов, он, очевидно, отказался от этой надежды, но передумал, узнав, что запрет СА и СС вызовет бурю возмущения со стороны младших офицеров рейхсвера, многие из которых испытывали глубокие симпатии к нацизму. Компромисс, который он предлагал, должен был доказать сомневающимся, что запрет – это последнее средство, к которому нацисты вынудили правительство своим упрямством. Возможно, он также хотел выиграть время для будущих переговоров, которые могли пройти успешнее, учитывая угрозу запрета СС и СА. Как бы то ни было, Шлейхера одолевали тревожные мысли. У Гренера даже создалось впечатление, что генерал был близок к нервному срыву: временами он казался безумным.

В тот же вечер Гренер посетил Гинденбурга, чтобы представить свои планы президенту. Он добросовестно доложил и об альтернативном плане Шлейхера, но Гинденбург с ходу отверг его и выразил свое полное единодушие с Тренером. У Мейснера тоже не нашлось возражений.

В те дни Брюнинга в Берлине не было. Он еще не вернулся из поездки по стране в рамках предвыборной кампании. О планах Гренера он ничего не знал. По его собственным воспоминаниям, он узнал о них только после возвращения в столицу в день выборов – 10 апреля. Он подверг сомнению своевременность мероприятия накануне парламентских выборов, но подготовка зашла уже слишком далеко, и назад пути не было. Иностранные дипломаты тоже знали о подготовке, и отмена оказала бы крайне негативное влияние на предстоящие переговоры о разоружении в Женеве. Поэтому канцлер решил согласиться с предложением Гренера.

Встретившись со своими главными советниками вечером 10 апреля, Брюнинг выяснил, что в основном они согласны с Гренером. А Мейснер к этому времени уже был готов поддержать Шлейхера. Президент, доложил он, одобряет принятие мер против нацистов, но спрашивает, не будет ли ясный и строго ограниченный по срокам – скажем, пусть это будет неделя – ультиматум предпочтительнее прямого запрета специальных нацистских формирований. Он добавил, что Гинденбург заранее огорчен нападками, которым он наверняка подвергнется после такого запрета. Шлейхер поддержал предложение и объяснил, почему эта процедура окажется более неприятной для Гитлера. Немедленный запрет поставит нацистов в положение мучеников. Если же вина за это может быть возложена на фюрера, ситуация будет в корне иная. Более того, Гренер мог написать письмо, предъявляющее ультиматум, избежав тем самым втягивание в противостояние президента. Министр юстиции выступил против плана Шлейхера. Тогда Брюнинг, отдававший предпочтение плану Гренера, решил нанести визит президенту и заручиться его согласием.

Встреча с Гинденбургом, состоявшаяся следующим утром, была описана выше. Через несколько часов Гинденбург передумал и пожелал отложить декрет до прусских выборов. Оскар фон Гинденбург в то утро долго совещался о запрете СА со Шлейхером. Он был очень обеспокоен этим планом, как сказал Шлейхер Гренеру, но он, Шлейхер, отказался быть втянутым в дискуссию об этом мероприятии, поскольку не желал иметь с ним ничего общего. Столь очевидное отмежевание генерала от жизненно важного шага доказало Оскару фон Гинденбургу, что его отец не должен его одобрять. И он поспешил в президентский дворец. А уже после ленча Мейснер смог сообщить помощнику Гренера, что президент решил не подписывать декрет.

Когда на следующий день Гренер стал выяснять, что произошло, Гинденбург – младший с готовностью признал свою роль в нарушении планов правительства. В большом волнении Оскар стал жаловаться, что от его отца требуют слишком многого, вынуждая подписать очередной чрезвычайный декрет сразу после переизбрания. Это вызовет новую волну грязи со стороны правых. Его совершенно не беспокоит судьба СА, поспешно добавил он, но правительство не должно предпринимать никаких мер до завершения парламентских выборов в Пруссии. Гренер понял, что у Оскара нет возражений по существу декрета, но, поскольку президентский отпрыск выглядел очень расстроенным, министр не стал его уговаривать.

Прежде чем снова идти к президенту, Брюнинг и Гренер провели консультации с Брауном и Северингом. Они обсуждали вопрос, можно ли отложить запрет до завершения прусских парламентских выборов. Оба прусских министра отвергли предложение о промедлении и предупредили, что немедленно распустят все нацистские формирования в своем государстве, если правительство рейха не начнет действовать. Тогда канцлер и министр отправились к Гинденбургу. Как и Оскар, Гренер отметил, что у президента не было возражений против предлагаемого мероприятия как такового. Его беспокоила необходимость предпринимать какие – либо действия против одной конкретной группы сразу же после того, как он публично заверил Германию, что будет одинаково относиться ко всем немцам, вне зависимости от их партийной принадлежности. Министры заметили, что относиться одинаково – это вовсе не значит терпеть противоправную деятельность, но аргумент не убедил президента. Неужели нельзя подождать хотя бы до окончания прусских выборов? Брюнинг, не желавший обострять свои и без того напряженные отношения с президентом, был готов ждать, но Гренер, учитывая настоятельные требования прусского правительства, настаивал, чтобы решение о роспуске было принято немедленно. Если же Гинденбург не пожелает поставить свою подпись, ему придется подать в отставку. После этого Брюнингу ничего не оставалось делать, как предупредить президента, что в случае отставки Гренера он уйдет тоже. Он не сразу решился на такое заявление, поскольку знал, что маршал терпеть не может подобное давление. Когда же Гренер предложил взять на себя всю полноту ответственности перед общественностью и парламентом, Гинденбург дал неохотное согласие – «для блага государства», как следовало из протокола совещания.

Декрет был опубликован на следующий день, а днем позже все казармы и офисы СА и СС по стране были закрыты полицией. Сопротивления фактически не было, если не считать инцидента в Бреслау, где «безработные» штурмовики попытались воспротивиться своему изгнанию. Но было очевидно, что нацистов вовремя предупредили и они успели принять необходимые меры – спрятать оружие и компрометирующие документы до появления полиции. Кроме того, отсутствие открытого сопротивления вовсе не означало, что нацисты примирились с поражением. Организационно СА и СС продолжали существовать, под вывеской антикоммунистических союзов, спортивных клубов или новых партийных ячеек. А нежелание нацистов выказать открытое неповиновение декрету должно было убедить президента, армию и симпатизирующее нацистам население в том, что они вполне законопослушны и терпят несправедливое к ним отношение со стороны правительства.

Если внешне мероприятие не вызвало серьезных беспорядков, за кулисами страсти кипели нешуточные. Как и ожидалось, в президентский дворец хлынул очередной поток жалоб и протестов. Да и в министерство рейхсвера поступило немало недовольных откликов от командиров, на что Шлейхер не преминул с явным удовлетворением указать Гренеру. Президент, всегда опасавшийся подобной шумихи, был очень расстроен, а содержание жалоб не могло его не встревожить. В них содержались намеки на то, что запрет есть не что иное, как вознаграждение левым за помощь во время предвыборной кампании. Критики также высказывали мнение, что запрет негативно скажется на положении рейхсвера, поскольку любые действия Гренера, как министра внутренних дел, касаются и армии. Кроме того, Гинденбурга очень тревожило, что многие генералы, находящиеся на действительной службе, отнеслись к этому шагу в высшей степени неодобрительно. Терпя душевные муки, маршал даже не подумал о том, что эти люди грубо нарушают воинскую дисциплину, направляя жалобы ему, минуя своих вышестоящих командиров. Поскольку об отмене декрета речи не было, он решил продемонстрировать своим критикам непредвзятость и отсутствие партийных пристрастий. Для этого он надумал потребовать роспуска «(Железного фронта» (хотя все же не «(Стального шлема»). Генералу фон Хаммерштейну было предложено подготовить материалы, оправдывающие такую меру, что было неуместным жестом со стороны Гинденбурга. Дело было чисто политическим, а значит, все документы должны были проходить через Гренера – министра внутренних дел.

Получив весьма немногочисленные материалы, которые Хаммерштейну удалось собрать, Гинденбург направил Гренеру письмо, в котором предложил установить, подлежат ли роспуску другие группы, подобные СС и СА. Тон письма был намеренно недружелюбным. Гренеру довольно резко предлагалось рассмотреть этот вопрос с той же серьезностью, с какой он, Гинденбург, отнесся к требованию Гренера о роспуске нацистских формирований. Чтобы еще более явно выказать свое неуважение, письмо было сделано достоянием прессы раньше, чем оно попало к Гренеру. Таким образом, президент сделал еще одну отчаянную попытку заверить своих старых друзей, что сердцем он на их стороне.

Гренер оказался в непростой ситуации. Он предпочел проигнорировать рассчитанную невежливость Гинденбурга, так же как и нелояльность и нарушение субординации Шлейхера и Хаммерштейна. Если он потребует у президента их увольнения, это лишь озлобит маршала и сделает невозможным дальнейшее сотрудничество. Если же он будет вынужден покинуть свой пост, правительство Брюнинга, скорее всего, потерпит крах, причем накануне таких решающих событий, как выборы в Пруссии и возобновление переговоров по репарациям и разоружению в Женеве. Гренер не сомневался, что только Брюнинг может спасти страну, и хотел помочь ему сохранить пост канцлера даже ценой унижения, которому незаслуженно подвергся. С другой стороны, он не мог выполнить желание президента и распустить «(Железный фронт». Переданные ему материалы были слишком неубедительными, чтобы являться основанием для столь серьезной меры. Более того, «(Железный фронт», чтобы предотвратить такое развитие событий, сам распустил свои так называемые защитные формирования – полувоенные отряды отставных полицейских офицеров, созданные для охраны митингов социалистов против нацистских и коммунистических провокаций. Чтобы хотя бы частично пойти навстречу желаниям президента, кабинет предложил издать декрет, которым все полувоенные организации были бы помещены под непосредственный контроль государства. Поскольку такой шаг не мог не затронуть интересы любимого детища президента – «Стального шлема», был необходим еще один примирительный жест: новый декрет должен был обеспечить также роспуск коммунистической лиги безбожников. Гинденбург уже давно жаждал ее запретить, но, поскольку у правительства не было для этого законных оснований, она продолжала существовать. Чтобы доставить ему удовольствие, правительство было готово отбросить сомнения в законности этого шага, что не осталось незамеченным президентом. Он подписал декрет, хотя чувствовал, что он едва ли сгладит несправедливость, совершенную, по его мнению, в отношении нацистских формирований. Тот факт, что последние имели приказ не защищать свою страну против иностранного вторжения, а подстрекать к беспорядкам дома, казалось, его нисколько не заботил.

Сомнения Гинденбурга относительно правильности запрета нацистских организаций были усилены итогами парламентских выборов в разных государствах Германии, состоявшихся 24 апреля: везде нацисты добились впечатляющих результатов. Отмечалось также улучшение их позиций по сравнению с результатами президентских выборов: несмотря на 5 %—ное снижение числа избирателей (с 86 до 81 % от общей численности электората), количество отданных за них голосов снизилось всего на 2 %. Везде, за исключением Баварии, нацисты стали самой крупной партией в избранных парламентах. А те консервативные партии, которые поддержали Гинденбурга, потерпели серьезное поражение. Создавалось впечатление, что роспуск нацистских штурмовых отрядов, который многие считали неразумным и несправедливым, подтолкнул часть избирателей в лагерь Гитлера.

Одновременно выборы снова продемонстрировали дилемму для тех, кто видел в Гинденбурге единственную надежду на политическое и моральное возрождение. Некоторые из тех, кто работал на переизбрание Гинденбурга, надеялись использовать политический импульс, генерированный кампанией. Они думали о поддержании «фронта Гинденбурга», и даже ходили разговоры о создании «газеты Гинденбурга» для придания гласности его мнениям и политическим решениям. Но безоговорочный отказ маршала связываться с чем – то подобным обрек эти планы на провал. В результате старая несогласованность и раздробленность сохранились, а новые лидеры отказывались иметь что – либо общее с левой либеральной буржуазией, не говоря уже о социал – демократах. Даже между собой такие мелкие группы, как немецкая народная партия, экономическая партия, христианские социалисты и крестьянская партия, не могли договориться об общей тактике. Выступая отдельно, все они представлялись электорату в качестве сторонников «политики Гинденбурга». Некоторые из них получали финансовую поддержку из фондов, не использованных в президентской кампании. Но все оказалось бесполезным: за исключением народной партии, которая получила в новом прусском парламенте 7 мест (вместо 40 в старом), и христианских социалистов, получивших 4 места, «партии Гинденбурга» лишились своих избирателей, уступив их национал – социалистам.

Немецкая национальная народная партия разделила судьбу всех остальных буржуазных партий. Как и они, она понесла серьезные потери, и ее представительство в прусском парламенте уменьшилось более чем наполовину (в других парламентах положение оказалось еще хуже). В отчаянной попытке предотвратить полный разгром, Гугенберг попытался привлечь некоторых радикалов из национал – большевиков в качестве кандидатов в свой партийный список. С их помощью он надеялся придать кампании динамизм, который один только мог справиться с беспардонной энергией нацистов. Однако национал – большевиков не привлекла идея сотрудничества с выразителем интересов промышленного капитализма, который неожиданно проявил к ним интерес.

В то время как выборы принесли новые победы нацистам, их общий итог оказался, говоря словами «Дойче тагесцайтунг», «негативным во всех отношениях». Они уничтожили существовавшие коалиции большинства – частично буржуазные, частично буржуазно – социалистические, – которые управляли этими государствами, но они также не дали партиям «Харцбургского фронта» большинства. Учитывая существующие политические разногласия, представлялось маловероятным, что в Пруссии, Баварии, Вюртемберге и ряде других государств удастся сформировать правительства, опирающиеся на парламентское большинство. Ближайшей перспективой была следующая: существующее правительство продолжает работать как временно исполняющее обязанности. Также существовала возможность, что свое веское слово скажет президент рейха и, руководствуясь статьей 48 Веймарской конституции, назначит имперских комиссаров для выполнения функций правительства.

Было очевидно, что центр политической тяжести переместился в рейх, а если конкретно – к президенту рейха. Будущее развитие событий зависело от его решений, или, если быть более точным, от того, на что его уговорят решиться.

Давление, которое должно было в конце концов заставить его заменить правительство Брюнинга, не прекращалось. И оно имело некоторый эффект. «Меня все время пытаются сместить, – написал Гренер своему другу после прусских выборов. – К сожалению, Брюнинг уже тоже имеет черную метку. Консервативное сердце президента открыто навстречу более правому правительству, чем наше. Но он пока не нашел нового канцлера».

Активнее всех работали против Брюнинга Шлейхер и Оскар фон Гинденбург. Мейснер предпочел роль стороннего наблюдателя, выжидающего, что принесет будущее. Оскара очень беспокоили непрекращающиеся разговоры о том, что его отец играет на руку социалистам. Не забыл он и ходившие во время президентской кампании слухи о том, что сам он является социал – демократом. Сыну президента очень хотелось очиститься от этого позорного пятна[45]. Ему понравился план Шлейхера по смещению Брюнинга, и он охотно говорил с отцом от имени генерала и передавал его мнения. Шлейхер, в свою очередь, нашел в лице Оскара весьма полезного союзника. Как – никак Оскар постоянно находился с президентом, знал привычки и настроения своего отца и лучше, чем кто – либо другой, мог судить, когда и как лучше всего обратиться к нему по насущным политическим вопросам. Поэтому эти двое стали работать вместе, и президент через Оскара постоянно был информирован о планах и деятельности Шлейхера.

А генерал, как и прежде, стремился найти способ сблизиться с нацистами. Поскольку главным недостатком Брюнинга, в глазах Шлейхера, была именно неспособность достичь взаимопонимания с Гитлером, Шлейхер не оставлял попытки договориться с последним. Сразу после роспуска штурмовых отрядов он уведомил Гитлера, что был против этого шага, и инициировал новые переговоры с видными нацистскими деятелями. Шлейхер надеялся сформировать ненацистское правительство правых, которое Гитлер будет терпеть и в которое впоследствии можно будет пригласить и некоторых нацистов. Шлейхер считал, что к этому времени новое правительство будет так твердо стоять на ногах, что нацистам придется вступить в него на его условиях, а не на своих, и им никогда не удастся захватить власть. За то, что они будут терпимо относиться к новому правительству, декрет о роспуске СС и СА будет отменен, будут проведены выборы в новый рейхстаг и во время избирательной кампании им будет предоставлена полная свобода в их пропагандистской деятельности.

План Шлейхера был мерой его непоколебимой уверенности в себе: там, где Брюнинг потерпел неудачу, он обязательно добьется успеха. Его ловкость разоружила уже стольких оппонентов, что он одержит верх над нацистами с той же легкостью, как над социалистами. Шлейхер сказал Мейснеру, что Брюнингу не хватает гибкости. Специфической задачей «Центра» всегда было формирование коалиций с правыми или левыми. Если бы для христианского «(Центра» было возможно организовать сотрудничество с безбожниками – социалистами, то ничуть не труднее прийти к соглашению с нацистами. Он никогда не понимал совершенно особой природы нацизма и рассматривал национал – социализм всего лишь как еще одну политическую партию, возможно более непредсказуемую и динамичную, чем другие, но не более того. В сущности, нацисты являются малыми детьми, убеждал он министра финансов Дитриха, которых необходимо взять за руку и повести за собой. Весьма изобретательный во всевозможных тактических приемах и поиске обходных путей, Шлейхер не сомневался, что сумеет это сделать.

Переговоры между генералом фон Шлейхером и эмиссарами Гитлера шли своим чередом. Кульминация наступила 28 апреля, когда произошла встреча генерала с фюрером. Согласно дневнику Геббельса, она тоже прошла гладко. 8 мая они встретились снова. На этот раз в присутствии Мейснера и Оскара фон Гинденбурга. Второй конклав достиг устного соглашения, согласно которому Гитлер вроде бы принял условия Шлейхера. Во всяком случае, генерал теперь был убежден в благосклонном нейтралитете нацистов. Вооруженный тем, что он считал твердым обещанием с их стороны, он надеялся убедить Гинденбурга назначить более подходящего канцлера. Если можно верить Геббельсу, Брюнинг должен был покинуть свой пост в течение ближайших нескольких дней, а рейхстаг распущен сразу после его ухода.

Но Брюнингу снова удалось отразить удар Шлейхера. Этой удачей он был обязан скорее обычному нежеланию Гинденбурга предпринимать решительные действия, чем силе своих аргументов, поскольку они вряд ли показались маршалу убедительными. Канцлер как раз с пустыми руками вернулся с конференции по разоружению в Женеве. В то время как британский премьер Рамси Макдональд и госсекретарь Генри Стимсон были готовы принять предложения относительно некоторых уступок – снижение срока службы части рейхсвера, существенное сокращение существующего наземного вооружения, – французский премьер Тардье отказался пойти на соглашение. Вероятно, предстоящие выборы во Франции не давали ему возможности брать на себя какие – либо обязательства. Дипломатический успех, в котором так отчаянно нуждался канцлер, снова от него ускользнул.

Поэтому его положение стало еще более опасным, чем раньше. В день своего возвращения из Женевы его противники добились еще одного успеха. После консультаций со Шлейхером министр экономики Вармбольд подал прошение об отставке. Он заявил, что не может согласиться с увеличением налога с оборота и сокращением рабочего дня, предложенными правительством. Тем не менее было очевидно, что главной причиной ухода со своего поста этого единственного выразителя интересов промышленности в кабинете было то, что Брюнинг теряет популярность среди промышленников.

В тот же день Гинденбург, очевидно подстрекаемый Шлейхером, сообщил канцлеру, что хочет обсудить политическую ситуацию с лидерами разных партий, и поинтересовался, есть ли у Брюнинга возражения. Канцлер указал, что такие переговоры везде будут интерпретированы как выпад, направленный непосредственно против него, – они подорвут его положение настолько серьезно, что это может привести к падению кабинета. В личной беседе с маршалом, состоявшейся 9 мая, Брюнинг снова повторил, что любой открытый жест, направленный против него, серьезно ослабит его позицию на переговорах по разоружению, которые возобновятся в Женеве 17 мая, по репарациям, намеченным на середину июня в Лозанне. Нет никаких причин, мешающих президенту провести консультации с партийными лидерами, но было бы предпочтительнее дождаться более подходящего момента, который обязательно наступит после первой сессии прусского парламента 24 мая. Гинденбург долго колебался, не желая брать на себя обязательства. Только днем раньше Шлейхер достиг соглашения с Гитлером, и переговоры с ним, так же как и с остальными партийными лидерами, были намечены на ближайшие дни. Но Брюнинг не сдавался. Он предупредил, что сразу подаст в отставку, если президент начнет консультации с партийными лидерами до открытия прусского парламента. В конце концов Гинденбург уступил, хотя, несомненно, был обижен заботой Брюнинга о собственном положении и его очевидным нежеланием думать в первую очередь об авторитете и престиже маршала.

Когда в беседе была затронута политическая ситуация, президент снова поднял вопрос о необходимости смещения центра политической тяжести вправо. На этот раз Брюнинг согласился с тем, что нацистов следует включить в прусское правительство. Убежденный в необходимости их участия, канцлер предложил президенту издать официальное обращение к партийным лидерам – от нацистов до центристов – и потребовать, употребив всю силу своего авторитета, чтобы они добросовестно участвовали в работе по формированию нового правительства. Брюнинг также полагал, что в интересах более тесного сотрудничества между рейхом и Пруссией ряд нацистов следует включить и в правительство рейха, но только после завершения конференции в Лозанне, чтобы не подвергать опасности переговоры по репарациям.

Брюнинг, хотя и пережил последнюю атаку, вышел из боя не без ущерба. Осознав неспособность устранить канцлера, его оппоненты сумели убрать одного из его союзников: неизменно преданный Гренер пал жертвой объединенного натиска на него в рейхстаге.

Сессия рейхстага началась спокойно. Судя по всему, нацисты решили доказать президенту, что могут взять на себя ответственность правительства, и потому вели себя идеально. Когда же на второй день Гренер попытался отстоять свой декрет о роспуске штурмовых отрядов, они вернулись к своей обычной обструкционистской тактике и начали ежеминутно прерывать его. Гренер, бывший не слишком хорошим оратором даже при благоприятных обстоятельствах, позволил втянуть себя в личную перепалку с несколькими хулиганами и в итоге произвел крайне негативное впечатление. Шлейхер решил, что самое время нанести решающий удар, и объявил, что Гренер должен уйти в отставку. Если же министр рейхсвера останется, он, Шлейхер, а с ним и все генералы министерства рейхсвера немедленно подадут прошения об отставке. Гинденбург, после декрета о роспуске нацистских формирований считавший Гренера помехой, стал на сторону Шлейхера. Но Брюнинг желал во что бы то ни стало сохранить Гренера на посту министра внутренних дел, чтобы его уход не рассматривался как отмена декрета о штурмовых отрядах. Последовало несколько поспешных совещаний, целью которых было урегулирование кризиса. Все еще не совсем готовый к резким переменам в канцелярии Гинденбург в конце концов удовлетворился отставкой Гренера только с поста министра рейхсвера. Но он дал ясно понять, что это решение не является окончательным и что он подумает над вопросом во время своего предстоящего пребывания в Нойдеке.

Брюнинг, со своей стороны, попытался успокоить президента, вскользь защитив пресловутый декрет в своем собственном обращении к рейхстагу.

На той сессии Брюнинг все – таки добился большинства, хотя и всего в 27 голосов. Он получил небольшую передышку, но ему не позволяли ни на минуту забыть, насколько шатко его положение. Канцлер был достаточно мудр, чтобы предложить Шлейхеру пост министра рейхсвера, но только генерал оказался «скользким» переговорщиком. С одной стороны, он хотел войти в кабинет, с другой – его слишком многое не устраивало. В конце концов им все же удалось достичь соглашения. Тем не менее Берлин был полон слухов о том, что Шлейхер не желает работать с Брюнингом и ждет формирования нового кабинета. Шлейхер опроверг эти слухи, как необоснованные. Он заверил Пюндера, что целиком находится в распоряжении канцлера и является только противником излишней поспешности. Тем не менее он готов сделать все, что потребует господин рейхсканцлер, «потому что Брюнинг является единственным человеком, который может наладить ситуацию в Германии в обозримом будущем». Трудно сказать, был ли он неискренним или нерешительным, но уже через три дня он не хотел, чтобы его считали кандидатом. «Ради собственных практических целей Шлейхер нас отверг, – записал Пюндер в своем дневнике. – Очевидно, он хочет сохранить себя для будущих постов». Брюнинг также не мог найти другого министра экономики, способного заменить Вармбольда. Он попытался прозондировать почву, но получал лишь отрицательные ответы. Его неспособность восстановить кабинет была тем более неприятной, что подтверждала мнение Гинденбурга об отсутствии народной поддержки у правительства Брюнинга.

Но канцлер все еще надеялся загасить пламя кризиса. Он был уверен, что проблемы репараций и разоружения могут вот – вот быть урегулированы с выгодой для Германии. Его уверенность еще более окрепла, когда выборы во Франции принесли победу левому большинству. Вероятность того, что оно пойдет на уступки Германии, была стократ больше, чем если бы у власти остались консерваторы – националисты. Да и внутренняя ситуация казалась чуть более обнадеживающей. Появились признаки экономического роста. Канцлер считал, что, как только проблема с репарационными выплатами будет решена, он сможет пойти на риск и ввести давно планируемую программу общественных работ, которая ускорит экономическое возрождение. В общем, внешне все выглядело так, словно канцлер и его коллеги по кабинету не сомневались в своем политическом будущем. Они встречались почти ежедневно, чтобы завершить работы над бюджетом и планами общественных работ, включавшими проекты строительства дорог и каналов, схемы мелиорации земель, всеобъемлющую программу модернизации железных дорог и весьма амбициозную программу передела земли и переселения.

Именно последняя программа внесла самый весомый вклад в падение правительства, случившееся двумя неделями позже. В дополнение к спонсорству мелкого садоводства в пригородах она предусматривала разделение тех крупных поместий, которые постоянная правительственная помощь не смогла сделать платежеспособными. Обанкротившиеся поместья следовало разбить на мелкие фермы и передать безработным поселенцам. Правительство надеялось, надо сказать, совершенно безосновательно, что таким образом можно будет обеспечить землей до 600 000 человек, то есть 10 % от числа безработных. В результате существенно снизится безработица, безнадежно захиревшие поместья превратятся в приносящие доход фермы, а слабо заселенные сельские районы Восточной Германии будут обеспечены притоком новых поселенцев.

Идея земельной реформы была не нова. Ее обсуждали еще в первые дни существования правительства Брюнинга, но ее претворение в жизнь неоднократно откладывалось по политическим и финансовым причинам. Тем временем систематические правительственные субсидии не смогли поставить на ноги многие крупные поместья и пришлось снова вспомнить о программе переселения. Поскольку теперь были доступны изрядные суммы, позволявшие выкупить земли и финансировать их раздел на мелкие фермы, кабинет решил действовать – был подготовлен соответствующий декрет, и в мае министр финансов Дитрих ознакомил с ним рейхстаг.

Чрезвычайно встревоженные безрадостными перспективами землевладельцы весьма оперативно нанесли ответный удар. Они достали копии проекта декрета и, понося на чем свет стоит его цели и средства, начали бомбардировать президента возмущенными посланиями. Поскольку программа уже давно обсуждалась кабинетом, Мейснер, несомненно, доложил о ее содержании Гинденбургу, но тот сначала не проявил к ней интереса. Вероятнее всего, он попросту не понял ее значения и оставался спокойным до тех пор, пока гневные жалобы не заставили его обратить на программу самое пристальное внимание. Он был шокирован, услышав, что она является попыткой социализации сельского хозяйства Германии и направлена на лишение ряда старейших прусских родов их владений. Старый сторонник Гинденбурга барон фон Гейл предупредил его, что подобная экспроприация может подорвать желание населения защищать свою землю против иностранного вторжения и это, добавил он, серьезно беспокоит военные круги.

Очевидно, подобные предостережения были составной частью возобновившихся попыток убедить президента в том, что с увольнением Брюнинга больше медлить нельзя. «Все это приведет к диктатуре, которую мы, конечно, будем требовать для представителя правых сил», – предупреждал в конфиденциальной беседе Ольденбург – Янушау. Протесты также не остались незамеченными и Оскаром фон Гинденбургом, который сопровождал отца в Нойдек. Оскар весьма остро отреагировал на обвинение в том, что правительство Брюнинга продвигает «государственный социализм». Он очень боялся, что подобные утверждения могут негативно отразиться на нем и его отце. Шлейхер постоянно поддерживал с ним связь и держал его в курсе настроений в армии. Командиры подразделений, расквартированных на востоке, настаивали, чтобы, по военным соображениям, было скорее найдено взаимопонимание с нацистами. Посещая соседние поместья и расположенные поблизости гарнизоны, Оскар встретился с теми же пессимистическими взглядами на способность Брюнинга решить стоящие перед страной политические и экономические проблемы.

Шлейхер постоянно информировал президента о своих продолжающихся переговорах с нацистами. Они уже достигли стадии, на которой началось обсуждение состава нового правительства. 24 мая Геббельс записал в своем дневнике, что новым канцлером станет Франц фон Папен, а министром иностранных дел – Нейрат. Чтобы еще сильнее подорвать позицию Брюнинга, была допущена намеренная утечка информации. Французский посол узнал о предстоящем назначении фон Папена за несколько дней до того, как будущий канцлер получил это предложение, и еще до одобрения его кандидатуры Гинденбургом. А в Нойдеке Оскар фон Гинденбург вел речь о правительстве, в котором видную роль будет играть аристократия.

Как раз в это время Мейснер находился на пути в Нойдек, чтобы ознакомить президента с новыми бюджетными и экономическими предложениями. Чтобы их ввести очередным декретом, правительству требовалась подпись президента. Брюнинг планировал сам поехать в Нойдек и лично объяснить президенту важность предлагаемых мер. Зная нежелание Гинденбурга подписывать новые декреты, он считал вдвойне важным, чтобы президент до конца осознал необходимость новых программ. В тишине и покое Нойдека, встретившись с расслабившимся и хорошо отдохнувшим маршалом, он надеялся найти возможность еще раз обсудить с ним основные вопросы государственной политики и планы на будущее. Брюнингу так часто удавалось в подобных беседах снова вернуть себе поддержку и доверие президента, что он снова надеялся на успех. Но Гинденбург отказался принять Брюнинга. Возможно, это произошло потому, что он опасался пространных и беспокоящих разъяснений канцлера, а может быть, он просто хотел отдохнуть. За две недели пребывания в Нойдеке он не видел никого из своих прежних друзей. Исключение было сделано только для графа Брюннека, от которого ни в коем случае нельзя было ожидать, что он обрушит на президента поток гневных жалоб и язвительных упреков. Канцлеру было сказано, что визит Мейснера будет носить чисто информативный характер, никаких решений не будет принято до возвращения президента в Берлин.

Как Мейснер обсуждал декрет с Брюнингом, теперь уже не узнает никто. Искусно лавируя между Шлейхером и Брюнингом, он старался не связывать себя обязательствами ни с одним из них, ожидая решения Гинденбурга. Он также посетил одну из бесед Шлейхера с Гитлером и, по имеющимся сведениям, не высказал никаких возражений по поводу тайных приготовлений, которые велись за спиной Брюнинга. Он был ответственен по крайней мере за одно письмо протеста относительно декрета о переселении, полученное Гинденбургом: когда барон фон Гейл позвонил, чтобы лично выразить свое недовольство, Мейснер предложил ему изложить все наболевшее в письме, которое он захватит с собой в Нойдек. И все же, пока Гинденбург колебался, следует ли ему расстаться с канцлером, Мейснер стремился сохранить хорошие отношения с Брюнингом и регулярно информировал его о настроении президента и о позиции Оскара фон Гинденбурга. Являясь человеком президента, Мейснер, вероятно, подчеркивал те пункты программы, которые представляли для маршала особый интерес. Да и Гинденбург, неспособный уследить за пространными объяснениями, концентрировал свое внимание на пунктах, касающихся снижения выплат инвалидам войны и раздела обанкротившихся поместий. Во всяком случае, это были единственные вопросы, о которых маршал помнил спустя несколько дней. Какое – то время его волновало уменьшение пенсионных выплат, что же касается предлагаемых аграрных реформ, то он сказал Мейснеру, что подвергся настоящей осаде аграриев, требующих, чтобы он их не одобрял в существующей форме. Убежденный в несовершенстве реформ, он настаивал на более справедливом отношении к землевладельцам и их кредиторам. Он также потребовал ликвидации пункта об уменьшении пенсий ветеранам, потому что он, президент рейха и фельдмаршал, не мог взять на себя ответственность за такую вопиющую несправедливость.

Разговор постепенно утратил свой чисто информативный характер, и Мейснер задал вопрос о будущем правительства. Он доложил, что Брюнинг не хочет брать на себя вину за еще один непопулярный декрет, если через несколько недель ему придется уйти. Гинденбург ответил, что хотел бы продолжать работать с канцлером, но Гренеру придется покинуть кабинет. Если он даст согласие на новое назначение Гренера министром внутренних дел, тем самым он выразит свое доверие к нему, а это невозможно после грубой ошибки, которую тот допустил, распустив нацистские формирования. Судя по беседе с Мейснером, президент не планировал расстаться с Брюнингом, и Мейснеру даже было предложено поручить ему сформировать новое правительство правых после переговоров в Лозанне. Нацистов в нем не будет, но, чтобы заручиться их поддержкой, их следует включить в новый прусский кабинет. С явным намерением оказать давление на Брюнинга Мейснер должен был передать ему, что президент не станет делать никаких новых назначений, чтобы заполнить вакансии в существующем кабинете. Гинденбург тем самым давал понять, что дни старого правительства сочтены и после Лозанны оно в любом случае будет заменено более приемлемым.

После возвращения в Берлин Мейснер имел две длительные беседы с канцлером. Новости не были ободряющими для Брюнинга. Он знал об интригах Шлейхера, и для него не было тайной то, что в качестве нового канцлера генерал выбрал господина фон Папена. Он прямо спросил Мейснера: действительно ли президент хотел сохранить его и весь кабинет до переговоров в Лозанне? Не готов ли Гинденбург к немедленным переменам, учитывая постоянное давление военных и прочее постороннее влияние? При следующей встрече с президентом ему, Брюнингу, придется вести разговор с полной откровенностью. И в тот же день он сказал Тревиранусу, что больше не подчинится давлению со стороны рейхсвера вообще и Шлейхера в частности.

Опасения Брюнинга были обоснованными. Неутомимый Шлейхер действительно прилагал все усилия, чтобы нанести ему решающий удар. Через Оскара и, вероятно, лично – во время короткого визита в Нойдек, который Шлейхер, предположительно, нанес в это время, – он не уставал повторять, что канцлер быстро теряет популярность и что его кабинет падет со дня на день. Он также сообщил, что нашел подходящего преемника в лице Папена. Этот центрист со склонностью к монархизму быстро положит конец богопротивному альянсу с социалистами. А поскольку Папен приемлем и для нацистов, его кабинет будет опираться на стабильное большинство и отпадет необходимость в президентских декретах. Плетя свою сеть интриг, Шлейхер внешне пытался оставаться в нормальных отношениях с канцлером. Он не единожды передавал ему через легковерного Пюндера, что считает его незаменимым. Генерал не сомневался, что канцлер проглотит его грубую лесть и, когда Гинденбург предложит ему подать в отставку, это станет для Брюнинга неприятным сюрпризом.

День возвращения президента в Берлин приближался. Напряжение нарастало. Кажущийся совершенно незначительным эпизод накануне его прибытия ускорил развязку. После визита в Нойдек Мейснер проинформировал Штегервальда и Шланге – Шенинге – на – двух членов кабинета, которых это непосредственно касалось, – об изменениях, которые президент желал видеть в декрете о переселении. В противоположность обычной процедуре оба министра предпочли выразить свое несогласие в письменной форме, обратившись лично к президенту, и оба отвергли президентские предложения. Даже более того, Шланге, которого уже давно возмущало отношение президента к кабинету, написал ему довольно – таки бесцеремонное письмо, в котором сухо предложил свою отставку, если он больше не пользуется доверием президента. Всегда строго придерживавшийся правил этикета, Гинденбург выразил недовольство «необычным поведением молодого министра». Но он был еще более шокирован, узнав, что его желания, оказывается, могут быть резко и безоговорочно отвергнуты.

Поэтому, когда 29 мая к Гинденбургу явился Брюнинг, президент находился в весьма мрачном расположении духа. Он только что закончил чтение писем Шланге и Штегервальда. Канцлер доложил ему о внутренней и внешнеполитической обстановке. Расстроенный и раздосадованный, он отбросил свою обычную сдержанность и дал волю чувствам. Он пожаловался на непрекращающиеся козни безответственных интриганов, в первую очередь военных, и сказал, что если он останется на посту канцлера, то этому необходимо положить конец. Брюнинг также потребовал, чтобы Гинденбург публично выразил ему свое доверие и заполнил все вакантные места в составе кабинета. Временные перемещения не дадут ему достаточно авторитета, чтобы ввести новый бюджет и достойно представить страну на переговорах в Лозанне. Канцлер не поднял вопрос об увольнении Гренера или о возражениях маршала к предложенным проектам декретов, но, похоже, был готов отказаться от Гренера, если президент проявит настойчивость.

Ответ Гинденбурга был подготовлен заранее, и он зачитал его по бумаге: он больше не станет подписывать декреты, предложенные этим кабинетом, и не будет назначать новых министров. Правительство настолько дискредитировало себя, что некоторые из его членов будут, несомненно, вынуждены покинуть свои посты, а правительственные декреты будут отменены на следующей сессии рейхстага. Отсюда и его отказ подписывать новые.

Для Брюнинга вопрос о проведении его предложений через рейхстаг вообще не стоял. Даже если он обеспечит необходимое большинство, коммунисты и нацисты сумеют настолько затянуть их претворение в жизнь, что правительство окажется в тупике. А Брюнингу нужно было действовать очень быстро, по крайней мере в двух направлениях: принять бюджет и закон, передающий прусскую полицию и судопроизводство рейху на случай, если в результате грядущих выборов нацисты получат большинство в прусском правительстве. Если Гинденбург эти меры не одобрит, канцлер не сможет больше оставаться на своем посту.

Гинденбургу было очень тяжело. «Я должен, наконец, повернуться к правым, – воскликнул он со слезами на глазах. – Этого требуют газеты, да и вся нация! А вы всегда отказывались пойти на это». На это Брюнинг возразил, отметив, что идет подготовка к созданию правительства правых под руководством Гёльдерера в Пруссии и что он постоянно контактирует с Гитлером и другими приверженцами правых. Но Гинденбургу этого было мало, «другие» – это совсем другая история. Брюнинг все еще пользуется его безоговорочным доверием, заверил президент, но существующий кабинет не в состоянии изменить ситуацию, и наилучшим решением стало бы совершенно новое правительство, в котором Брюнинг стал бы министром внутренних дел. Канцлер отверг это предложение, пояснив, что оно сделало бы его положение невыносимым и дома, и за границей. К тому же, подчеркнул он, оно несовместимо с понятием лояльности по отношению к тем, кто голосовал за Гинденбурга. Брюнинг предложил продолжить обсуждение на следующий день, и президент согласился[46].

Встретившись на следующее утро со своими коллегами министрами, Брюнинг предложил кабинету подать в отставку. Министры обсудили и одобрили короткое послание Гинденбургу, проект которого составил канцлер. Министры были возмущены тем, как президент относился к правительству. Гренер, по словам Шланге, взорвался и поклялся, что расскажет стране всю омерзительную историю от начала и до конца, причем не постесняется назвать имена. Брюнинг попросил не делать этого, причем его слова должны были показаться генералу до боли знакомыми: «Прошу вас, не надо. Несмотря ни на что, Гинденбург – единственное объединяющее звено, которое есть у нашей страны».

До некоторой степени это все еще было правдой, и то, что это понимал Брюнинг, давно лишившийся иллюзий, безусловно, говорит в его пользу. Но возможно, он все еще надеялся, что пропасть, разделившая его и Гинденбурга, не так уж и глубока. Старый маршал так часто менял свое мнение, так почему бы ему не сделать этого снова? Рано утром Брюнингу позвонил Мейснер и сообщил, что президент сильно обеспокоен перспективой потери канцлера. Быть может, он хотел совершить поворот вправо вместе с ним? Да и Брюнингу хотелось самому выбрать своего преемника. А чтобы его советы имели вес для президента, следовало воздержаться от критики в его адрес. Кандидатурой Брюнинга на пост канцлера был Гёльдерер. Что касается Папена, Брюнинг был абсолютно уверен в его непригодности на эту роль.

В полдень Брюнинг прибыл к президенту с заявлением об отставке правительства. Гинденбург выглядел виноватым и снова пустился в объяснения, почему ему крайне необходимо сблизиться с правыми. Время чрезвычайных декретов прошло, страна больше не хочет их терпеть. Но если маршал и имел намерение предложить Брюнингу пост канцлера в новом правительстве правых, то он снова передумал, поскольку предложение так и не было сделано. Он даже не упомянул о том, что хотел бы видеть Брюнинга министром иностранных дел. Правда, он согласился встретиться с Гёльдерером и обсудить с ним кризисную ситуацию[47].

Вскоре после этого Гинденбург в очередной раз изменил свое мнение. После ухода Брюнинга маршал встретился с президентом Рейхсбанка Лютером. Встреча была организована, чтобы поддержать позицию Брюнинга, но события развивались быстрее, чем можно было рассчитывать. Лютер нарисовал мрачную картину финансового положения страны и предупредил, что бюджет не будет сбалансирован и новые программы приняты, пока президент не одобрит предлагаемые меры по жесткой экономии. Гинденбург был неприятно поражен докладом Лютера. Он объяснил, что не знал, насколько серьезно обстоят дела, и выразил готовность немедленно подписать декрет, урезающий или прекращающий все пенсионные выплаты и пособия. В их число входили пенсии инвалидам войны, вдовам и сиротам, которые он лишь несколькими днями раньше не позволил правительству уменьшить. Были проведены консультации с Брюнингом, но он не хотел издавать декрет, предлагающий лишь частичное решение, и брать на себя ответственность за все непопулярные меры.

Трудно сказать, возможно ли было его повторное назначение, изъяви он в этом вопросе свое согласие. Точно известно одно: на протяжении следующих нескольких дней все, кто видели президента, находили его озадаченным и беспомощным, а такие люди, как Гёльдерер, которые желали возвращения Брюнинга, к нему не допускались до тех пор, пока канцлером официально не стал Папен. Когда Брюнинг нанес президенту прощальный визит, Гинденбург выглядел чрезвычайно встревоженным. «Теперь у нас есть такое правительство, как я хотел, – признался он, – но меня снова ввели в заблуждение. Этот канцлер [Папен] не справится. Я еще не впал в маразм, чтобы этого не видеть. Вы должны были остаться, и тогда все было бы хорошо».

Увольнение Брюнинга стало одним из поворотных пунктов в истории Веймарской республики. Вряд ли стоит говорить о том, что это была трагическая ошибка, – и так понятно. Трагедия была тем более значительной, что именно в тот момент острой необходимости в переменах не было, хотя для главных действующих лиц разыгрывавшегося действа этот факт, конечно, не был очевидным. Поскольку решающую роль в этом судьбоносном решении сыграл человеческий фактор, полезно разобраться в личных отношениях основных участников драмы.

Главная фигура – Гинденбург – был обвинен в нарушении элементарных правил человеческой порядочности. Всего лишь за шесть недель до этого он был переизбран голосами людей, поддерживавших правительство Брюнинга, и при неустанной преданной помощи самого канцлера. Теперь он отвернулся от Брюнинга и отказался от тех, кто за него голосовал.

Эта точка зрения вряд ли была справедлива. Выставив свою кандидатуру, он объявил, что не чувствует обязательств перед теми, кто за него голосовал; его публичные заявления, организация избирательной кампании, все его поведение никогда не оставляло сомнений в том, что его симпатии принадлежат правым. Да и избиратели – республиканцы выбирали его не для того, чтобы он в дальнейшем руководствовался исключительно их желаниями и интересами. Они считали, что только его престиж способен удержать Гитлера от прихода к власти. От него ожидали, что он будет соблюдать конституцию и защитит своих избирателей от попыток лишить их гражданских и законных прав. «(Президент рейха, – написала социалистическая «Форвертс», – ни в коем случае не принимал на себя обязательства сформировать правительство только из центристов и левых, когда его выбирали центристы и левые. Он взял на себя обязательства защищать конституционные права оппозиции». Это Гинденбург действительно был намерен сделать. Основной причиной увольнения Брюнинга стала твердая убежденность маршала, заботливо выпестованная его окружением, что канцлер не сможет справиться с нацистским движением и должен быть заменен тем, кто сможет держать это движение в узде. Иначе страну охватит гражданская война. Какими бы ошибочными ни были его действия, их нельзя считать проявлением непорядочности.

Однако увольнение Брюнинга было подготовлено закулисными интригами, которые стали возможны только потому, что Гинденбург их молча терпел. Он мог не считать старания Шлейхера нежелательными, потому что они были представлены ему как необходимые в интересах рейхсвера. А будучи человеком военным, он всегда имел подготовленную замену на любой командный пост. Кроме того, маршал так никогда и не признал тот факт, что политическая практика может быть в корне отличной от военной. Хотя нельзя даже быть абсолютно уверенным в том, что он до конца осознавал происходящее. Измученный старый человек вполне мог не представлять истинного размаха деятельности Шлейхера. А возможно, у него не было ни сил, ни желания идти наперекор настоятельным требованиям своего сына. Гинденбург жил в собственном мире и за политическими и экономическими событиями в стране наблюдал с усталой отрешенностью. Такова была цена, которую его избиратели заплатили за свою неспособность найти более подходящего выразителя и защитника своих интересов, чем этот восьмидесятилетний старец.

Разительный контраст с колеблющимся, нерешительным Гинденбургом представлял Шлейхер – человек нетерпеливый, уверенный в безошибочности своего политического чутья, преисполненный кипучей энергии. Он действовал добросовестно и из лучших побуждений, в том смысле, что он осознавал силу и радикализм нацистского движения и верил, что Брюнинг не сможет с ним справиться. Он очень боялся нацистского восстания, которое могло привести к конфликту внутри армии и спровоцировать польское вторжение. Кроме того, он хотел вывести армию с политической передовой линии, на которой она оказалась из – за нескончаемой череды кризисов. Если для него, человека сугубо военного, было совершенно неправильным вмешиваться в политику, ни один представитель властных структур ему на это не указал, а некоторые даже поддерживали его действия. Принимая во внимание слабость правительства и присутствие такого же, как и он, солдата во главе государства, такое развитие событий было, скорее всего, неизбежным. Сам Шлейхер взял на себя такую роль без особых колебаний, поскольку был убежден, что никто не справится с ней лучше, чем он.

Сколь бы неправильными ни были эти действия, они были бы простительными, если бы высочайшая самооценка генерала была оправданной. Самой ужасной ошибкой Шлейхера было то, что он сильно переоценивал свои политические таланты. Он полагался на поспешные импровизации и краткосрочные маневры, неоправданно быстро переходя от одной схемы к другой, при этом ему явно не хватало проницательности и умения составлять основательные планы. Такие методы работали, пока он имел дело с оппонентами, не столь изобретательными, как он. Но они оказались явно недостаточными, когда он столкнулся с такими соперниками, как Гитлер и его соратники, к неприкрытому цинизму которых он был совершенно не готов и потому принял неохотное согласие нацистов с его планами за нерушимые обязательства. В ответ на этот мираж сотрудничества он намеренно приносил в жертву сплоченность правительственного аппарата, поддерживал нелояльность и отсутствие субординации в его рядах, усердно занимался нагнетанием атмосферы закулисных интриг, жертвой которых в конце концов оказался сам.

Если Шлейхер мог заявлять, что выступает от имени армии, то Оскара фон Гинденбурга, по свидетельству множества очевидцев, больше всего интересовало собственное положение и защита интересов отца. Тот факт, что ему недоставало политического видения, чтобы понять истинное значение ухода Брюнинга, только подчеркивает трагедию падения канцлера.

Аграрии тоже, в первую очередь, руководствовались собственными интересами, и их роль в смещении Брюнинга была вторичной. То же самое можно сказать о Мейснере, который, по мере роста влияния Оскара, все чаще прибегал к роли официального советника. Понимая, что его позиции стали гораздо слабее, он предпочитал оставаться на втором плане, чтобы впоследствии присоединиться к победителю.

Из всех главных героев этой драмы только роль Брюнинга вызывает искреннее уважение. Он связывал много надежд с переговорами по репарациям и разоружению, в которых ожидал успеха. Он был так уверен в их жизненной важности, что обращал мало внимания на политический климат внутри страны. Если Шлейхер был тактиком без стратегической концепции, Брюнинг был стратегом, склонным отрицать тактику. Уверовав в правильность своего курса, он фактически развязывал руки своим противникам и на национальной арене, и в их усилиях настроить президента против него. Это, конечно, не было целиком или даже в первую очередь делом его собственного выбора. Пока он надеялся обеспечить поддержку Гитлером переизбрания Гинденбурга, он не позволял себе поднимать нацию против террора, беззакония и моральной коррупции, которые нацисты навлекали на страну. Когда же эти надежды потерпели крах, Брюнинг все равно был лишен свободы действий, учитывая отношение Гинденбурга (и Шлейхера) к «национальному» движению и свою зависимость от поддержки президента. Но он был обязан, по крайней мере, опровергнуть лживые слухи, которые в изобилии распространялись о нем и его коллегах министрах. Вместо этого, канцлер решил, что он слишком горд, чтобы обращать внимание на клевету. Главное, не уставал повторять он, – это в любых обстоятельствах сохранять спокойствие.

Поставив свое политическое будущее в зависимость от успеха в переговорах по разоружению и репарациям, Брюнинг рассчитывал на понимание и проницательность народа. Он ожидал, что страна примет его успех на дипломатическом поприще как доказательство мудрости и его внутренней политики тоже. При этом он не учел не только человеческий фактор – людям, прежде всего, нужна стабильная работа и экономические гарантии, – но и неустанные попытки Гитлера и Гугенберга сместить его с поста, так же как и эмоциональную несдержанность их сторонников. А своим отказом вступать в полемику Брюнинг дал возможность оппозиции так прочно утвердиться политически, что ее положение уже нельзя было подорвать внешнеполитической победой. Его преемник – Папен – на собственном опыте убедился в этом несколькими неделями позже.

Брюнингу изменил реализм и во взаимоотношениях с Гинденбургом. Понимая, что не допустить вмешательство Шлейхера (и Оскара), хотя и осторожное, в дела Гинденбурга невозможно, он тем не менее мог попытаться защитить себя от махинаций генерала, предложив маршалу проконсультироваться с такими доверенными советниками, как Вестарп, который мог изложить позицию канцлера президенту лучше, чем сам канцлер. Такие посредники были очень нужны Брюнингу, поскольку он так и не сумел достичь полного взаимопонимания с президентом. Он никогда не мог понять ход его мыслей. Канцлера не слишком интересовали эмоции маршала, и он никогда не мог оценить всю меру его беспокойства относительно своей репутации у людей его круга, так же как и у нации в целом. Полагаясь на здравый смысл президента, Брюнинг недооценил его уязвимость перед общественным мнением, причем с возрастом эта черта усугублялась. Поэтому, судя по всему, канцлер до последнего момента был убежден, что президент пусть и неохотно, но пойдет за ним.

Убедившись в своей ошибке, канцлер, безусловно, лишился иллюзий и сделал разве что очень слабую попытку воспротивиться своему смещению с поста. Он даже не настоял на визите в Нойдек, чтобы получить возможность лично противостоять интригам Шлейхера и его единомышленников. Как неоднократно отмечал Брюнинг в своем дневнике, он пришел к последнему решающему разговору с президентом измученным и обескураженным, и представляется маловероятным, что он изо всех сил старался отстоять свое дело. Да и кабинет после первой беседы с Гинденбургом не подтолкнул его к борьбе за свой пост. Неизвестно, что двигало министрами – злость, усталость или безразличие, но они, как отмечено в протоколе, сразу согласились на отставку.

С другой стороны, Брюнинг был прав в своем нежелании обращаться к рейхстагу, поскольку ждать помощи с этой стороны у него не было никаких оснований. Когда стало известно, что канцлер больше не пользуется поддержкой Гинденбурга, мелкие правые партии, которые до тех пор помогали ему обеспечивать свое большинство – экономическая партия, христианские социалисты и ряд других, – несомненно отвернулись бы от него, поскольку они неустанно повторяли, что поддерживают не столько его, сколько Гинденбурга. Таким образом, политическая судьба Брюнинга целиком зависела от президентского доверия, лишившись которого он стал бессильным. По этому поводу в «<Тат» было сказано, что «падение Брюнинга стало неизбежным, когда выяснилось, что характер канцлера лишен живости и воображения, чтобы справиться с конфликтующими силами современной Германии. Следствием этого недостатка личности канцлера является все остальное. Брюнингу не хватило силы, чтобы привлечь собственных последователей, которые могли поддержать его». Спустя тридцать лет Теодор Эшенбург написал: «<Он был неполитичным политиком, он стоял над партиями, группами и движениями, целеустремленно решив справиться с кризисом надлежащими техническими средствами. Трагическая фигура Брюнинга подтверждает тот факт, что не бывает неполитичных политиков, не важно, как высок их интеллект и строги этические принципы».

Глава 10

Эра Папена

Новое правительство было сформировано так же поспешно, как и кабинет Брюнинга двумя годами раньше. Через два дня после отставки Брюнинга – 1 июня – официальное коммюнике сообщило о назначении новым канцлером Франца фон Папена. Гейл стал министром внутренних дел, Шлейхер – министром рейхсвера, Вармбольд – министром экономики, барон Магнус фон Браун – министром сельского хозяйства, а барон Пауль фон Эльц – Рюбенах – министром почт. На следующий день Нейрат принял министерство иностранных дел, баварский министр юстиции доктор Франц Гюртнер – портфель министра юстиции, а бюджетный эксперт министерства финансов граф Люц Шверин фон Корсиг стал министром финансов. Шлейхеру удалось сплести свою паутину.

Тем не менее Гинденбург не был полностью убежден, что Папен обладает качествами, необходимыми для канцлера. Он провел довольно много времени со Шлейхером и Мейснером, обсуждая другие возможные кандидатуры: Вестарпа, Гейла, Гёльдерера, графа Брюннека. Но Шлейхер проявил мастерство быть убедительным, и Папен все же был назначен на пост канцлера как человек, обладающий всем необходимым для того, чтобы найти общий язык с нацистами. К тому же, и по мнению маршала, Папен все же имел и ряд положительных черт: он принадлежал к старой вестфальской земельной аристократии, служил офицером Генштаба в прусской армии, являлся консерватором, близким к национальным кругам. Будучи центристом, в 1925 году он поддержал Гинденбурга, а не Маркса. Он призывал «Центр» помочь втянуть нацистов в ответственное сотрудничество с правительством – точно так же его партия раньше работала с социалистами. Одновременно он потребовал, чтобы «Центр» оказал помощь в создании нового консервативного блока из остатков либеральных партий. Папен убеждал, что только «подобный блок может восстановить наше здоровье и помочь установить контроль над политическим хаосом, в который нас бросила веймарская демократия своей искусственной механикой». Эти мысли были эхом собственных надежд Гинденбурга, поэтому он согласился со Шлейхером, что Папен, будучи опытным консерватором, обладающим военной решимостью, будет знать, как управляться с нацистами, сохранив уважение и поддержку партии «Центра».

До принятия окончательного решения президент настоял на встрече с партийными лидерами. Такие консультации были для него вовсе не простой вежливостью, данью сложившейся практике. Он считал их необходимыми для того, чтобы «прикрыть» себя от любых обвинений в неконституционных действиях. В то же время они должны были укрепить его уверенность в том, что у него не было другой альтернативы, кроме назначения непартийного правительства, как это предлагал Шлейхер. Как бы уверен ни был генерал, Гинденбург продолжал сомневаться и тревожиться. Почти все его посетители уходили с убеждением, что маршал глубоко обеспокоен новым риском, на который его вынудили пойти.

30 мая первым визитером после Брюнинга – то есть спустя всего несколько часов после отставки канцлера – стал президент рейхстага Лёбе. Мейснер попросил его, «поскольку это была обычная процедура», обсудить с президентом вопрос о новом правительстве, но при этом дал ясно понять, что считает такой разговор пустой формальностью. Сейчас, когда жребий был брошен, статс – секретарь хотел облегчить тяжесть, которая легла на плечи президента, и поддержать его в решении назначить канцлером Папена. Если Гинденбург снова передумает, возникнет много новых трудностей. Мейснер сделал попытку стать неким буфером в переговорах с партийными лидерами, направляя беседу, отвечая на вопросы, стараясь не подпускать к президенту особенно рьяных критиков. Гинденбург слушал молча. Он был крайне озабочен и напряжен. Иногда он только заставлял себя пробормотать несколько слов извинения.

Придя к президенту, Лёбе застал его беседующим с Мейснером. Мейснер был полон уверенности: будет сформировано новое консервативное правительство, для нацистов оно будет терпимым, рейхстаг распущен не будет. Только один раз президент вмешался. Когда Лёбе спросил, не будет ли уход Брюнинга чреват серьезными осложнениями на дипломатическом фронте, маршал сказал, что не оставляет надежды уговорить Брюнинга остаться на посту министра иностранных дел.

После Лёбе пришли два лидера социалистов – Брейтшейд и Вельс. Беседа покатилась по тем же рельсам и велась в том же ключе, что и с президентом рейхстага. Гинденбург заговорил лишь однажды, когда коснулись вопроса, в котором он чувствовал себя уверенным. Брейтшейд подчеркнул необходимость соблюдения конституции, когда будет сформировано новое правительство. Президент сразу вмешался и заявил, что его пост должен быть достаточной гарантией того, что он никогда не станет действовать неконституционными методами.

Следующими посетителями стали Гитлер и Геринг. Они заверили президента, что поддержат любое правительство, которое будет опираться на сильную «национальную» основу. Такая основа, в этом у них не было сомнений, могла быть создана только путем отмены декрета, запрещающего СС и СА, и гарантии новых выборов. Если верить записям в дневнике Геббельса, Гинденбург заверил, что оба эти требования будут выполнены, но в официальной записи беседы ничего подобного нет.

На следующее утро Гинденбург встретился с двумя представителями партии «Центра». Монсеньор Каас намекнул на создание правительства правых: нацистов и немецких националистов, наконец, следует заставить взять на себя груз ответственности. И все же, хотя они должны, в конце концов, осознать проблемы Германии, «Центр» в рейхстаге будет против такого правительства. Получив информацию о планах Гинденбурга сформировать президентский кабинет без нацистов, Каас решил, что партия «Центра» займет выжидательную позицию. Ни один из центристов в кабинет не войдет, а значит, и участие Брюнинга в новом правительстве обсуждению не подлежало.

За лидерами «Центра» последовали два представителя Немецкой национальной партии. Они выразили готовность партии сотрудничать с правительством правых. Гугенберг, памятуя о своем разочаровании в отношении Гитлера, сомневался, что Гитлер будет поддерживать такое правительство долгое время. Затем последовали переговоры с представителями мелких партий, в результате которых также не было сформулировано никаких новых конкретных предложений. Вестарп, говоря от имени консерваторов, снова напомнил Гинденбургу о том, что выбранный им курс является чрезвычайно рискованным. Не только социал – демократы, которых Брюнинг держал в узде, займут более радикальную позицию – новые выборы ликвидируют около сотни депутатов от небольших умеренных партий, которые составляли своеобразный буфер между правыми и левыми. Маловероятно, что новое правительство справится со своими обязанностями лучше, чем правительство Брюнинга, наоборот, оно будет значительно слабее, потому что его дееспособность будет зависеть от неопределенных настроений нацистов. Чтобы обеспечить их более или менее продолжительную поддержку, Брюнинг порекомендовал пригласить их в состав правительства.

Мейснер отмахнулся от предостережений Вестарпа, но Гинденбург слушал очень внимательно и одобрительно кивал. Когда его старый друг, всегда пользовавшийся доверием, ушел, маршал отбросил привычную сдержанность. Он признался, что находится в ужасном положении. Кого следует назначить канцлером? У Вестарпа сложилось впечатление, что маршал обращается к нему в слабой надежде, что ему подскажут свежее решение, но граф хранил молчание. Он не мог предложить назначить канцлером себя, потому что знал, что его кандидатура была рассмотрена и, очевидно, отвергнута. Да и любое предложение, как писал он позже, ничего не могло изменить: все уже было решено.

Консультации с партийными лидерами не дали никаких результатов, потому что те не хотели или не могли предложить разумную альтернативу планам Шлейхера. Социал – демократы тревожились относительно прав рейхстага, но они не оспаривали права президента выбирать для себя советников по вопросу формирования нового правительства. Они понимали свое бессилие и открыто признавали это. «<Ауфхойзер предложил принять новую программу действий. Тарнов сделал ряд нелицеприятных комментариев относительно экономической ситуации. Так мы некоторое время жонглировали словами. Никаких решений не было принято, потому что нам больше нечего было сказать. Единственным результатом стало принятие прокламации против нового правительства, которую партийные лидеры должны были опубликовать на следующий день». Для партии «<Центра» фатализм был менее характерен, чем для социал – демократов, но она также не могла предложить приемлемого решения. Каас только подчеркнул в своей беседе с президентом, что настало время для сдвига вправо; «промежуточные решения» теперь были невозможны. Гугенберг приветствовал планы президента, а Гитлер пока еще не был готов продемонстрировать свое истинное лицо. Представляется важным, что даже центристы и социалисты ничего не спрашивали о политике нового правительства. Вопросы, по существу, играли во время этого кризиса даже меньшую роль, чем при назначении Брюнинга. Имело значение только одно: дать «<другим» принять на себя правительственную ответственность в надежде, что последствия будут не слишком разрушительными.

Пока Гинденбург беспокоился относительно точного соблюдения конституции, назначая Папена канцлером, он не сделал ни одной попытки навести более подробные справки относительно его квалификации. Очевидно, он был вполне удовлетворен тем немногим, что о нем знал сам, и информацией, которую сообщил ему Шлейхер. Имя Папена в беседах с партийными лидерами не упоминалось, и эти беседы отнимали у президента так много времени и сил, что он вряд ли успел проконсультироваться с кем – нибудь за время, прошедшее после отставки Брюнинга 30 мая и до приглашения Папена на следующий день. Возможные критики Папена намеренно к президенту не допускались. Гёльдереру, попытавшемуся встретиться с маршалом, сказали, что президент недостаточно хорошо себя чувствует, чтобы его принять. А если Брюнинг действительно встречался с Гинденбургом 31 мая, то смог поговорить с ним всего несколько минут. (Когда днем или двумя позже Гёльдерер все – таки попал к президенту, он высказал свое сомнение относительно шансов Папена на успех; Мейснер попытался его прервать, но президент настоял на том, чтобы выслушать Гёльдерера внимательно до конца.)

Имелись все основания сомневаться относительно политических талантов Папена. Внутри страны он в лучшем случае играл второстепенную роль в деятельности партии «Центра» и потому едва ли мог влиять на ее решения. Что же касается дипломатического фронта, следовало ожидать, что он станет персоной нон грата в Вашингтоне: являясь военным атташе Германии, он участвовал там в ряде актов саботажа и в 1916 году был выслан из страны. Это стало бы серьезной помехой в то время, как добрая воля Соединенных Штатов была бы поистине бесценной для Германии, если, конечно, она хотела урегулировать вопросы репараций и вооружений с выгодой для себя. Но хуже всего было то, что Папен был человеком без политического чутья, весьма поверхностно занимавшимся различными видами социальной и культурной деятельности. По словам французского посла, ни друзья, ни враги не принимали этого человека всерьез. Шлейхера в нем привлекла социальная уравновешенность и консервативно – милитаристские наклонности: обе эти черты должны были понравиться и Гинденбургу. Папен был также наделен энергией и решительностью, которые не терял, столкнувшись с превратностями политического кризиса. Тот бесспорный факт, что Папен не имел ни одного из качеств настоящего государственного деятеля, генерала не слишком волновал, поскольку он сам намеревался руководить правительством из – за кулис. Когда знакомый предупредил Шлейхера, что Папен не слишком умен, генерал с улыбкой ответил: «Ему и не нужна голова, главное, чтобы была красивая шляпа». «Ни один канцлер, – отметил историк Карл Дитрих Брахер, – еще не выбирался так легкомысленно».

Насколько подчиненную роль Шлейхер планировал отвести Папену, ясно демонстрируют обстоятельства его выбора. Слухи о том, что Папен избран преемником Брюнинга, распространились по Берлину еще 23 мая, за неделю до отставки Брюнинга. Геббельс написал об этом в своем дневнике 24 мая. А Папен отмечает в своих мемуарах, что ничего не знал о перспективах своего назначения до 28 мая, когда вернулся в Берлин после десятидневного отсутствия и ответил на вызов Шлейхера[48]. К этому времени Шлейхер уже принял решения и по большинству кандидатур членов нового правительства.

Их первая беседа показала, что Шлейхер лично руководил формированием нового кабинета. Дав краткий обзор политической ситуации, Шлейхер спросил Папена, хотел бы тот стать канцлером. Папен отказался. Тогда Шлейхер сказал, что говорил о нем с Гинденбургом и «старый джентльмен» тоже очень хотел бы видеть Папена на этом посту. Папен снова возразил. Тогда Шлейхер взял его за руку и, напомнив о связывающей их старой дружбе, попробовал более личный метод убеждения. «Вы должны сделать мне и Гинденбургу это одолжение. Слишком многое поставлено на карту. Я не могу найти никого, кто справился бы лучше. <..> Я уже составил кабинет из экспертов, которые, я уверен, вам понравятся». Перед лицом такой просьбы Папен не устоял, но попросил время для размышлений.

Он решил посоветоваться с другом, который, так уж случилось, был невысокого мнения о перспективах Папена на должности канцлера и посоветовал ему отказаться от предложения Шлейхера. Но генерал продолжал настаивать. Он сказал, что «Гинденбург расценит как нелояльность, если вы покинете его в такой тяжелый момент», и Папен снова отправился думать. Он понимал, что не может надеяться на большинство в рейхстаге без поддержки «Центра», и, прежде чем принять окончательное решение, направился за советом к Каасу.

Монсеньор убедительно попросил Папена отклонить предложение. Он сказал, что партия считает нетерпимым, если место Брюнинга займет центрист. Судя по всему, Папен согласился, потому что после завершения встречи прелат был уверен, что Папен не примет пост канцлера.

После разговора с Каасом Папен навестил Гинденбурга. Позднее он вспоминал, что маршал принял его приветливо, даже, пожалуй, по – отечески. «Ну что ж, мой дорогой Папен, вы будете помогать мне в этой сложной ситуации?» Папен сделал попытку объяснить, почему, к его великому сожалению, он не сможет это сделать, но она не произвела впечатления на Гинденбурга. Тот с трудом поднялся из своего кресла и взял посетителя за руки. «Как вы можете бросить на произвол судьбы старика, который снова взвалил на себя ответственность за рейх, не обращая внимания на тяжкий груз лет? И это сейчас, когда он просит вас выполнить задачу, от которой зависит будущее рейха? Если в вас есть чувство долга, вы не можете отвергнуть мою просьбу». Ему все равно, сказал Гинденбург, одобрит партия «Центра» поступок Папена или нет. Он хотел бы видеть вокруг себя людей, независимых от партий, которые будут действовать из лучших побуждений и помогать своей стране справиться с обрушившимися на нее бедами. Затем, возвысив голос, маршал добавил: «<Вы были солдатом и выполняли свой долг на войне. Мы, прусские солдаты, привыкли подчиняться, когда нас призывает отечество!»

Перед призывом к чувству долга и повиновению Папен не устоял. В конце концов, разве эти обязанности не выше, чем партийная дисциплина? И он взял протянутую руку маршала. А Шлейхер, находившийся в соседней комнате, тут же вбежал, чтобы поздравить нового канцлера.

Таким образом, через всю историю назначения Папена красной нитью проходят напоминания о «старой дружбе» и просьбы о «личном одолжении». Шлейхер начал с того, что попросил его помощи в порядке дружеской услуги. Гинденбург также настаивал, что Папен должен помочь ему справиться с создавшимися трудностями, практически поставив знак равенства между его собственными заботами и тревогами страны. Брюнинг, утверждал он, хочет продолжать издавать «чрезвычайные декреты»: он не понимает, «что я не могу запретить вооруженные формирования только нацистам». И далее: «В какое положение он меня поставил? Теперь меня переизбрали левые, а правые, среди которых всегда находился я, от меня отвернулись». Когда Папен принял назначение, он сделал это скорее так, как ««подполковник» принимает приказ от своего «(фельдмаршала», а не как политический лидер, достигший соглашения с главой государства.

Остальных министров Гинденбург убедил аналогичным образом, а Гейл, которого сам президент выбрал на пост министра внутренних дел, высказался совершенно откровенно. У него были серьезные сомнения относительно взаимопонимания между Шлейхером и нацистами, и он вовсе не был уверен в постоянстве сдвига вправо. Гинденбург постарался разуверить его по обоим пунктам: он потребует письменные обязательства от Гитлера, что же касается продолжительности перемены курса вправо, то «<вы меня знаете. Если я издал приказ, то его неуклонно придерживаюсь. Если я решил, что пойду на сближение с правыми, то не отступлю». А потом настало время неизбежного напоминания о солдатском долге: «<У меня больше никого не осталось. Вы не сможете покинуть в трудной ситуации своего старого командующего». Гейл дал свое согласие, но, как он позже писал в своих мемуарах, у него «было ощущение, что меня вынудили взять на себя обязательства вопреки своим убеждениям. Я согласился не потому, что был уверен в правильности решения, а подчинился приказу после напоминания о солдатском долге». В том же ключе Нейрату было предложено взять на себя министерство иностранных дел – он должен был выполнить обещание, некогда данное им Гинденбургу. Граф Шверин фон Корсиг тоже согласился войти в кабинет только после личного обращения маршала. А Эльц – Рюбенах, в свою очередь, был личным другом Папена.

Небрежность, почти цинизм, с которым формировалось правительство, возможно, лучше всего иллюстрируется рассказом барона фон Брауна о его назначении. Шлейхер, который не имел споров с Брюнингом относительно аграрной политики и согласился с необходимостью экспроприировать и разделить обанкротившиеся поместья, хотел убедиться, что новый кабинет не подвергнется атаке аграриев – это всегда серьезно заботило и Гинденбурга. Поэтому он попросил закоренелого врага Брюнинга графа Калькрейта – президента Земельного союза – подобрать кандидатуру на пост министра сельского хозяйства. Калькрейт назвал барона фон Брауна. Как вспоминает Браун, граф пришел к нему в конце мая и сказал, что падение Брюнинга произойдет со дня на день, после этого Папен приступит к формированию нового кабинета, и новый канцлер, так же как и Земельный союз, просит его стать министром сельского хозяйства. «Если я хотел во всем этом участвовать, то должен был пойти к Папену тем же вечером». Браун пошел. «<Папен принял меня со свойственной ему приветливостью и сказал: «(Дорогой Браун, не хотели бы вы сформировать вместе со мной кабинет джентльменов и стать в нем министром сельского хозяйства?» Браун согласился. «<Я давно знал Папена» <..> Я считал его настоящим джентльменом и тогда, и сейчас».

Новый кабинет объединяла не только его социальная однородность, но и тесные социовоенные отношения, которые связывали его с Гинденбургом. «Когда мы давали присягу, – позже написал Браун, – создавалось впечатление, что президент абсолютно счастлив и доволен новым кабинетом. <..> Папен, Гейл, Эльц и я раньше служили в потсдамских гвардейских полках, Шлейхер служил в том же полку, что и Гинденбурги – отец и сын. Гюртнер был баварским артиллеристом, Нейрат был из вюртембергских драгун, а Корсиг – из померанских драгун». Как заметил Брахер, офицеры собрались вокруг своего генерала.

В политическом плане кабинет был не менее однородным. Руководствуясь предпочтениями Гинденбурга и своими собственными, Шлейхер собрал правительство, которое было непартийным в чисто техническом смысле – оно не было связано ни с одной партией напрямую. Но поскольку все его члены разделяли одинаковые взгляды – монархические, антидемократические, предпринимательские, – оно фактически было даже более партийным, чем правительство Брюнинга. Уклон кабинета вправо вовсе не говорил о том, что он будет полностью игнорировать нужды социал – демократов. Как было метко замечено, правительство Брюнинга было «государством над партиями». Правительство Папена оказалось «консервативным государством над партиями».

Благодаря своей односторонней ориентации на специфические социальные и политические интересы Гинденбурга новый кабинет почти не имел народной поддержки. Брюнинг мог рассчитывать, по крайней мере, на поддержку миллионов социал – демократов и центристов, и, хотя ее все равно было недостаточно для обеспечения большинства в рейхстаге, все же их поддержка имела весьма полезный психологический эффект. А правительство Папена было обязано своим существованием только поддержке Гинденбурга. Этот фактор являлся чрезвычайно серьезным, поскольку представлялось маловероятным, что маршал для поддержки правительства будет бросать свой авторитет на чашу весов чаще, чем он делал это до сих пор. Правительство Папена не состояло, как утверждают некоторые источники, из юнкеров. Только три его члена – Гейл, Браун и Корсиг – могли быть отнесены к таковым. Но явное преобладание аристократов не могло не обозлить нацию, которая, по большей части, презирала знать как класс и с пренебрежением относилась ко всем монархическим устремлениям. Для большинства немцев режим Папена стал отступлением к далекому прошлому, куда они вовсе не стремились вернуться. Уже только поэтому нацисты не стали бы терпеть Папена долго, если хотели сохранить уважение своих сторонников. Но эти факты Шлейхер, как правило очень чувствительный к подобным вопросам, предпочел проигнорировать. Даже критика таких дружественных средств массовой информации, как «Тат», не поколебала его уверенности в своей правоте.

Шлейхеру предстояло очень скоро убедиться, насколько ошибочными были его расчеты. Его переговоры с Гитлером, казалось дававшие ему уверенность в лояльном отношении к его планам, на деле оказались пустым звуком. Теперь Гитлер наотрез отказался считать обязательством свое обещание поддержать правительство Папена. Когда Папен заговорил о письменных обязательствах, ему был дан ответ, что отношение нацистской партии к правительству будет зависеть от отношения правительства к ней. Одновременно Папену напомнили, что его главной задачей является роспуск рейхстага, проведение новых выборов и восстановление полной свободы для «невероятно угнетенного национал – социалистического движения» в деле организации, пропаганды и демонстраций. Правда, гарантии того, что все эти меры обеспечат Папену поддержку нацистов, все равно даны не были.

Одна за другой, все требуемые уступки были сделаны. Рейхстаг был распущен 4 июня, а 14 июня увидел свет второй декрет, отменявший запрет СС и СА, а также устранявший или изменявший другие ограничения. И хотя кабинет в точности исполнил требования нацистов, 6 июня Геббельс затеял острую полемику с новым канцлером, а 14 июня предпринял еще одну атаку.

Только в одном правительство не уступило. К немалому недоумению и даже испугу нацистов, новые выборы откладывались до последнего – они были назначены на 31 июля. Правительство хотело выиграть время, чтобы впечатлить нацию конструктивными достижениями. «Правительство не дает пустых обещаний, – гласило его официальное заявление. – Оно будет действовать и желает, чтобы о нем судили по конкретным действиям». С помощью серии быстрых успехов оно надеялось обойти нацистов. Планы правительства были необоснованно оптимистичными, но ясно, что большинству министров они таковыми не казались.

Во внешней политике благодаря большой подготовительной работе Брюнинга Папену удалось урегулировать проблему с обременительными репарационными платежами. На конференции в Лозанне все репарационные долги Германии были прощены, за исключением одной завершающей суммы в три биллиона марок ($715 000 000), выплаты которой в действительности никто не ожидал. Папен, однако, не сумел добиться других важных уступок, таких как ликвидация пункта о военной вине или получение права на перевооружение. Поэтому непримиримые правые объявили Лозаннское соглашение поражением, а «Центр» приписал достигнутый успех Брюнингу. Только социалисты, казалось, оценили сделанное, но канцлеру было безразлично их одобрение. Оно не могло компенсировать глумление нацистов и слепую ненависть громил Геббельса, которые забросали канцлера тухлыми яйцами и помидорами, когда он вернулся в Берлин.

Если успехи Папена на дипломатическом поприще были более чем скромные, на внутриполитической арене их не было вообще. Повторное разрешение деятельности нацистских военизированных формирований не только не обеспечило порядок внутри страны, но и привело к участившимся стычкам между правыми и левыми. Не проходило и дня без полудюжины уличных боев и большого количества пострадавших. Только первый месяц после отмены декрета о запрете нацистских штурмовых отрядов унес 99 человеческих жизней. Папен вызвал недовольство и своими финансовыми декретами. По большей части это были все те же декреты, которые подготовил Брюнинг, только слегка измененные, чтобы стать более приемлемыми для Гинденбурга и его ненасытных друзей аграриев. Появились и новые декреты, снизившие налоговое бремя промышленных предприятий, чтобы стимулировать расширение производства, и одновременно урезавшие и без того жалкие выплаты безработным. Папен сумел настроить против себя еще одну важную группу сторонников Брюнинга – правительства других немецких государств.

Государства Южной Германии были недовольны и встревожены падением Брюнинга. Они были категорически против разрешения СС и СА, что могло ввергнуть их страны в пучину новых беспорядков. Их также не могли не волновать слухи о замене прусского правительства, временно исполняющего свои обязанности, имперским комиссаром. Не имея возможности сформировать свои собственные правительства большинства, Бавария, Вюртемберг и Баден имели все основания для беспокойства. Если они допустят, чтобы Пруссия управлялась рейхом, такая же судьба может постигнуть их тоже, в результате чего их государства утратят свою самостоятельность и будут низведены до положения провинций, управляемых из Берлина. Сильно встревоженные главы государств приняли решения предпринять объединенный демарш в Берлине. Причем они не удовлетворились протестом, высказанным Папену, а потребовали приема у президента. Они считали, что президент вполне может быть не полностью в курсе намерений Папена, и стремились, чтобы он получил информацию об их тревогах и требованиях из первых рук.

Беседа с президентом рейха оказалась ничуть не более утешительной, чем разговор с Папеном. На ней присутствовал канцлер, и именно он в основном участвовал в беседе от имени Гинденбурга. Последний лишь спокойно слушал. Южногерманские государственные деятели высказали свои соображения, постаравшись, чтобы они произвели максимальное впечатление на президента. Баварский рейхскомиссар Гельд предупредил, что вмешательство во внутренние дела Пруссии неконституционно, а отмена декрета о запрете СС и СА причинит ущерб президентской власти. Практически она означает легализацию нацистского террора и даже может привести к гражданской войне. Коллеги Гельда также предвидели серьезную опасность для стабильности государства, если СС и СА будут снова разрешены.

Папен, одновременно обращаясь к президенту и государственным деятелям Южной Германии, отрицал существование плана вмешательства во внутренние дела Пруссии. Он заявил, что никогда не существовало намерения назначить имперского комиссара, поскольку это было бы оправданным только в качестве ultima ratio, то есть если бы на карту были поставлены жизненно важные интересы отечества. Что касается отмены декрета о роспуске СС и СА, речь идет всего лишь о восстановлении равенства перед законом. При возникновении опасности гражданской войны все военизированные организации сразу же будут объявлены вне закона. Для осуществления контроля над их деятельностью они также будут помещены под надзор министра внутренних дел рейха.

Но Гельд не чувствовал удовлетворения. Обращаясь не к Папену, а к Гинденбургу, он заявил, что среди миллионов сторонников нацистов, несомненно, есть много коммунистов. Еще более важным представляется то, что те, кто на выборах подали свои голоса за Гинденбурга, сделали это, чтобы быть защищенными именно от СС и СА. Если в стране возникнет угроза гражданской войны, эти силы не удастся подавить. Любая партийная армия, повторил он, помогает уничтожить власть государства: все подобные организации должны быть вне закона. В конце встречи заговорил сам Гинденбург. Он подтвердил, что в настоящее время не имеет намерения назначить в Пруссию имперского комиссара. Газетные статьи, утверждающие обратное, являются преувеличениями или неправомерными измышлениями, как и многое, что печатается в газетах. Затем, воспользовавшись шансом облегчить свою душу, он пожаловался посетителям: «Пресса, например, утверждает, что, пока я был в Нойдеке, там постоянно проходили политические переговоры. Могу вас заверить, что единственный человек, которого я там часто принимал, – это мой сосед граф Брюннек. Неправда и то, что, как они в один голос утверждают, мой сын имеет на меня большое влияние».

Вернувшись к обсуждаемой проблеме, маршал сказал, что он уделяет Южной Германии очень большое внимание. «Я всегда старался укрепить мост через реку Майн[49]; я прошу вас не уничтожать его, поскольку единство является основой нашего могущества, а только могущество может обеспечить наши права». Затем Гинденбург перешел к обсуждению декрета об СС и СА, припомнил свои опасения о своевременности этого декрета после своего переизбрания, описал свои непрекращающиеся усилия обеспечить равенство всех подобных организаций перед законом и одинаковое к ним отношение. Если он и позволил вновь узаконить нацистские военизированные формирования, то потому, что теперь они будут лучше контролироваться правительством. Потом маршал добавил: «Не важно, что многое еще остается прояснить, но движение национал – социалистов, и в первую очередь участвующая в нем молодежь, черпает вдохновение в сильных национальных чувствах». Если он будет обманут в своих ожиданиях, декрет, конечно, будет отменен. А государства имеют полное право, в пределах собственной юрисдикции, принимать все необходимые полицейские меры.

Все же Гельда маршалу не удалось переубедить, и беседа завершилась на весьма напряженной ноте. Президенту не стоит беспокоиться, заявил баварский рейхскомиссар, что майнский мост будет разрушен южанами. Его легко может уничтожить неправильная политика рейха. Как всегда, стараясь достичь примирения, Гинденбург горячо заверил, что руководство рейха далеко от подобных намерений. Но он не смог удержаться и добавил, что южане слишком склонны обвинять во всех несчастьях северян. «Позвольте вам напомнить, что, когда в Мюнхене утвердилось советское правительство (в 1919 году), именно прусские войска восстановили порядок».

Южногерманские министры отбыли восвояси, не уверенные, что им удалось чего – либо достичь. Но Гинденбург запомнил то, что они сказали. Когда он подписывал декрет, аннулирующий запрет на деятельность организаций коричневорубашечников, он в сопроводительном письме, предназначенном для печати, сообщил Гейлу, что в будущем рассчитывает на мирное протекание политической борьбы. Если его ожидания не оправдаются, он снова вмешается и обратит против любых актов насилия все имеющиеся в его распоряжении средства. Когда же второй декрет провозглашал дальнейшие уступки, Гинденбург настоял, чтобы в официальном заявлении было сказано: рейх не намерен вмешиваться в полицейские функции государств.

В Южной Германии очень быстро обнаружили, что подобные заявления мало что значат и после встречи руководителей южногерманских государств с президентом не произошло ничего, что могло бы ослабить их тревогу. И Гельд, и его баденский коллега доктор Шмит недвусмысленно заявили, что они снова объявят СС и СА вне закона в своих государствах, если рейх отменит свой запрет, однако об этом в протоколе встречи ничего не было сказано. Они говорили также, что именно в ответ на это заявление Гинденбург заверил их, что они вольны принимать любые меры в пределах своей юрисдикции. Мейснер доказывал, что имело место неправильное понимание: южногерманские власти могли принимать решения, касающиеся отдельных ситуаций, но не могли прибегнуть к общему запрету. Если бы они на это пошли, президент, несомненно, потребовал бы отмены подобного запрета. Столкнувшись с таким толкованием, южногерманские лидеры не могли не задаться вопросом, является ли Гинденбург хозяином в собственном доме и насколько надежную защиту рейха и конституции он может обеспечить.

Декрет, легализовавший нацистские формирования, был выпущен спустя несколько дней. Бавария и Баден сразу же запретили все митинги вне помещений и ношение политической формы. Вюртемберг ограничился запретом демонстраций. Эти шаги, конечно, мешали планам рейха установить соглашение с Гитлером. Шлейхер, который не оставлял надежды на мирное сосуществование с нацистами, потребовал, чтобы все ограничения были немедленно сняты. На этот раз он был готов привлечь армию и даже объявить чрезвычайное положение, чтобы заставить государства Южной Германии подчиниться. Последние проявили стойкость и не склонились перед волей Берлина. В конце концов Папен издал новый президентский декрет, отменяющий все ограничения, установленные государствами. Он санкционировал и ношение формы, и проведение митингов на открытых площадках. «Страхи, которые высказывались относительно этих прав, – утверждал Гейл в официальном заявлении, – сильно преувеличены. У правительства рейха в настоящее время нет никаких оснований для принятия особых мер». Факт, что число уличных столкновений после разрешения деятельности СС и СА увеличилось, во внимание не принимался. Как выразился Гейл, «следовало ожидать, что во время переходного периода, пока народ не приспособится к изменившейся ситуации, возможны временные трудности». К тому же, сколько бы ни было уличных беспорядков, все они вдохновляются и провоцируются коммунистами. После чего, определив ответственность каждого, Гейл галантно сделал вывод, что поддерживать порядок в своих границах должны сами государства, имеющие для этого все необходимое.

Пока южногерманские государства конфликтовали с Папеном, Пруссия пыталась сотрудничать. Прусское правительство разрешило деятельность СС и СА, ношение формы и проведение демонстраций. Находясь в политическом плане намного дальше от режима Папена, чем государства юга Германии, Пруссия тем не менее предпринимала все усилия, чтобы выполнить требования рейха.

Папен, со своей стороны, сговорчивости не проявлял. Он объявил, что Пруссия больше не будет постоянно представлена на заседаниях кабинета, а ее представители будут приглашаться, только если планируется обсуждение вопроса напрямую ее касающегося. Сотрудничество должно было стать официальным и вестись на расстоянии. Раньше министры рейха запросто звонили и навещали своих прусских коллег. Новые министры предпочитали оставлять визитные карточки. Правительство рейха попыталось использовать и финансовое давление, воздержавшись от выплаты Пруссии причитающихся ей 100 миллионов марок на основании того, что отсутствуют фонды. И все же прусское правительство не нанесло ответного удара. А через неделю после назначения Папена по Берлину распространились слухи, что новый канцлер ищет повод, чтобы убрать кабинет Брауна – Северинга, но такого повода ему никто не даст.

Папен действительно был полон решимости избавиться от прусского правительства. Этот последний оплот социал – демократии был символом ненавистной Веймарской республики и блокировал дорогу к авторитарному государству, которое он надеялся создать. Немецкая национальная партия и Немецкая народная партия уже давно требовали, чтобы рейх поглотил Пруссию. Рейхсвер тоже предпочел бы, чтобы силы рейха и Пруссии были сосредоточены в одних руках. Таким образом, устранив правительство центристов и социал – демократов, временно исполняющее свои обязанности, Папен надеялся завоевать популярность, а получив возможность контролировать прусскую политику, он рассчитывал укрепить свои позиции в переговорах с Гитлером. Оставалась только одна проблема: найти законные основания для этого шага, которые удовлетворят южных немцев и не встревожат Гинденбурга. Президент, скорее всего, поддержит шаги, направленные на восстановление отношений рейха и Пруссии, существовавшие во времена империи, но его придется убедить, что все меры будут строго соответствовать конституции, иначе он своего согласия не даст.

Единственное обвинение, казавшееся приемлемым, касалось якобы неспособности Пруссии справиться с коммунистической угрозой. Поступали сообщения о формировании «социалистических боевых групп» под покровительством коммунистов. Большое внимание привлекла попытка статс – секретаря Абегга заставить коммунистическую партию прекратить экстремистскую деятельность, которая является не только незаконной, но и совершенно бессмысленной, и присоединиться к антинацистскому фронту. Удивительно, но Абегг не проинформировал Северинга о своих переговорах с коммунистами – вероятнее всего, считал их бесполезными. Еще более удивительной была позиция правительства рейха, выдвинувшего обвинения против Северинга, заявив, что Пруссия якобы нянчится с коммунистами. Это было очевидной неправдой, потому что Северинг сражался с коммунистами всеми доступными ему средствами. Он не шел на сотрудничество ни с ними, ни с нацистами, настаивая на том, что к выпадам коричневорубашечников следует относиться так же сурово, как и к нарушающим закон коммунистам. Несговорчивость Северинга в этом вопросе представляется основной причиной неудачи правительства рейха в налаживании контактов с Гитлером.

А тем временем нацисты проявляли все больше недовольства правительством рейха. Жалуясь на преследования со стороны Северинга, они шумно требовали интервенции в Пруссию в качестве доказательства доброй воли и «(национальной надежности» правительства. Такое же мнение высказывали представители Немецкой национальной партии, поддерживавшие Папена. По мнению Папена и Шлейхера, особенную срочность этой мере придала неблагоприятная реакция внутри страны на итоги переговоров в Лозанне. Выборы в рейхстаг приближались, и министры чувствовали, что необходимо принятие срочных мер для восстановления своего престижа. Устранение прусского правительства представлялось самой многообещающей из них.

11 июля, то есть через три дня после возвращения Папена из Лозанны, кабинет рассмотрел эту проблему. Гейл, ранее открыто заявлявший, что прусское правительство весьма эффективно справляется с коммунистами, теперь утверждал, что это совсем не так. Поэтому рейху жизненно необходимо взять на себя прусскую проблему. Папен согласился, заметив, что Пруссия саботирует все политические решения рейха. В последовавших дебатах приводились самые неубедительные аргументы, но других, очевидно, не нашлось. На интервенцию согласились почти единогласно (против выступил лишь министр труда Шеффер), одновременно подчеркнув необходимость весомой аргументации. Памятуя об извечных сомнениях Гинденбурга, Мейснер тоже высказался за это.

Он вернулся к этому вопросу на следующий день на очередном заседании кабинета. Обычно, заметил он, существующему правительству государства предъявляется ультиматум, и рейх может прибегнуть к интервенции, только если очевидна намеренная обструкция со стороны государства. На случай, если дело дойдет до суда, следует убедительно обосновать свою позицию. Шлейхер и Гейл, желавшие действовать как можно быстрее, настояли, что такая процедура в данном случае неприемлема. Гейл доложил о переговорах Абегга с коммунистами о создании союза социал – демократической и коммунистической партий. После короткого обмена мнениями кабинет согласился составить проект декрета, назначавшего канцлера имперским комиссаром Пруссии. Декретом был также установлен срок – 20 июля.

Уже на следующий день возникли новые трудности. Макс Петерс, вышедший в отставку прусский статс – секретарь, выбранный на стратегически важный пост министра внутренних дел, не принял назначения. По его мнению, условия в Пруссии пока не оправдывают таких мер, как устранение прусского правительства. Хуже того, Северинг издал декрет, обязывающий принимать самые строгие меры против лиц, незаконно владеющих оружием, и запрещающий все политические демонстрации, для которых не может быть обеспечена соответствующая полицейская охрана. Декрет так явно демонстрировал намерение прусского правительства сохранить закон и порядок, что правительство рейха приняло единственно разумное решение – повременить с действиями против Пруссии.

Папен и Гейл поспешили в Нойдек, чтобы получить подпись президента на декрете, в котором дата начала действий в Пруссии оставалась открытой. Они были приняты тепло. Когда Папен предложил подать в отставку из – за неблагоприятной реакции населения на результаты переговоров в Лозанне, Гинденбург не стал его слушать. Он попросил канцлера передать кабинету свою благодарность за работу – ничего подобного он не делал уже очень давно.

Прусский декрет президент изучил с величайшим вниманием. Он не забыл предостережений южногерманских министров и всерьез опасался процедуры импичмента. Он чувствовал, что ситуация в Пруссии не совсем такая, как ее описывают Папен и Гейл, да и Мейснер говорил о сомнениях в законности предлагаемого мероприятия. Как засвидетельствовал статс – секретарь на Нюрнбергском процессе, сначала Гинденбург не захотел одобрить декрет, но Папену удалось его переубедить. Однако нет никаких признаков, указывающих на то, что старый маршал испытывал угрызения совести, обвиняя в чудовищном нарушении своих служебных обязанностей людей, которые несколькими месяцами ранее делали все возможное для его переизбрания. Подсознательно он приветствовал хотя бы частичное возвращение счастливых дней существования империи, когда канцлер возглавлял и прусское правительство.

Новый повод вмешаться в дела Пруссии был найден раньше, чем можно было ожидать. В воскресенье 17 июля нацисты и коммунисты устроили уличное сражение в северогерманском городе Альтона, расположенном неподалеку от Гамбурга. Его результатом стало более 80 пострадавших, причем 17 человек погибли. За эту бойню ответственность нес кабинет Папена. Разрешив пропагандистские демонстрации в форме, он многократно усложнил задачи полиции. А его односторонний фаворитизм по отношению к нацистам вынудил местные полицейские власти относиться к ним снисходительнее, чем ко всем остальным. Нацистский парад через рабочие районы Альтоны был разрешен местным шефом полиции, социал – демократом, только потому, что тот понимал: если он запретит этот марш, берлинские власти все равно отменят его решение.

Ровно через три дня, 20 июля, прусское правительство было смещено Папеном на том основании, что оно не в состоянии поддерживать на своей территории порядок. Шлейхер впоследствии хвастался, что, несмотря на очевидную абсурдность обвинения, правительству все удалось. Сопротивления не было. Выразив официальный протест, Северинг и его коллеги министры покинули свои кабинеты. (Браун отсутствовал из – за болезни.) На следующий день прусское правительство подало официальную жалобу в суд с просьбой признать интервенцию рейха незаконной.

Позже обсуждался вопрос, могло ли прусское правительство сопротивляться рейху. Нет никаких свидетельств того, что оно могло этим заниматься хотя бы с минимальной надеждой на успех. Если не считать некоторых частных случаев, подготовка к вооруженному сопротивлению не велась, в то время как Папен имел в своем распоряжении не только рейхсвер, но и «Стальной шлем», и нацистские вооруженные формирования. На прусскую полицию надежды было мало. Часть полицейских сил занимала выжидательную позицию и не выказывала лояльности – или симпатизируя правым, или избрав такой способ самозащиты. Более того, после того, как Гинденбург объявил в Пруссии чрезвычайное положение и прусская полиция была поставлена перед необходимостью выполнять приказы армии, многие в обычной ситуации лояльные офицеры не стали бы выполнять приказы Северинга. Высказывалось мнение: не важно, насколько безнадежна была цель, попытку сопротивления все равно следовало предпринять, хотя бы ради демонстрации. Она оказала бы спасительное воздействие на самоуважение республиканцев и могла предотвратить катастрофические последствия. Достигло бы сопротивление хотя бы этих целей, представляется в высшей степени маловероятным. Вполне могло получиться наоборот, и сопротивление ускорило бы захват власти нацистами. Было ли разумно выступать против Папена и Гинденбурга, которые были против прихода к власти Гитлера, и не было никаких оснований предполагать, что они отдадут ему власть всего лишь через шесть месяцев?

Но само подобное предположение является исторически недостоверным. Решение не предпринимать активных действий было принято не 20 июля 1932 года или в предшествующие этой исторической дате дни – оно созревало на протяжении многих лет. Партия «Центра» как идеологически, так и организационно была не готова к подобной борьбе, а социалистические лидеры, чья партия могла стать ядром вооруженного сопротивления, не поощряли подготовку к конфликту[50]. И если тогда, при получении информации о готовящемся ударе, лидеры социалистов, еще до того, как Папен начал действовать, решили, что не могут и не будут сопротивляться, это лишь подтвердило их прежнюю позицию. «Я был демократом на протяжении сорока лет и не собираюсь сейчас становиться кондотьером», – сообщил Браун своему секретарю, который сказал ему, что массы видят в нем центр антипапеновского сопротивления. Один из самых молодых социалистических лидеров – Юлиус Лебер позднее сказал, что «<эти люди [Браун и Северинг] не могли действовать иначе, чем они действовали».

Как следует из его заявлений, Браун не был даже уверен, что его сопротивление будет законным, и его опасения разделяли многие другие лидеры социалистов. Также и по этой причине все они заранее согласились только на жалобу в судебные инстанции и не желали, что бы ни случилось, «(отступать от законодательных основ конституции». Формулировка решения была предназначена не только для маскировки их слабости – она являлась отражением не оставлявшего их чувства, что, возможно, действия Папена в конечном счете не являются незаконными. Учитывая результаты выборов в ландтаг, написал один депутат в «<Социалистише монатсхефте», акция не была абсолютно несовместимой с духом конституции. Эту точку зрения Северинг считал заслуживающей внимания. Браун тоже верил, что, не говоря уже о безнадежности сопротивления, оно являлось недопустимым, поскольку бросало вызов воле народа, пусть и введенного в заблуждение. Прусские социалисты подчинились навязанному им решению (как и поддержали Гинденбурга во время президентских выборов) из – за отсутствия реальной альтернативы. Как позже признавали Браун и Гржезински, начни они борьбу, то не знали бы, за что сражаться.

Если лидеры социалистов и считали, что не имеют права бороться против Папена, они все же не оставляли надежды, что удар Папена повернет вспять антиреспубликанское течение. Судя по всему, они думали, что этот удар откроет глаза многим на опасности диктатуры, и ожидали обрести на грядущих выборах в рейхстаг новых сторонников.

Увы, социалисты снова неправильно поняли приметы времени: народное недовольство парламентской системой постоянно росло. Понимая это, нацисты сделали партию «Центра» и социалистов основной мишенью своей кампании. И хотя они в первое время воздерживались от прямых нападок на правительство Папена и президента, все же высказывали подозрение, что те имеют связи с левыми. Правительство Папена было назначено не национал – социалистами, а президентом рейха, а последнего, как неоднократно повторял Гитлер, избрали центристы и социалисты. Эта тема звучала на тысячах митингов и сопровождалась обвинениями Гинденбурга в том, что он на протяжении семи лет терпел безобразия, творимые центристами и социал – демократами.

Поскольку главным вопросом кампании было, конечно, будущее правительства Папена, последний оказался в удивительно невыгодном положении для представления своей позиции стране. Было предпринято несколько новых попыток основать «партию Гинденбурга», руководимую такими людьми, как Яррес и Эккенер, чтобы обеспечить правительство рупором, а его сторонников – средствами для выражения своего одобрения. Но эти попытки снова оказались неудачными, отчасти из – за вмешательства имущественных интересов и личного соперничества, но главным образом потому, что нельзя было рассчитывать на поддержку Гинденбурга, да и Папен не желал обременять себя клеймом партийности. Правительство, таким образом, могло иметь только косвенную поддержку путем голосования за Немецкую национальную или Немецкую рабочую партию, наиболее близкие кабинету по своей политической и социально – экономической позиции. Ни один из указанных вариантов не был приемлемым для тех, кто не поддерживал эти партии. Тупое упрямство Гугенберга отталкивало многих, кому импонировала находчивость Папена, а народная партия Дингельда, казалось, была обречена на участь мелкой отколовшейся партии. Однако Шлейхер, всегда бывший большим реалистом, чем Папен, ценил любые успехи, которых могли добиться эти партии, и выделял для их кампании средства из фондов, сформированных его друзьями из промышленных кругов. И все же такая помощь не могла остановить упадка этих партий: на выборах Немецкая национальная партия потеряла более 300 000 голосов, а Немецкая народная партия – более миллиона. Имеющее в оппозиции нацистов, центристов, социалистов и коммунистов правительство не пользовалось доверием народа. Этот вывод, сделанный на основании результатов выборов, являлся несомненным.

Нацисты не добились впечатляющих успехов на вторых президентских выборах. Они получили только 37,4 % голосов. Поэтому они не могли образовать правительство сами – чтобы сформировать кабинет большинства, им требовалась, по крайней мере, поддержка партии «Центра», которой они не доверяли так же сильно, как партия «Центра» не доверяла им. Другой вариант – найти общий язык с правительством Папена и Шлейхера, а также с Гинденбургом. Нацисты испытывали вполне обоснованное разочарование после крушения своих амбициозных планов, и такая перспектива их нисколько не вдохновляла. Записи Геббельса, сделанные им в своем дневнике несколько позже, демонстрируют уныние и избавление от иллюзий. С другой стороны, демократические партии получили только 35 % голосов, иными словами, вопрос об умеренном коалиционном кабинете на повестке дня не стоял. Теоретически существовала еще одна возможность – коалиции нацистов и коммунистов, которые вместе получили 52 % мест в парламенте. И хотя положительное сотрудничество между ними представлялось чисто теоретическим, они могли, по крайней мере, блокировать решения, в которых ни одна из партий не была заинтересована.

Таким образом, выборы не принесли победы никому, но именно их неопределенный результат дал возможность Папену заявить, что если он не принадлежит ни к одной партии, то вполне может проигнорировать результаты выборов и остаться на своем посту. Говоря это, он, конечно, озвучивал мнение Гинденбурга, который хотел видеть его канцлером. Папен также объявил, что главной задачей его кабинета будет проведение некоторых конституционных реформ.

Между тем, какие бы чувства ни испытывали президент и канцлер к партиям и парламентской системе, пока существовала Веймарская конституция, одной только поддержки Гинденбурга было недостаточно для длительного существования кабинета; канцлеру требовалась и поддержка рейхстага. Он не мог обеспечить большинство без нацистов, а чтобы заручиться их голосами, кого – то из них придется пригласить в кабинет. Поэтому задачей первостепенной важности стало выяснение планов Гитлера. Формирование нового правительства было бы прерогативой президента. А поскольку рассматривался вопрос только реорганизации существующего кабинета, Гинденбург предоставил выяснение намерений фюрера Папену и Шлейхеру.

У Шлейхера были лучшие отношения с нацистами, чем у Папена, и он начал переговоры. Генерал, как обычно, был полностью уверен в себе. Он еще более уверился в успехе, когда узнал, что соратники Гитлера хотели бы видеть его в составе кабинета. Поэтому Шлейхер ни минуты не сомневался, что фюрер удовлетворится постом вице – канцлера в реорганизованном правительстве Папена. Генерал испытал настоящий шок, узнав, что Гитлер намерен добиваться поста канцлера. При этом генерала больше всего тревожило то, что Гинденбург на такую замену не согласится. Если молодые люди могли проигнорировать нацистские перегибы, маршал не был готов к этому. Он не доверял Гитлеру, не ведавшему, что такое сдержанность, и инстинктивно чувствовал, что планы фюрера идут намного дальше, чем у обычного честолюбивого политика. Скорее всего, Гинденбург будет возражать против назначения Гитлера канцлером, и надежды Шлейхера на «приручение» нацистов в составе правительства останутся тщетными. Тем не менее генерал был убежден, что другого пути нет. Как раз в это время по стране прокатилась новая террористическая кампания, умело подготовленная в поддержку требований фюрера. Начавшись с бойни в Кёнигсберге в вечер выборов, она продолжилась серией политических убийств, налетов на штаб – квартиры центристов и социалистов, грабежами банков и магазинов, поджогами домов политических противников. Всего за несколько дней после выборов 25 человек было убито в уличных столкновениях, лишились жизни 5 офицеров полиции, а уж раненых никто и не считал. Шлейхер доказывал, что участие нацистов в правительстве может привести к разрыву между нацистскими министрами и военизированными формированиями. Министры захотят отмежеваться от неуправляемых штурмовиков и сами постараются держать их в узде. Это будет наилучшим способом обуздать нацистское движение и избавит рейхсвер от необходимости выступать против него. Ошибочность суждений Шлейхера о духе и составе нацистского движения не может не удивлять. Всего несколькими днями ранее Геринг и Рем сказали его помощнику полковнику фон Бредову, что штурмовики имеют право мстить «марксизму», что их годами тренировали именно для этой мести и они ни за что не позволят фюреру лишить их этого права.

Через два дня Шлейхер встретился с Гитлером в Мекленбурге, чтобы «отговорить его от подобных планов». Только фюрер и не думал сдаваться. Он заявил, что никак не может принять подчиненный пост, на котором его высочайший престиж окажется на заднем плане. Фюрер не только желал стать канцлером, он также требовал пост прусского рейхскомиссара для себя и посты министров внутренних дел, юстиции, сельского хозяйства, авиации, а также главы министерства образования и пропаганды, которое только предстояло создать в Пруссии и рейхе, для нацистов. Рейхстаг должен принять документ, наделяющий новое правительство всеми необходимыми полномочиями. Если он этого не сделает, то немедленно будет распущен. Шлейхер сказал, что, если Гитлер не согласен ни на что другое, кроме поста канцлера, он может выбрать своего соратника, который станет вице – канцлером нового правительства. На что Гитлер ответил, что подобное вообще невозможно. В соответствии с действующим у нацистов принципом единоначалия его люди должны советоваться с ним по всем важным решениям, а эта процедура, медленная и неудобная, парализует работу правительства. Шлейхер упорно не желал видеть, что Гитлер предлагает неприкрытый партийный режим – он считал, что в такой постановке вопроса есть свои плюсы. Если он хочет поручить нацистам правительственную ответственность, ему придется уступить пост канцлера Гитлеру, а министерство внутренних дел – второму лицу в партии – Грегору Штрассеру. Конечно, будут приняты должные меры предосторожности. Все остальные ключевые министерства будут отданы соответствующим экспертам, чтобы предотвратить «(нежелательные эксперименты». На таких условиях Шлейхер, пожалуй, был готов позволить Гитлеру возглавить правительство.

Оставалось только одно препятствие, которое следовало преодолеть, – убедить Гинденбурга принять Гитлера в роли канцлера. Предупредил ли Шлейхер Гитлера о том, что эта задача будет не из легких, неизвестно. Самонадеянный генерал вполне мог оставить у Гитлера впечатление, что «старый джентльмен» с готовностью последует его совету, хотя такой уверенности вовсе не испытывал.

Шлейхер сразу приступил к работе, намереваясь заручиться согласием президента в максимально сжатые сроки: или нанеся короткий визит в Нойдек, или при посредничестве Оскара. (Какой именно способ он выбрал, точно не известно.) Очевидно только одно: на этот раз дар убеждения отказал генералу: Гинденбург с ходу отверг его план. «Мне сказали, что вы хотите сдать меня нацистам», – неприязненно проворчал он. После этого, проявив необычную решительность, маршал довел до сведения генерала, что не изменит своей позиции и никогда не доверит нацисту пост канцлера. Он бы не назначил Гитлера канцлером, даже если бы тому благодаря какой – либо договоренности с «Центром» удалось заручиться большинством в рейхстаге. Скорее он уйдет в отставку. Шлейхер заверил маршала, что Гитлеру никогда не будет доверена вся полнота власти, но это не помогло. Доверие Гинденбурга к своему прежнему надежному советнику было подорвано и уже не восстановилось никогда.

Выбора у Шлейхера не было – пришлось подчиниться решению президента. Но генерал продолжал пребывать в уверенности, что нацистов можно контролировать, только включив их в правительство. Если это можно сделать только при назначении Гитлера канцлером, придется на это пойти. Папен, похоже, разделял взгляды генерала. Правда, и Шлейхер, и Папен проявляли чудеса уклончивости, когда вопрос поднимался на заседаниях кабинета; и когда Гейл предложил записать в протокол, что нацист никогда не станет главой кабинета, Папен отказался брать на себя подобное обязательство.

10 августа Гинденбург вернулся в столицу. Папен доложил ему о требовании Гитлера: президентский кабинет, возглавляемый фюрером. Он также предложил немедленно подать в отставку, чтобы не мешать претворению в жизнь этого решения, если президент его утвердит. Но Гинденбург и слушать не пожелал об отставке канцлера. Гитлер нарушил свои обещания относительно правительства Папена и поэтому не был достоин доверия. Кроме того, у него не было опыта ни правительственной, ни административной работы. Он даже собственную партию не мог контролировать.

Для Папена, Шлейхера и их коллег это были нелегкие дни. Нацистский террор распространялся по стране, миллионы немцев требовали назначения Гитлера, и среди них были люди близкие к правительственным кругам. Особенно хотели видеть его канцлером рурские промышленники, поскольку считали, что только он достаточно силен, чтобы восстановить порядок и окончательно покончить с демократическим парламентаризмом. Очень тревожило и то, что нацисты собрали вокруг Берлина большие силы коричневорубашечников. Очевидно, они хотели не организовать марш на столицу, подражая маршу Муссолини на Рим десятилетней давности, а оказать давление на правительство, заставив подчиниться требованиям Гитлера. Кабинет, похоже, это понимал, но следовало приготовиться и к самому худшему, тем более что не было никакой уверенности, что Гитлер сумеет контролировать своих людей. Отряды полиции, охранявшие правительственные здания в столице, были вооружены тяжелыми карабинами, и дополнительные подразделения всегда пребывали в состоянии боевой готовности, чтобы прийти на помощь, если штурмовики все же двинутся на столицу. Да и рейхсвер был приведен в боевую готовность, чтобы выступить в случае восстания, о чем Шлейхер не преминул уведомить Гитлера.

Заручившись поддержкой Гинденбурга, Папен и Шлейхер стали готовиться к очередным переговорам с Гитлером. А тем временем фюрер узнал, что не может рассчитывать на пост канцлера. Какое – то время он размышлял, стоит ли приезжать в Берлин вообще, но потом решил все же встретиться с Папеном и Шлейхером, опасаясь, что его отказ даст противникам существенные преимущества.

Исход переговоров казался вполне предсказуемым, но в их процессе возник весьма неожиданный кульминационный момент. В полдень 13 августа Гитлер посетил Шлейхера и сразу после него – Папена. Оба сообщили фюреру, что президент отказывается позволить ему занять более высокий пост, чем пост вице – канцлера. Разговор со Шлейхером получился коротким. Фюрер обрушился на генерала с руганью за то, что тот нарушил свое обещание, и ушел. Беседа с Папеном продолжалась около часа. Уяснив, что ему не быть канцлером, фюрер устремился в яростную атаку на правительство, обвинив его в слишком снисходительном отношении к старой системе. В результате, как утверждал Гитлер, марксистские партии набрали около 3 миллионов голосов (явно вымышленная цифра, поскольку коммунисты – единственные участники выборов из числа «марксистов» – получили около 700 000 голосов, и эта победа компенсировалась потерей 600 000 голосов социалистами). Партии «системы» следовало уничтожить огнем и мечом, вещал фюрер. История учит, что нельзя избегать кровопролития. Своим жизненным предназначением Гитлер считал стирание с лица земли марксистских партий. Именно поэтому он настаивал на том, чтобы лично возглавить правительство. Он может управлять только своими собственными методами. Затем фюрер привел пример Италии. Король Италии не предлагал Муссолини пост вице – канцлера после марша на Рим, а доверил тому всю полноту власти. Когда же Папен напомнил Гитлеру, что тот обещал терпимо относиться к его правительству после выборов, фюрер ответствовал, что о терпимости больше речи нет и что самый главный вопрос, стоящий на повестке дня, – это переход власти к национал – социалистам.

Глубоко обеспокоенный Папен, как мог, старался успокоить разошедшегося фюрера. Он предложил ему пост вице – канцлера, причем не имея на то полномочий, поскольку назначение и на этот пост пока не было санкционировано Гинденбургом. Папен чувствовал, что обязан пойти на это, чтобы заставить Гитлера войти в правительство, и полагал, что президент одобрит этот шаг. Он даже пошел дальше и сказал, что готов немедленно освободить пост канцлера, как только станет очевидно, что Гитлер полностью освоит обязанности вице – канцлера. В подобное трудно поверить после того, как Гитлер раскрыл карты, но тем не менее это так. Возможно, Папен считал, что Гитлер не справится с испытанием. Гитлер, по утверждению Геббельса, отверг и это предложение, так же как не пожелал делегировать в состав правительства кого – либо из своих соратников.

Поскольку достижение соглашения не представлялось возможным, Гитлер пожелал немедленно прервать все переговоры. Он не видел смысла визита к президенту и не желал устраивать дискуссию еще и с ним. Однако Папен не мог допустить, чтобы на него была возложена ответственность за недопущение лидера нацистов к власти, и он настоял, чтобы последнее слово осталось за президентом. Нация не поймет, заявил он, если Гитлер откажется встретиться с президентом страны в суровый час кризиса. Крайне неохотно, он все – таки дал согласие на встречу с Гинденбургом, когда последнему будет удобно.

Фюрер прибыл в апартаменты Геббельса в западном пригороде Берлина взвинченный и раздраженный. В три часа последовал звонок из канцелярии от Планка – статс – секретаря Папена. Гитлер пожелал узнать, окончательно ли президент решил не назначать его канцлером. В таком случае он не видел смысла во встрече. Планк ответил уклончиво: президент изъявил желание сначала побеседовать. Но есть ли надежда? Как бы то ни было, фюреру не стоит уклоняться от встречи. И Гитлер в сопровождении Рема и Фрика отбыл в президентский дворец.

Сопровождающих он выбрал с особым расчетом. Он взял с собой Рема, известного своими извращенными пристрастиями, хотя точно знал, что маршал его презирает. Но то, что можно было расценить как наглую эскападу, на самом деле было необходимой мерой. Шеф СА Рем должен был лично убедиться в том, что президент сокрушит любую попытку захватить власть силой. Тысячи штурмовиков ожидали сигнала к началу выступления. Чтобы иметь возможность контролировать и сдерживать их, Гитлеру требовалась полная поддержка со стороны их шефа. Фюрер был уверен, что на Рема обязательно произведет впечатление величественный облик старого маршала – это он знал по себе – и тот подчинится воле президента. Что же касается Фрика, то он всегда призывал к осторожности и был против экстремистских выходок коричневорубашечников.

Встреча с Гинденбургом продолжалась около двадцати минут. Тон ее был весьма любезным, и Гинденбург вовсе не оставался на ногах на протяжении всей беседы, как утверждала молва, чтобы не предлагать своим посетителям сесть. Президент начал разговор с заверения, что хотел бы видеть представителей нацистской партии в составе правительства. Хочет ли Гитлер войти в правительство Папена? Гитлер ответствовал, что это невозможно. Он не может стать членом существующего правительства. Являясь лидером самой крупной партии, он будет требовать формирования нового кабинета, который сам и возглавит. Такой вариант развития событий Гинденбург отверг сразу. Он не может «перед Богом, совестью и отечеством» взять на себя ответственность за передачу всей полноты власти одной партии. Гитлер же продолжал настаивать, что другой возможности нет. Тогда президент поинтересовался, означает ли решение Гитлера, что он переходит в оппозицию? «У меня нет другого выхода», – ответил он.

Гинденбург был готов к такому повороту и тоном «маршала», разговаривающего с «<капралом», выразил сожаление, что Гитлер не желает сотрудничать с правительством Папена, которому ранее обещал поддержку. Он сказал, что не сомневается в патриотизме фюрера, но призывает его к честной, рыцарской борьбе. Маршал сообщил, что не намерен терпеть никаких террористических актов, «<к которым склонны представители СА». Возможно, Гинденбург действительно, как утверждал Мейснер на Нюрнбергском процессе, обвинил Гитлера в преступлениях коричневорубашечников, но при изучении протокола встречи создается впечатление, что критика прозвучала скорее с сожалением, чем с резким осуждением. В заключение он сказал: «Мы оба старые солдаты и хотим оставаться таковыми, потому что наши пути могут снова пересечься. Поэтому я протягиваю вам свою руку, солдат». Это был вполне типичный для маршала примирительный жест.

В присутствии Гинденбурга Гитлер сохранял спокойствие и сдержанность. Он всегда чувствовал себя скованно в присутствии маршала. Но как только он вместе с канцлером вышел из президентского кабинета, к фюреру моментально вернулась самоуверенность и напористость. Он с бешеной яростью обрушился на несчастного Папена за то, что тот подверг его такому бесстыдному унижению. События развиваются так, что единственным приемлемым решением является предложенное им. Задержка может привести к свержению президента, и он, Гитлер, слагает с себя всякую ответственность за все, что может теперь произойти. Папен кротко возразил, что, согласись фюрер на пост вице – канцлера, он мог стать канцлером спустя очень короткое время.

Вернувшись в дом Геббельса, Гитлер заперся со своими советниками, чтобы наметить следующие шаги. Но на этот раз его противники оказались оперативней. Уже через несколько часов появилась информация, что правительство опубликовало коммюнике о беседе Гитлера с президентом, в котором фюрер выглядел в очень невыгодном свете. Там было сказано, что Гинденбург отказался передать главе нацистов всю полноту власти, поскольку фюрер планировал использовать ее односторонне; также отмечалось, что президент обвинил Гитлера в нарушении обещания поддержать правительство Папена. В заключение отмечалось, что президент предложил фюреру бороться с правительством рыцарскими методами, помня о своей ответственности перед отчизной и народом. Тут же было составлено ответное коммюнике, но слишком поздно, чтобы успеть оказать достойное соперничество правительственному документу. Последнее было передано по радио, опубликовано в экстренных выпусках новостей и расклеено в общественных местах. Оно произвело сенсацию. Люди почувствовали, что переживают исторический момент: возможно, это и есть ожидаемый радикальный поворот?

А тем временем Гитлеру предстояло решить еще одну задачу. Были собраны командиры СА, которым нужно было сообщить, что победа опять не далась в руки и остается только ждать очередного удобного момента, чтобы захватить власть. Убедить этих настроенных весьма воинственно людей в том, что им придется смириться с поражением, было совсем не просто. Согласно полученным Папеном сообщениям, 90 % присутствующих потребовали немедленных действий. Но Гитлер при поддержке Рема сумел убедить собравшихся, что вооруженные акции бесполезны. Командиры разошлись, обдумывая, как объяснить своим подчиненным позорное поражение, которое потерпела нацистская партия всего лишь через две недели после недавней убедительной победы на выборах.

Гитлер был не единственным участником кризиса, которого события дня привели в смятение. Шлейхер был потрясен не менее. Генерал все еще хотел видеть нацистов в составе правительства и избежать окончательного разрыва. Он попытался встретиться с Гитлером после аудиенции у Гинденбурга и заверить разъяренного лидера нацистов, что не все еще потеряно. К своему величайшему недоумению, генерал встретил грубый отпор, Гитлер дал понять, что больше ему не доверяет. Один из друзей, встретившийся со Шлейхером в тот вечер, нашел генерала бледным и потерянным. Казалось, он лишился способности связно излагать свои мысли. Временами он начинал бормотать что – то неразборчивое, и прошло немало времени, прежде чем его речь снова стала внятной. «Решение было правильным, – повторял он, – нельзя было отдавать всю полноту власти в руки Адольфа Гитлера». Потом генерал успокоился и снова обрел свою обычную уверенность и язвительность.

Из всех актеров, занятых в разыгравшейся драме, только Гинденбург сохранил спокойствие. Сразу же после ухода Гитлера он позвал сына и распорядился подготовить все необходимое к возвращению в Нойдек. Город был полон слухов о неминуемом нацистском восстании. Оскара фон Гинденбурга предупредили, что поездка президента на вокзал может оказаться небезопасной, да и поезд может подвергнуться нападению мятежников из СА. Но Оскар даже отказался передать эти предостережения отцу, поскольку не сомневался, что тот не обратит на них никакого внимания. Тем же вечером президент с чувством выполненного долга отбыл в Нойдек.

Почти все национальные газеты на следующий день снова объявили Гинденбурга национальным героем. В последние недели газеты если и упоминали имя президента, то исключительно в критическом, если не в откровенно презрительном контексте. Даже в День Конституции, который отмечался несколькими днями ранее, газеты только отметили тот факт, что президент посетил традиционную церемонию в рейхстаге. Но 14 августа имя маршала снова обошло страницы всех периодических изданий. В передовицах отдавали должное его высочайшему чувству долга, качествам лидера и решающей роли, которую он играл на политической сцене. «Дойче альгемайне цайтунг», которая выступала за передачу власти Гитлеру, изобразила президента «человеком, выполняющим свой долг так же неуклонно, как при Танненберге». «Берлинер тагеблатт», не устававшая критиковать президента со дня увольнения Брюнинга, назвала его «гарантом конституции». Страна вздохнула с облегчением, а те, кто голосовали за повторное избрание маршала, не могли не чувствовать удовлетворения – их надежды не были обмануты.

Гинденбург прибыл в Берлин вовсе не для встречи с Гитлером. Путешествие планировалось уже давно и должно было стать очередной демонстрацией педантичности, с которой маршал относился к конституции. Желая показать свое уважение к этому документу, Гинденбург объявил, что в середине июня прервет свое пребывание в Нойдеке, чтобы посетить традиционную церемонию, проводимую в рейхстаге 11 августа. Как и планировалось, президент прибыл в столицу для участия в церемонии. На этот раз празднование было лишено торжественности. Президент сидел рядом с Зигфридом фон Кардорфом – одним из вице – президентов рейхстага. Маршала не сопровождали ни президент парламента социал – демократ Пауль Лёбе, ни его первый заместитель центрист Томас Эсер. Слева от президента сидел Шлейхер, представлявший правительство. Сначала к парламенту обратился Гейл. Он отметил недостатки Веймарской конституции и сообщил о некоторых намеченных правительством конституционных реформах: пересмотр избирательной системы, ликвидация отколовшихся партий, создание верхней палаты, ликвидация дуализма между рейхом и Пруссией. Папен добавил несколько завершающих слов и призвал поприветствовать не, как обычно, Германскую республику, а Германский рейх. По словам «Бауерише штатсцайтунг», событие больше всего напоминало прощание с Веймарской конституцией.

Собственно говоря, церемония явилась наглядным выражением всеобщего отношения к основному закону государства. Теперь уже очень немногие стремились сохранить конституцию в первозданном виде. Даже ярые сторонники республики понимали, что необходимы серьезные реформы. А своим безразличием к происходящему, ставшим еще заметнее, чем раньше, народ подтвердил отсутствие веры в идеи Веймара. Но официально конституция оставалась основным законом государства, и Папен никак не мог ее игнорировать, как бы ему этого ни хотелось. Существовала вероятность, правда весьма слабая, но не считаться с ней было нельзя, что нацисты и центристы образуют коалицию и получат большинство в рейхстаге. Кроме того, Папен не сомневался, что, как только соберется рейхстаг, будет поставлен вопрос о вотуме недоверия. Ему следовало быть готовым к обоим вариантам развития событий.

15 августа, то есть через два дня после визита Гитлера к президенту, Папен собрал заседание кабинета. Он доложил о случившемся и сообщил, что считает исход переговоров с нацистами вполне удовлетворительным. Вопрос о передаче власти нацистам без ограничений даже не рассматривался. С другой стороны, Гитлер, привыкший к собственному всемогуществу в рамках своей партии, не стал бы терпеть никаких ограничений. «К тому же, – отметил Папен, – [Гитлер] надолго поставил себя вне зависимости от вооруженных сил». Если бы он стал канцлером, продолжал Папен, его невозможно было бы сдержать, даже если бы рейхсвер оставался под командованием ненацистов. Последнее утверждение представляет некоторый интерес, учитывая курс, которым Папен предпочел следовать в дальнейшем.

Тем не менее Папен не питал никаких иллюзий и не считал, что взаимоотношения между нацистской партией и правительством урегулированы. Учитывая силу движения, подчеркивал канцлер, сохранялась необходимость установления более тесных связей его с государством[51]. А пока следует приложить все усилия, чтобы укрепить авторитет правительства в стране. Ни переговоры в Лозанне, ни прусские события не принесли ему ожидаемой поддержки. Очевидно, народное одобрение деятельности правительства может быть обеспечено только экономическими успехами, в первую очередь решением проблемы безработицы. Кабинет выразил свое полное согласие с канцлером: экономические меры были признаны приоритетными, и действовать следовало немедленно.

И Папен не терял времени. 28 августа на митинге фермеров в Мюнстере он сообщил о своих планах народу. Он предложил ряд дополнительных проектов общественных работ, в основном подготовленных Брюнингом: продление недавно введенной добровольной трудовой повинности, базирующейся на планах его предшественника; осуществление широкомасштабной программы ремонтных и восстановительных работ, которые предстояло стимулировать налоговыми льготами. Владельцам предприятий также гарантировались налоговые льготы за наем дополнительных рабочих. Чтобы обеспечить дополнительные стимулы для увеличения занятости, Папен также предложил еще раз снизить зарплату. Помимо этого, он пообещал провести серию конституционных и административных реформ, которые позволили бы нации развивать свои потенциальные возможности. В заключение он объяснил, каким образом намерен осуществлять эти планы.

«<Наша работа… может быть сделана только авторитарным и независимым правительством, хорошо понимающим свои обязанности перед Богом и людьми. Исходя из этого убеждения, я считаю своим долгом не дать партийным влияниям мешать моей работе. Справиться с грандиозными задачами, служа народу, может только тот, кто считает себя слугой всего народа, а не отдельного класса или партии. <..> В лице президента рейха конституция предусматривает некий центр, свободный от влияния партийных планов, надежно гарантирующий постоянную и независимую работу правительства. Из этой силы, одновременно авторитарной и демократической, воплощенной в личности президента рейха фон Гинденбурга, правительство черпает авторитет и право действовать. <…> Я обращаюсь к нации: думайте только о Германии!»

Днем позже Папен, Шлейхер и Гейл выехали в Нойдек, чтобы представить свои планы президенту. И снова Гинденбург проявил свою несгибаемую мощь, возможно, ему придало силы то, что его восточнопрусские соседи, наконец, одобрили состав правительства. Если записи Мейснера точно отражают происходившее, маршал был хорошо информирован и точно знал, чего хочет. Не было привычных банальностей и двусмысленностей. Гинденбург одобрил экономическую программу Папена и только потребовал, чтобы тот обеспечил равное распределение нового бремени. Он, очевидно, не понял, что стремление Папена угодить бизнесу и сельскому хозяйству исключает справедливое распределение. Маршал также согласился с Папеном, что коалиция нацистов и партии «Центра», если она будет создана, ни к чему не приведет. Поэтому он отбросил заявление центристов, переданное через Мейснера, о том, что партия ведет переговоры с нацистами и что их целью является правительство, опирающееся на большинство в рейхстаге и желающее работать с парламентом в соответствии с положениями конституции. Гинденбург не мог поверить, что в рейхстаге может быть обеспечено рабочее большинство, а иметь дело с псевдобольшинством решительно отказывался. Если очевидно, что невозможно найти большинство, желающее с ним работать, то рейхстаг снова будет распущен.

После решения судьбы рейхстага на повестке дня оказался более деликатный вопрос: а что делать потом? Проводить ли другие выборы в течение шестидесяти дней, как того требует конституция? Любая задержка по истечении шестидесятидневного срока технически может считаться нарушением конституции. Папен согласился с этим, но подчеркнул, что страна находится перед лицом государственной нестабильности, которая могла бы оправдать задержку с выборами. Обязанность президента – защищать народ от причинения ему вреда, но выборы, проведенные в то время, когда они могут спровоцировать взрыв террора и насилия, не принесут стране ничего, кроме вреда. Папен посчитал, что нет необходимости принимать решение немедленно и вопрос следует обдумать.

Гейл вторил канцлеру, уверенный, что народ одобрит решение отложить выборы в сложившейся ситуации. Он утверждал, что ни народ, ни пресса даже не ожидают новых выборов. Все сводится к одному: «…хотим ли мы сделать то, что необходимо для Германии, или формулировка положений конституции нам это не позволит. Если признать, что чрезвычайное положение действительно существует, этого вполне достаточно, чтобы, не испытывая угрызений совести, нарушить пункт 25». «Если, – подвел итог Папен, – фельдмаршал и президент рейха господин фон Гинденбург, который неизменно придерживался конституции, решил в особых обстоятельствах принять другое решение, народ, безусловно, не будет против».

Выслушав доводы министров, Гинденбург уступил с необычной для него готовностью. Он сказал, что сумеет пойти наперекор своей совести для того, чтобы защитить немецкий народ от бед, интерпретируя статью 25 в том смысле, что новые выборы ввиду особых обстоятельств будут отложены на неопределенный срок. После этого он не колеблясь подписал декрет о роспуске рейхстага – дата и основания должны были быть вписаны позднее. Папен также получил президентскую подпись под другим декретом, отдававшим прусскую полицию под юрисдикцию министра внутренних дел рейха, если национал – социалисты и партия «Центра» сформируют коалицию в Пруссии.

Уверившись, что президент поддержит их всеми доступными ему средствами, министры вернулись в Берлин. Там, как раз в то время, когда шло совещание с Гинденбургом, рейхстаг выбирал должностных лиц. Переговоры между нацистами и «Центром» не привели к созданию правительственной коалиции, но они, по крайней мере, позволили в последнюю минуту договориться и избрать президиум рейхстага. На основании этой договоренности Геринг был избран президентом, а три поста вице – президентов были заняты представителями «Центра», Немецкой национальной и Баварской народной партии. Социал – демократы, вторая по величине партия, должны были по традиции получить пост первого вице – президента, но их требование было проигнорировано. На открытии сессии Геринг в заключительном слове заявил, что избрание президиума является доказательством способности рейхстага работать конструктивно. Поэтому нет никаких оснований снова прибегать к такой мере, как роспуск рейхстага. Чтобы дать это понять президенту, он обратится к нему с просьбой принять вновь избранный президиум рейхстага немедленно, а не когда ему будет удобно, как это было принято раньше.

В последующие дни каждая сторона упорно трудилась над укреплением своих позиций. 4 сентября был опубликован экономический декрет Папена, но, поскольку новая программа борьбы с безработицей с «производственного конца» могла дать немедленное облегчение (если это вообще было возможно) только собственникам, практически все партии ее осудили. К ним присоединились и профсоюзы. К великому разочарованию Папена, даже те, кто получал от нее прямую выгоду, тоже не были удовлетворены. Организации работодателей были против проектов «неограниченных» общественных работ, а Земельный союз, как всегда, отверг декрет из – за «несправедливого» отношения к нуждам сельского хозяйства.

А тем временем переговоры между нацистами и центристами продолжались; обе стороны проявляли большую сдержанность, и о прозвучавших там предложениях мало что известно. Если «Центр» и проявлял желание договориться с нацистами, то не только потому, что жаждал взвалить на них правительственную ответственность, разумеется, при соответствующих мерах предосторожности. Важно то, что его лидеры ничуть не меньше стремились защитить Гинденбурга – единственный элемент стабильности, сохранившейся до сих пор. Как писал Брюнинг, многие немцы опасались, что он лишится поста в результате неконституционных шагов, которые будет вынужден предпринять, чтобы удержать в роли канцлера непопулярного Папена. Представляется весьма сомнительным, что договоренность между этими партиями была достижима, даже если бы у них было больше времени, но в любом случае конец переговорам положил роспуск рейхстага.

А президиум рейхстага тем временем ожидал приема у президента, но звонка из Нойдека так и не последовало. Только по возвращении в Берлин Гинденбург принял заждавшихся парламентариев. Встреча получилась неудачной. Геринг громогласно утверждал, что подавляющее большинство депутатов рейхстага считает, что парламент способен нормально работать и потому не должен быть распущен. Вице – президенты от «Центра» и Баварской народной партии были солидарны с Герингом, а их коллега от немецких националистов выразил протест, заявив, что президент рейхстага не имеет права делать политические заявления от всего рейхстага. Представители Немецкой национальной партии, добавил он, приветствуют желание президента создать правительство, свободное от партийных обязательств, и не станут ему мешать. В заключение вице – президент рейхстага от немецких националистов выразил уверенность, что таких же взглядов придерживается большинство немцев.

Гинденбург заметил, что лишь немногие депутаты были с ним согласны, и зачитал заявление, проект которого был составлен Мейснером. Он не видел причин отправлять в отставку правительство только потому, что таково было желание отдельных партий. Маршал одобрил действия правительства и был готов его сохранить даже под угрозой вотума недоверия. На предложение провести консультации с партийными лидерами до принятия окончательного решения он дал ни к чему не обязывающий ответ.

12 сентября рейхстаг снова собрался. Оппозиция так и не сумела договориться относительно состава альтернативного правительства. Последовавшее в последний момент предложение о назначении ненациста (Шлейхера?) на пост канцлера было отвергнуто Гитлером. Эта сессия была самой короткой в нелегкой истории германского парламента. На повестке дня стояло политическое заявление Папена, но коммунисты предложили сразу перейти к голосованию за отмену последнего чрезвычайного декрета и за вотум недоверия. Предложение должно было стать не чем иным, как демонстративным жестом: внесение изменений в текущую повестку дня было возможно, только если они принимались единогласно, а представители Немецкой национальной партии после утверждения повестки заявили, что будут против внесения в нее любых изменений. Ко всеобщему удивлению, возражений не последовало. Гугенберг знал, что правительство было уполномочено распустить рейхстаг, и решил ускорить процесс, чтобы не дать нацистам и коммунистам договориться за его спиной.

Гугенберг, намеревавшийся помочь правительству, едва не стал причиной его падения. Папен ничего не знал об изменении планов националистов и оказался не готов к ним, как и любой депутат, не являвшийся членом делегации Немецкой национальной партии. Он был уверен, что в тот день никаких действий по выдвижению вотума недоверия не будет, и не принес декрет о роспуске с собой. Без него ему оставалось только беспомощно ждать, пока рейхстаг не проголосует за лишение его поста канцлера. Его спасли нацисты, попросившие получасовой отсрочки для консультаций с Гитлером. Это дало канцлеру время послать за декретом. А Гитлер дал своим людям команду поддержать обе инициативы.

Когда заседание возобновилось, канцлер уже имел при себе традиционную красную полевую сумку с декретом о роспуске рейхстага. Но Геринг проигнорировал его знак и приступил к голосованию. Это было очевидное нарушение правил рейхстага, которые давали канцлеру право быть выслушанным до начала любого голосования. Папен встал и подошел к Герингу, который упорно продолжал делать вид, что не замечает его. Покраснев от ярости, Папен швырнул декрет о роспуске на стол президента рейхстага и покинул зал вместе со своими коллегами министрами. Официально рейхстаг теперь считался распущенным, и все же Геринг продолжил голосование. Даже если оно было незаконным, демонстративный жест должен был получиться весьма эффектным. Из 559 голосов 512 поддержали предложение о вотуме недоверия, 42 голоса было подано в поддержку правительства и 5 депутатов воздержались.

Далее последовала ожесточенная дискуссия между Гинденбургом, Герингом и Папеном относительно законности роспуска, в конце которой Герингу пришлось смириться с неизбежным. И снова Гинденбург встал горой за канцлера, готовый объявить чрезвычайное положение и, если потребуется, применить силу, чтобы не допустить нового сбора рейхстага. Но если декрет невозможно было оспорить технически, он был весьма уязвимым по своей сути. Декрет оправдывал роспуск тем, что рейхстаг потребовал отмены президентского декрета от 4 сентября. Но подобное действие было одной из прерогатив рейхстага, и использование его как основание для роспуска парламента шло вразрез с положениями конституции. Этот вопрос был поднят партией «Центра», но дальше постановки вопроса дело не пошло. Каждая партия по тем или иным собственным причинам приветствовала роспуск и не желала заострять внимание на конституционных тонкостях.

Учитывая это безразличие, можно было предположить, что следующим шагом Папена станет немедленный референдум по конституционным реформам правительства. Однако руки канцлера были связаны. Не было никаких оснований ожидать, что страна готова принять предлагаемые им специфические реформы, а времени на организацию соответствующей кампании не было. Представлялось и технически невозможным выполнить процедуру референдума в течение шестидесяти дней – срока, установленного для проведения новых парламентских выборов. Снова возник вопрос: можно ли отложить выборы? Не приходилось сомневаться, что при существующей избирательной системе правительство не сможет получить большинства. Гейл и Шлейхер, изменивший свою позицию, поддерживали отсрочку выборов, но остальные министры, так же как и канцлер, считали преждевременным отказ от конституции. Для Папена это было заметное отступление от занимаемой ранее позиции, но он понял, что должен предварительно обеспечить более серьезную поддержку. Он также узнал, что в случае задержки выборов нацисты готовят импичмент Гинденбурга, и, хотя процедура импичмента невозможна, если нет рейхстага, который мог бы за него проголосовать, президент, по его мнению, не должен был подвергнуться даже такому испытанию. Поэтому кабинет решил провести новые выборы и назначил их на 6 ноября. Это был крайний срок.

Нацисты, решившие любой ценой дискредитировать Гинденбурга, рассматривали и другие варианты президентского импичмента. Они подняли вопрос о законности действий в отношении прусского правительства. В прусском ландтаге была принята резолюция, поддержанная нацистами и коммунистами, предлагавшая всем прусским официальным лицам игнорировать приказы назначенных имперских комиссаров. Гитлер знал, что его приход к власти возможен только при поддержке Гинденбурга, и, поскольку президент отказался назначить его канцлером, лидер нацистов искал способы вырвать у него согласие.

Все эти маневры тревожили президента и правительство, но и нацистам они доставили немало головной боли. Прогитлеровские деловые круги начали сомневаться, действительно ли фюрер является их человеком. Они приветствовали его как врага парламентарного правительства, но были шокированы, обнаружив, что он ведет переговоры с партией «Центра». Его угроза импичмента, предполагавшая желание защитить конституцию, вроде бы подтверждала их опасения, да и его открытый антикоммунизм теперь казался сомнительным. Осуждение Геббельсом кабинета Папена, назвавшим его «кликой реакционных баронов», и непрекращающиеся нападки Штрассера на систему эксплуатации наемного труда звучали подозрительно и были очень похожи на марксистскую доктрину классовой борьбы. Сотрудничество нацистов с коммунистами, как и в прусском ландтаге, тоже не осталось незамеченным. В результате одни встревоженные бизнесмены стали просить Гитлера помириться с правительством, потому что от ссоры с Папеном могут выиграть только «марксисты», а другие предпочли покинуть его и переметнуться к Папену.

Но, хотя позиция Гитлера несколько ослабла, правительство не получило весомых преимуществ, достаточных, чтобы упрочить свое положение. Экономическое возрождение шло намного медленнее, чем ожидалось, меры, касающиеся сельского хозяйства, встретили яростное сопротивление несгибаемых аграриев, а неприятие социальной политики правительства вызвало волну забастовок. Тем не менее правительство не утратило попыток добиться взаимопонимания с Гитлером, даже получая со всех сторон предостережения о его вероломстве. Только недавно Гитлер открыто стал на сторону пяти штурмовиков, которые в маленькой деревушке под названием Потемпа, расположенной в Верхней Силезии, вытащили из постели польского шахтера и буквально забили его до смерти. Фюрер назвал вынесенный им смертный приговор «чудовищным кровавым вердиктом» и дал обет бороться всеми силами за их немедленное освобождение. В национал – социалистической Германии, заявил он спустя несколько дней после этого инцидента, пятерых немцев никогда не обвинят из – за одного поляка. А Альфред Розенберг – «партийный философ» – высказался в «Народном обозревателе» против приравнивания человека человеку, которое подрывает «самый элементарный инстинкт нации – самосохранение». В этом вердикте «согласно буржуазному правосудию один коммунист, к тому же поляк, приравнен пяти немецким ветеранам. Для национал – социализма душа не равна душе, а человек человеку. Он не знает «закона как такового», потому что его цель – сильный немец. Национал – социализм защищает этого немца, а закон и общество, политика и бизнес должны приспособиться к этой цели».

Но это циничное отрицание закона и человеческих прав не ослабило надежд канцлера как – нибудь договориться с Гитлером. Как и Шлейхер, Папен считал, что справится с фюрером, если тот войдет в правительство. Можно предположить, что моральный и правовой цинизм Гитлера показался канцлеру доказательством его низкого интеллекта, с которым человек, занимающий значительно более высокое социальное положение и имеющий несравненно лучшее образование, сможет справиться. Многочисленные посредники сновали взад – вперед между Мюнхеном и Берлином, чтобы передать Гитлеру надежды Папена видеть его в составе своего кабинета в обозримом будущем. Они также старательно смягчали все официальные заявления, критикующие нацистов, чтобы все их усилия не пропали даром. «Со всех сторон предпринимаются попытки свести нас с правительством, – с негодованием писал Геббельс. – Слава богу, с фюрером такие дела не пройдут». Как и раньше, Гитлер не соглашался ни на что иное, кроме поста канцлера.

Вместе с тем Гитлер мудро решил не настраивать против себя без особой необходимости ни деловые круги, ни правительство. Партийные ораторы получили указание в своих нападках на правительство отказаться от лозунгов с использованием марксистской терминологии, а говоря о роспуске рейхстага, не создавать впечатления, что они защищают конституцию. Также они не должны обвинять кабинет Папена в том, что он удерживает власть незаконно. Лучше постоянно подчеркивать, что правительство использует свою власть неразумно и кабинет Гитлера мог бы сделать для Германии намного больше. Указания были в точности выполнены. Когда 2 октября Гинденбург отмечал свой восемьдесят пятый день рождения, нацистские газеты упомянули об этом событии с непривычной сдержанностью. «<Ангриф» Геббельса никогда не уделял внимания президенту, но даже в нем была выражена надежда, что маршал найдет свой путь к «<новой Германии». А спустя несколько дней Гитлер снова в публичном обращении потребовал для себя всю полноту власти, после чего, проигнорировав собственные директивы, высмеял правительство рейха, назвав его кликой отжившей свое знати. В ответной речи Папен отверг тоталитарные замашки Гитлера, но одновременно отдал должное «великому и достойному всяческих похвал движению национал – социализма».

Как всегда, день рождения президента стал надежным барометром настроения народа. Не только нацисты, но и некоторые другие партии и группы поздравили его весьма иносказательно. Да и атмосфера разительно отличалась от той, что господствовала во время празднования его восьмидесятилетия. Правительственные чиновники, как всегда, произносили восторженные панегирики. «Я верю, – сказал Папен, – что провидение в лице Гинденбурга послало нам человека, без которого мы не могли бы обойтись в самых трудных ситуациях. В истории еще иногда случаются чудеса». Но кроме газет Гинденбурга, которые, как обычно, стеной стояли за маршала, основные буржуазные газеты не скрывали своей озабоченности его последними действиями и планами на будущее. «Сегодня Гинденбург является основой нашего государства, – написала центристская «Германия», – и мы надеемся, что он и дальше будет защищать государство, народ и его права и поможет нам пройти через трудности разразившегося кризиса». «Наша вера в преданность Гинденбурга конституции, в его политическую честность и бескорыстие, – заверяла своих читателей «Бауерише курьер», – не будет поколеблена никем и ничем». А «Форрише цайтунг» написала о своих опасениях с ничуть не меньшей осторожностью: «Испытывая благоговение перед его достижениями, которые нельзя не уважать, даже учитывая их неизбежные ограничения, мы поздравляем сегодня… великого старца немецкого народа». Несмотря на разочарованность, буржуазная пресса продолжала держаться за маршала, как за последний якорь в океане бушующих политических штормов.

Самый унылый комментарий появился в социалистической «Форвертс», которая шестью месяцами ранее активно поддерживала Гинденбурга в избирательной кампании. «Полгода назад немецкие социал – демократы проголосовали за него, чтобы отвести большие политические беды. Если они не могут со всей душой принять участия в сегодняшнем праздновании, их сдержанность вызвана многими событиями, происшедшими в промежутке между выборами и сегодняшним днем. <…> Это тяжело, но истины ради мы должны сказать следующее: наша политическая оппозиция по отношению к убеленному сединами главе государства, которую мы никогда не скрывали, но всегда старались облечь в рыцарскую форму, из – за постигших нас разочарований значительно окрепла. Эти разочарования и не позволяют нам присоединиться к празднованию».

А разочарований действительно было немало. К увольнению Брюнинга и прусскому удару добавилась череда не столь крупных, но все же неприятных событий. И все – таки социалисты твердо придерживались всех постановлений, объявленных правительством. Некоторые лидеры социалистов даже считали, что любая альтернатива правительству Папена станет переменой к худшему, и потому хотели, чтобы он оставался на посту. А тот упорствовал в своей враждебности к социалистам, а многие его коллеги полагали, что социалисты почти ничем не отличаются от коммунистов. Еще более безысходным делало этот тупик понимание факта, что антагонизм Папена – это не совсем его выбор. Даже если бы он хотел, он не мог и помышлять о сближении с социалистами, чтобы не лишиться и так не слишком надежной поддержки. Пропасть между социалистами и умеренными правыми была уже так глубока, что о сотрудничестве речи не было.

В конце октября социалисты одержали нечто вроде моральной победы над правительством рейха. 27 октября государственный суд вынес вердикт по делу Пруссии против рейха. Суд отверг утверждение рейха о том, что прусское правительство уклонялось от исполнения своих обязанностей. С другой стороны, он оправдал временное вмешательство рейха в дела Пруссии, поскольку закон и порядок в этом государстве находились под большой угрозой. Одновременно суд посчитал, что назначенный рейхом комиссар может взять на себя только отдельные функции прусских министров и последних нельзя отстранять в полном составе. Поэтому правительство Брауна – Северинга частично вернулось к работе. В результате Пруссия получила два правительства и новые беды. Нельзя сказать, что судьи не понимали, какие проблемы создает их вердикт. Но перед ними стояла очень уж деликатная задача. Они были убеждены, что рейх превысил свои права, но желали по мере возможности оградить авторитет Гинденбурга и правительства рейха.

Желание поберечь президента демонстрировали все стороны, участвовавшие в конфликте. Главный прусский оратор доктор Брехт с самого начала дал понять, что его правительство не собирается нападать лично на президента. Прусские министры, подчеркнул он, уверены в намерении президента строго соблюдать конституцию. Они поддерживали его переизбрание и до сей поры взирают на главу рейха с глубоким уважением. Затем Брехт сказал, что президентские советники сообщили президенту недостоверную информацию и предложили неверное толкование конституции, а значит, именно они виноваты в нарушении основного закона государства. Точно так же и председательствующий судья стремился, чтобы на заседаниях о Гинденбурге не упоминали вообще. Когда другой прусский оратор заговорил о том, что именно президент, а не прусское правительство, издал декрет о запрете СА и СС, а это значит, что все обвинения в дискриминации нацистов в Пруссии направлены против Гинденбурга, председатель упрекнул оратора за упоминание имени маршала. Достаточно было сказать, что правительство рейха предложило проект декрета.

Учитывая явное намерение оградить авторитет президента от любых возможных посягательств, полное восстановление прусского правительства было невозможно. Даже прусские министры не ожидали возвращения «на круги своя» после удара Папена. Они дали понять, что в первую очередь заинтересованы в том, чтобы очистить себя от обвинений в уклонении от исполнения служебных обязанностей и нелояльности по отношению к рейху. Как бы ни разочаровал ожидания пруссаков Гинденбург, они понимали, что выживание конституционного правительства зависит от сохранения его авторитета. Газеты, расценившие судебный вердикт как поражение рейха, считали его неудачей Папена, а не Гинденбурга. Те же, кто посчитал вердикт победой рейха, приписывали заслугу в этом президенту и не упоминали канцлера.

В общем, преданность прусского правительства президенту не была вознаграждена. Через несколько дней после закрытия заседания суда Отто Браун посетил Гинденбурга, чтобы обсудить ряд трудностей, возникших между рейхом и Пруссией в интерпретации решения. Папен уже приступил к реорганизации прусской администрации, полностью игнорируя заключение суда о том, что он может принимать только временные меры. Однако никакой помощи Браун от президента не получил. Папен, участвовавший в совещании, говорил от имени президента и уклонялся от ответа на все поставленные Брауном вопросы. Сам Гинденбург произнес лишь очень короткое заявление, сказав, что рейхом можно управлять должным образом, только если рейх и Пруссия проводят одинаковую политику, а их силы объединены. Помимо этого, он лишь пробормотал не слишком внятный призыв правильно исполнить решение суда. Брауну маршал показался напряженным и больным. Рейхскомиссар пришел упрекнуть Гинденбурга за то, что тот согласился на меры, несовместимые с решением суда, но его решимость обернулась состраданием к этому старому беспомощному человеку, которого, как видел Браун, нагло использует собственное окружение.

Маршал казался совсем не тем человеком, который всего двумя месяцами ранее уверенно поставил на место Гитлера, а чуть позже был готов приостановить действие конституции и объявить чрезвычайное положение. Возможно, в уединении Нойдека многие вещи казались ему проще и понятнее, тем более в интерпретации Папена. А вернувшись в Берлин, он больше не мог закрывать глаза на углубляющийся кризис, и каждодневные проблемы навалились на него тяжелым грузом.

Больше Браун с Гинденбургом не встречался, хотя трения между двумя прусскими правительствами продолжались. Гарант конституции Пауль фон Гинденбург отказался разбираться с непрекращающимся потоком прусских жалоб и переадресовал их Папену. Когда же канцлер требовал дополнительных полномочий, президент с готовностью соглашался. Таким образом, кабинет Брауна– Северинга был вынужден вести неравную борьбу с могущественным противником. Вскоре даже самые преданные сторонники прусского кабинета утратили интерес к этой борьбе, потому что спустя несколько недель страну снова охватил национальный кризис. Его причиной стали выборы в рейхстаг 6 ноября.

Глава 11

От Папена до Шлейхера

Выборы в рейхстаг 6 ноября стали шестым по счету испытанием в том нелегком году. Страна была эмоционально истощена, страсти сменились полным безразличием. Вялой предвыборной кампании не хватало энергии и энтузиазма, лозунги были лишены вдохновения, а речи – живости. Даже нацисты больше не могли поддерживать среди своих сторонников боевой дух: посещаемость митингов заметно снизилась. За исключением коммунистов все партии заняли оборонительную позицию. Цели и требования оставались столь же расплывчатыми, как и в июле. Большинство ненацистов выступало против гитлеровской диктатуры, но не могло договориться относительно выбора курса. Только коммунисты, казалось, были готовы ее принять, но только в качестве предварительного этапа перед их собственным захватом власти. Немецкие националисты Гугенберга хотели видеть у власти Папена. Центристы туманно вещали о чрезвычайной коалиции с участием нацистов. Социалисты мечтали о возврате к веймарской демократии.

В дополнение к нереальности этих планов сторонники Папена не имели возможности проголосовать непосредственно за него. Как и прежде, не существовало «президентской партии», за которую можно было бы голосовать, хотя потенциальных сторонников таковой было значительно больше, чем в июле. Как предложила «Дойче фольксвирт», они могли лучше всего выразить свое одобрение, вообще воздержавшись от голосования, тем самым подтвердив заявление правительства, что оно не связано ни с одной партией. Но правительство могло выиграть от такой позиции, только если бы очень большое число избирателей не явилось на избирательные участки, а для организации такого бойкота времени не было. Поэтому снова голосовать за Папена означало голосовать за Гугенберга, поскольку все попытки сместить его с поста партийного лидера до сих пор оставались безуспешными, или, возможно, за Немецкую народную партию. Последняя гордо заявляла, что является единственной партией, «(которая поддерживала Гинденбурга, несмотря на все политические сдвиги и перемены».

Понимая, что Немецкая национальная партия занимает ключевую позицию, нацисты сделали ее первоочередной целью для нападок в своей избирательной кампании. Они знали, что вступили в решающую фазу борьбы. На недавних общинных выборах они потерпели явную неудачу: даже в сельских районах – Ольденбурге и Восточной Пруссии – их потери достигали 60 %, а в выигрыше во всех случаях оказывались буржуазные партии. Поскольку потери социалистов обернулись приобретениями коммунистов, представлялось маловероятным, что новые голоса будут найдены среди левых. Оставалась одна надежда – перетянуть на свою сторону сторонников Немецкой национальной партии. Если это удастся, Папену придется уйти, и шансы Гитлера занять пост канцлера заметно возрастут.

Но и в этой стратегии имелись проблемы. Нацисты должны были противостоять «(буржуазной реакции» – а эта позиция могла отпугнуть тех самых избирателей, которых они надеялись обратить в свою веру. Поэтому предвыборная пропаганда нацистов шла по двойной колее: Геринг открыто выражал свое презрение к «(мещанской буржуазии», а Штрассер изображал партию поборницей частной собственности. Другие, выступая против «(марксистской» алчности, предупреждали, что декреты Папена ведут страну в объятия Москвы. И в то время как все они вещали о нацизме как последнем оплоте против большевизма, партия усердно трудилась рука об руку с коммунистами, организуя серию забастовок. Самым сенсационным итогом этих объединенных усилий стала забастовка берлинских транспортников, которая в начале ноября парализовала жизнь германской столицы. Обеспокоенным представителям деловых кругов было недвусмысленно сказано, что только нацисты могут сдержать народные массы. Но партия не сможет успешно заниматься этим и дальше, если ее лидер – Адольф Гитлер – не станет канцлером.

Подобная тактика не могла остановить упадка партии: 6 ноября нацисты потеряли около миллиона голосов и 34 места в рейхстаге. Активность населения была на удивление высока – 80,6 % (84,1 % в июле); воздержавшиеся от участия в выборах составили лишь небольшую часть. Провал нацистов по большей части объяснялся протестом, который вызывали их экстремизм и тактика террора, но не последнюю роль в этом сыграла и неудачная попытка Гитлера войти в правительство. Многие из тех, кто проголосовал за него в июле, считали, что он растрачивает впустую плоды своих побед. («Это наглость и самонадеянность, – дала комментарий партийная пресса нацистов, – когда мелкие умишки, не имеющие ни малейшего представления о политике, считают себя вправе судить о величайшем политическом деятеле современной Германии».) Большинство из бывших сторонников Гитлера если пришли на выборы, то проголосовали за Гугенберга, а придерживающиеся более радикальных взглядов – за коммунистов. Вместе с изрядным числом лишившихся иллюзий социалистов они помогли коммунистам, увеличив количество их сторонников с 700 000 до почти 6 миллионов.

Рост числа голосов, отданных Немецкой национальной партии (почти 800 000), и усиление позиции Народной партии (225 000) стали доказательством того, что Папен обретает почву под ногами. Но в парламенте его позиция оставалась такой же неустойчивой, как и раньше. Немецкая национальная партия и Народная партия контролировали только 63 места в парламенте. Это число, вероятно, могло бы увеличиться до 97, если бы остатки мелких партий, таких как Баварская народная партия, пожелали прийти на помощь Папену. Против них выступало 487 оппонентов, с вожделением жаждущих момента, чтобы убрать канцлера.

Но даже учитывая тот несомненный факт, что оппозиция имела подавляющее численное преимущество, в политическом плане она была слабее. У нацистов и партии «Центра» больше не было большинства, и для формирования нужного правительства им потребовалась бы помощь Немецкой национальной партии. А как известно, последние выступали против того, что они объявили «возвратом к парламентскому хаосу», и просили Гинденбурга сохранить кабинет Папена с Гугенбергом в качестве министра экономики и генералом Иоахимом фон Штюльпнагелем вместо Шлейхера, теперь подозреваемого в оппортунизме. Если правительство надеялось показать, что его не сможет вытеснить ни одна коалиция, результаты выборов стали тому доказательством. Что же касается Гинденбурга, он пришел к вполне закономерному выводу, что Папен должен остаться канцлером.

Когда 9 ноября кабинет собрался на очередное заседание, было принято решение не подавать в отставку. Альтернативного правительства на горизонте не было, стало быть, его обязанностью было продолжать работать. То, что правительство большинства не может быть сформировано, могли продемонстрировать и консультации с партиями. Шлейхер, все еще стремившийся доказать стране и армии, что было сделано все возможное для нахождения общего языка с нацистами, предложил провести ряд консультаций, сначала канцлера с партиями, а после их неудачи – президента с партиями. Он утверждал, что дело было только за Гитлером, но тот продолжал требовать для себя пост канцлера, и недавний обмен мнениями между Шлейхером и Штрассером наглядно доказал, что ни один из соратников фюрера в правительство не войдет. Поэтому в новом рейхстаге рабочего большинства не будет, а если это очевидно, то ему и собираться не стоит. Большинство членов кабинета согласились с необходимостью проведения дискуссий, потому что, прежде чем решиться на приостановку действия конституции, следовало убедиться, что испробованы все законные пути. Также было высказано опасение, что, если нацисты не примут участия в правительстве, нацистская молодежь может переметнуться к коммунистам. Против этого неоднократно предостерегал Геббельс, а также другие партийные функционеры и ораторы.

В ближайшие дни партийным лидерам были посланы приглашения для участия в консультациях. Результат разочаровал. Социал – демократы отказались явиться к канцлеру, которого считали виновником развала правительства Брауна – Северинга. Торжествуя по поводу неудач Гитлера, социал – демократы уверились, что их главным оппонентом теперь является Папен, а не фюрер. Дважды потерпев провал на избирательных участках, канцлер, по их мнению, утратил право вести переговоры и должен немедленно подать в отставку. Правда, имени преемника социалисты не называли, довольствуясь нападками на канцлера, и не более того. К тому же они не сомневались: что бы ни случилось, Гинденбург не назначит на этот пост Гитлера.

Партия «Центра» также была намерена вынудить Папена покинуть канцелярию. Каас предупредил канцлера, что страна двигается к революционной ситуации, имеющей много общего с 1918 годом. Единственным гарантом стабильности Каас считал правительство, опирающееся на большинство в рейхстаге. Он был уверен, что при условии принятия должных мер предосторожности даже правительство, возглавляемое Гитлером, предпочтительнее президентского кабинета, возглавляемого непопулярным Папеном. В отличие от «Центра» Баварская народная партия первоначально была намерена поддержать Папена, но, убедившись в его непопулярности, тоже решила, что он должен уйти в отставку. Таким образом, безусловную поддержку канцлеру оказали только Немецкая национальная партия и Немецкая народная партия.

Все зависело от позиции нацистов. Однако Гитлер, как и его враги – социалисты, отказался вступать в прямые переговоры с Папеном. Все еще не забыв о злосчастном дне 13 августа, лидер нацистов не желал будить в своих последователях напрасные надежды. Иначе их опять постигнет разочарование, поскольку его требование предоставить ему пост канцлера выполнено не будет. С другой стороны, он не желал, несмотря на все неудачи последнего времени, занимать подчиненное положение в руководимом Папеном правительстве. Учитывая упадок партии, фюрер опасался, что, став вторым человеком в правительстве, он быстро окажется оттесненным на задний план. Кроме того, он не хотел, чтобы его снова обошли, как это было 13 августа, в войне публикаций. Он потребовал, чтобы все дальнейшие переговоры велись в письменной форме и были обнародованы. С оглядкой на будущих читателей (в том числе президента), Гитлер предупредил Папена, что не может быть продуктивного обмена мнениями, если он, Папен, не готов взять на себя ответственность за свои поступки. Возлагать вину за провал переговоров 13 августа на восьмидесятипятилетнего президента и тем самым втягивать его в противостояние было не только непорядочно, но и являлось нарушением «священного» правила взаимоотношений между главой государства и его министром, по которому последний защищает своего «суверена» во всех политических делах.

После обращения к партиям Папен снова собрал свой кабинет 17 ноября. Он ясно представлял себе следующий шаг: правительству придется уйти в отставку. Именно это он и посоветовал своим коллегам, потому что правительство «национальной концентрации» под его руководством создано быть не может. И хотя президент желает, чтобы кабинет продолжал работать, министрам придется покинуть свои посты. У президента должны быть полностью развязаны руки, когда он снова попытается собрать «национальные» силы. Если он не достигнет успеха и снова призовет их, министры должны быть готовы служить дальше.

Большинство членов кабинета согласилось с Папеном. Шлейхер тоже считал, что враги не должны иметь повод назвать попытку президента создать новый кабинет неискренней, театральной. А если она все же не увенчается успехом, кабинет будет готов продолжить служение отечеству. В этом случае, подчеркнул Шлейхер, кабинет должен получить право прибегать к «<крайним мерам».

В тот же вечер Папен представил президенту отставку кабинета. Гинденбург поинтересовался, действительно ли существует необходимость побеседовать с партийными лидерами. Он желает работать только с президентским правительством, и ни с каким другим. Папен объяснил, что попытаться стоит хотя бы для того, чтобы окончательно убедиться: парламентского большинства не существует. А если это явится неоспоримым фактом, следующий президентский кабинет сможет успешно работать, получив больше полномочий.

И Гинденбург снова вынужден был пройти через тяжелейшее испытание – принять партийных лидеров. Были приглашены руководители Немецкой национальной партии, «Центра», Немецкой народной партии, Баварской народной партии и, конечно, Гитлер. Поскольку социал – демократы отказались встретиться с Папеном, их отказ стал достаточным основанием не приглашать их и на встречу с президентом. Сами социалисты не стали просить аудиенции у президента, чтобы довести до его сведения свои взгляды. Переговоры с остальными буржуазными партиями, теперь превратившимися в очень маленькие отколовшиеся группы, были сочтены бессмысленными. Коммунистов, всегда выдвигавших собственные неприемлемые условия, и раньше на консультации не приглашали. Вести подобные дискуссии Гинденбургу всегда было тяжело, но теперь это стало для него непосильным. Мейснер записал все вопросы, которые президенту предстояло задать своим посетителям, а также реплики, которые он должен был произнести после их выступлений. Последнее замечание маршала было намеренно туманным: пока он не может сказать ничего определенного, поскольку должен переговорить с представителями других партий. Позднее он их вызовет еще раз – по одному или всех вместе. По двум вопросам подготовленный ответ был совершенно недвусмысленным: «<Я ограничусь тем, что скажу, что ни при каких условиях не отдам правительство снова в руки партий. Не стану я и назначать правительство, сформированное партиями и подавляемое ими. Также я буду всеми силами стремиться сохранить союз рейха и Пруссии».

Как и следовало ожидать, переговоры не привели к принятию решения. Партийные лидеры не смогли предложить ни одного конструктивного совета. Гугенберг, Каас, Дингельд и Шеффер согласились с тем, что необходимо сохранить авторитарное правительство и ослабить рейхстаг. Они также одобрили концентрацию всех «(национальных сил», чтобы на них могло опереться такое правительство. Все согласились и с тем, что нацистов надо ввести в правительство, но, кроме Кааса, сомневались, что Гитлера можно назначить канцлером. Гугенберг, у которого был самый большой и весьма неприятный опыт общения с Гитлером, высказал самые серьезные опасения. «Я не заметил у Гитлера желания выполнять свои обещания, – заметил он. – Его способ решения политических вопросов заставляет усомниться, можно ли ему доверить политическое лидерство. У меня имеются самые серьезные возражения». Все были согласны, что выбор канцлера – прерогатива президента и, когда он примет решение, партийные лидеры не станут его оспаривать. Никто не сказал об этом прямо, но все понимали: время, когда партии являлись творцами политики, ушло в прошлое.

Причиной готовности Кааса принять Гитлера в качестве канцлера являлось опасение, что диктатура Папена, не пользующегося народной поддержкой, приведет страну к гражданской войне. «Нас ждет ужасная зима, – говорил он президенту. – Двенадцать миллионов немцев выступают против правительства справа и тринадцать с половиной миллионов – слева. Национальное единство, включающее национал – социалистов, является необходимостью». Он настаивал на проведении основательных, спокойных и серьезных переговоров с ними, потому что стоящие перед страной проблемы не могут быть решены на поспешных коротких встречах, и утверждал, что этого хочет вся страна – и деловые круги, и промышленники, и аграрии. Причем переговоры не должны прерываться только потому, что одной стороне не понравилось что – то, сказанное другой, – такие трудности придется урегулировать партийным лидерам. «Необходимость в положительном исходе так велика, что я считаю настоящей трагедией, если и эти переговоры станут пустой формальностью и если они прервутся в тот момент, когда нацисты отвергнут очередное предложение. <..> Мы поддержим президента, если будут выдвинуты требования, которые он сочтет неприемлемыми, но мы также просим президента пойти на все уступки, на которые он сможет пойти, не поступаясь своими основными убеждениями». Если такие переговоры все же окажутся неудачными, нация должна убедиться, что ответственность за это не лежит на руководстве рейха.

Прелат предложил Гинденбургу выбрать человека, которому он может доверить вести переговоры, предпочтительно не являющегося потенциальным кандидатом на пост канцлера. Он был уверен, что прогресс по самым актуальным вопросам, нечто вроде «соглашения доверия», может быть достигнут тремя или четырьмя решительными партийными лидерами. Издавать чрезвычайные декреты и распускать рейхстаг недостаточно, чтобы провести страну через тяготы грядущей зимы. Необходим президентский кабинет, который одновременно опирался бы на поддержку, пусть и временную, большинства рейхстага.

За настойчивостью Кааса также стояло опасение, что неприятие нацизма будет способствовать усилению коммунистов. Результаты выборов, принесшие коммунистической партии 100 мест в парламенте, стали потрясением для многих. Изолированные и не имеющие влиятельных друзей коммунисты представляли значительно меньшую угрозу, чем нацисты, но их всеобъемлющая критика существующего порядка вызывала особенно сильные опасения, что позволяло нацистам казаться меньшим злом. Более того, нацисты умело поддерживали и приумножали эти опасения, настойчиво подчеркивая, что их неудачи на выборах не являются основанием для ликования их буржуазных противников. Геббельс писал в «Ангриф»:

«Перед нами зима, которая принесет нам только худшее или самое худшее. Число большевиков в рейхстаге может очень быстро удвоиться в результате экономической депрессии и безграничной нищеты, в которой живет большинство немцев. Безнадежное отчаяние, охватившее массы, может привести к тому, что явью станут даже самые абсурдные ожидания. Как правило, ответственные круги не принимают наши предостережения всерьез, но, если слова являются неубедительными, факты говорят безошибочным языком».

Многие банкиры и промышленники считали такие опасения оправданными. Если они и были разочарованы в Гитлере после террористических перегибов коричневорубашечников и неудачи его летних переговоров с «Центром», победа коммунистов на выборах вновь вернула их в лагерь нацистов. «Должны ли мы позволить нацистам сломать себе шею, – выразил один из промышленников широко распространенное в этих кругах сомнение, – чтобы вся лавина обрушилась на нас? Это будет конец!» «Когда 6 ноября, – свидетельствовал на Нюрнбергском процессе другой представитель деловых кругов, – партия национал – социалистов потерпела серьезную неудачу и, как нам показалось, прошла свою высшую точку и двинулась к упадку, ее поддержка немецкой тяжелой промышленностью стала вопросом первостепенной важности». «Дойче фольксвирт», широко читаемая банкирами и промышленниками, предостерегала, что любая попытка ввести нацистское движение в русло нормальных правительственных процедур окончится катастрофой. Причем это произойдет не «из – за его программы, которой попросту не существует, а из – за весьма специфических моральных и духовных ценностей». Каким канцлером может стать человек, который связывает свою честь с судьбой убийц в Потемпе и который недавно спас двух террористов от заслуженного наказания, сделав их депутатами рейхстага? (Двум депутатам от партии нацистов было предложено уйти в отставку, чтобы освободить место для этих двух осужденных.) Нельзя достичь взаимопонимания с человеком, который отрицает самые элементарные моральные ценности, как бы он ни уверял, что будет действовать в рамках закона. Но на подобные предостережения никто не обращал внимания. Бизнесмены не видели причин избегать Гитлера, если с ним имеют дело члены правительства и даже священнослужитель (имеется в виду Каас) изъявляет желание с ним сотрудничать. Напуганные перспективой большевизации или социализации Германии, они стали требовать назначения Гитлера канцлером.

За дело взялся Вильгельм Кепплер, один из советников фюрера по вопросам промышленности. С помощью доктора Шлахта, бывшего президента Рейхсбанка, и видного банкира барона фон Шредера он инициировал совместную атаку, имеющую целью убедить Гинденбурга отказаться от своих возражений. Было составлено письмо, которое предложили подписать пятидесяти самым известным промышленникам, судовладельцам, банкирам и аграриям для представления президенту. Назначение Гитлера канцлером, указывалось в письме, поможет стабилизировать обстановку, потому что мы видим «в движении национал – социализма начало новой эры. Покончив с классовой борьбой, оно создаст нерушимую основу для нового подъема немецкой экономики». В заключительной части письма было сказано, что назначение Гитлера также устранит «ошибки и недостатки, которые неизбежно приписываются любому массовому движению» и вдохновит миллионы людей, которые до сих пор стоят в стороне. И хотя ряд деятелей, которым предложили подписать письмо, ответили решительным отказом, список все равно оказался впечатляющим, поскольку включал самых видных представителей немецкой промышленности и сельского хозяйства. Отдельные промышленники, хотя и не поставили свои подписи, тем не менее заявили, что одобряют петицию. Письмо было передано Мейснеру в тот самый день, когда Гинденбург должен был встретиться с Гитлером[52].

Встреча маршала и фюрера состоялась утром 19 ноября. Прибытие Гитлера было обставлено с большой помпой. Тысячи нацистов, созванных по этому случаю Геббельсом, приветствовали фюрера восторженными криками, пока он ехал от отеля «Кайзерхоф» до офиса президента. Но даже если Гинденбург и слышал рев толпы, он был не слишком впечатлен этим. Старый маршал принял решение и, несмотря на советы многих, не собирался назначать Гитлера главой президентского кабинета. На этом месте мог быть только человек, пользующийся его особым доверием.

По просьбе Гитлера Гинденбург сначала принял его лично. Отказ от успокаивающего присутствия Мейснера, очевидно, заставил маршала испытывать дополнительное напряжение, но он старался проявить максимум несговорчивости. Гитлер, надеявшийся в отсутствие Мейснера выглядеть более убедительным, был разочарован. В полном соответствии с подготовленным заранее текстом Гинденбург воздал хвалу национальной гордости и идеализму, которые пробуждает Гитлер, но потом, как позже вспоминал фюрер, отошел от написанной речи. Пожаловавшись на агрессивное поведение нацистской молодежи, он припомнил инцидент в Танненберге, когда толпа начала скандировать ему: «Проснись! Проснись!» «Я же не сплю!» – обиженно проворчал он. Гитлер заверил старого маршала, что он неправильно понял или не расслышал крики толпы. Он наверняка слышал известный боевой клич нацистов «Германия, проснись!», а лично маршала никто обидеть не хотел. Беседа завершилась без принятия какого – либо решения. Как отмечено в протоколе, собеседники, по сути, снова лишь определили свои позиции.

Когда к ним присоединился Мейснер, все повторилось. Гинденбург требовал, чтобы Гитлер вошел в непартийный кабинет, в котором ему будет выделено несколько портфелей, а Гитлер говорил, что может войти в кабинет только в качестве его главы. «Я вовсе не собираюсь ставить на все министерские посты национал – социалистов, – заверял он президента, – но политическое лидерство должно быть сосредоточено в одних руках, поскольку я рискую не только своим именем, но и движением». Сыграв на широко распространенной боязни коммунистической угрозы, он хмуро изрек: «Если это движение погибнет, Германия окажется в величайшей опасности из – за восемнадцати миллионов марксистов, среди которых четырнадцать или даже пятнадцать миллионов коммунистов. В интересах отчизны мое движение должно сохраниться, а это значит, что я должен стать лидером». Непартийное правительство, поддерживаемое президентом, может управлять страной еще некоторое время, «но долго это не продлится. Не позднее февраля начнется новая революция, и Германия перестанет быть мощным фактором мировой политики».

Если нацисты являются непримиримыми врагами коммунистов, тогда почему, пожелал узнать Гинденбург, они участвовали в забастовке берлинских транспортников? «Люди настроены очень решительно, – объяснил Гитлер, воспользовавшись этой возможностью, чтобы добиться желаемого. – Даже если бы я попытался сдержать моих людей, забастовка все равно произошла бы, но я бы лишился своих сторонников среди рабочих, а это противоречит интересам Германии». И он снова принялся убеждать президента, что только его назначение канцлером может спасти страну от большевизации.

На бизнесменов и промышленников таким образом можно было воздействовать – но только не на Гинденбурга. Его недоверие к Гитлеру нисколько не уменьшилось. Но если уж национал – социализм стал национальным движением, его следовало контролировать. И Гинденбург попытался применить личный подход, который так часто выручал его раньше. «Я могу только повторить свою просьбу: помогите мне. Я высоко ценю вдохновляющую вас и ваше движение великую идею и хотел бы видеть вас в правительстве. Я не сомневаюсь в искренности ваших намерений, но не могу согласиться на партийное правительство».

Будет ли Гитлер контактировать с другими партиями? Нет, если не получит мандат на формирование правительства. Решение за президентом. Но если он получит такой мандат, убеждал фюрер, он сможет достичь соглашения относительно программы и состава кабинета. Его правительство также получит от рейхстага акт о предоставлении дополнительных полномочий, дающий право принимать все меры, которые будут сочтены необходимыми. Гитлер выразил уверенность, что никто, кроме него, такой акт получить не сумеет. Он сможет решить все проблемы.

Но даже перспектива больше не подписывать чрезвычайные декреты не поколебала позицию Гинденбурга: ему необходимо время, чтобы подумать, после чего можно будет снова вернуться к обсуждению. Президент снова призвал Гитлера вспомнить о солдатском чувстве долга и, на некоторое время позабыв о пропасти, разделявшей маршала и капрала, упомянул о «старом братстве по оружию, которое свело нас вместе на войне. Пойдите мне навстречу, и мы обязательно сможем работать вместе».

Через два дня Гинденбург снова встретился с лидером нацистов. Ни мрачные пророчества Гитлера, ни требования назначить его канцлером, непрерывным потоком поступающие в президентский дворец, не изменили позиции президента. Гинденбург не желал идти на какие – либо уступки. Он повторял, что, поскольку Гитлер является партийным лидером, он не может возглавить президентский кабинет. Этот пост может занять только человек, не связанный обязательствами ни с одной партией и пользующийся его безусловным доверием. И все же Гинденбург предложил Гитлеру в течение ближайших трех дней подтвердить, что он сможет обеспечить парламентское большинство, которое поддержит сформированное им правительство, в котором сам станет канцлером. Давление, которому постоянно подвергался Гинденбург, все же возымело некоторый эффект. Еще в августе он наотрез отказался назначить Гитлера канцлером, даже если нацисты и партия «Центра» сумеют сформировать правительство большинство. Теперь он предложил Гитлеру выяснить, найдет ли тот большинство, которое поддержит его в роли канцлера. Что заставило старого маршала изменить свою позицию, точно не известно: очевидно, он принял во внимание аргумент, все чаще звучавший на митингах и приводимый в средствах массовой информации, что «недемократично» не допускать на пост канцлера человека, являющегося главой крупнейшей партии. Заключая в себе невысказанное обвинение в неконституционном подходе, этот аргумент вполне мог произвести впечатление на маршала, хотя был лицемерным и неискренним. Закрыть ярому врагу демократии дорогу к власти – такое действие никак нельзя было назвать недемократичным. Учитывая преобладающую тенденцию развития событий, Гинденбург считал маловероятным, что Гитлер обеспечит большинство в рейхстаге, но, если последнему это все – таки удастся, президент решил больше не идти против воли народа.

Чтобы определить свои позиции, не подвергая их опасности сомнений и искажений, Гинденбург и Гитлер обменялись заранее подготовленными меморандумами. В меморандуме Гинденбурга были кратко изложены его взгляды, а Гитлер, с оглядкой на общественное мнение, мрачно предупредил, что альтернативой неэффективного использования «его» движения является «большевистский хаос». В нем также выражалось сомнение, не возвращается ли президент к старым парламентским методам – если да, то об этом курсе люди должны знать, а он, Гитлер, может только указать на его пагубность.

Видя, что шансов сформировать коалицию почти нет, Гитлер поинтересовался условиями, которые правительство большинства должно выполнить. Ему передали заявление с изложением условий президента: все партии, которых это касается, должны согласовать экономическую программу (чтобы исключить социалистические выступления); старый дуализм между рейхом и Пруссией не должен восстановиться; в случае проведения рейхом реформ ни одно государство не должно получать какие – либо уступки; Гинденбург сохранял свои чрезвычайные полномочия согласно статье 48. Что касается состава правительства, президент сохраняет право одобрить кандидатуры всех министров и, в соответствии со своими конституционными правами, лично выбрать министра иностранных дел и рейхсвера – как представителя рейха на международной арене и главнокомандующего армией.

Гитлер обещал в тот же вечер дать письменный ответ. Гинденбург предпринял еще одну попытку завершить затянувшуюся дискуссию на дружеской ноте. «Чем все это закончится, известно одному Богу, – сказал он. – Но я хочу подчеркнуть только одно: как бы ни закончились наши переговоры, мои двери всегда останутся для вас открытыми».

На протяжении трех следующих дней последовал обмен письмами между Гитлером и Мейснером, в которых обе стороны еще раз уточнили свои позиции. Мейснер снова акцентировал внимание на том, что президент не может быть уверенным в непартийной позиции Гитлера и потому имеет все основания опасаться, что возглавленный им президентский кабинет превратится в партийную диктатуру. В ответном письме Гитлер указал, что Брюнинг также являлся партийным лидером, но все же возглавлял президентский кабинет. В ответ Мейснер пояснил, что Брюнинг первоначально сформировал парламентский кабинет и стал главой президентского кабинета только после того, как сумел завоевать полное доверие Гинденбурга. Мейснер предположил, что Гитлер мог бы тоже завоевать доверие президента, но ясно дал понять, что этот день еще не настал.

В очередном длинном послании Гитлер отверг условия президента как нереальные и неконституционные и снова предложил дать ему официальный мандат на формирование нового правительства. Получив такой мандат, он обещал оперативные действия и быстрые решения. Он брался представить в течение сорока восьми часов краткую программу планируемых им первоочередных мер во внешней политике и внутри страны. После одобрения ее президентом в течение двадцати четырех часов он представит список кабинета, в который будут включены Шлейхер – министр рейхсвера – и Нейрат – министр иностранных дел, а также несколько других членов существующего кабинета. На посту канцлера Гитлер обещал действовать в соответствии с конституцией. Все, чего он просил, – дать ему особые полномочия, которые даже парламентские канцлеры имели в кризисных ситуациях. «Я обещаю, – писал он в заключительной части письма, – пожертвовать собой для спасения отечества. Ради этой благородной цели и я, и мое движение сделаем все возможное».

Но Гинденбург все еще не был убежден. Президент не может, написал в ответном письме Мейснер, взять на себя ответственность за дачу plein pouvoir[53] главе партии, которая постоянно подчеркивает свои тоталитарные амбиции и является противником не только его лично, но и политических и экономических мер, которые он считал необходимыми. «При таких обстоятельствах, – указал Мейснер, – президент должен опасаться, что возглавляемый вами президентский кабинет превратится в партийную диктатуру, а трещины, разделяющие немецкий народ, станут еще глубже. Он не хочет обременять свою совесть ответственностью за такой кризис».

Последнее слово осталось за Гитлером. В заключительном письме он снял с себя всякую ответственность за провал переговоров. Существующий кабинет, повторил он, не является конструктивной силой, и он, фюрер, никогда бы не отдал движение, которое сам создал, в его распоряжение. Нацистское движение будет служить только интересам немецкого народа. Гитлер заявил, что тоже имеет совесть и понимает, что такое ответственность. «Я ответственен перед своей совестью, перед честью движения, которое возглавляю, и перед миллионами немцев, которые из – за политических экспериментов последних месяцев оказались в нищете и страданиях».

Пока Гинденбург был занят переговорами с партийными лидерами, Шлейхер также пытался справиться с кризисом. Генерал был куда больше встревожен создавшейся тупиковой ситуацией, чем Папен. Больше всего его угнетали безрадостные перспективы, маячившие перед армией. Без народной поддержки правительство будет вынуждено опереться на рейхсвер, чтобы восстановить пошатнувшееся равновесие. Все более реальной становилась опасность того, что ему придется призвать на помощь армию, чтобы поддержать свою власть. Таким образом, если рейхстаг будет распущен, а новые выборы отложены, армия почти наверняка будет втянута в политическую борьбу. Шлейхер поручился за поддержку рейхсвера в этом случае, но не оставлял надежду избавить армию от столь незавидной участи.

Размышляя о возможных путях выхода из кризиса, Шлейхер все чаще стал подумывать о том, чтобы самому стать канцлером. Он не находил привлекательной такую перспективу, предпочитая оставаться в стороне. Но Папен, не пользующийся популярностью, был бессилен. А у Шлейхера было множество контактов даже в кругах, настроенных враждебно по отношению к Папену. Партия «(Центра» и профсоюзы, ненавидевшие Папена, вполне могли принять его, Шлейхера, в роли канцлера. Даже Гитлер, все еще кипевший от злости на Папена за позор 13 августа, вполне мог согласиться работать с генералом.

Конечно, все зависело от реакции Гитлера. Его мнение следовало прозондировать в первую очередь. В былые времена Шлейхер отправился бы прямо к фюреру, после чего рассказал бы Гинденбургу обо всем, что сделал. Но теперь генерал не рисковал демонстрировать подобную независимость. Отношения между ним и маршалом испортились с того самого дня, когда генерал стал уговаривать Гинденбурга назначить Гитлера канцлером. Гинденбург утратил доверие к своему некогда ближайшему советнику, и его место занял Папен. Да и Оскара фон Гинденбурга Шлейхер больше не мог считать своим близким другом. Их длительное и весьма плодотворное сотрудничество оборвалось, когда о высказанном им в адрес Оскара язвительном замечании тут же доложили президентскому сыну. Но все же, будучи министром рейхсвера, Шлейхер имел доступ к президенту и сумел получить его весьма неохотное разрешение на переговоры с нацистским фюрером.

И снова генералу пришлось убедиться в том, что он сильно недооценил Гитлера. Решив стать канцлером, Гитлер был заинтересован в возглавляемом Шлейхером правительстве ничуть не больше, чем в правительстве, возглавляемом Папеном или любым другим деятелем. Поколебать его намерения не мог никто. Фюрер открыто заявил Шлейхеру, что выступит против его назначения канцлером и будет добиваться новых выборов в рейхстаг.

Враждебность Гитлера соединилась с недовольством Гинденбурга. Доложив об исходе беседы, Шлейхер получил резкий выговор за то, что «преждевременно» поднял вопрос о своем канцлерстве. Гинденбург желал сохранить Папена и был крайне недоволен, столкнувшись с необходимостью принимать решения, к которым не был готов.

Если Гинденбург считал возглавляемый Шлейхером кабинет очень отдаленной возможностью, то о Мейснере этого сказать было нельзя. Он тесно сотрудничал в эти тяжелые дни с генералом, информировал его о ходе переговоров президента с партийными лидерами, давал ему читать и редактировать письма, которые писал Гитлеру от имени Гинденбурга. Шлейхер, в свою очередь, при поддержке Мейснера помогал направлять действия президента. На следующий день после беседы Шлейхера с Гитлером Гинденбург пригласил к себе Кааса, чтобы выяснить, видит ли прелат какие – либо пути заключения того самого «соглашения доверия», которое он предлагал в свой предыдущий визит. Это приглашение, противоречащее действительным намерениям маршала, явно несло отпечаток прямого или косвенного влияния генерала. Шлейхер всегда настаивал на использовании всех законных шансов до последнего, пусть даже самого безнадежного, прежде чем прибегать к силе, и приглашение Кааса как раз и являлось последней попыткой. Каасу можно было доверить и передачу еще одного предупреждения о нежелательности Папена на посту канцлера.

Каас решил, что вопрос должным образом не изучен, но после дня интенсивной работы был вынужден признать свое поражение. Дингельд и Шеффер хотят помочь, сообщил он, но Гугенберг упрямо выступает против правительства большинства. Гитлер якобы одобрил план Кааса в принципе, но потом изменил свое мнение на основании того, что любые договоренности между ними будут проигнорированы во «влиятельных местах». Каас с горечью жаловался, что его задача многократно усложнилась из – за опрометчивого заявления ряда официальных лиц, утверждавших, что поручение Каасу президент не рассматривал всерьез. А хуже всего было то, что в это же самое время кто – то еще (очевидно, Шлейхер) зондировал почву для создания президентского кабинета. Отсутствие единой, четко обозначенной цели помешало успешному ведению консультаций лидером партии «Центра».

Гинденбург хотел знать, что он теперь должен делать. Что бы он ни решил, ответил Каас, он определенно не должен назначать канцлером Папена – это чревато серьезными неприятностями. Президентское правительство при другом канцлере может иметь шанс; его посчитают чем – то новым, что очень важно с психологической точки зрения. Оно должно быть сформировано заново и больше представлять народ. Прелат выразил уверенность, что такой кабинет может открыть новые возможности для будущего.

Но Гинденбург всеми силами держался за Папена. Какие у «Центра» есть возражения против этого человека? Папен слишком мало знает о финансовых и экономических проблемах? Каас ответил уклончиво, но не без оснований. Последние снижения заработной платы вызывали большее недовольство народных масс, чем все остальные чрезвычайные меры. Здесь Каас ступил на весьма опасную почву. Гинденбург настолько тесно идентифицировал себя с программой Папена, что воспринял критику Кааса как направленную непосредственно против него. И поэтому он тут же пожелал узнать, не считают ли и его препятствием на пути к решению кризиса. «(Если я дома или за рубежом лишился доверия, которое должен иметь, то готов уйти в любое время. Я не хочу навязываться стране, для этого я слишком горд».

Взволнованный и встревоженный такой вспышкой эмоций, Каас поспешил успокоить маршала: «Я могу понять горечь президента. Но я с глубочайшим убеждением могу заявить, что в тот день, когда вы, господин президент, нас покинете, последняя надежда на единство и сотрудничество будет потеряна. Если и есть кто – то, стоящий над партиями и сохраняющий наше единство, то это вы, господин президент, и я умоляю вас: не позволяйте этой мысли появиться на пороге вашего дома». Гинденбург не был удовлетворен. «<Они показывают мне в одной руке морковку, – проворчал он, – а в другой палку».

Разговор перешел к поддержке партией «Центра» другого президентского кабинета. И снова Каас проявил уклончивость: он точно знал, чего не хочет, но весьма смутно представлял, чего хочет. Самое главное – сформировать новое правительство. «Центр» и другие партии пересмотрят свое отношение. Оно не обязательно должно иметь большинство в рейхстаге, но должно пользоваться большей популярностью в стране, чем правительство Папена. Возможно, удастся объявить небольшой перерыв в работе рейхстага, и страна выйдет из кризиса без серьезных потерь. На Гинденбурга увещевания прелата не произвели впечатления. Он хотел оставить Папена на посту канцлера. «Я попал в чрезвычайно тяжелое положение, – жаловался он. – У меня хотят отобрать человека, которому я доверяю, и навязать мне нового канцлера». Каасу осталось только заверить старого маршала, что выбор канцлера – прерогатива президента, на которую никто не посягает. Он ушел, оставив старика еще более растерянным и одиноким, чем всегда.

Пока Каас беседовал с президентом, кабинет собрался, чтобы обсудить создавшуюся ситуацию. Шлейхер доложил о своей беседе с Гитлером. Его участие, сделал он вывод, могло бы добавить правительству реальную силу, которой нет больше ни у кого. Другой канцлер – пока неизвестно, кто им станет, – возможно, и будет пользоваться некоторой поддержкой, но определенно не сохранит ее надолго. «Центр» хотел найти кандидатуру, приемлемую для всех партий – от Немецкой национальной до социал – демократической. Естественно, такой кандидатуры не нашлось. Тогда был сделан единственно возможный вывод: смена канцлеров ни к чему не приведет. Эльц и Гюртнер согласились с Каасом.

Многие, однако, не желали видеть Папена на посту канцлера. Барон фон Браун, который все время выступал против его повторного назначения, выразил сомнение, не приведет ли оно к выходу двадцати или даже тридцати тысяч штурмовиков на улицы Берлина. Он также опасался всеобщей забастовки. Шверин – Корсиг предвидел трудности с молодежью «национального» лагеря, которая была настроена категорически против кабинета Папена. Правительству придется использовать против нее армию. Подобные опасения высказывали многие, но Шлейхер всячески старался успокоить людей. Поскольку Гинденбург был решительно настроен не давать Гитлеру пост канцлера, правительству ничего не оставалось, как внимательно рассмотреть все возможности и сделать правильные выводы. Папен должен остаться канцлером. Свою кандидатуру Шлейхер отверг на том основании, что канцлер не должен быть еще и министром рейхсвера. Если возникнет необходимость в объявлении чрезвычайного положения, общественное внимание неизбежно будет приковано к министру рейхсвера, который контролирует исполнительные силы, и канцлер перестанет находиться на линии огня. Это ослабит давление на Папена, которое, он признал, было сильным.

Шлейхер также произнес несколько успокоительных фраз относительно позиции рейхсвера: на него можно положиться во всех отношениях. Восторги по отношению к Гитлеру в его рядах значительно поутихли. Что касается технической готовности армии, все соответствующие вопросы, связанные с возможным военным положением, были обстоятельно обсуждены в министерстве рейхсвера и находятся на постоянном контроле. Нет никаких оснований опасаться непредвиденных случайностей. Нет необходимости и в усилении рейхсвера другими формированиями – лучше все равно не будет[54].

Папен, не желавший бороться за себя, упорно хранил молчание. Заговорил он только в самом конце. Президент, повторил он еще раз, не назначит Гитлера главой президентского кабинета. Но если Гинденбург собирается вернуть кабинет, он, несомненно, будет настаивать на определенных условиях. Кабинету придется еще больше трудиться над обеспечением работы и хлеба для народа, особенно если рейхстаг будет закрыт. Во время чрезвычайного положения он будет считать себя более чем когда – либо защитником конституции и не допустит никаких конституционных реформ. Последнее обещание понравилось Шлейхеру и остальным министрам, желавшим избавить кабинет от дополнительного бремени конституционных изменений, которые не были популярны у народа. Папен завершил свою речь заверением, что считает обязанностью кабинета продолжить работу, если об этом попросит президент. Никто не возражал.

Прошло несколько дней, но со стороны президента не поступало никаких просьб. Как бы ни стремился Гинденбург сохранить на посту канцлера Папена, число его противников не могло не произвести впечатление на президента. Все еще не желая расставаться с Папеном, президент предпочел отложить окончательное решение. Подыскивавший альтернативу Мейснер предложил кандидатуру Гёльдерера. За него же высказался эмиссар Немецкой национальной партии, представивший президенту список кабинета, возглавляемый обер – бургомистром Лейпцига. В списке Брюнинг занимал должность министра иностранных дел, а Гугенберг – министра экономики Пруссии и рейха. Посты министров внутренних дел и рейхсвера также занимали консерваторы. Гинденбург не заинтересовался списком, но имя Брюнинга, упомянутое и Каасом, затронуло чувствительную струну. Его совет мог оказаться неоценимым! Хотя принять бывшего канцлера официально – значит вызвать новые противоречия, и Мейснер пригласил Брюнинга к президенту тайно, не поднимая лишнего шума. Только совет бывшего канцлера президенту не пришелся по душе: Брюнинг тоже считал, что Папен не сможет справиться с кризисом. Во главе коалиции, включающей представителей всех партий от социал – демократов до умеренных консерваторов, должен стать Шлейхер.

И хотя Мейснер с этим согласился, Гинденбург не мог заставить себя принять такое решение. А что, если Гитлер все же откликнется на призыв к исполнению солдатского долга и войдет в правительство Папена? Маршал снова пригласил к себе фюрера, но тот, понимая, что маршал вновь выдвинет свои условия, отказался от встречи. Фюрер пошел на это тем более уверенно, потому что повторяющиеся призывы к сотрудничеству убедили его в слабости оппонентов и укрепили веру в свой успех.

Вечером 1 декабря Гинденбург встретился с Папеном и Шлейхером. Прошло две недели после отставки кабинета, и следовало срочно принять решение. На 6 декабря было назначено первое заседание нового рейхстага. Как всегда, столкнувшись с кризисом, президент был вялым и измученным. О ходе встречи трудно говорить с уверенностью, потому что два сохранившихся источника – протокол Мейснера и воспоминания Папена – не сходятся по основным пунктам. Рассказ Папена представляется более заслуживающим доверия, хотя в его рассказе имеется ряд неточностей; протокол Мейснера более расплывчат и противоречив.

Сначала Гинденбург обратился к Папену и поинтересовался его мнением. Канцлер кратко обрисовал проблемы, возникшие в связи с отказом Гитлера войти в его кабинет и неудачей в формировании коалиции большинства. При таких обстоятельствах смена правительства невозможна и нежелательна, поэтому он предложил повторное назначение своего кабинета. Рейхстаг его, вероятнее всего, не поддержит, и тогда деятельность парламента придется на некоторое время приостановить. Это будет нарушением конституции, но сложность ситуации его оправдает. Папен заверил, что понимает, насколько священной является для маршала присяга. Но Бисмарк, вступив в бой с прусским парламентом, тоже советовал Вильгельму I проигнорировать конституцию. Он не станет навязывать конституционные изменения стране: такие предложения будут вынесены на референдум или для обсуждения вновь избранному Национальному собранию. А как только предлагаемая реформа будет принята, все законодательные функции сразу же вернутся к парламенту.

Затем в беседу вступил Шлейхер. Для генерала после его последней встречи с канцлером настали нелегкие дни. Готовность рейхсвера, о которой он так уверенно заявлял на заседании кабинета, на поверку оказалась, мягко говоря, неадекватной. По предложению одного из сотрудников штаба подполковника Отта 25–26 ноября была проведена военная игра, которая должна была проверить способность армии справиться с всеобщей забастовкой и/или вооруженным восстанием. Результат мог лишь привести в уныние. Оказалось, что в случае объединения нацистов и коммунистов, с реальностью чего, как доказала недавняя забастовка берлинских транспортников, приходилось считаться, рейхсвер не сможет выполнить все стоящие перед ним задачи. Более того, местные силы, такие как специально созданный технический чрезвычайный корпус, полиция и т. д., оказались настолько деморализованными и попавшими под влияние нацистов, что в случае уличных столкновений на них рассчитывать было нельзя. В дополнение ко всему постоянно существовала угроза польского вторжения в Восточную Пруссию, оборону которой нацисты могли блокировать без особого труда. Консультации с полевыми командирами подтвердили весьма неутешительный вывод: с кризисом необходимо справиться, не привлекая армию.

Изучив доклад Отта, Шлейхер решил, что возвращение Папена на пост канцлера невозможно. Удивительно, но он не уведомил о своих выводах ни Папена, ни Гинденбурга. Мы можем только догадываться, по какой причине Шлейхер предпочел оставить свои мысли при себе; возможно, он хотел выиграть время и найти другое решение. Последние дни ноября он провел в неустанных поисках возможной альтернативы. Несомненно, он не желал докладывать президенту, что рейхсвер не способен охранять порядок внутри страны. Генерал знал, что маршал не приемлет насильственные меры, и, возможно, верил, что, если ему удастся найти выход, который будет одновременно и законным и ненасильственным, Гинденбург не обратит внимания на недостатки армии. А утаивая реальность от канцлера, генерал, скорее всего, надеялся, что так будет легче его убедить.

В поисках решения Шлейхер обратился к плану, который одно время широко обсуждали и к которому он сам стал проявлять все больше интереса, – коалиции нацистов, «Центра» и профсоюзов. Он с августа исследовал такую возможность и неоднократно обсуждал ее с Грегором Штрассером, который, будучи главой партийного чиновничьего аппарата, находился в контакте с рядовыми членами партии и был уверен: партия, если она хочет сохранить своих сторонников, должна войти в правительство. Шлейхер также поддерживал связи с «Центром», трудовыми союзами и «(Железным фронтом», не теряя надежду со временем создать общий фронт – от нацистов до социалистов, – который поддержит правительство, желающее произвести всеобъемлющие социальные реформы и воплотить в жизнь обширные проекты общественных работ. «Тат», некоторое время поддерживавшая такой план, назвала его благоприятным сплавом «духовного прусачества» армии и союзов против материалистической троицы – крупных землевладельцев, тяжелой промышленности и банковского капитала. Для нации, к этому времени приобретшей антикапиталистический настрой, союз рабочих и солдат должен был стать особенно привлекательным.

Под давлением углубляющегося кризиса Шлейхер усилил поиски выхода из него и полученные результаты счел обнадеживающими. Ему дали понять, что Грегор Штрассер оставался с Гитлером только из преданности, но уже был готов пойти собственным путем, если требование Гитлера о назначении канцлером снова будет отвергнуто. Переговоры с двумя социалистическими представителями профсоюзов – Теодором Лейпартом и Вильгельмом Эггертом – показали, что взаимопонимание с этими группами вполне может быть достигнуто, да и переговоры с католическим лидером профсоюзов Бернхардом Отте тоже показались весьма многообещающими. Только социал – демократ Брейтшейд отверг все предложения Шлейхера, но генерал, памятуя о пассивности социалистов после прусского удара, не видел причин тревожиться относительно их позиции. Генерал также связался с Гюнтером Гереке – инициатором программы общественных работ, представленной Гинденбургу. Являясь близким другом Оскара фон Гинденбурга, Гереке сумел заинтересовать своими планами обоих – и отца, и сына. Участившиеся в последнее время требования Гинденбурга активизировать борьбу с безработицей в основном были вдохновлены программой Гереке. Таким образом, еще не заручившись ничьими обязательствами, Шлейхер все же надеялся объединить все эти группы в рабочий альянс. Он сможет обеспечить большинство в рейхстаге любому правительству, которое станет заниматься его проблемами.

И все же, когда поступил вызов от Гинденбурга, генерал не был готов к разговору. Более того, он так и не сумел найти человека, который возглавил бы правительство, поскольку сам планировал остаться на заднем плане. Отчаянно стремясь найти подходящего кандидата, Шлейхер побеседовал со Шлахтом, Брахтом, членом нового прусского правительства, и даже с Мейснером. Желающих не нашлось. В тот же день он отправил подполковника Отта к Гитлеру, надеясь, что фюрер в конце концов согласится войти в правительство со Шлейхером в роли канцлера. В лагере Гитлера нарастало беспокойство. Генерал знал, что Фрик, глава нацистской делегации в рейхстаге, готов присоединиться к Штрассеру, да и Геринг начал колебаться – он и предложил генералу связаться с Гитлером.

Однако все это были лишь предположения, и поэтому, когда подошла очередь Шлейхера излагать свои взгляды президенту, генерал чувствовал некоторую неуверенность. Ему недоставало привычного апломба. Отбросив свою всегдашнюю самоуверенность, генерал говорил о надеждах, а не о фактах. Он видел «возможность» избавить президента от необходимости нарушить присягу; он «думал», что нацисты вполне могут передумать; его «план» заключался в нахождении с их помощью большинства, включая все буржуазные партии и социалистов. Это большинство поддержит правительство, возглавленное им лично, в которое войдет Штрассер и ряд его людей. О неспособности армии обеспечить выполнение плана Папена не было сказано ни слова.

Папен выразил сомнение, что нацистская партия, присягнувшая на верность лично Гитлеру, может быть расколота с такой легкостью, как предполагал Шлейхер. Но его главное возражение заключалось в том, что Шлейхер предлагал возврат к старым парламентским методам, от которых президент теперь желал отказаться. Парламентское большинство никогда не разрешит основные реформы, которые необходимо выполнить. План Шлейхера, может быть, и предполагал временное облегчение, но в перспективе его ценность представляется сомнительной.

Далее последовало краткое обсуждение достоинств двух планов. Шлейхер, который не мог сказать ничего конкретного, предложил не принимать решения до тех пор, пока не удастся прояснить позицию нацистов. Но Гинденбург, измученный сверх всякой меры, не желал больше ждать. Он решил принять план Папена, который ему нравился намного больше. Встав, чтобы обозначить конец переговоров, он предложил Папену сформировать новое правительство, готовое выполнить намеченные им задачи. Шлейхер благоразумно промолчал: военная дисциплина в любом случае не позволила бы ему заговорить после того, как маршал закрыл дискуссию. Но только молчание не значило подчинение. Когда Папен после окончания беседы попытался заручиться его помощью, генерал поспешил уйти, уведомив на прощание канцлера, что тот движется к беде.

По возвращении домой Шлейхер принял звонок от Отта. Подполковник доложил, что его миссия провалилась. Гитлер, в течение трехчасовой беседы не дававший никому вставить ни слова, в итоге отверг любое сотрудничество с правительством Шлейхера. Уже на обратном пути Отта перехватил Геринг. Он готов попробовать переубедить Гитлера, предложил он, если получит назначение рейхскомиссара Пруссии и министра авиации рейха. Кроме того, нужно будет снять абсолютно все ограничения на деятельность нацистов. Штурмовики должны пользоваться абсолютной свободой в своей борьбе против «марксизма». (Геббельс в своем дневнике назвал это требованием «чистых улиц» и права на самооборону.) На это Отт смог ответить лишь то, что рейхсвер никогда не будет содействовать подобным планам неограниченного террора.

Оказавшись между двух огней – с одной стороны, непримиримая оппозиция Гитлера, с другой – несговорчивость Гинденбурга, Шлейхер снова и снова взвешивал вероятность вооруженного конфликта. Чтобы окончательно прояснить позицию армии, он лично собрал командиров семи военных районов. Он рассказал им о решении Гинденбурга и спросил, что они думают о возможности подавления беспорядков и забастовок в случае чрезвычайного положения. Семь генералов единодушно посоветовали не прибегать к таким шагам, утверждая, что войска, находящиеся под их командованием, не смогут справиться со всеми чрезвычайными ситуациями. Больше тянуть было невозможно. Следовало проинформировать президента об опасностях, связанных с повторным назначением Папена.

Папен тоже в тот день не сидел сложа руки. Обеспокоенный враждебностью Шлейхера, он вызвал в канцелярию двух членов кабинета, наиболее близких ему по духу, – Гюртнера и Эльца. Оба выразили готовность оказать ему любую возможную помощь и согласились с тем, что предложенный им курс оправдан сложившейся ситуацией. Они также сообщили, что Шлейхер предупредил всех членов кабинета об опасности гражданской войны, к которой приведет назначение Папена канцлером. Перед рейхсвером будет поставлена задача, которую он не сможет выполнить. Учитывая опасения Шлейхера, оба министра сомневались в том, что Папен может рассчитывать на поддержку кабинета.

От Шверина – Корсига, разделявшего тревоги Шлейхера, канцлер узнал о существовании в составе кабинета оппозиции, не желавшей его возвращения на пост канцлера. Желая иметь полную ясность, Папен решил встретиться лицом к лицу со своими оппонентами и, невзирая на поздний час, назначил на следующее утро заседание кабинета. На нем Папен узнал, что многие члены кабинета действительно не одобряют его назначение. Шлейхер предостерегал от поспешных решений, Нейрат открыто выступил против него, Корсиг отказался войти в новый возглавляемый Папеном кабинет, что неизбежно должно было вызвать недовольство и помешать началу процесса экономического возрождения. Корсиг настаивал, что канцлером должен стать Шлейхер, и все министры, за исключением Эльц – Рюбенаха, были с ним согласны. Мейснер усомнился, что Гинденбург пожелает изменить свое решение, а Гюртнер поднял вопрос о готовности рейхсвера справиться с возможными беспорядками.

Был вызван Отт для того, чтобы доложить министрам, какие меры будут приняты. Но, комментируя результаты военной игры, Отт указал, что с саботажем и пассивным сопротивлением невозможно справиться силой оружия. По его мнению, в случае всеобщей забастовки ни технический чрезвычайный корпус, ни полиция не смогут обеспечить такие жизненно важные функции, как, например, снабжение продовольствием. Да и нечего будет противопоставить возможному мнению людей, что полиция и армия мобилизованы не поддерживать мир и порядок, а защищать интересы весьма немногочисленного высшего класса от всей нации.

Никто не подверг сомнению пессимистичные выводы Отта, возможно, потому, что Шлейхер разъяснил: военная игра предполагает наихудшую совокупность неблагоприятных факторов; совершенно не обязательно, что все они будут иметь место в действительности. Сообщение Отта не вызвало возражений, скорее всего, еще и потому, что большинство членов кабинета в любом случае не собирались следовать за Папеном.

Прекратив дискуссию, Папен закрыл заседание и поспешил к президенту. Даже когда его покинули преданные сторонники, а рейхсвер явно не желал его поддержать, канцлер не был готов сдаться. Трудно сказать, по какой причине – из – за природного упрямства или из – за преданности президенту, – но Папен не предложил вернуть свой мандат. Он спросил, хочет ли еще президент, чтобы он продолжал работать. Если да, то придется назначить другого министра рейхсвера (очевидно, Папен имел в виду кандидатуру генерала фон Штюльпнагеля, которую раньше предлагала Немецкая национальная партия). Канцлер объяснил, что не разделяет страхи Шлейхера, считающего, что чрезвычайное положение повлечет за собой всеобщую забастовку и гражданскую войну, хотя, конечно, некоторые столкновения местного значения могут иметь место. Папен выразил уверенность, что многих немцев все – таки можно заставить понять, что он заботится лишь о том, чтобы дать им хлеб и работу, а также о восстановлении демократии. В заключение Папен признался, что, конечно, может ошибаться, а если президент не желает следовать предложенным им курсом, он должен принять соображения Шлейхера и назначить генерала канцлером.

Если Гинденбург накануне и был настроен стать на сторону Папена, он все же являлся не тем человеком, который может проигнорировать проблемы армии и опасения беспорядков внутри страны. Он не желал расставаться с Папеном, но чувствовал, что у него нет выбора. «Вы сочтете меня невежей, мой дорогой Папен, – сказал он тихим измученным голосом, – если я сейчас изменю свое мнение. Но я слишком стар, чтобы на исходе дней своих взваливать на плечи ответственность за развязывание гражданской войны. Пусть господин фон Шлейхер попытает счастья». Маршал сердечно пожал руку Папена, и по его бледным морщинистым щекам скатилось две слезинки.

Гинденбург всячески старался показать Папену, как сильно он переживает вынужденное расставание. В тот же день он послал бывшему канцлеру свою фотографию, под которой написал строку из старой солдатской песни: «Ich hatt' einen Kameraden»[55]. А на следующий день он послал ему письмо, в котором еще раз выразил чувство утраты, владеющее им с тех пор, как Папен покинул канцелярию. «Мое доверие и мое уважение к вам и вашей работе осталось неизменным», – заверил маршал и снова поблагодарил бывшего канцлера за преданность, готовность взять на себя ответственность, за беззаветный патриотизм и благородный характер. Всегда холодный и сдержанный маршал еще ни разу не находил таких теплых, приветливых слов ни для одного из ушедших канцлеров.

После ухода Папена Гинденбург вызвал Шлейхера и поручил ему сформировать кабинет для выполнения предложенной им программы. Шлейхер не проявил желания принять назначение, предпочитая оставаться в тени. «Я последняя лошадь в вашей конюшне, – пошутил он, – и меня лучше оставить в резерве». Но Гинденбург настоял на своем. Именно Шлейхер вынудил его расстаться с Папеном, сказал он, значит, именно он и должен занять освободившееся место. Да и в любом случае он единственно возможный кандидат. Если же Шлейхер откажется, маршал пригрозил тоже уйти в отставку. Как обычно, ультиматум возымел действие, и Шлейхер принял мандат.

А Гинденбург чувствовал себя глубоко несчастным. Еще не придя в себя от расставания с Папеном, маршал был потрясен, обнаружив, что армия больше не стоит за него. Вероятно, он припомнил, как в начале года пресс – секретарь Цехлин предупреждал о том, что рейхсвер, получив приказ выступить против нацистов, вполне может отказаться его выполнять. Неужели так и случилось? Маршал пришел в ярость, узнав о консультациях Шлейхера с войсковыми командирами, которые тот провел уже после того, как он, Гинденбург, принял предложения Папена. Позицию генералов он воспринял как политическое суждение, выходящее за рамки военного дела и наносящее удар по его авторитету президента. Поведение генералов для маршала означало: он, президент, приказал армии привести себя в боевую готовность и помочь Папену, а армия, по сути, отказалась подчиниться этому приказу. Даже среди солдат его авторитет больше не был священным.

Гнев президента был особенно яростным, поскольку он понимал, что бессилен что – либо изменить и ему придется подчиниться решению армии. Шлейхер, главный выразитель интересов рейхсвера, и без того уже бывший персоной нон грата, теперь стал основным объектом для вымещения злости и обиды старого маршала. Поэтому генерал начал свою деятельность на высоком посту, лишенный поддержки и доверия президента, которыми располагали все его предшественники. Когда Отт поздравил Шлейхера с назначением, новый канцлер, отлично понимая шаткость своего положения, ответил со слабой улыбкой: «Morituri te salutant!»

Глава 12

Интерлюдия Шлейхера

В тот самый момент, когда Шлейхер мрачно обдумывал свои политические перспективы, Гинденбург принял решение, которому предстояло стать роковым для нового канцлера. Если президент не мог видеть Папена канцлером, он желал, по крайней мере, сделать его своим личным советником. Имея рядом этого проверенного и доверенного человека, он определенно сумеет защитить себя от сюрпризов Шлейхера. Папен будет следить за политическими маневрами Шлейхера, удержит непредсказуемого генерала от капитуляции перед политическими партиями и будет знать, что делать, если Шлейхер затеет с нацистами какие – либо акции.

Решение Гинденбурга потрясло Шлейхера. Он хотел, чтобы Папен покинул Берлин, и предложил ему посольство во Франции – лишь бы убрать его с дороги. Шлейхер был невысокого мнения о политических талантах Папена, но знал, что присутствие последнего в Берлине рядом с президентом сделает его собственные взаимоотношения с Гинденбургом еще более сложными. Как только станет известно о новой роли Папена, авторитет канцлера будет поколеблен.

Внешне, однако, поначалу все шло хорошо. Менее чем за двадцать четыре часа Шлейхер сформировал свой новый кабинет – рекордная скорость для Веймарской республики. За исключением двух человек он сохранил всех, кто сотрудничал с Папеном. Гейл, всегда выступавший против его осторожной тактики, покинул кабинет, его место занял Брахт. Министра труда Шеффера сменил Фридрих Сируп, президент государственной страховой компании, выплачивающей пособия безработным. Он имел более широкие социальные и экономические взгляды, чем его предшественник. Гереке стал ответственным за правительственную программу общественных работ.

Да и на другом фронте тучи, казалось, начали рассеиваться. В рейхстаге Шлейхер мог рассчитывать на более весомую поддержку, чем Папен: умеренные партии, включая партию «Центра», желали с ним работать; Немецкая национальная партия, хотя и относилась к нему прохладнее, чем к Папену, тоже не высказывала возражений, и пока ничего не изменилось на левом фланге, внешне положение выглядело не безнадежным. Коммунисты конечно же немедленно объявили генералу войну, да и социалисты выступили против. Для них он был сообщником Папена в нанесении удара против Пруссии. Они еще более утвердились в этом убеждении, когда генерал сохранил в составе кабинета большинство коллег Папена. Поверив, что нацистская угроза остановлена, социалисты видели свою задачу в сохранении твердой идеологической позиции. Правда, какими бы ни были взгляды лидеров, идеология рядовых членов партии становилась все более гибкой.

Самый дружелюбный прием оказали Шлейхеру профсоюзы. Ни одна сторона не брала на себя никаких обязательств, но, как написала «<Дойче фольксвирт», благодаря некоторым незначительным факторам была создана совсем другая атмосфера, и это уже само по себе стало большим достижением в обстановке непрекращающегося напряжения. Газета предсказывала, что избирательная кампания при Шлейхере станет совсем не такой, как при Папене. Она наглядно докажет неправомерность любой непримиримой оппозиции и сделает шансы нацистов на победу весьма сомнительными.

В конце концов, будущее Шлейхера, конечно, было связано с поведением нацистов, и здесь перспективы казались особенно радужными. Через два дня после назначения Шлейхера нацисты потерпели серьезное поражение на общинных выборах в Тюрингии. Шлейхер отреагировал на это известие в характерной для себя манере. «Требование Гитлером поста канцлера, – сказал генерал одному из своих помощников, – оправданно согласно правилам парламентской игры. Но если президент не желает идти на это, это его конституционное право, которое я не вправе игнорировать». Он останется, пока «один из них не снизит цену». После поражения нацистов в Тюрингии генерал решил, что настал благоприятный момент для возобновления переговоров с Гитлером. А фюрер, чувствуя слабость нового канцлера, и не думал снижать свои требования. Какое – то время он даже подумывал их повысить. Но все же, учитывая тюрингский провал, Гитлер не мог допустить новых выборов и стремился удержать Шлейхера от роспуска рейхстага. В ответ на амнистию политических преступников и отмену самых обременительных декретов Папена он согласился поддержать предложение объявить перерыв в работе рейхстага.

Шлейхер опасался бросить открытый вызов Гитлеру. Его нежелание идти на конфликт укрепил тот факт, что Штрассер не мог повлиять на своего фюрера. Сразу же после формирования нового кабинета Шлейхер и Штрассер встретились дома у генерала. Геббельс в своем дневнике утверждает, что Шлейхер предложил Штрассеру посты вице – канцлера в его кабинете и рейхскомиссара Пруссии. А Штрассер, в свою очередь, дал обещание на следующих выборах в рейхстаг баллотироваться по отдельному списку. То, что Шлейхер предложил подобную сделку, вполне возможно, но только Штрассер, несомненно, не давал никаких обещаний, как это предполагает Геббельс. Штрассер не одобрял непреклонность Гитлера, но ему не хватало твердости и независимости, чтобы идти своим путем. Да и у Шлейхера в тот момент вроде бы не было намерения расколоть нацистскую партию. В те дни Штрассер, по договоренности со Шлейхером, был занят лишь одним делом: пытаться свести Гитлера и нового канцлера. Понимая, что моральный дух в рядах нацистов вовсе не так крепок, как хотелось бы, он считал сотрудничество этих двух лидеров непременным условием выживания движения. На встрече партийных лидеров 5 декабря он умолял Гитлера последовать его совету; его поддержал и Фрик, и еще несколько видных нацистских деятелей. Но Гитлер отказался слушать Штрассера. Дискуссия вышла ожесточенной. Штрассер предупреждал, что Шлейхер распустит рейхстаг, если нацисты его не поддержат, а Гитлер, подстрекаемый Герингом и Геббельсом, надеялся на временный перерыв в его работе. Через два дня – 7 декабря – Гитлер и Штрассер снова сцепились в словесной дуэли. Гитлер обвинил своего заместителя в нелояльности и попытке лишить его поста канцлера и партийного лидерства. Штрассер возразил, что всегда был предан фюреру и думал только об интересах партии. Вернувшись в гостиницу, он долго думал, переживая разочарование и оскорбление, после чего все же решился написать Гитлеру письмо, в котором заявил, что тактика фюрера самоубийственна. Пребывая в полном отчаянии, он, похоже, совершенно спонтанно отказался от всех своих постов (но не от членства в нацистской партии). Сделав это, он решил забыть о политических проблемах и уехал с семьей в солнечную Италию.

Если бы Штрассер был готов продолжать борьбу (но, увы, он никогда не был борцом), он мог бы при финансовой помощи Шлейхера нанести Гитлеру серьезный удар. Партийная казна была пуста, настроения в рядах коричневорубашечников царили бунтарские, а партийные функционеры мечтали о государственных постах. В этот момент Гитлер был очень уязвим. Когда же Штрассер отказался от борьбы и исчез, его потенциальные сторонники оказались беспомощными. Гитлер, когда миновал первый шок, понял, что Штрассеру не хватает энергии и амбиций, чтобы создать свою партию. Уверенность вернулась к фюреру. Действуя где кнутом, а где и пряником, он вернул своих ближайших сторонников, и партийная машина, капитально отремонтированная, обрела новую силу.

Не только сторонники Штрассера в партии почувствовали себя покинутыми. Когда Штрассер исчез, отказавшись от борьбы, рухнули и надежды Шлейхера. Вынашиваемые им планы оказались никому не нужными, и канцлеру оставалось только ждать. Но поскольку Гитлер, так же как и Шлейхер, не был заинтересован в открытом конфликте, канцлер мог допустить открытие сессии рейхстага, даже не появившись на ней.

Рейхстаг начал свою работу 6 декабря, когда кризисная ситуация с участием Штрассера приближалась к своей высшей точке. Председательствовал Карл Лицман – восьмидесятилетний депутат от партии нацистов, сражавшийся вместе с Гинденбургом в 1914 году. В своей речи по случаю открытия сессии рейхстага Лицман произнес пламенную речь, обрушив всю силу своего гнева на президента, не назначившего Гитлера канцлером. Он дал выход своему негодованию, выплеснув поток грязи на военные достижения маршала. Восемнадцать лет назад, громовым голосом вещал председатель, его дивизия спасла положение в битве при Лодзи, осуществив прорыв. «(Господин фон Гинденбург в результате этого стал фельдмаршалом и сам признавал, что обязан своим маршальским жезлом нам, 3–й гвардейской пехотной дивизии. Сегодня, – продолжал Лицман с горечью в голосе, – для него на карту поставлено больше чем маршальский жезл. Еще есть шанс, что история не вынесет ему обвинительный приговор за то, что он привел наш отчаявшийся народ прямо в руки большевиков, хотя спаситель был совсем рядом». В официальном протоколе отмечено, что далее следуют бурные аплодисменты нацистов и смех в рядах коммунистов. Никто не счел необходимым выступить в защиту маршала, а запоздалый и довольно вялый протест, выраженный депутатом от Немецкой национальной партии на следующий день, только лишний раз подчеркнул, как низко упал престиж президента[56].

Свидетельством неуважения президента стал и первый пункт повестки дня – подготовленный нацистами законопроект о назначении президента государственного суда заместителем президента рейха на случай недееспособности последнего и его временным преемником – на случай смерти. Еще год назад очень немногие депутаты осмелились бы обсуждать подобные вопросы так открыто и дерзко, как сейчас. Да и партии не проявили бы беспечности, а постарались бы максимально укрепить свои позиции на случай такого развития событий.

Нацисты не разъяснили свое предложение, и до сих пор покров тайны окутывает причины его появления. Идея могла изначально принадлежать не им. Существует предположение, что ее предложил нацистам Шлейхер. Как сказал граф Шверин фон Корсиг британскому послу, канцлер перепоручил инициативу нацистам в их же интересах. Шлейхер утверждал, что Гинденбург выступает категорически против назначения Гитлера канцлером, главным образом, из опасения, что, если с ним что – нибудь случится в период пребывания Гитлера канцлером, лидер нацистов, согласно существующему законодательству, возьмет на себя президентские функции и станет фактическим диктатором Германии до проведения новых выборов. Если президентское место в перспективе займет президент Верховного суда, а не канцлер, Гинденбург, возможно, согласится принять Гитлера в качестве канцлера. Такое объяснение вполне согласуется с усилиями Шлейхера найти общий язык с лидером нацистов; оно также было выдвинуто оратором от социалистов Брейтшейдом во время дебатов в рейхстаге.

Если такие рассуждения и имели некоторое касательство тактики нацистов, последних значительно больше тревожил вопрос, как удержать Шлейхера от принятия на себя президентских полномочий. Такое предположение выдвинул «Народный обозреватель», и в сложившейся тупиковой ситуации такая опасность казалась Гитлеру более реальной и неминуемой, чем шанс получить пост канцлера.

Законопроект приобрел силу закона. За него проголосовали все партии, кроме коммунистов и немецких националистов. Первые выдвинули возражения на том основании, что президент Верховного суда является первейшим представителем проникнутой классовым сознанием системы правосудия, совершенно несправедливой к рабочим, и при этом он так близок нацизму, что следующим президентом, несомненно, станет нацист. Коммунисты, объявил их оратор, не станут помогать нацистам прийти к власти, пусть даже окольным путем. В заключение последовал злобный выпад в адрес Гинденбурга, «представителя фашистской диктатуры, прямого представителя германского финансового капитала крупных землевладельцев… [Его имя] отождествляется с программой самой бесстыдной эксплуатации рабочего класса!». И снова официальный протокол не зафиксировал ни одного протеста в защиту президента.

Представители Немецкой национальной партии отвергли законопроект по совершенно другим причинам. Они не доверяли действующему президенту государственного суда, потому что тот председательствовал на процессе, который частично аннулировал действия Папена против Пруссии. Кроме того, они предпочли бы другой порядок перехода президентского поста от Гинденбурга к преемнику. Они считали, что президент должен иметь право сам назвать своего преемника на случай своей недееспособности и смерти. Они надеялись, что в таком случае Гинденбург назовет одного из членов императорской семьи, тем самым вымостив дорогу к реставрации монархии. Даже если бы, вопреки ожиданиям, их предложение было принято, Гинденбург вряд ли согласился бы с их пожеланиями, учитывая его неоднозначное отношение к монархизму.

Перейдя к повседневным проблемам, рейхстаг отменил те части декретов Папена, которые позволяли нанимателям снижать заработную плату, если они используют дополнительную рабочую силу. Эти пункты вызвали столько возмущения, что Папен уже и сам подумывал об их отмене. Шлейхер также принял закон об амнистии (который зашел намного дальше, чем ему хотелось бы), чтобы обеспечить поддержку нацистов и социал – демократов. И несмотря на сильные возражения со стороны деловых кругов и своего же министерства финансов, он продолжил работу над специальной программой чрезвычайной помощи «Зимняя помощь», на которой настаивал рейхстаг. В результате предложение о вотуме недоверия канцлеру и требование его личного присутствия благодаря помощи нацистов не прошли. Также было принято предложение о перерыве в работе на неопределенный срок после трехдневной сессии.

Но все это были тактические решения, предназначенные для помощи Гитлеру в преодолении его финансовых и организационных трудностей. Враждебность нацистов к Шлейхеру ничуть не ослабла. Это стало очевидно сразу после объявления о перерыве в работе рейхстага. Через день канцлер смог объявить нации, что Женевская конференция по разоружению согласилась с принципом полного равенства Германии в предстоящих переговорах. Нацистская пресса весьма язвительно высказалась по поводу того, что давно выдвинутое требование, наконец, выполнено, а Геббельс в «<Ангриф» заявил, что Шлейхер идет прямиком в ловушку союзников.

И все же Шлейхер, связывавший свое политическое будущее с сотрудничеством с нацистами, не отвернулся от них. Он не уставал повторять всем своим визитерам, начиная от социалиста Отто Брауна и кончая британским послом, что горит желанием сотрудничать с «ценными для нации» элементами в нацистской партии. Армейским командирам внушалось, что уничтожение нацистской партии не в интересах государства. Шлейхер обратился к Герингу, который не скрывал, что заинтересован в правительственной должности. Он «положил глаз» на пост прусского рейхскомиссара, а также не отказался бы от прусского министерства внутренних дел, контролирующего прусскую полицию. Переговоры были прерваны, когда Геринг посетил Гинденбурга и узнал, что президент не согласится ни на какие мероприятия, предполагающие возврат к былому дуализму рейха и Пруссии.

Гинденбург, как обычно, не предпринимал усилий, чтобы поддержать канцлера. Шлейхеру пришлось искать пути приобретения популярности самостоятельно. 15 декабря он обратился к нации по радио. При этому ему не мешали недоброжелатели и критики, и он получил возможность спокойно рассказать о своих планах на ближайшую перспективу. В его программе нашлось что – то привлекательное для каждого: заверение партиям, что он не будет изменять конституцию; обещание правым настоять на скорейшем претворении в жизнь военного равенства Германии; для промышленных рабочих разработка проектов общественных работ, направленных на создание занятости; сельским жителям была обещана земля на востоке; деловым кругам гарантировалось продолжение экономической политики, начатой кабинетом Папена, а сельскому хозяйству – защита от иностранной конкуренции. Правительственная помощь национальной экономике в отдельных районах увеличивалась, а в других, наоборот, сокращалась. Предприятиям, которые получали прямые государственные субсидии, предлагалось или подчиниться основным организационным принципам государства, особенно в вопросах зарплат, или вернуть полученную ими помощь. Шлейхер заявил, что является в достаточной степени еретиком, чтобы признать: он не поддерживает ни капитализм, ни социализм. «<Для меня такие концепции, как частная или плановая экономика, давно утратили свою привлекательность хотя бы потому, что они обе неприменимы при абсолютной чистоте нашей экономической жизни. По этой причине я считаю, что для экономики следует делать то, что на данном этапе представляется разумным и вероятнее всего даст наилучший результат для страны и людей. А разбивать друг другу голову во имя догм нет никакого смысла».

Обращаясь к национал – социалистам, Шлейхер попытался убедить их, что он делает то же, к чему стремятся и они, – создает истинное национальное общество, основанное на социальной справедливости и товариществе. Он заверил нацистов, что в первую очередь стремится к социальной справедливости, что он «<социальный генерал». Еще никогда не было ничего более социального, чем армия всеобщей обязательной военной службы, в которой богатый и бедный, офицер и солдат стоят рядом. В грандиозных сражениях мировой войны все они продемонстрировали чувство товарищества, чувство общности, равного которому не знала история. Именно такую общность он мечтает воссоздать и для достижения этой цели приглашает к сотрудничеству всех, кто может и хочет помочь. Отвергая всякие диктаторские амбиции, он делал вывод, что даже авторитарное правительство не может полностью обойти парламент. Одного только упорства и смелости недостаточно, нужны еще сочувствие и понимание нужд и чаяний народа.

Эта речь, не вполне ясная и в некоторых разделах непоследовательная, завоевала Шлейхеру очень мало новых друзей, но стоила ему поддержки старых, которую он вряд ли рассчитывал и не мог позволить себе потерять. Те предложения, которые должны были произвести впечатление на нацистов и социалистов, вызвали недовольство бизнесменов и аграриев. Бизнесменам не понравился его «поклон» рейхстагу и отмежевание от системы свободного предпринимательства, а аграриев возмутил возврат к планам переселения, вынашиваемым еще Брюнингом. Да и взаимоотношения с профсоюзами заставляли вышеуказанные группы относиться к Шлейхеру с подозрением – в итоге они отвернулись от нового канцлера.

На самом деле у них было даже больше оснований для волнений, чем причин, известных им, чтобы опасаться намерений Шлейхера. Среди альтернативных направлений его политики, которые он рассматривал на случай, если не сумеет договориться с нацистами, была попытка найти поддержку у социал – демократов. Опираясь на поддержку социал – демократов, профсоюзов и умеренной буржуазии, генерал обдумывал возможность распустить рейхстаг, отложить новые выборы, объявить вне закона нацистскую партию и ее военизированные формирования, объединить «Железный фронт» и «Стальной шлем» в единую организацию и слить все профессиональные союзы в один трудовой союз. За это два социалиста или профсоюзных деятеля должны были войти в кабинет.

План являлся типичным продуктом изменчивого ума генерала. Эта программа была совершенно безрассудна. Представлялось в высшей степени маловероятным, что Гинденбург согласится на такой резкий политический поворот. Но у Шлейхера был ответ и на это тоже. Он надеялся убедить маршала после того, как уберет Оскара фон Гинденбурга из его ближайшего окружения. Молодой Гинденбург, произведенный в генерал – майоры, должен был получить назначение в Восточную Пруссию. Хотя очень сомнительно, что президент, ставший очень зависимым от своего сына, согласился бы отказаться от его услуг. Но маршалу так никогда и не пришлось принимать подобное решение. Весь план рухнул, поскольку социал – демократы, испытывавшие глубочайшее недоверие к Шлейхеру, отказались следовать за ним.

Пассивность Гинденбурга побуждала Шлейхера строить самые немыслимые планы. Она же подтолкнула Папена сделать попытку собственными силами найти выход из политического тупика и наладить контакты с Гитлером. Возможность представилась на следующий день после выступления по радио Шлейхера, когда «Клуб господ», куда входила социальная элита страны, устраивал свой ежегодный банкет с Папеном в роли почетного гостя. После ужина бывший канцлер обратился к собравшимся с речью. Он отметил, что считал главной задачей своей администрации включить «великое национал – социалистическое освободительное движение» в «национальное единство» и уверен, что эта же цель должна стоять перед любым правительством. Он подчеркнул, что нацисты не должны рассматривать свое движение как самоцель и порочить политические принципы. Путь к могуществу, вещал Папен, – это путь веры и преданности незыблемым правилам христианского мира. «Никто, – уверял он, – не желал сильнее, чем я, единства всех национальных сил. Никто не трудился ради этой цели честнее и усерднее, чем это делал я. Насколько дальше вперед мы могли бы продвинуться, если бы в канун 13 августа могли сказать немецкому народу: мы идем вместе против любой оппозиции дома и за границей».

Говоря о Шлейхере, Папен ограничился несколькими ни к чему не обязывающими комплиментами, после чего уведомил собравшихся, что политика требует гибкости. Он призвал Шлейхера не упускать из виду такие позитивные цели, как включение национал – социалистов в правительство, поддержание авторитарного правительства соответствующими конституционными реформами и возрождение частного сектора экономики. «Я ожидаю, – добавил Папен, – что независимо от всех тактических маневров, которые сегодня могут быть нужны, правительство будет помнить об обозначенных мною целях». В заключение он выразил надежду, что «мы никогда не устанем бороться с помощью Всевышнего и Гинденбурга за новый рейх в новом веке».

Формально Папен выступил как частное лицо, но в глазах своих слушателей он вовсе не был таковым. Собравшиеся политики, высокопоставленные государственные деятели, лидеры деловых и общественных кругов были хорошо информированы обо всем, что происходит на Вильгельмштрассе, и знали, что Папен, хотя и не является канцлером, остался личным советником и доверенным лицом президента. Сам Папен и распространил слух о том, что пользуется особым доверием «старого джентльмена», который до сих пор называет его «мой канцлер». По этой причине все им сказанное воспринималось в известной мере как выражение взглядов президента.

Более всего слушателей Папена поразила весьма выразительная просьба, обращенная к нацистам, видеть в его лице друга и помощника, поскольку он стремится видеть их участвующими в правительстве. Хотя Папен утверждал, что ничего не желает больше, чем помочь Шлейхеру, и тон, и смысл его речей производили иное впечатление, да и аудитория воспринимала его высказывания именно так. Многих пугало открытое предложение Папеном помощи Гитлеру, притом в тот момент, когда Шлейхер явно стремится расколоть нацистское движение. Поэтому они рассматривали речь Папена как открытую атаку на канцлера. Один из присутствовавших на собрании даже выразил протест председателю, заявив, что это «<удар Шлейхеру в спину». «(Предложение нацистам войти в правительство придаст им новый импульс. Они же знают, что Папен – доверенное лицо Гинденбурга».

То, что такая реакция имела под собой объективную основу, показали дальнейшие события того же вечера. Среди тех, кто подходил к Папену после его речи, был барон фон Шредер – кельнский банкир, один из инициаторов петиции Гинденбургу о назначении Гитлера канцлером. Его «соавторы» этой идеи – Кепплер и Шлахт – заверили его, что Шлейхер больше не пользуется полным доверием президента и потому есть возможность уговорить его заменить Шлейхера Гитлером. Папен мог стать идеальным посредником в этом вопросе, поскольку пользовался абсолютным доверием «старого джентльмена». Оба, Шредер и Папен, были согласны с тем, что с нацистами следует найти общий язык. Но кто из них первым предложил прямой обмен мнениями между Папеном и Гитлером, в точности неизвестно. Хотя, скорее всего, это не играет роли, поскольку согласие было полным. Папен в своих мемуарах утверждает, что ничего, кроме этого, сказано не было. А Кепплер, которому Шредер пересказал суть беседы, докладывая Гитлеру о разговоре Шредера и Папена, поведал другую историю. Согласно его рассказу, Папен жаловался Шредеру на интриги Шлейхера, которые мешали переговорам Гитлера с Гинденбургом и привели к его отставке. Но теперь позиция Шлейхера очень слаба, потому что «старый джентльмен» недолюбливает генерала из – за применяемых им методов, а он, Папен, наоборот, пользуется полным доверием президента. В заключение Кепплер сказал Гитлеру: «Папен хочет переговорить с вами конфиденциально. Он расскажет о предыдущих событиях и обсудит с вами возможные действия в будущем». Это, конечно, повествование из вторых рук, но Шредер подтвердил все сказанное на Нюрнбергском процессе.

Пока противники строили планы, как убрать Шлейхера, сам канцлер был занят укреплением своей позиции. Его первым действием было установление контакта со Штрассером, которого генерал, наконец, обнаружил в Риме. Богатый на выдумки ум Шлейхера уже вынашивал новый план нейтрализации Гитлера. Генерал собирался создать новую социал – национальную партию во главе со Штрассером, которая привлечет многих сторонников фюрера. Хорошо финансируемая из тайных фондов рейхсвера, она должна была стать особенно привлекательной для нацистских функционеров, чей жизненный уровень находился в прямой зависимости от финансового состояния Гитлера, которое в тот момент было незавидным. Однако, к величайшему разочарованию генерала, Штрассер не поспешил на его зов в Берлин. Очевидно, он обдумал возможные последствия своего разрыва с Гитлером и теперь зондировал почву для примирения с ним.

Если Шлейхер и оказался неудачливым в закулисных интригах, внешне казалось, что он полностью контролирует ситуацию. Некоторые ограничения, наложенные Папеном на политическую деятельность, были сняты на основании того, что условия достаточно стабилизировались, чтобы позволить партиям свободу действий. Была принята специальная программа помощи, которую требовал рейхстаг, и уголь, так же как и продовольствие, предлагался нуждающимся по сниженным ценам. С помощью нацистов Шлейхер справился и с попыткой социалистов и коммунистов снова собрать парламент перед Рождеством. При встрече с британским послом, прошедшей в те дни, генерал выразил уверенность, что пик политического кризиса уже пройден. Он заверил посла, что даже нацисты ведут себя намного спокойнее. По его словам, в этой партии сформировалась внушительная группа, готовая поддержать его, Шлейхера, и только отношение Гитлера остается, как всегда, непредсказуемым. При условии поддержки нацистов правительство могло бы опереться на широкую социальную базу. «<Он отказался от любых проявлений враждебности к нацистам, – сообщал Румбольд, – и сказал, что будет сожалеть о крахе гитлеровского движения. Такой коллапс был бы опасен. А цель Шлейхера – поставить движение на службу государству». Что касается социал – демократов, генерал все еще думал, что сможет достичь с ними взаимопонимания. Если нет, их оппозиция тоже может оказаться полезной.

Такая уверенность не была вовсе уж несостоятельной. Хотя Гитлеру удалось справиться с вызванным Штрассером кризисом, его преследовали нескончаемые трудности. «<В партии много бед и неприятностей, – признался Геббельс в своем дневнике 21 декабря, – это результат внутреннего кризиса. <..> Обстановка с денежными средствами сложная». На следующий день он добавил: «Нам придется снизить выплаты в регионах, иначе финансовый кризис преодолеть не удастся». Но дело было не только в финансовых проблемах. Несмотря на все усилия Гитлера, направленные на укрепление партийной дисциплины, во многих частях страны она заметно ослабевала. Штурмовики бунтовали против своих лидеров. Во Франконии основная часть СА ушла из Мюнхена и образовала отдельный «свободный корпус». В некоторых городах казармы штурмовиков превратились в пристанища организованных банд воров и грабителей; среди предводителей бандитов был даже один из баварских гаулейтеров. Даже личная охрана Гитлера была деморализована. Об этом Шлейхер узнал от своих шпионов в партии.

Видимость некоторого ослабления напряженности в обществе передалась и президенту. Он жил в полном уединении, и информация о событиях во внешнем мире доходила до него дозированной и тщательно обработанной. Гинденбург ничего не знал об интригах, которые не плел только ленивый, как и о том, в какой лагерь его на данном отрезке времени пытаются втянуть. Удивительным стало для него известие о политическом перемирии, заключенном всеми партиями на Рождество. «Рождество еще никогда не было таким мирным, – сказал маршал канцлеру с необычной теплотой в голосе. – Я должен поблагодарить вас за это, мой дорогой друг». «Франкфуртер цайтунг» в те дни писала: «Сегодня мы знаем, что телега еще не безнадежно увязла в грязи. <…> Мы видим [в лице канцлера] государственного деятеля, который держит руку на пульсе нации и выступает против любых авантюр. Этот человек стремится, насколько это от него зависит, оживить демократический организм Веймарского государства». Лидер социалистических профсоюзов Лейпарт также воздал канцлеру должное, как человеку, старающемуся помочь рабочему классу, давая ему работу.

Обрадованный таким развитием событий, Шлейхер даже решился на открытую схватку с рейхстагом. Он чувствовал, что нацистская партия так быстро теряет почву под ногами, что не допустит роспуска рейхстага, а значит, будет вынуждена поддержать канцлера. Уверившись в успехе, Шлейхер 4 января поручил Планку объявить совету старейшин рейхстага, что готов в любой момент предстать перед парламентом, но будет настаивать на голосовании по ожидающимся предложениям о недоверии. Совет назначил следующее заседание на 24 января, при этом нацисты от голосования воздержались.

Как и многие другие планы генерала, хотя всегда тщательно продуманные, этот последний план не учел весьма существенного фактора. Шлейхер не предвидел, что влиятельные силы могут настолько яростно противиться возрождению демократии, что удвоят свои усилия по достижению взаимопонимания с Гитлером. А ведь именно так и получилось. За обменом мнениями между Папеном и Шредером в середине декабря последовали переговоры, готовящие встречу Папена и Гитлера. 29 декабря, когда левые бурно радовались упадку нацистов, Геббельс с удовлетворением записал в своем дневнике: «Возможно, через несколько дней состоится беседа фюрера и Папена. Нам представляется новый шанс».

За день до того, как Геббельс сделал эту запись, подготовка к встрече была действительно завершена. Папен должен был увидеться с Гитлером 4 января в доме Шредера в Кельне. Подготовка велась втайне, и Гитлер прибыл на встречу в нанятой машине и кружным путем – в лучших традициях рыцарей плаща и кинжала. Но все предосторожности оказались излишними. Один из телохранителей Гитлера был подкуплен Гансом Церером – редактором «Тат» и берлинской ежедневной газеты «Тэглихе рундшау» – и информировал их обо всех перемещениях Гитлера. От него Церер, а затем и Шлейхер узнали о встрече.

Существует несколько версий случившегося далее, из них две – Папена и Шредера – единодушны в одном. Гитлер начал беседу, обругав Папена за то, что тот поддержал обвинение убийц в деревне Потемпа. Папен в своих мемуарах пишет, что он отверг обвинения Гитлера, как не имеющие отношения к делу, а Шредер вспоминает, что бывший канцлер не признал за собой ответственности за то, что обвиняемые не были оправданы. Что бы ни сказал бывший канцлер, вполне очевидно, что он снова предпочел проигнорировать презрение Гитлера к правам человека и к закону. Он не отвернулся с негодованием от человека, не признающего никаких моральных и законных обязательств, а упорствовал в своем желании договориться с ним. Папен даже бесстрашно предложил Гитлеру создать дуумвират, состоящий из Шлейхера и Гитлера (как он утверждает) или из себя и Гитлера (как утверждает Шредер). Последнее представляется более правдоподобным. Этот дуумвират возглавит новый кабинет, в который войдут нацисты, немецкие националисты и непартийные консерваторы.

Гитлер, как всегда, был несгибаем и не желал идти на компромиссы. Если Папен ожидал, что фюрер проявит большую готовность играть подчиненную или координирующую роль в новом коалиционном кабинете, ему пришлось пережить разочарование. Гитлер продолжал настаивать, что должен стать единственным главой любого правительства, в которое он войдет. Он сможет взять кое – кого из сторонников Папена в такое правительство, если они разорвут все свои партийные связи и выразят свое согласие с ним по основным направлениям политики. Отдельно Гитлер упомянул о необходимости исключения из общественной жизни социал – демократов, коммунистов и евреев.

Имеющиеся свидетельства не позволяют понять, до чего конкретно договорились лидер нацистов с бывшим канцлером. Но оба завершили встречу в уверенности, что чего – то достигли. Гитлер позже вспоминал, что рассматривал предложения Папена как попытки Гинденбурга прозондировать его позицию. А предложение о дуумвирате оставило впечатление, что неприязнь к нему президента постепенно ослабевает, и, вполне вероятно, он вскоре назначит его главой президентского кабинета. Его уверенность еще более окрепла, когда Папен сообщил, что у Шлейхера пока нет декрета о роспуске рейхстага. Возможно, Папен добавил, что, учитывая недоверие Гинденбурга к канцлеру, тот его вообще никогда не получит. И новые выборы стали казаться не такими уж угрожающими. «Если все получится, – записал Геббельс в своем дневнике, – мы недалеки от захвата власти». Его надежды окрепли, когда финансовое положение партии через несколько дней после встречи стало улучшаться. На помощь партии пришли промышленники, не желавшие допустить ее распад.

Папена тоже вроде бы удовлетворили результаты встречи. Правда, ее немедленные последствия стали для бывшего канцлера источником немалого беспокойства. Зная, что встреча не была тайной, он попытался опередить возможные неприятности со Шлейхером, направив тому свой отчет. Но Шлейхер, заподозривший самое худшее, мобилизовал берлинскую прессу, и 5 января все газеты вышли со статьями, в которых пресловутая встреча описывалась как заговор против правительства.

Шлейхер также поспешил к Гинденбургу, чтобы пожаловаться на поведение Папена. Пребывая в ярости из – за вмешательства бывшего канцлера, он потребовал, чтобы президент больше не принимал этого интригана. Негодование Шлейхера было слегка наигранным, поскольку сам он нередко занимался тем же. Маршал не был в курсе инициатив Папена, и он либо не смог оценить важность союза Папена с Гитлером, либо так привык ко всякого рода закулисным интригам (спасибо тому же Шлейхеру), что не счел нужным давать какие – либо обещания. Когда Папен по возвращении в Берлин попросил президента о встрече, тот его тотчас принял и спокойно выслушал его объяснения.

Если не считать начальной стычки, Папен считал, что встреча оказалась весьма плодотворной. Он даже убедил себя, что лидер нацистов стал более сговорчивым, хотя нисколько не уменьшил своих притязаний. Он по – прежнему требовал назначения канцлером и права единолично определять политику правительства. Тем не менее воодушевленный Папен встретился с представителем Немецкой национальной партии в Дюссельдорфе и обсудил с ним формирование нового «фронта национального единства». Затем бывший канцлер отправился в Дортмунд и провел переговоры с ведущими немецкими промышленниками. Некоторые из них поддерживали требование Гитлера назначить его канцлером еще в ноябре, были обеспокоены планами Шлейхера и приветствовали перспективу сближения с лидером нацистов.

9 января бывший канцлер вернулся в Берлин. Первым делом он посетил Шлейхера, с которым, как он утверждает в своих мемуарах, разрешил все недоразумения. Затем Папен навестил президента и убедился, что его старый защитник готов принять его объяснения. Папен не пишет в мемуарах, что именно он сказал Гинденбургу. Позже Мейснер услышал от Гинденбурга, что Папен нашел Гитлера куда менее требовательным, чем раньше. Тот якобы не настаивал на получении всей полноты власти и выразил готовность участвовать в коалиционном правительстве с правыми. Папен также верил, что партия «Центра» пожелает оказать поддержку такому правительству и оно сможет рассчитывать на парламентское большинство. Об условиях Гитлера, похоже, не говорилось вообще. Гинденбург, очевидно решив, что фюрер готов принять Папена в роли канцлера, уполномочил того поддерживать связь с лидером нацистов. Эти контакты, неформальные и пробные, должны были поддерживаться втайне, и президент попросил Мейснера ничего не говорить канцлеру.

Санкционировав продолжение контактов с Гитлером, Гинденбург ставил под удар возобновившиеся попытки Шлейхера расколоть партию нацистов, которые как раз находились в критической стадии. Гитлер решительно отверг попытки Штрассера к примирению, Шлейхер снова предложил последнему пост вице – канцлера. Штрассер, к большой тревоге своей партии, выказал готовность принять предложение. 4 января, в день, когда Штрассер и Гитлер встретились в Кельне, Штрассер прибыл к президенту. Встреча была успешной. Гинденбургу понравилось спокойствие и дисциплинированность Штрассера, так не похожие на напряженное поведение Гитлера. «Этот парень выглядит намного лучше, чем Гитлер, – впоследствии сказал он Шлейхеру. – Это совсем другое дело. Штрассер мне понравился».

Шлейхер почувствовал, что близок к победе. Похоже, президент снова на его стороне. Он даже потребовал, чтобы Шлейхер, как тот писал позже, не терял времени на переговоры и немедленно распустил рейхстаг. Но канцлер предпочел подождать, более чем когда – либо надеясь обеспечить большинство и получить, таким образом, передышку хотя бы на несколько месяцев.

Понимал ли Гинденбург, что повинен в вероломстве, когда спустя несколько дней разрешил Папену за спиной Шлейхера продолжать переговоры с Гитлером? Убедил ли его Папен, что Шлейхер не может рассчитывать на успех и что необходимо искать другое решение? Или он просто готовил две альтернативные стратегии, как это было принято в Генеральном штабе, в надежде, что хотя бы одна из них окажется успешной? Не было принято окончательного решения по плану Шлейхера, да и Папен не получил ничего, кроме неофициального мандата. Гинденбург мог снова занять выжидательную позицию, чтобы все разрешилось само собой. Все это лишь предположения, ничего более. Сомнений нет лишь в одном: президент полностью понимал, что делает. Он, конечно, уже не мог концентрировать свое внимание в течение длительного времени и частенько засыпал на затянувшихся совещаниях, но сжатые, короткие доклады он вполне был способен воспринимать, о чем единодушно свидетельствуют все его приближенные. И если он не понял всех нюансов, касавшихся инициатив Папена, то уловил все же достаточно много, если дал Мейснеру инструкции не раскрывать планов Папена канцлеру. Поэтому он сам, по крайней мере частично, виноват в том, что совершенно запутался в сети плетущихся вокруг него интриг.

Гинденбургу не пришлось оставаться пассивным долго. 11 января последовал звонок из Земельного союза с требованием немедленной аудиенции у президента. Собравшийся совет директоров оказался встревоженным настолько, что считал совещание с президентом «абсолютно необходимым, чтобы развеять опасения Земельного союза и представляемого им сельскохозяйственного населения страны». Всегда благоволивший к аграриям Гинденбург не обратил внимания на их безапелляционный тон и принял делегацию уже через полчаса. Визитеры нарисовали мрачную картину отчаянного положения сельского хозяйства: фермеры не могут справиться с разрухой, они возмущены и близки к бунту, ситуация подталкивает их к коммунистам. Гинденбург отреагировал очень быстро и сразу вызвал на совещание с аграриями Шлейхера и соответствующих министров. Он придал поставленным вопросам настолько большое значение, что сам занял кресло председателя, что делал нечасто. «Господа, – сказал он, открывая совещание, – должен вас предупредить, что мы не уйдем отсюда, пока не выработаем приемлемое решение. Пусть даже нам придется сидеть всю ночь».

Представители Земельного союза повторили свои жалобы. Правительство остается совершенно пассивным, канцлер пообещал многое, но не сделал ничего. Положение фермеров во всех частях страны катастрофическое. Один из ораторов, памятуя о внимании президента к проблемам сельского хозяйства, намекнул, что желания последнего игнорируются. Снова прозвучали тревожные сообщения о том, что фермеры все чаще обращаются к коммунистам, основа нации распадается. Яростной атаке подверглись планы переселения Шлейхера. Если юнкера, так же как и фермеры, не получат помощи, страна окажется перед лицом катастрофы. Чтобы спасти их, Земельный союз требовал трех – шестимесячной отсрочки до лишения должников права выкупа заложенного имущества.

Шлейхер в ответ перечислил все, что было сделано за пять недель его канцлерства, и то, что планируется сделать в ближайшее время. Но фермеры, предостерег он, существуют не в вакууме, и у других секторов экономики также имеются права, которые он не может игнорировать. Отсрочка, о которой просит Земельный союз, отразится на торговцах и других слоях общества, и потому не может быть дана. Шлейхера поддержал барон фон Браун, ставший министром сельского хозяйства по выбору самого же Земельного союза, и министр экономики Вармбольд. Но представители Земельного союза и не думали сдаваться. Гинденбург, как всегда бывший на их стороне, потерял терпение. Один из участников совещания рассказывал, что маршал стукнул кулаком по столу и, вспомнив о прежних привычках, заявил: «Я прошу, канцлер фон Шлейхер, и, как старый солдат, вы, разумеется, знаете, что просьба – это всего лишь вежливая форма приказа, чтобы на заседании кабинета сегодня же вечером были выработаны необходимые законы и завтра утром представлены мне на подпись». Раздражение президента нашло отражение и в официальном протоколе, где отмечено, что Гинденбург «попросил» Шлейхера на следующий день доложить ему результаты обсуждения. Но маршал не был бы собой, если бы позволил совещанию закончиться на такой недружественной ноте. После вспышки гнева Гинденбург завершил совещание весьма характерной для себя ремаркой: «А теперь, господа, давайте пожмем друг другу руки».

С точки зрения представителей Земельного союза, совещание оказалось весьма полезным. После него не только можно было ожидать скорой помощи фермерам – через несколько дней правительство пересмотрело закон о лишении права выкупа заложенного имущества, – но и, к их удовлетворению, отношения между президентом и канцлером, и без того напряженные, еще более обострились.

Этот результат не смог испортить даже неприятный эпилог. Когда совещание завершилось, в зал принесли вечерние газеты. На первых полосах все они опубликовали официальное заявление Земельного союза, которое было передано представителям прессы до начала совещаний с президентом и канцлером. В заявлении говорилось, что упадок немецкого сельского хозяйства при нынешнем правительстве достиг таких размеров, которые представлялись бы немыслимыми даже при чисто марксистском правительстве. Далее повторялись привычные жалобы, а в заключительной части содержался призыв к каждому фермеру приготовиться к «решительному усилию в навязанной ему борьбе за свое существование». Во время совещания Гинденбург отверг обвинения Земельного союза в том, что администрация Шлейхера ничего не сделала для помощи сельскому хозяйству. Взбешенный очередным проявлением демагогии, маршал уведомил, что ни за что не принял бы представителей Земельного союза, если бы знал, к какой вероломной тактике они могут прибегнуть. Шлейхер, со своей стороны, прервал все официальные отношения с Земельным союзом и отказался вступать с ним в какие – либо переговоры в дальнейшем.

Если инцидент не вернул Шлейхеру благосклонность маршала, тому имелась лишь одна причина: аграрии имели доступ к президенту не только через Земельный союз. Восточнопрусские соседи Гинденбурга всегда могли служить линиями связи, по которым в президентский дворец лился непрекращающийся поток жалоб на планы переселения и ценовую политику правительства. Самым откровенным из критиков был неукротимый Ольденбург – Янушау.

К тревогам аграриев по поводу программы Шлейхера в те дни добавились и другие. Бюджетный комитет рейхстага предпринял тщательное рассмотрение выполнения программы помощи восточным провинциям. Газеты сообщили, что расследование выявило большие растраты фондов. Бенефициарии, было сказано в газетах, использовали субсидии для уплаты карточных долгов, приобретения скаковых лошадей, отдыха на Ривьере и содержания любовниц. В дело оказались замешанными отпрыски старинных прусских аристократических семейств, и даже существовали предположения, что родственники президента получили немалую выгоду от этих неправомерных действий. В некоторых случаях якобы имелась санкция Гинденбурга.

Расследование было начато по инициативе нацистов. Предположительно, они хотели привести Гинденбурга в замешательство, сделав его более сговорчивым. Кампанию в прессе возглавляла «Тэглихе рундшау» Ганса Церера, якобы являвшаяся рупором Шлейхера. Сотрудничество Шлейхера и Церера было куда менее закрытым, чем считалось, да и Шлейхер незадолго до этого урезал все субсидии газете. Каковы бы ни были факты, враги канцлера поспешили доложить президенту, что Шлейхер мастерски раздувает «скандал с восточной помощью», или, по крайней мере, не делает ничего, чтобы его загасить.

Словно чтобы еще больше усложнить жизнь Шлейхеру, Штрассер снова передумал. Он не примет ни пост вице – канцлера, ни пост министра труда, предложенный ему Шлейхером в надежде обеспечить поддержку консервативных профсоюзов. Теперь Штрассер откровенно боялся взять на себя любую активную роль против Гитлера. В порыве откровения он признался Мейснеру, что после полученных им угроз ни за что не осмелится мешать фюреру. Видимо, он все еще не терял надежду, что Гитлер возьмет его обратно, для чего в середине января дважды являлся к нему. Но Гитлер не пожелал простить бывшего соратника, и, когда Штрассер спустя несколько дней нанес еще один визит, его попросту не приняли. К этому времени прошли парламентские выборы в маленьком государстве Липпе, где нацисты сумели возместить свои потери. Обрадованный успехом, Гитлер публично заявил, что разрывает отношения со Штрассером, и пригрозил «сломать шеи всем партийным пораженцам».

В сложных маневрах, последовавших за новыми бедами Шлейхера, на передний план выдвинулся почти позабытый Гугенберг. Он понимал, что время работает против него. Грядущий экономический рост мог вернуть страну на путь демократического парламентаризма. «Учитывая возросшую деловую активность во всем мире, – объявил он, – для Германии все сложится хорошо, если власть предержащие будут проводить ясный авторитарный курс, относиться к Гитлеру с ледяным равнодушием и осуществлять те экономические меры, которые мы предлагаем им каждый день». Чтобы перестроить экономику страны согласно его идеям, нельзя терять ни минуты, и ради этой благой цели он даже готов работать со Шлейхером. Воспользовавшись стычкой канцлера с Земельным союзом, он предложил успокоить аграриев, если, конечно, канцлер даст ему портфели министров экономики и сельского хозяйства. К его величайшему разочарованию, Шлейхер отверг предложение. Канцлер все еще надеялся сформировать коалицию вокруг «Центра» и профсоюзов и не желал рисковать этими переговорами вступлением в союз с протагонистом реакции.

Тогда Гугенберг обратился к президенту. Он настаивал, что неумелые действия Шлейхера сделали сотрудничество нацистов и немецких националистов вопросом первостепенной важности, иначе страну не удастся спасти от катастрофы. Как и Папен, Гугенберг вынашивал планы коалиции с Гитлером при поддержке большинства рейхстага. Но Гинденбург, если верить путаному рассказу, основанному на воспоминаниях Мейснера, не хотел давать Гитлеру пост канцлера на этих условиях, хотя в ноябре уже был готов на это пойти. «<Вы можете быть уверены, мой молодой друг, – говорил президент шестидесятисемилетнему Гугенбергу (по словам Мейснера), – что от меня Гитлер власть не получит».

16 января Гугенберг встретился с Гитлером, чтобы прозондировать почву относительно будущего сотрудничества, если Шлейхер будет вынужден уйти в отставку. Гитлер занимал такую же несгибаемую позицию, как всегда. Воодушевленный результатами выборов в Липпе, Гитлер теперь желал получить и прусское министерство внутренних дел. Гугенберг был готов принять Гитлера в роли канцлера, но не мог согласиться на контроль нацистами прусской полиции. В процессе обсуждения страсти накалились, и собеседники расстались крайне недовольные друг другом.

Поскольку Гугенберг не вернулся к Шлейхеру, канцлер ничего не выгадал. Его переговоры с левыми тоже забуксовали. Отто Браун предложил свою помощь при условии своего повторного назначения на пост прусского рейхскомиссара, облеченного всей полнотой власти. Но Шлейхер счел предложение невыполнимым. Канцлер понимал, что Гинденбург ни за что не согласится на восстановление отдельного прусского правительства, так же как и на предложенное Брауном приостановление работы рейхстага. Другие подходы к социал – демократам оказались столь же безуспешными. К этому времени издерганный и больной канцлер уже был готов кидаться в любых направлениях. Он сказал Брауну, и был при этом прав, что президент вряд ли согласится распустить рейхстаг, и тут же попытался убедить социалистических лидеров терпимо отнестись к приостановлению его работы. В итоге все его «пробные шары» были отбиты, и даже более того: под давлением социалистов к ним присоединились лидеры профсоюзов и отозвали свое предложение о сотрудничестве.

На собрании кабинета 16 января канцлер не сказал ничего о своих тревогах. Вопрос заключается в том, доложил он, представится ли возможность привлечь нацистов к работе в правительстве – или прямо, путем активного сотрудничества, или косвенно, путем терпимости и невмешательства, – либо они предпочтут борьбу. Сам Шлейхер надеялся, что карты будут раскрыты как можно раньше. Если рейхстаг вскоре соберется и внесет в повестку дня вопрос о недоверии, он вручит декрет о роспуске. Новую избирательную кампанию придется вести на более широкой основе, чем предыдущую. С другой стороны, деловые круги и часть профессиональных союзов возражают против скорого проведения выборов, и сам канцлер тоже стал задумываться, не лучше ли будет отложить выборы до осени.

Далее он сообщил о возможном назначении Штрассера на пост вице – канцлера, выразив уверенность, что с Гугенбергом можно договориться о поддержке и что в парламенте может быть создана основа, включающая партии от Штрассера до «Центра», на которую будет опираться правительство.

Все будет, конечно, зависеть от последующих действий Гитлера. Шлейхер не считал, что Гитлер всерьез рассчитывает занять пост канцлера. Говорили, что он требовал должность министра рейхсвера, хотя должен был понимать, что Гинденбург никогда не доверит ему армию. Если коллеги Шлейхера по кабинету и не разделяли оптимизма канцлера, они не заявили об этом открыто. Одни выразили сомнение, продвинется ли процесс экономического роста до осени достаточно далеко, чтобы проводить такое рискованное во всех отношениях мероприятие, как новые выборы. Другие беспокоились, стоит ли немедленно объявлять точную дату осенних выборов. Но никто не подверг сомнению правильность анализа ситуации, изложенного Шлейхером. В общем, это заседание кабинета характеризовала полная оторванность от жизни.

Об одном из недавних событий вообще не было упомянуто – о парламентских выборах в Липпе. На протяжении двух предыдущих недель крошечное государство Липпе, один из последних остатков политической раздробленности, уместившееся между подножиями Тевтобургского леса[57] и долиной Везер и имеющее электорат, не превышающий 100 000, стало центром активной политической деятельности. Не приходилось сомневаться, что позиция Гитлера в «торге» за место канцлера заметно упрочится, если он сможет сказать, что все неудачи остались в прошлом и он имеет все основания проявлять прежнюю несговорчивость. За первые две недели января нацистская партия буквально накрыла это миниатюрное государство одеялом из предвыборных встреч и митингов. За двенадцать дней между 3 и 14 января Гитлер выступил на 18 митингах. Геббельс, Геринг и другие партийные лидеры выступали по 2–3 раза в день, часто в самых отдаленных деревнях. Их усилия оказались не напрасными. На выборах нацисты получили 38 800 голосов против 33 000, полученных 6 ноября, и их пресса с восторгом объявила, что сказка об упадке партии опровергнута результатами этих выборов.

На деле вполне могли возникнуть сомнения, обоснован ли такой оптимизм. Хотя нацисты добились существенных успехов по сравнению с результатами последних выборов в рейхстаг, все же они были еще далеки от результатов июльских выборов, когда за партию было подано 42 300 голосов. Также существовал вопрос, насколько показателен этот успех. Совершенно очевидно, что нацисты не смогли бы повторить в национальном масштабе то, что предприняли в крошечном государстве. Расположенное в сельском протестантском регионе, это государство оказалось особенно восприимчиво к обращениям нацистов. Геббельс воспользовался результатами выборов в Липпе, как всегда, умело и преподнес нации эту победу как преддверие неминуемого захвата власти Гитлером.

Если согласиться с утверждением, что результат выборов в Липпе стал показателем подъема нацизма в национальном масштабе, то социал – демократы получили значительно больше оснований говорить о своем возрождении. В этом непромышленном районе они добились почти таких же результатов, как нацисты. В пересчете на национальный масштаб их успех означал даже более существенное продвижение вперед. Они привлекли в свой лагерь некоторых бывших сторонников коммунистов, говоря, что являются более эффективными защитниками от большевизма. Помимо этого, Папен и Гугенберг должны были обратить внимание на еще один важнейший факт: нацисты добились преимуществ за счет Немецкой национальной партии, которая лишилась около 40 % голосов по сравнению с ноябрьскими выборами. Более того, государство Липпе было родиной Гугенберга. Если его соотечественники оказались столь непостоянными, был ли хоть один шанс «обуздать» Гитлера в коалиции?

Все эти факторы прошли мимо Шлейхера, который мог использовать их себе во благо. Зато Папен отнесся к результатам выборов серьезнее, правда, только потому, что принял их оценку нацистами. Судя по всему, 10 января он снова встречался с Гитлером. Встреча была организована поздней ночью в загородном доме Иоахима фон Риббентропа, тогда процветающего владельца экспортного и импортного бизнеса, позже ставшего известным в качестве гитлеровского министра иностранных дел[58]. Обладающий изрядными политическими амбициями Риббентроп недавно вступил в партию нацистов и уже неоднократно выполнял функции связующего звена между Папеном и Гитлером. К своему смятению, бывший канцлер обнаружил, что Гитлер продолжает требовать назначения его главой любого правительства. После напоминания Папена о том, что Гинденбург на это не пойдет, Гитлер отказался встречаться с ним и обсуждать что бы то ни было до завершения выборов в Липпе, после которых он надеялся предстать перед Папеном (и Гинденбургом) с более весомыми картами на руках. Понимавший это Папен предвидел, в случае успеха нацистов, новые трудности. Его тревога отчетливо отразилась в записях, которые он внес в свой дневник после выборов: «Результат – удивительно большой успех нацистов и столь же удивительная неудача правых, которые потеряли треть голосов. <… > Так же как дополнительные выборы в Англии и выборы конгресса в США в годы, когда не проводятся президентские выборы, отражают мышление современного электората, так и у нас. Результатом стал рост напряжения по всей стране».

Эти сравнения зарубежного опыта с совершенно непоказательными выборами в Липпе были некорректными и могли только сбить с толку. Они существенно ослабили позицию Папена в переговорах с Гитлером. Когда через три дня после выборов бывший канцлер снова встретился с Гитлером, он понял, что подтвердились его самые худшие опасения. Воодушевленный достигнутым успехом Гитлер не желал идти на компромисс в вопросе канцлерства. Папен возразил, что Гинденбург не примет кандидатуры Гитлера и его, Папена, влияние недостаточно велико, чтобы переубедить президента. В итоге переговоры опять окончились ничем.

Ни одна из сторон не была заинтересована в придании этого факта огласке, и пропагандистская машина Геббельса распространила информацию о том, что стороны пришли к долгосрочному соглашению относительно будущего правительства нацистов и консерваторов. Распространился слух, что речь идет о замене кабинета Шлейхера правительством, сформированным из харцбургских групп под руководством национал – социалистов. Папен станет министром иностранных дел. Ведя такую войну на истощение, Геббельс надеялся измотать ненавистного ему Папена.

Прежде чем Папен и Гитлер расстались, хозяин дома Иоахим фон Риббентроп высказал предположение, что может оказаться полезной встреча Гитлера с Оскаром фон Гинденбургом. Было известно, что из всех отцовских советников Оскар был самым ярым противником назначения Гитлера. Если удастся преодолеть его сопротивление, «старый джентльмен» тоже вполне может передумать.

Следующие несколько дней – с 19 по 21 января – были заполнены переговорами и дискуссиями. Риббентроп связался с Папеном, чтобы организовать воплощение в жизнь своего предложения о встрече Гитлера с Оскаром фон Гинденбургом. Папен обещал переговорить с полковником. Риббентроп выдвинул и ряд новых предложений: столкнувшись с твердостью Гинденбурга, Гитлер готов пойти на некоторые уступки. Он будет настаивать на канцлерстве, но готов согласиться с тем, что большинство должностей в кабинете займут не нацисты. Только двое из его соратников по партии войдут в правительство. Один станет министром внутренних дел, а другой специальным представителем вновь созданного департамента авиации. Для себя Гитлер также потребовал пост имперского комиссара Пруссии.

Эти уступки были значительно менее щедрыми, чем могло показаться на первый взгляд. В качестве имперского комиссара Пруссии Гитлер получал контроль над прусской полицией, а специальный представитель департамента авиации мог бы начать создание мощных военно – воздушных сил, потенциальные возможности которых были бы довольно велики. Геринг, первый кандидат на этот пост, открыто хвастался, что с их помощью «<внесет беспорядок» в рейхсвер. Министр внутренних дел имел ограниченные возможности, но Гитлер планировал расширить их новыми декретами, как только станет канцлером. Некоторые ловушки, скрытые в этих предложениях, было сложно распознать, но многие из них Папен был просто обязан увидеть. Но, одержимый желанием образовать альянс с Гитлером, он принял предложения нацистов как основу дальнейших переговоров. И поскольку их лидер не соглашался ни на что меньшее, чем пост канцлера, Папен решил, что на это придется пойти. Если он и советовался с кем – то из друзей или соратников, в его мемуарах об этом ничего не сказано. Очевидно, он считал себя способным провести переговоры от начала до конца собственными силами.

Судя по всему, Папен относился к коалиции с Гитлером как к некоему личному вызову. Он руководствовался не мстительностью, не страхом перед коммунизмом или неприятием парламентаризма. Папен желал достичь успеха и тем самым доказать, что он является истинным государственным деятелем. Там, где все остальные потерпели неудачу, он обязательно достигнет цели. Он вовлечет Гитлера в правительство и направит усилия и энергию его движения в русло дисциплинированного и конструктивного сотрудничества. Он, Папен, и министры – консерваторы конечно же станут ведущими фигурами в новом кабинете благодаря их богатейшему опыту, чувству ответственности и численному перевесу. Последнее даст им возможность блокировать все безрассудные проекты. Было нечто от дерзкого бесстрашия всадника в том, как Папен преодолевал препятствия, встававшие на его пути. Какие бы сомнения ни владели им относительно пригодности Гитлера на роль канцлера, он их отбросил. Приняв решение, он устремился к цели и уже не мог свернуть с избранного пути.

Чтобы заручиться союзником, он побеседовал с Мейснером. Ответ Мейснера был уклончивым и ни к чему не обязывающим: он сомневается, что президент согласится на любое новое правительство, в котором Папен не будет канцлером. Вскоре после этого Папен посетил Гинденбурга. Сначала беседа велась с глазу на глаз, потом президент позвал Мейснера и Оскара фон Гинденбурга. Папен еще раз изложил предложения нацистов. Он считал, что Гитлер имеет право настаивать на канцлерстве – в конце концов, он является лидером крупнейшей партии. А кроме канцлерства, он просит всего лишь один или два поста в кабинете. Папен сообщил, что будет вполне удовлетворен постом вице – канцлера. На этот раз Мейснер выразил свое согласие. Он не мог предложить лучшего решения. Кроме того, он был доволен, что таким образом не была нарушена конституция[59]. Конечно, следует предусмотреть меры предосторожности, которые не позволят нацистам злоупотребить властью. Также в правительство должны войти представители умеренных партий – «<Центра» и Баварской народной партии. Папен перечислил меры предосторожности, которыми будет связан Гитлер: конституционные права президента, его положение Верховного главнокомандующего рейхсвером, права рейхстага и рейхсрата. Да и согласно последнему предложению Гитлера, в кабинет войдет больше представителей буржуазных партий, чем нацистов, так что у них всегда будет перевес голосов. И наконец, Гитлер обещал уважать права президента, рейхстага и прессы. Большим преимуществом такого решения было бы то, что участие нацистов в работе правительства означало бы их отвлечение от революционных идей и конец их демагогической тактике.

Речи звучали достаточно обнадеживающе, но Гинденбург все же не был убежден. Вряд ли он осознавал, насколько ненадежными являются меры предосторожности, которым Папен так безоговорочно доверял, игнорируя реальные факторы: старый и немощный президент, который всегда избегал открытых столкновений, рейхсвер, только недавно подвергший сомнению его приказы и опасающийся схватки с нацистами; рейхстаг и рейхсрат, которым не хватает народной поддержки и которым, как Папен это доказал сам, можно открыто не повиноваться; заверения Гитлера, чьи понятия о чести не подразумевали обязательства выполнять свои обещания. Вероятнее всего, дело было в инстинктивном отвращении, которое маршал испытывал к Гитлеру и которое не позволяло ему так просто сдаться. Однако он не дал указания Папену прервать переговоры на основании того, что не назначит Гитлера канцлером. Президент только уклончиво сообщил, что ему необходимо время, чтобы подумать. Однако позиция Оскара фон Гинденбурга осталась неизменной, и он настоятельно советовал отцу отказаться от планов Папена.

В создавшейся ситуации следовало, прежде всего, заручиться согласием Оскара, а уж потом обращать в свою веру президента. Как и у отца, оппозиция Оскара по отношению к Гитлеру была скорее эмоциональной, чем рациональной, с элементом социального снобизма, но, по мнению Папена, энергичный и напористый Гитлер мог развеять опасения Оскара. Папен, за время своего канцлерства успевший подружиться с сыном президента, по – дружески попросил его встретиться с Гитлером, который очень хотел этого. Но Оскар не желал вмешиваться. В конце концов, только чтобы не оскорбить нацистского лидера, как позднее объяснил Оскар, он неохотно дал согласие на встречу, но настоял, чтобы при встрече присутствовал Мейснер – официальный политический советник его отца. Гинденбург согласился. Он сказал Папену, что было бы хорошо выяснить действительные намерения Гитлера, тем более сейчас, когда Шлейхер доказал свою неспособность справиться с ситуацией. Встреча прошла в обстановке строжайшей секретности. Оскар и Мейснер первым делом отправились в оперу – показались на публике. Сразу после начала последнего действия они выскользнули из театра и на такси отправились на виллу Риббентропа. Там их ждали Папен, Гитлер и еще некоторые представители нацистской верхушки. После обмена несколькими дежурными фразами Гитлер встал и предложил Оскару перейти вместе с ним в соседнюю комнату. Полковник, подчинившись командному тону Гитлера, последовал за ним, не предложив Мейснеру присоединиться.

Беседа тет – а–тет продлилась больше часа. Мы почти ничего не знаем о ее содержании. По утверждению Оскара, говорил в основном Гитлер. Пытаясь заставить Оскара изменить свою позицию, он повторил все уже известные аргументы: только он может спасти Германию от коммунизма; только он станет самым лучшим и эффективным канцлером; ни одно правительство не продержится без его поддержки, потому что он всегда сможет обеспечить большинство, которое заставит уйти любого с поста главы государства. Возможно, Гитлер пригрозил и импичментом президенту – об этом Гинденбург в те дни часто думал. Хотя, скорее всего, перетянуть на свою сторону Оскара Гитлеру помогла его обычная напористость и умение убеждать. Как бы то ни было, всю обратную дорогу Оскар был погружен в свои мысли. Мейснер не мешал. После долгого молчания полковник сообщил, что тоже пришел к выводу о необходимости назначения Гитлера канцлером. Мейснер, конечно, предвидел такой исход и раньше, а беседа с Герингом, которую он провел, ожидая Оскара, лишь утвердила его в этом мнении. Геринг полностью подтвердил сообщение Папена о предложениях Гитлера. Он также повторил, что нацисты будут уважать Веймарскую конституцию и установят плодотворное сотрудничество с другими «национальными» партиями. Прозвучал также намек на то, что Гитлер, возможно, сумеет исполнить сокровенную мечту Гинденбурга и реставрировать монархию[60].

В тот вечер Гитлер смог записать на свой счет еще одну победу. Когда Мейснер и Оскар фон Гинденбург ушли, Папен остался. Почувствовав изменение в отношении Оскара фон Гинденбурга, Папен пообещал, что будет настаивать на канцлерстве Гитлера и не примет этот пост сам. Очевидно, Гитлер не был в этом убежден, потому что Папен, как следует из записей в дневнике Риббентропа, предложил выйти из переговоров, если фюрер ему не доверяет.

В итоге мир был восстановлен, и на следующее утро Папен снова явился к президенту. Если при их предыдущей встрече Гинденбург, казалось, несколько смягчился по отношению к Гитлеру, теперь он снова не хотел ничего слышать о нем в качестве канцлера. Ни инстинктивная неприязнь к Гитлеру, ни старые страхи, как выяснилось, не исчезли. Папен сделал все от него зависящее, чтобы убедить Гинденбурга в необходимости принять предложение Гитлера, но президент не стал слушать. Встретившись в тот же день с Риббентропом, Папен был вынужден признать, что не сумел ничего добиться. С его подачи Гитлеру была предложена кандидатура Шлахта в качестве компромиссного варианта канцлера, и приближенные фюрера, желавшие, наконец, дорваться до правительственной кормушки, приветствовали такое решение. Но Гитлер не пожелал даже выслушать Папена. Переговоры зашли в безнадежный тупик.

В это время новый поворот положил начало иной цепи событий. В день, когда Папен докладывал Гинденбургу о своей последней беседе с Гитлером, президент также принял канцлера. Несмотря на все меры предосторожности, принятые Оскаром фон Гинденбургом и Мейснером, Шлейхер все же узнал о их визите на виллу Риббентропа. Теперь, когда в переговоры с Гитлером оказался замешанным Оскар, Шлейхеру следовало действовать быстро, если, конечно, он желал сохранить контроль над ситуацией. В любом случае время поджимало. 31 января, после еще одной отсрочки, должен был собраться рейхстаг, а имея в противниках нацистов, социалистов и, конечно, коммунистов, Шлейхер мог не сомневаться, что встретится с враждебным большинством. В довершение всех неприятностей от Шлейхера отвернулась и Немецкая национальная партия, объявив, что «существующее правительство подозревается в ликвидации авторитарной идеи, которую президент выдвинул с назначением Папена канцлером, и в направлении политики Германии в болото, которое осталось с появлением национального движения». Резолюция подлежала опубликованию только через три дня в надежде, что канцлер изменит свою позицию. Было ясно, что только временное прекращение деятельности рейхстага удовлетворит сторонников Гугенберга.

Конфронтация с Гинденбургом оказалась весьма болезненной. Шлейхеру пришлось признать, что его попытки расколоть партию нацистов провалились. Оставалось только вернуться к предложению Папена, которое он высказал в конце декабря: рейхстаг должен быть распущен, а новые выборы отложены до стабилизации ситуации. Чтобы подавить возможное сопротивление нацистов, он попросил чрезвычайных полномочий. В ответ на это Гинденбург, как и следовало ожидать, сразу же заговорил об ужасах гражданской войны. Разве Шлейхер сам не говорил всего лишь несколькими неделями ранее о том, что рейхсвер не справится с нацистским восстанием? Шлейхер ответил, что за эти несколько недель ситуация изменилась – нацистская партия стала слабее, чем была в начале декабря, а успех выборов в Липпе сильно преувеличен. Да и кризис, связанный со Штрассером, до сих пор не урегулирован. Готовность Гитлера пойти на уступки показывает, насколько сильно он обеспокоен. Если фюрер в самом ближайшем будущем не предложит что – нибудь конкретное своим штурмовикам, они уйдут к коммунистам. Именно страх перед коммунистами привлек к Гитлеру многих его сторонников, посчитавших фюрера единственным защитником против большевизма. Шлейхер не сомневался, что коммунисты не устроят восстания, да и всеобщей забастовки, которой так опасались в декабре, тоже не будет, потому что профсоюзы теперь поддержат его. В случае начала открытого противостояния он, Шлейхер, находится в лучшем положении, чем Папен, потому что в его ведении и политическая, и военная власть. А благодаря успехам в переговорах по разоружению он может укрепить рейхсвер добровольцами, не опасаясь возражений со стороны западных держав, а с таким подкреплением рейхсвер без особых усилий справится с нацистами.

На Гинденбурга речи канцлера впечатления не произвели. Он не видел разницы между положением Шлейхера и Папена и сомневался в том, что тактика Шлейхера сработает. Он подумает о роспуске рейхстага, но не станет откладывать новые выборы на срок больший, чем это предусмотрено законом, потому что такое нарушение конституции все его противники используют против него. Было очевидно, что его очень тревожили и повторяемые нацистами угрозы импичмента. Если ему придется сделать такой шаг, добавил он, партийных лидеров придется спросить, признают ли они существование чрезвычайного положения. Тогда его никто не сможет обвинить в нарушении конституции. Он совершенно не готов назначить Гитлера канцлером, сообщил маршал, потому что силы, окружающие Гитлера, не могут договориться даже между собой. Для Шлейхера последнее заявление не явилось убедительным.

Новости о предложении Шлейхера быстро стали достоянием гласности. Реакция была скорой и показательной. «Центр» и социал – демократы соперничали друг с другом: кто быстрее и убедительнее докажет преступность этого плана. Отто Браун, позабыв о своем собственном, весьма схожем плане, назвал его «(государственной изменой». Все еще не осознавая тяжести кризиса, республиканские силы намеренно закрыли глаза на возможные последствия увольнения Шлейхера. Понимая, что Гинденбург в любом случае не даст ему требуемых полномочий, Шлейхер 24 января опубликовал заявление, отрицающее его намерения нарушить конституцию. Оно помогло успокоить «Центр», но обозлило немецких националистов, которые моментально придали гласности свой разрыв с канцлером.

Для Гитлера и Папена инициатива националистов явилась даром свыше. Если теперь удастся убедить Гугенберга присоединиться к ним, Гинденбургу ничего не останется, кроме как назначить Гитлера канцлером. Тем же вечером Папен встретился с Фриком, Герингом и Риббентропом. «(Решение сформировать национальный фронт для поддержки позиции Папена у старого Гинденбурга принято», – записано в дневнике у Риббентропа. Казалось, поворотный пункт уже виден. На следующий день Оскар фон Гинденбург прибыл к Риббентропу на чай. «Судя по всему, – отметил последний, – канцлерство Гитлера, при наличии нового национального фронта, не столь уж безнадежно». Оскар пообещал, что прежде, чем его отец примет решение, он еще раз побеседует с Риббентропом.

Далее последовало обращение к «Стальному шлему» и Немецкой национальной партии. Непостоянного и импульсивного Зельдте удалось склонить к сотрудничеству довольно быстро. Дюстерберг, уже имевший опыт общения с нацистами, отверг саму идею о сотрудничестве. Гугенберг занимал промежуточную позицию между ними – не то чтобы он и думать не хотел о сотрудничестве, но ему не хотелось связываться со скользким и необязательным фюрером.

Все попытки переубедить Гинденбурга оставались безуспешными. Хотя он больше не отвергал мысль о назначении Гитлера, все же выбор оставался неизменным – канцлером должен быть Папен. Все его приближенные были уверены, что он не назначит Гитлера канцлером. Если Шлейхер уйдет в отставку, его преемником станет Папен. Одинокий и оторванный от жизни маршал, упрямый, как все старики, он и подумать не мог, что Папен может быть еще менее популярен, чем Шлейхер.

Гинденбург больше не сомневался, что со Шлейхером необходимо расстаться. Генерал уже не был незаменимым как министр рейхсвера. Достойного кандидата на этот пост маршал нашел в лице генерала Вернера фон Бломберга. Этот командир корпуса из Восточной Пруссии был частым гостем в Нойдеке. Он имел приятные манеры, естественный шарм и очень нравился маршалу. Он был одним из немногих генералов, симпатизировавших нацистам, и внимание президента к нему было привлечено приближенными Гитлера. Маршал неоднократно прибегал к его советам за спиной Шлейхера. Бломберг категорически не советовал использовать армию против нацистов. Учитывая тот факт, что симпатии к нацистам среди солдат и офицеров рейхсвера довольно сильны, Бломберг предсказывал неизбежное поражение рейхсвера в борьбе против СА и СС. Наилучшим решением Бломберг считал назначение Гитлера канцлером. Он не сомневался, что армия поддержит правительство, которое возглавит Гитлер[61].

Политические маневры и интриги последующих дней трудно проследить. Сохранившиеся документы содержат, по большей части, заявления, сделанные или написанные намного позже. В них часто перепутаны имена и даты, воспоминания обрывочны и противоречивы. Более или менее точно все источники передают только напряженную атмосферу тех дней, окружавшую главных участников событий. За исключением фюрера нацистов, все они были подхвачены вихрем собственных козней и стремились к Гитлеру, как мотыльки, летящие к пламени, в котором должны неминуемо погибнуть. В самой гуще событий, смутно представляя, что происходит вокруг, находился старый маршал, тщетно старавшийся, чтобы его не унесло потоком событий, но не имевший ни сил, ни реальной альтернативы, чтобы пытаться изменить направление движения.

Шлейхер, ничего не зная о появлении Бломберга, продолжал считать себя единственным представителем интересов рейхсвера. В качестве такового он был уверен, что будет играть ключевую роль в любом правительстве, не важно кем возглавляемом. Его первым побуждением, после аудиенции у Гинденбурга, было предложение Хаммерштейну позвонить Гитлеру и проинформировать его, что рейхсвер «ни при каких обстоятельствах не может согласиться на его канцлерство». Шаг был бесполезным и неразумным. Гитлер это понимал и позаботился о том, чтобы Гинденбургу немедленно сообщили о предупреждении Хаммерштейна. Когда последний на следующее утро явился к президенту, он был удостоен лишь хмурого приветствия: маршал не желал, чтобы его генералы вмешивались в политику. «Если генералы не будут подчиняться, я их всех уволю». Хаммерштейн заверил президента в полной лояльности рейхсвера, и тот в конце концов сменил гнев на милость.

Но Хаммерштейн не был готов отказаться от обсуждения вопроса о возможном преемнике Шлейхера. Он специально пришел, чтобы предостеречь Гинденбурга от увольнения Шлейхера и назначения на его место Папена или Гитлера. Как и Шлейхер, он больше тревожился относительно кандидатуры Папена, чем Гитлера. Учитывая непопулярность Папена, Бломберг беспокоился о трудностях, которые могут возникнуть у армии, если ей придется прийти на помощь правительству Папена – Гугенберга. Возможно, Гинденбург был слишком утомлен, чтобы внимательно следить за аргументами Хаммерштейна, а может быть, и сознательно решил их проигнорировать. Поэтому он отмахнулся от возражений Хаммерштейна против Папена и сказал: «Вы же не думаете, что я назначу канцлером австрийского капрала»[62].

Пока Шлейхер и Хаммерштейн тревожились относительно потенциального канцлерства Папена, сам Папен работал не покладая рук, чтобы обеспечить назначение канцлером Гитлера. Он считал, что главным препятствием к этому назначению уже является не так президент, как Гугенберг и Немецкая национальная партия, которая, по мнению президента, должна была быть представлена в таком кабинете. Гугенберг, значительно лучше осознававший степень риска, чем Папен, имел собственные интересы, которыми не был намерен поступиться. Если он вообще согласится участвовать в правительстве, то желал бы, чтобы была принята его экономическая программа, а также чтобы его партии были гарантированы портфели министров экономики и сельского хозяйства и Пруссии, и рейха. Он также дал понять, что не согласится на контроль нацистами прусской полиции. И наконец, он был против нового роспуска рейхстага, которого требовал Гитлер. Гугенберг понимал, что, если Гитлер станет канцлером, нацисты наберут силу, а проигравшими, как показали уроки Липпе, станут немецкие националисты.

С Гитлером, однако, было не так легко договориться, а возражения Гугенберга привели его в ярость. Убежденный в том, что он – человек, дарованный Германии провидением, он не сомневался, что судьба позаботится о том, чтобы рано или поздно он стал главой правительства. Зачем тогда ему связываться с мелкими умишками, которые не в состоянии это понять? Он решил прервать переговоры и уехать из Берлина.

Его соратники, не надеявшиеся на судьбу, делали все от них зависящее, чтобы убедить его остаться. Они боялись, что, покинув Берлин, он лишится последнего шанса прийти к власти. Риббентроп предложил Гитлеру изложить свою позицию непосредственно Гинденбургу, но тому предложение не понравилось. Что он может сказать «<старому джентльмену» такого, чего не говорил раньше? К тому же он не желал пробуждать пустые надежды, что неизбежно произойдет, если его последователи узнают о визите к президенту. В конце концов он все же поддался на уговоры и согласился с тем, что встреча с Гинденбургом станет последним средством, хотя и продолжал сомневаться, что она поможет. Гитлер понял, что старый маршал оказался одним из немногих людей, на которых не действовал его личный магнетизм, завоевавший ему столько сторонников. Тогда было решено, что Гитлер встретится с Гугенбергом, а после него в тот же день – с Папеном. А Геринг свяжется с Мейснером и передаст просьбу Гитлера об аудиенции у Гинденбурга. Встреча с Мейснером оказалась в высшей степени многообещающей. Геринг снова заверил Мейснера, что Гитлер, став канцлером, будет уважать права президента, рейхстага и рейхсвера, что он стремится защитить армию от политики и не будет требовать для своих товарищей по партии больше двух мест в составе кабинета. Геринг был крайне удивлен и обрадован, обнаружив, что пытается обратить в свою веру уже обращенных людей. Хотя Гинденбург все еще не принял окончательного решения, Мейснер считал, что Папену удалось убедить старого маршала в преимуществах возглавляемого Гитлером кабинета. Такое правительство, по мнению Мейснера, могло быть сформировано уже в течение следующих нескольких дней.

Окрыленный приятными известиями, Геринг присоединился к Гитлеру на встрече с Гугенбергом, но она с самого начала пошла не так, как хотелось бы. На представителей Немецкой национальной партии не произвело впечатления триумфальное заявление Гитлера о том, что Папен настаивает на кандидатуре Гитлера на пост канцлера, и «Стальной шлем» согласился принять его в этой роли. Нацисты заявили, что их требования относительно постов в кабинете, прусской полиции и рейхстаге приняты. Встреча завершилась яростным спором. Гитлер был вне себя от гнева. Он снова решил прервать все переговоры и вернуться в Мюнхен. «Я еще никогда не видел Гитлера в таком состоянии», – угрюмо заметил Риббентроп. Неужели все усилия последних недель были потрачены зря? Теперь, когда даже Гинденбург почти готов видеть Гитлера канцлером, неужели удача снова ускользнет от них? А ведь она казалась такой близкой! Геринг и Риббентроп попытались успокоить фюрера, убедить, что не все потеряно. В конце концов Гитлера удалось уговорить, если уж он хочет покинуть Берлин, оставаться в пределах досягаемости. Риббентроп взялся обсудить обстановку с Папеном – Гитлер отказался встречаться с бывшим канцлером.

Пока кипели страсти и шла напряженная война нервов, ничто не могло обескуражить неутомимого Папена. Он заверил Риббентропа, что претензии Гугенберга – досадная мелочь. Лично он был твердо убежден, что Гитлер должен стать канцлером. Шлейхер приведет страну обратно к марксизму, да и другой президентский кабинет не решит проблему. «Папен уверен, – отметил Риббентроп, – что при любых обстоятельствах обязан настоять на канцлерстве Гитлера и что он сам не должен оставаться в запасе у Гинденбурга в качестве последнего средства. По моему мнению, это решение Папена является поворотным моментом в нашем деле».

В тот вечер произошло еще одно событие, решившее судьбу Шлейхера. Совет старейшин рейхстага собрался еще раз, чтобы подвергнуть повторному обсуждению решение назначить пленарную сессию на 31–е. 20–го числа нацисты, не уверенные в будущем, выступили за то, чтобы все пленарные сессии были отложены, но теперь, когда появилась информация, что Гинденбург рассматривает кандидатуру Гитлера на пост канцлера, они страстно желали ускорить процесс, устранив Шлейхера вотумом недоверия. Если же Гинденбург все же назначит канцлером Папена, с ним, учитывая его непопулярность в стране, все же будет легче иметь дело, чем со Шлейхером.

Решение собрать рейхстаг 31–го было принято при их поддержке.

Утром 28 января Папен снова был принят президентом. Он снова объяснил, почему кабинет Папена – Гугенберга будет недееспособным. Единственно верное решение – правительство Гитлера плюс адекватные меры предосторожности.

Президент колебался. Давление на него многократно возросло. Непрекращающийся поток писем, телеграмм и петиций, требующих назначения Гитлера канцлером, уже много месяцев осаждал президентский дворец. Бломберг объявил Гитлера приемлемым и для армии, то же самое подтвердил Хаммерштейн. Даже такой безупречный во всех отношениях консерватор, как Ольденбург – Янушау, заверил президента, что не видит ничего недопустимого в правительстве, возглавляемом Гитлером. Когда же президент пожаловался на грубость и насилие нацистов, Ольденбург, по словам Мейснера, ответил своему старому другу, что не предвидит никаких трудностей в общении с этими молодыми людьми, «которые, в конце концов, довольно привлекательны». Уверенность Ольденбурга, вероятно, основывалась на обещании Геринга строго соблюдать законность, о чем ему тем же утром, только чуть раньше, сообщил Мейснер. Что бы ни говорилось о Гитлере, Геринг был заслуженным офицером, воздушным асом, имеющим боевые награды, и слово такого человека много значило для маршала, так же как и советы Оскара, теперь находившегося на стороне Папена, звучавшие в доверительных беседах, часто происходивших между отцом и сыном. Маршалу было необходимо излить душу человеку, который мог его понять. Разве не является долгом президента ввод Гитлера в правительство именно сейчас, когда его могут контролировать преданные Гинденбургу люди и он сам? Ведь после смерти маршала новые президентские выборы все равно отдадут всю власть в руки лидера нацистов, причем безо всяких ограничений.

Верный своим привычкам, Гинденбург воздерживался от любых обязательств, но Папен почувствовал перемену. Когда тем же утром к бывшему канцлеру зашел Риббентроп, тот приветствовал его взволнованным вопросом: «Где Гитлер?» Если он уехал, его следует немедленно вернуть, потому что в настроении Гинденбурга наблюдается явный сдвиг. Папен радостно доложил, что «старый джентльмен», похоже, сменил гнев на милость и готов назначить Гитлера канцлером. Вне себя от радости, Риббентроп отправился искать фюрера.

В то же самое время злополучный Шлейхер встречался со своими министрами. Поскольку через три дня ему предстояло появиться в рейхстаге, следовало выработать тактику. Шлейхер считал, что сможет предстать перед рейхстагом, только имея в руках декрет о роспуске. При этом он имел все основания сомневаться, что президент даст ему таковой. Остается только один выход – подать в отставку, поскольку на парламентское большинство надежды нет. По имеющейся у него информации сразу же будет сформирован другой президентский кабинет, в котором главные роли будут исполнять Папен и Гугенберг. Такое правительство никогда не получит поддержки народных масс и может ввергнуть страну в еще более тяжелый кризис. Шлейхер предложил предостеречь президента от назначения Папена, и кабинет одобрил эту инициативу. Шверин – Корсиг и Нейрат предложили лично явиться к президенту и присоединить свое мнение к предостережениям канцлера.

Заседание кабинета было прервано, и Шлейхер пошел к президенту. Встреча оказалась очень короткой, и меньше чем через полчаса канцлер вернулся к министрам. Он высказал маршалу свои опасения и передал, что Шверин и Нейрат тоже хотят поделиться с президентом своими мыслями. Если президент не хочет распускать рейхстаг, правительство под руководством Гитлера – единственно возможная альтернатива. У Шлейхера создалось впечатление, что президент обратил мало внимания на его слова. Правительство не смогло обеспечить большинство, проворчал маршал, но он надеется сформировать другое, которое претворит в жизнь его идеи. Он примет отставку кабинета; он принял решение, и любые дальнейшие консультации не сделают его задачу легче. «(Правильно ли то, что я собираюсь сделать, мой дорогой Шлейхер, – сказал Гинденбург, – я не знаю, но скоро узнаю, когда буду там». Произнеся последние слова, он указал рукой наверх. Не приходится сомневаться, что эти двое говорили о разных вещах: в то время как Шлейхер просил президента не назначать канцлером Папена, Гинденбург тревожился по поводу назначения Гитлера.

Это взаимное непонимание также может объяснить уверенность Шлейхера и его окружения в политическом будущем генерала. Его преданный помощник Планк в тот же день заявил, что Шлейхер вернется на пост канцлера не позднее чем через два месяца. Пусть «старый джентльмен» пока поборется в одиночку. Чтобы показать, насколько он уверен в своем скорейшем возвращении, Шлейхер предложил ведущим экономистам разработать меморандум о национализации угледобычи и металлургической промышленности. Срок – 1 апреля.

После ухода Шлейхера Папен снова был вызван к президенту. Бывший канцлер и президент, с участием Мейснера и Оскара фон Гинденбурга, еще раз тщательно проанализировали ситуацию. Гинденбург без особой уверенности предложил Папену пост канцлера – было ясно, что он и сам больше не рассматривает такую возможность всерьез. Совещание пришло к выводу, что канцлерство Гитлера является единственным конституционным решением. А при условии принятия соответствующих мер предосторожности напористого лидера нацистов можно будет держать в узде. «Итак, – вздохнул Гинденбург, – моя неприятнейшая обязанность заключается в назначении этого человека – Гитлера – на пост канцлера?» Задавая этот вопрос, маршал аккуратно перемещал бремя ответственности на своих советников. Папену было дано поручение исследовать возможность формирования правительства, возглавленного Гитлером, «в рамках конституции и в согласии с рейхстагом».

Сформулированный таким образом мандат, принятый с должной степенью серьезности, мог с самого начала закрыть Гитлеру путь к канцлерству. Но удержать Папена было невозможно. Он с головой окунулся в новый раунд переговоров, желая как можно скорее выполнить свою миссию. Гугенберг, получив информацию о воле президента, снова повторил высказанные им ранее опасения. Однако, если Гинденбург пошел на уступки, а «Стальной шлем» был готов войти в кабинет, возглавленный фюрером, руководитель Немецкой национальной партии почувствовал, что может остаться «у разбитого корыта». Поэтому, получив заверения Папена о том, что надлежащие меры предосторожности будут приняты, он дал согласие на сотрудничество. Как и раньше, Гугенберг потребовал портфели министров экономики и сельского хозяйства Пруссии и рейха, чтобы иметь возможность противостоять любым экономическим авантюрам[63].

Переговоры с представителями Гитлера касались в основном прусских портфелей. Гитлер требовал пост рейхскомиссара Пруссии, который занимали, будучи канцлерами, и Шлейхер, и Папен, но Гинденбург предназначал этот пост Папену. Гитлер также отказался искать парламентское большинство в существующем рейхстаге и потребовал новых выборов.

Поскольку мандат Папена требовал формирования правительства, приемлемого для рейхстага, ему следовало или настоять на обеспечении большинства рейхстага, или вернуть мандат. Он не сделал ни того ни другого. В тот же вечер «Центр» и Баварская народная партия изъявили желание участвовать в обсуждениях, но Папен, зная, что Гитлер не станет с ними сотрудничать, отверг их предложение, хотя у него были совершенно противоположные инструкции маршала. Когда он поздно вечером докладывал президенту об итогах переговоров, Гитлер у него получился весьма умеренным политическим деятелем, а вовсе не крайним радикалом. О желании фюрера стать прусским комиссаром Папен предусмотрительно умолчал, зато много было сказано о его намерении оставить на своих постах Нейрата, Шверин – Корсига, Гюртнера и Эльца. Ни президент, ни бывший канцлер не поняли, почему фюрер не выдвинул возражений против этих гражданских служащих. Возможно, от Гинденбурга и не следовало ожидать слишком многого, но ведь и Папен, так гордившийся якобы принятыми им мерами предосторожности, почему – то не задавался вопросом, смогут ли эти технические эксперты противостоять напористой агрессивности Гитлера. Ему даже в голову не приходило, что фюрер, перенеся центр политической тяжести из парламента и залов заседаний на улицу, может попросту отказаться признать себя побежденным, если на чинном заседании кабинета кто – то проголосует против него.

Такую же небрежность Папен продемонстрировал и при выборе военного министра – одного из самых важных в кабинете. Кандидатура Шлейхера больше не рассматривалась. Статья в утреннем выпуске «Тэглихе рундшау», якобы инспирированная им, предостерегала Гинденбурга против правительства Папена – Гугенберга, которое непременно попытается раздуть скандал с помощью восточных регионов и приведет к собственному свержению. Понятно, что президент был глубоко задет таким афронтом. Очевидно, Папен до тех пор еще не обсуждал это важнейшее со всех точек зрения назначение с Гинденбургом. Теперь он предложил кандидатуру генерала барона фон Фрича – своего старого друга и хорошего солдата, которого Гинденбург почти не знал. Гинденбург выдвинул кандидатуру Бломберга, с которым Папен если и был знаком, то шапочно. Президент назвал Бломберга «далеким от политики солдатом с приятными манерами». А будучи делегатом конференции по разоружению, Бломберг продемонстрировал savoir faire[64], необходимое министру. Папен согласился, что кандидатура Бломберга, как ее описывает президент, кажется подходящей на пост министра рейхсвера, а если он действительно является далеким от политики солдатом, то сможет оказать достойный отпор стремлению Гитлера вмешаться в дела армии.

Папен не сделал ни одной попытки удостовериться в квалификации Бломберга. Очевидно, он не осмеливался подвергать сомнению суждения маршала в военных делах, хотя обязан был задаться вопросом, насколько хорошим судьей является старый президент. Папен очень спешил, опасаясь, что время работает против него и что любая задержка может лишить его финального успеха. Поэтому человек, которому предстояло стать главным «противовесом» Гитлеру, был выбран в большой спешке. Выходило так, что Бломберг был одним из генералов, менее всего готовых бороться с Гитлером. С другой стороны, найти человека, способного действительно оказать эффективное сопротивление, было практически невозможно. Да и концепция рейхсвера как «узды» для Гитлера представлялась весьма проблематичной. Если армия не выразила желания сдержать его, когда он еще не пришел к власти, маловероятно, что она будет готова выступить против него, ставшего канцлером[65].

Еще несколько месяцев назад Папен и сам высказывал такие сомнения, но теперь они не играли роли в его размышлениях. Их значение казалось еще меньшим, поскольку Папен не думал о возможности конфликта между нацистами и ненацистами в новом правительстве. Он не только не удосужился проверить политический опыт и личную стойкость своих коллег – министров, но также предпочел не думать о новых выборах, которые придется проводить после назначения Гитлера канцлером. А ведь именно в этом вопросе расходились нацисты и немецкие националисты. Папен считал, что этому вопросу можно будет уделить внимание после завершения формирования кабинета. Похоже, он и Гинденбургу не сказал, что такая проблема существует. Даже наоборот, он сумел вызвать у того уверенность, что новое правительство будет опираться на парламентское большинство. Создается впечатление, что Папен, вопреки собственному опыту, говорившему об обратном, считал, что будет иметь дело с людьми, сотрудничество с которыми не представит серьезных проблем.

В заключение дискуссии Гинденбург официально попросил Папена занять пост вице – канцлера, и тот, представив дело так, что не может обмануть доверие президента, объявил о своей готовности принять это назначение, если правительство под руководством Гитлера действительно заработает. В качестве гарантий от возможных сюрпризов было условлено, что Папен будет присутствовать во время всех докладов Гитлера президенту[66].

На следующее утро Гитлер и Геринг прибыли к Папену для выработки окончательного решения. Гитлер согласился, чтобы Папен занял высший пост в Пруссии, если Герингу отдадут министерство внутренних дел. Но он продолжал настаивать на проведении новых выборов и принятии новым рейхстагом всеобъемлющего законодательного акта о предоставлении правительству чрезвычайных полномочий. Папен обещал обсудить все это с президентом.

Очевидно, требования Гитлера не волновали Папена. Похоже, он даже не думал о том, как станет ограничивать власть Геринга, будучи устраненным от прямого управления прусской полицией. Не встревожился он и когда узнал, что доктор Вильгельм Фрик избран Гитлером на пост министра внутренних дел рейха. Фрик завоевал известность в 1930 году, будучи министром внутренних дел Тюрингии, когда попытался нацифицировать тюрингскую полицию и ввести нацистско – шовинистические богослужения в школах. Несмотря на это, Папен считал его «опытным государственным деятелем и человеком умеренных взглядов, плодотворно работавшим в тюрингском правительстве».

Тем же утром Папен совещался с Гугенбергом, Дингельдом и двумя лидерами «Стального шлема» – Зельдте и Дюстербергом. Гугенберг смирится с канцлерством Гитлера, если только не будет новых выборов. Он был очень доволен, узнав, что Гинденбург хочет поручить ему все экономические министерства. Наконец – то маршал обратился к нему с просьбой о сотрудничестве! Более того, Папен намекнул, что, если со стороны Гугенберга последует отказ, Гитлер может сформировать правительство с партией «Центра». Поэтому, если Гугенберг желает сохранить хотя бы какое – то влияние, он должен немедленно принять предложение президента. Контролируя все экономические министерства, он будет иметь достаточно средств для достижения поставленных целей. Когда Дюстерберг усомнился и заговорил о «чрезвычайном динамизме» Гитлера и его фанатично настроенного нацистского движения, Гугенберг спокойно ответил, что ничего не может произойти, потому что фюрер парализован Гинденбургом – президентом и Верховным главнокомандующим армией, Папеном – вице – канцлером, им самим – экономическим лидером – и Зельдте – министром труда. Дингельд и Зельдте согласились. Было отмечено, что участие Зельдте обеспечит поддержку «Стального шлема», который станет противовесом коричневорубашечникам. Никто не вспоминал о том, что многие члены «Стального шлема» на последних выборах голосовали за Гитлера.

После совещания Папена и Гугенберга осадили их друзья консерваторы, уговаривая не приближать катастрофу и не позволять Гитлеру стать главой правительства. Осознав, что переубедить эту пару не удастся, они потребовали, чтобы те не настаивали на роспуске рейхстага без проведения новых выборов. Гитлер, надеялись консерваторы, сочтет это требование неприемлемым и откажется возглавить правительство на таких условиях. Только ни Папен, ни Гугенберг, правда по разным причинам, не прислушались к этому совету отчаявшихся.

Ближе к вечеру Папен доложил президенту, что все участники договорились между собой и подготовка к формированию нового кабинета завершена. На этот раз Папен доложил и о требовании Гитлера провести новые выборы. Он объяснил, что правительство, которое возглавит Гитлер, будет такой крутой переменой, что следует получить поддержку электората. Более того, Гитлер дал обещание, что это будут последние выборы. И снова не было упомянуто о том, что Гугенберг имеет иное мнение. Гинденбург, по словам Мейснера, не высказал никаких возражений. Но, исходя из его последующего поведения, возникает вопрос: было ли его молчание согласием или неспособностью понять существо происходящего? Процедура представления нового кабинета президенту и принесения присяги была назначена на следующее утро – на 11 часов.

Геринг навестил Папена вечером, и тот радостно доложил, что с президентом все улажено. Но если Гинденбург готов пойти на роспуск рейхстага, с Гугенбергом договориться пока не удалось. Хотя это препятствие, по мнению Папена, большого значения не имело. «Давайте просто не будем говорить о новых выборах, – предложил он Герингу, – эти разговоры только помешают правительству приступить к работе». Геринг согласился и поспешил сообщить фюреру, что перед ним наконец – то открылась последняя дверь в рейхсканцелярию. Он нашел фюрера у Геббельса, с аппетитом поглощающего кофе с тортом. Геббельс описал развернувшуюся перед его глазами сцену в свойственной ему патетичной манере: «<Это, безусловно, звездный час Геринга… Этот несгибаемый солдат с сердцем ребенка стоит перед фюрером, чтобы сообщить ему самое счастливое известие. Мы некоторое время молчим, потом встаем и пожимаем друг другу руки.

Безмолвная клятва фюреру. Все останется как раньше. Мир поймет, что мы ярчайший пример преданности фюреру и самой благородной дружбы, которая может связывать мужчин между собой.

Это было торжественное обещание!

Наступил великий час!»[67]

Лидерам нацистов не пришлось долго радоваться. В разгар празднований поступила информация, что Шлейхер мобилизовал Потсдамский гарнизон, который теперь находится на пути в столицу, чтобы помешать Гитлеру стать во главе правительства. Информация была ни на чем не основанной, и нет смысла строить предположения относительно того, кто и с какой целью распространил такой слух. В зловонной атмосфере заговоров и гнусных интриг, которая в те дни окутывала Берлин, этой информации поверили – в первую очередь в лагере Гитлера. Шлейхер же двумя днями ранее сделал последнюю отчаянную попытку поучаствовать в переговорах. Опасаясь, что вопрос о правительстве Папена – Гугенберга с повестки дня еще не снят, он отправил Хаммерштейна к Гитлеру с предложением союза между рейхсвером и нацистами. Вместе они сформируют правительство, в котором Гитлер станет канцлером, а Шлейхер – министром рейхсвера. Ответ Гитлера был уклончивым, поскольку, в отличие от Шлейхера, он точно знал, что назначение Папена очень маловероятно. Хотел ли Шлейхер, узнав, что больше не будет министром рейхсвера, сохранить свой пост, применив силу? Гитлер приказал берлинским штурмовикам находиться в состоянии боевой готовности на случай неприятных сюрпризов. Связи нацистов с берлинской полицией к тому времени уже были настолько крепки, что он мог позволить себе уведомить ее главу о необходимости привести своих людей в готовность. Гинденбург, которому Папен рассказал о якобы замышляемых Шлейхером планах, отказался поверить, что один из его генералов может выступить против него, маршала. Тем не менее он согласился, что Шлейхера следует как можно быстрее заменить на посту министра рейхсвера. Выбор пал на Бломберга (который был срочно отозван из Женевы). Оскар получил приказ встретить его на вокзале и сразу доставить к президенту.

Когда Бломберг рано утром 30 января прибыл на вокзал Анхальтер Банхоф, его приветствовал не только Оскар фон Гинденбург, но и помощник Хаммерштейна. Последний был отправлен на вокзал Шлейхером и Хаммерштейном, которые узнали о его возвращении. Генералы все еще опасались формирования правительства Папена – Гугенберга и хотели переговорить с Бломбергом до его встречи с Гинденбургом в надежде, что он сумеет предостеречь «старого джентльмена» от страшной ошибки. Бломберг решил ехать с Оскаром фон Гинденбургом, поскольку приказ президента и Верховного главнокомандующего имел приоритет в сравнении с приказом Хаммерштейна. Президент принял Бломберга немедленно, и тот сразу же был приведен к присяге как министр рейхсвера. Процедура вышла несколько скомканной. Бломберга предупредили, чтобы он держался подальше от министерства рейхсвера, если он не хочет попасть там под арест, после чего он отправился гулять в парк, окружающий президентский дворец.

Папен тоже тем утром встал очень рано. Пока Бломберга везли к президенту, он еще раз встретился с Гугенбергом, Зельдте и Дюстербергом. Он очень боялся, что проведенная им гигантская подготовительная работа потерпит в последний момент крах из – за непредсказуемого поведения Гугенберга. Папен знал, насколько сильна в лагере немецких националистов оппозиция правительству под руководством Гитлера (только этим утром Дюстерберг и Шмидт – Ганновер просили Зельдте не входить в такое правительство), и знал о состоявшемся накануне обращении к президенту консерваторов. Не было для Папена тайной и то, что Гитлер и Гугенберг так и не достигли соглашения относительно новых выборов. Как он и боялся, Гугенберг снова выдвинул серьезные возражения против кабинета, возглавленного Гитлером. Измотанный Папен взволнованно проговорил: «Если новый кабинет не будет сформирован до 11 часов утра, рейхсвер выступит. Шлейхер и Хаммерштейн установят военную диктатуру». Когда же его спросили, откуда у него такая информация, он в нетерпении воскликнул: «От Гинденбурга – младшего!» Дюстерберг и Шмидт – Ганновер поспешили к Оскару фон Гинденбургу за более подробной информацией, но крайне возбужденный полковник отвечал уклончиво. Слухи о путче упорно продолжали распространяться. Ночью Мейснера подняли с постели, сообщив, что Шлейхер собирается арестовать его и обоих Гинденбургов. Никто не подумал о том, чтобы направить вооруженное формирование в штаб рейхсвера и тем самым помешать восстанию. Трудно поверить, что Папен очень боялся последней отчаянной попытки помешать ему со стороны Шлейхера и Хаммерштейна. Дело в том, что в своих мемуарах он описывает этот эпизод чрезвычайно уклончиво и противоречиво, в результате создается впечатление, что заботила Папена исключительно оппозиция Гугенберга и ничто больше.

Гугенберг, казалось, сменил гнев на милость и в назначенный час присоединился к остальным потенциальным членам нового правительства, собравшимся в кабинете Мейснера. Пока они ожидали приглашения к Гинденбургу, снова был поднят вопрос о новых выборах. Гитлер пожаловался, что его лишили поста рейхскомиссара Пруссии, который по праву должен был принадлежать ему. Взамен этого ему должны быть гарантированы хотя бы новые выборы в рейхстаг. Гугенберг возбужденно возразил, что выборы прошли лишь несколько недель назад, и разгорелся нешуточный спор. Формирование нового правительства опять оказалось под угрозой. Если Гугенберг решит уйти, Гинденбург вполне может отказаться назначить Гитлера канцлером. Почувствовав опасность, Гитлер направился к Гугенбергу и протянул ему руку. «Господин тайный советник, – сказал он, – я торжественно даю вам слово чести, что никогда не расстанусь ни с одним из присутствующих здесь людей, независимо от исхода выборов». На Гугенберга это заверение не произвело впечатления – слишком часто он сталкивался с нарушением обещаний Гитлера. Нельзя сказать, что он выступал против новых выборов из страха перед возможным увольнением. Больше всего он боялся, что в результате выборов нацисты получат большинство, а Гитлер – полную свободу действий.

Встревоженный и проявлявший все большее нетерпение Папен счел опасения Гугенберга необоснованными. Он с ужасом видел, что с таким трудом достигнутое соглашение с Гитлером в очередной раз оказывается под угрозой. Фюрер гневался. К облегчению Папена, Зельдте и три «эксперта», моментально доказав свою бесполезность в качестве «<мер предосторожности», присоединились к фюреру. Но Гугенберг все равно не уступал. В этот момент в дверях появился Мейснер с часами в руке. «Господа, вы опаздываете уже на пять минут. Президент любит пунктуальность». Папен был в отчаянии. «(Господин тайный советник! – воскликнул он. – Неужели вы готовы рисковать национальным единством, которое, наконец, достигнуто после долгих и трудных переговоров?» Гугенберг, знавший, как много поставлено на карту, не сдавался, и яростная перепалка продолжилась.

Мейснер вернулся в кабинет Гинденбурга. Президент был возмущен тем, что его заставляют ждать. «<Пусть они решат, – проворчал он, – хотят они сформировать новое правительство или нет. У них было достаточно времени для дискуссий». Мейснер бегом устремился в свой кабинет, где разгорелась нешуточная ссора. «(Президент требует, чтобы вы не заставляли его ждать, – крикнул он. – Сейчас одиннадцать пятнадцать. Старый джентльмен может уйти в любой момент!»

Последовал новый поток просьб, аргументов и контраргументов. Гитлер пообещал немедленно установить контакты с партией «Центра» и Баварской народной партией, чтобы обеспечить максимально широкую базу для нового правительства. Но Гугенберга, который не доверял обеим партиям, и это не убедило. В конце концов он решил оставить решение за президентом. Возможно, он надеялся, что Гинденбург не захочет снова распускать рейхстаг.

С опозданием на двадцать минут группа будущих министров вошла в приемную президента. Гинденбург не стал выяснять причину опоздания. Не стал он и обращаться к ним с речью, в которой были бы изложены задачи правительства. Причем маловероятно, что Мейснер не подготовил соответствующее обращение. Скорее всего, рассерженный необоснованным, по его мнению, опозданием, президент решил продемонстрировать свое недовольство, отказавшись от привычных процедур. После приведения к присяге неожиданно заговорил Гитлер. Он торжественно пообещал соблюдать конституцию и уважать права президента. Он заявил, что обеспечит большинство в рейхстаге и освободит Гинденбурга от бремени подписания чрезвычайных декретов. Он справится с экономическим кризисом и непременно объединит разъединенную ссорами нацию в настоящее национальное сообщество.

Гинденбург молчал. Создавалось впечатление, что он хочет «умыть руки», максимально отмежеваться от происходящего[68]. Он напутствовал собравшихся всего лишь одной короткой фразой: «А теперь, господа, вперед и с Богом».

Было нечто символичное в неспособности Гинденбурга поставить задачи, ожидавшие новое правительство. Непреложный факт заключался в том, что, какими бы долгими и трудными ни были предварительные переговоры, в их процессе не обсуждалась правительственная программа. Возможно, в этом не было ничего нового; вопросы политики играли вспомогательную роль при формировании кабинета Брюнинга и вряд ли вообще рассматривались при назначении Папена и Шлейхера. Но все эти правительства состояли из людей, имевших общие цели и ценности, которые обеспечивали базу для сотрудничества.

Теперь такой основы не было. Тем не менее никто не пытался определить общие знаменатели, помимо негативных – антимарксизма и антипарламентаризма. Предварительные переговоры свелись только к дележу постов и власти, причем каждая сторона пыталась перехитрить другую. В таких условиях назначение неполитических «экспертов» рассматривалось как чисто техническая деталь. Если случай Шверин – Корсига можно считать характерным, то у них просто поинтересовались, хотят ли они сохранить свои посты или в кабинете Гитлера – Папена, или в кабинете Папена– Гугенберга. На Нюрнбергском процессе министр финансов засвидетельствовал, что 30 января ему позвонили из приемной президента и предложили явиться туда ровно в 11.00. «Там я встретил некоторых других представителей кабинета Шлейхера, получивших такие же вызовы. Мейснер сказал нам, что Гинденбург формирует кабинет, который возглавит Гитлер, и желает, чтобы мы остались на своих должностях в новом правительстве. Затем нас проводили в другую комнату, где Гитлер и другие члены будущего кабинета были приведены к присяге. Там я впервые увидел Гитлера». У Шверина едва хватило времени, чтобы спросить у будущего канцлера, будет ли ему позволено проводить упорядоченную финансовую политику, на что получил утвердительный ответ.

Если Папен не обсуждал с Гитлером, какую политику будет проводить новый кабинет, он сделал это не случайно. Он не видел необходимости поднимать существенные вопросы, которые могли только еще более усложнить переговоры, в которых он стремился сыграть решающую роль. Папен был непоколебимо убежден: то, что он сделал, не удавалось никому: он «привлек» Гитлера к работе на себя и своих друзей консерваторов. «Не пройдет и двух месяцев, – заверял он своего приятеля Клейста – Шменцина, – и мы так плотно загоним Гитлера в угол, что он и пискнуть не посмеет».

Большинство немцев вовсе не были уверены в таком исходе дела, но следует отметить, что новость о назначении Гитлера канцлером была принята всеми его противниками с удивительным спокойствием. Либеральная буржуазная пресса – «Берлинер тагеблатт» и «Франкфуртер цайтунг» – прокомментировала это событие между делом, и, судя по содержанию передовых статей, неизбежных революционных перемен никто не ждал. Внешне в новом кабинете преобладали консервативные элементы: трех нацистов – Гитлера, Геринга и Фрика – превосходили по численности ненацисты – Папен, Гугенберг, Зельдте, Нейрат, Шверин фон Корсиг, Эльц – Рюбенах и неприметный Бломберг. Гереке остался комиссаром общественных работ, а Гюртнер, после некоторой задержки, – министром юстиции. «Состав кабинета показывает, что господину Гитлеру пришлось принять важные условия, – прокомментировала это событие «Франкфуртер цайтунг» 31 января, а 2 февраля добавила: «Стало ясно, что центром правительства является Гугенберг, а не канцлер». Да и пресса партии «Центра» не выказывала признаков серьезной озабоченности. «Партия «Центра», – писала «Дойчланд», – заняла позицию холодной отчужденности к этому правительству, которое было сформировано без его ведома и участия. <..> Она не несет ни малейшей ответственности за события, которые теперь произойдут». «<Дойче» – печатный орган католических профсоюзов – выразила согласие с «Франкфуртер цайтунг» в том, что политику нового правительства будут определять Папен и Гугенберг.

«Форвертс» – печатный орган социал – демократов – заявила, что политически просвещенные массы будут «хладнокровно» наблюдать за развитием событий и оставаться в готовности к решительным действиям в нужный момент. Причем «Форвертс» вовсе не демонстрировала показной оптимизм. Многие социалистические лидеры были абсолютно уверены, что Гитлер никогда не получит большинство в две трети, необходимое, чтобы изменить конституцию. Они смирились с периодом преследований – согласно модели антисоциалистической законодательной деятельности Бисмарка, сопровождающейся ограничениями свободы печати и собраний, – но относились к этим трудностям как к мимолетному эпизоду, из которого партия и профсоюзы выйдут еще крепче, чем раньше. «<В целом, – писал британский посол, – пресса отнеслась к назначению господина Гитлера канцлером с почти философским спокойствием», а «население восприняло новость флегматично»[69]. Всего лишь неделей раньше веймарские партии яростно протестовали против намерения Шлейхера приостановить действие конституции, но теперь они же не видели ничего необычного в канцлерстве Гитлера – «все требования конституции были соблюдены».

Мнение, что Веймарская республика была политически нейтральной, одинаково открытой для всех партий и идеологий, описало полный круг, и он замкнулся. Даже самые стойкие республиканцы, вне зависимости от цели конституции, придерживались точки зрения, что взятие власти Гитлером, непримиримым врагом конституции, является законным[70]. Те, у кого канцлерство Гитлера все же вызывало смутную тревогу, утешали себя мыслью, говоря словами «<Дойче альгемайне цайтунг», что все равно «(необходимо нырнуть» и пройти через это. Широко распространилось убеждение, что назначение Гитлера в любом случае было неизбежным.

К тому же существовал невозмутимый гарант конституции – многоуважаемый президент. Правда, ходили слухи, что с ним не все в порядке. Вроде бы знающие люди заметили у него первые признаки слабоумия. Рассказывали, что 30 января он, наблюдая за коричневорубашечниками, проходившими парадом по Вильгельмштрассе, обернулся к Мейснеру и воскликнул: «А я и не знал, Людендорф, что мы взяли так много русских пленных». Но подавляющее большинство прессы все – таки рисовало другую картину. Президент изображался хранителем страны, простершим свою длань над нацией. «В этот час мы с глубокой благодарностью думаем о нашем президенте, решительные действия которого… положили конец затянувшемуся хаосу», – говорилось в одной из газет. А «Берлинер локаль – анцайгер» Гугенберга 31 января написала, что «только благодаря нашему старому президенту тяжелейший кризис в нашей истории был ликвидирован всего за сорок восемь часов». Далее следовал несколько загадочный вывод: «История сохранит в своих анналах решение Гинденбурга от 30 января 1933 года… как величайшее из решений президента, каким бы ни был его исход, так же как она всегда будет помнить его заслуги при Танненберге, где он показал себя величайшим стратегом». Двусмысленность этого заявления отразила непрекращающиеся тревоги Гугенберга. В тот самый день, когда «Франкфуртер цайтунг» назвала его центром нового правительства, он признался своему товарищу по партии Гёльдереру: «Вчера я совершил самое большое безрассудство в своей жизни: я стал союзником величайшего демагога в мировой истории».

Те газеты, которые подвергли критике назначение Гитлера, если вообще упоминали имя Гинденбурга, то возлагали вину за выбор канцлера не на него, а на его советников или на «бессовестных» людей, втянувших старого маршала в эту авантюру. Несогласные голоса звучали очень редко. Один из них – «Тэглихе рундшау», которая не могла простить президенту увольнения Шлейхера и посчитала плохой услугой Гинденбургу поиск виновных среди его советников. «В конечном счете, – утверждала газета, – президент принимает такие решения, какие считает нужным, и несет за них полную ответственность».

Глядя на этот почти обожествленный образ, как всегда тщательно формируемый и охраняемый даже теми, кто обладал всей полнотой информации, народ верил, что победитель при Танненберге не утратил своего могущества и сможет оказать сдерживающее влияние на Гитлера.

Глава 13

Капитуляция

Вечером 30 января 1933 года ликующие штурмовики и бойцы «Стального шлема» с факелами прошли мимо правительственных зданий Берлина к Вильгельмштрассе, чтобы засвидетельствовать свое почтение президенту и канцлеру. Коричневорубашечники значительно превосходили по численности людей из «Стального шлема», которые присутствовали лишь по настоянию Гинденбурга, их верного покровителя. С новым пылом бойцы СА исполняли свои бравые песни, в которых было много о борьбе и смерти и мало о жизни и счастье, а их крики «<Хайль Гитлер!» зазвучали с новой силой. Они были уверены, что этот день стал свидетелем не просто образования другого «(национального» правительства с преобладающими консервативными тенденциями, как полагали Гинденбург, Папен и Зельдте. В их глазах начиналась новая эра, в которой Гитлер будет контролировать правительство так же, как он контролировал партию. Все их поведение отражало эту уверенность. Нацистские газеты все еще с осторожностью провозглашали Гинденбурга героем дня, который своим «(великодушным решением» назначил Гитлера канцлером рейха, и Геббельс закончил свою короткую речь перед марширующими коротким «<Хайль», которое относилось как к Гинденбургу, так и к Гитлеру. Но фашисты лучше знали, что происходит. Папен, издали наблюдавший за маршем, почувствовал первые признаки тревоги: «Когда марширующие приближаются к окну… за которым стоит старый президент, раздаются крики, ликующие, но сдержанные и уважительные. Примерно в ста метрах от него на маленьком балконе новой канцелярии стоит Гитлер. Заметив его, толпа взрывается аплодисментами, которые, как торнадо, распространяются по всей Вильгельмплатц… Когда я сравнил, как эти люди, которые считали себя представителями новой эры, со сдержанной радостью прошли мимо Гинденбурга, символа прошлого, и как они приветствовали с революционным пылом мессию их надежд, у меня появилось чувство, что я слышу, как поют фанфары, возвещая о наступлении периода больших перемен».

Однако Папен был пленником собственных обязательств. В тот же вечер собрался новый кабинет и поднял вопрос о новых выборах. Гугенберг снова выступил против них и предложил запрет коммунистической партии, чтобы сохранить большинство в существующем рейхстаге. Почти все остальные ненацисты, выступавшие после – Зельдте, Нейрат, Шверин – Корсиг и Гереке, – встали на сторону Гитлера, страшась, как бы запрет коммунистов не привел к серьезным внутренним трудностям или, возможно, даже ко всеобщей забастовке. Папен, который полагал, что рейхстаг может обеспечить большинство, пожелал отложить принятие решения. Но на следующий день он с готовностью встал на сторону Гитлера, вопреки беспокойству, испытанному им же самим прошлым вечером. Он согласился с утверждением Гитлера, что поддержка «Центра» ненадежна, и сам предложил объявить предстоящие выборы последними, таким образом исключая возможность исправления результата, который, с точки зрения консерваторов, мог оказаться неблагоприятным. И, представ вместе с Гитлером перед президентом, чтобы получить его подпись под декретом о роспуске рейхстага, именно Папен помог убедить колеблющегося Гинденбурга дать согласие. Также он не вмешался, когда кто – то заметил, что весь кабинет одобрил роспуск, за исключением Гугенберга, который возражал по «партийным причинам». Последнее замечание оказалось решающим для Гинденбурга; приведенный в ярость из – за никогда «не прекращающихся партийных политических обсуждений», он поставил свое имя под декретом о роспуске.

Папен оказался не более действенным в качестве узды для нацистских амбиций и в последующие дни. 2 февраля Фрик представил кабинету проект декрета «для защиты германского народа»; в нем предусматривались далеко идущий контроль над политическими митингами и демонстрациями на открытом воздухе, а также ограничения прессы и других публикаций. И что более важно, протесты против применения этого декрета должны были подаваться полицейским властям, а в качестве последней административной инстанции – министру внутренних дел, самому Фрику, прежде чем можно было обращаться в суд. Это означало, что принятие любых немедленных мер, по крайней мере в Пруссии, находится в руках нацистских комиссаров, поскольку Геринг усердно работал, заменяя «ненадежных» полицейских лиц доверенными лидерами СА. И снова Папен не возражал; его единственным вкладом в обсуждение декрета было требование сурового наказания за политическую клевету.

Ни одного из ненацистских коллег Папена в кабинете, кажется, не волновали эти меры, которые, наряду с другими практическими акциями, давали нацистам силы нейтрализовать соперничающие партии и их лидеров и завладеть общественным мнением. Они также приняли декрет, который, несмотря на решение государственного суда, передал все оставшиеся функции правительства Брауна – Северинга Папену и его сотрудникам. В этом деле Мейснер и Гугенберг вместе с Папеном помогли изобрести «легальные» пути, которыми можно было ликвидировать старое прусское правительство и распустить прусский ландтаг. Возможно, они надеялись усилить фон Папена, но, поскольку Папен сначала использовал свою власть для санкционирования роспуска ландтага, нацисты вновь оказались на коне.

У всех министров – ненацистов, за исключением Гугенберга, главной заботой было установление дружественных отношений с новым канцлером «в интересах сотрудничества». Они надеялись, что этого легко можно добиться, поскольку первые меры, предложенные Гитлером, казалось, были направлены лишь против социалистов и коммунистов. Более того, Бломберг был «покорен» обещанием Гитлера, что рейхсвер не будет вынужден усилить эти меры; следовательно, он думал, что они не коснутся «неполитической» армии. Большинство ненацистских министров также относились к нацистскому движению со смесью симпатии и неприязни, которые характеризовали отношение аристократии и буржуазии к нацизму, начиная с Гинденбурга. Эльц – Рюбенах, преданный католик, как вспоминает Папен, вскоре стал почитателем Гитлера, а позже Гитлер называл Зельдте и Нейрата готовыми сторонниками в кабинете.

Гинденбург оказался не очень хорошей защитой от амбиций Гитлера. Его сопротивление роспуску рейхстага было быстро преодолено. Он без колебаний подписал два декрета от 4 и 6 февраля. Отто Браун отправил ему предупреждение с просьбой «в интересах государственной власти, суда и концепции законного правительства» не подписывать прусский декрет, поскольку он не основывается на статье 48 и его нельзя оправдать наличием чрезвычайной ситуации в государстве. Но Мейснер сумел рассеять все сомнения, которые, возможно, были у Гинденбурга, поэтому последний и принял декрет, в котором утверждалось, что «из – за отношения Пруссии к вердикту суда от 25 октября 1932 года в общественной жизни появилась большая неразбериха, которая подвергает опасности общественный порядок».

Гинденбург больше не был восприимчив к жалобам. 1 февраля 1933 года Гитлер передал по радио «призыв к немецкому народу» (одобренный кабинетом), в котором он описывал прошедшие четырнадцать лет как период бесконечного упадка и разрушения. «Четырнадцать лет марксизма разрушили Германию… Наследство, которое мы получили, ужасает». Протесты, направленные президенту, против искажения исторических фактов попадали без каких – либо пояснений прямо к Гитлеру. Сам Гинденбург всего лишь не возражал против протестов, высказываемых представителями республиканской эры, во время которой он играл такую значительную роль на политической сцене. Точно так же, как он позволил другим взять на себя вину за поражение 1918 года, и сейчас он отмежевался от слабостей Веймарской республики.

Другие жалобы, количество которых все возрастало в связи с усилением нацистских репрессий, он либо игнорировал, либо передавал канцлеру. Гитлер, со своей стороны, мог абсолютно спокойно игнорировать их, раз президент не обращал на них большого внимания. Можно только гадать, сколько жалоб Гинденбург действительно видел; но гораздо более вероятно, что он дал Мейснеру четкие инструкции пересылать эти жалобы прямо в канцелярию или заинтересованное министерство, за исключением особых случаев. Очень редко он сам брался за рассмотрение жалоб. Однажды он очень мягко упрекнул Гитлера, когда союз учителей пожаловался, что канцлер публично с презрением высказался о первом президенте Веймарской республики Фридрихе Эберте. В своей речи Гитлер сказал, что никогда не слышал, чтобы Эберт и Шейдеман были хорошими солдатами в бою; Гинденбург поручил Мейснеру дать ответ союзу учителей:

«Отвечая на ваше письмо… президент попросил меня обратить ваше внимание на замечания, сделанные им в адрес Эберта, когда он принимал свой пост в 1925 году, которые звучали следующим образом: в мои задачи не входит описывать и оценивать работу своего предшественника, который так внезапно отошел в мир иной. Это сделал канцлер Лютер. Его достижения в восстановлении мира и порядка в Германии после краха неоспоримы. Это всегда будут признавать даже его политические противники. Он всегда старался верой и правдой служить немецкому народу».

Гинденбург позволил опубликовать письмо, но эта холодная будничная дань памяти Эберта не успокоила республиканцев и не причинила Гитлеру серьезного беспокойства.

Очевидно, Гинденбург больше не хотел играть роль защитника конституционных прав, которая была предназначена ему в системе взаимозависимости и взаимоограничения законодательной, исполнительной и судебной власти Папена. Он долго колебался, прежде чем назначить Гитлера канцлером, но, сделав это, кажется, почувствовал, что «(выполнил свой долг», и вновь предался привычной пассивности. Возможно, как предположил военный историк Бернхард Швертфегер, который знал Гинденбурга по работе в штабе армии во время войны и по Ганноверу, в таком поведении был элемент замкнутости, не так уж и редкий в столь почтенном возрасте. В конце концов, это Папен больше всех ратовал за назначение Гитлера, пусть теперь он и его коллеги решают проблемы, связанные с этим назначением. Гинденбург же хотел всего лишь приспособиться к новой реальности, как он приспосабливался к прочим изменениям. В своих мемуарах Папен сожалеет, что не попросил президента вмешаться, когда речь шла о злоупотреблениях нацистских гаулейтеров и перегибах СС и СА. Он объясняет, что не сделал этого в надежде, что Гитлер вовремя одумается и изменит свои цели и методы. В то же время Папен пишет, что Гинденбург не хотел и не мог, учитывая возраст, бросать свой авторитет на чашу весов, из чего можно сделать вывод, что он не обратился за помощью, потому что понимал, что все равно ее не получит.

А Гитлер знал, как снискать расположение президента. Умело манипулируя аргументами, проводя подходящие параллели с военными ситуациями, канцлер прилагал все усилия, чтобы завоевать симпатию президента, и в конце концов сумел – таки преодолеть недоверие Гинденбурга так же, как он обезоруживал многих своих противников. Энергия, напористость и кажущаяся логичность рассуждений были бесценными союзниками лидера нацистов. Гитлер согласился с тем, что следует несколько умерить пыл отдельных «излишне рьяных» подчиненных, и обещал принять немедленные меры для предотвращения злоупотреблений. Он также неоднократно заверял президента, что пределом его мечтаний является восстановление монархии, когда Германия снова обретет суверенитет. Гитлер всегда обращался к маршалу с особым почтением, которое последний считал своим бесспорным правом. Чтобы сделать приятное Гинденбургу, фюрер даже соблюдал твердый график работы. Он регулярно появлялся в своем кабинете в 10 часов утра (очень рано для человека, привыкшего менять местами день и ночь) и занимался текущими делами[71]. Вскоре он завоевал доверие Гинденбурга, и спустя несколько недель президент уже не настаивал на обязательном присутствии Папена, когда к нему заходил Гитлер.

Окружение Гинденбурга поддерживало это сближение. Мейснер снимал все конституционные возражения декретам Гитлера и вместе с Оскаром фон Гинденбургом тщательно следил, чтобы к президенту не допускались некоторые посетители, такие как лидеры социалистов, от которых можно было ждать одних только неприятностей. Гитлер также заменил пресс – секретаря Гинденбурга одним из своих людей – Вальтером Функом – старым другом семьи Гинденбургов. Функ ежедневно с большим энтузиазмом повествовал президенту о «славных деяниях» Гитлера, и, поскольку Гинденбург любил Функа и доверял ему, доклады неизменно производили благоприятное впечатление.

Далеко не всех критиков и жалобщиков можно было проигнорировать. Среди последних самым настойчивым оказалось баварское правительство. Шокированное властным устранением прусского правительства, оно не уставало заранее предостерегать от возможности аналогичного развития событий и назначения имперского комиссара в Баварию. Гинденбургу пришлось написать баварскому рейхскомиссару Гельду, что ничего подобного никто не планирует. Однако баварцы слишком хорошо помнили такие же заверения президента относительно Пруссии, которые им довелось слышать несколькими месяцами ранее, и они не чувствовали себя спокойно. 17 февраля Гинденбург был вынужден принять лидера Баварской народной партии и члена баварского правительства Шеффера. Встреча прошла неудовлетворительно для обоих ее участников. Гинденбургу пришлось выслушать пространную речь об опасном курсе, которым следует рейх, и это ему явно не понравилось. А у Шеффера сложилось впечатление, что президент все больше становится пленником Гитлера и практически не вмешивается в политические дела. Баварцу пришлось удовлетвориться повторным заверением Гинденбурга, что он никогда не пошлет комиссара в Баварию.

Поскольку баварцы усомнились, что президент может влиять на принимаемые решения, они занялись поиском иных способов предотвращения вмешательства Берлина в их внутренние дела. Одно из возможных решений заключалось в планах реставрации монархии, возрожденных при Папене. Теперь, когда Гитлер стал канцлером, они приобрели совершенно другое значение. Возможно, интервенцию рейха можно предотвратить, объявив, что баварский кронпринц Рупрехт будет принимать участие в работе правительства и со временем превратит Баварию в монархию. Кронпринц не возражал против такого развития событий, если к нему обратится с просьбой правительство. Однако правительство пребывало в сомнениях и не спешило дать свое согласие. Частично министры руководствовались конституционными соображениями, но немаловажным был и тот факт, что правительство не было уверено, что рейхсвер потерпит такую инициативу.

Ответ на последний вопрос был получен довольно скоро. В конце февраля в Берлин отправились два представителя принца Рупрехта, чтобы встретиться с президентом и заверить его, что Рупрехт не сделает ничего, что могло бы угрожать единству рейха. Баварцы надеялись, что президент и его советники – консерваторы прикажут армии оказать поддержку. Один из посланников, князь Эттинген – Валенштейн 24 февраля был принят Гинденбургом. Эттинген попытался пробудить монархические симпатии президента и объяснил, что реставрация монархии в Баварии помешает Гитлеру создать централизованное тоталитарное государство. Гинденбург, которого предупредили, о чем пойдет речь, с ходу отверг предложенный план и посоветовал Эттингену поскорее отказаться от него, иначе ему будет предъявлено обвинение в государственной измене. Стало ясно, что на помощь президента можно не рассчитывать. Позиция командования рейхсвера также прояснилась быстро, когда в Мюнхен прибыли два высокопоставленных офицера, чтобы принять командование баварским военным контингентом, если местный командующий решит помочь монархистам.

Все «меры предосторожности» Гитлеру удалось нейтрализовать в течение нескольких недель, а то и дней. Единственным «противовесом» Гитлеру оставался рейхстаг. Во всяком случае, так казалось. Гитлер был намерен остаться у власти, независимо от исхода выборов, и своим приближенным он говорил об этом вполне открыто. Обращаясь к группе промышленников, 20 февраля он сказал: «Перед нами последние выборы. Каким бы ни был результат, обратного пути нет, даже если результат окажется неубедительным. Если получится так, решение будет претворено в жизнь другими способами».

А пока Гитлер делал все от него зависящее, чтобы обеспечить себе официальную победу. Геббельс снова продемонстрировал незаурядный организаторский талант и составил план кампании, согласно которому фюрер и видные партийные ораторы отправились в самые удаленные уголки страны. Говоря о том, что людям необходима вера, они придавали митингам некоторое сходство с религиозными церемониями, с колокольным звоном. Гитлер по крайней мере одну из своих речей закончил торжественным «аминь». Нацистские ораторы неизменно подчеркивали, что новое правительство обязано своим появлением доверию президента Гинденбурга, умело использовали его имя не только для того, чтобы подчеркнуть законность образования правительства, но и чтобы придать видимость благословения маршалом проводимой политики. Подчеркивая важность такого одобрения, ораторы, которые не так давно называли Гинденбурга слабоумным маразматиком, человеком, проигравшим войну, безвольным инструментом в руках марксистов и иезуитов, теперь превозносили его как героя, преданного, неустанного защитника своего народа, фельдмаршала непобедимой германской армии.

Широко использовались возможности радио. Все основные речи нацистов и националистов транслировались, репродукторы были установлены на площадях и улицах городов. Денег хватало – промышленники внесли в партийную кассу не менее трех миллионов марок – и в целях самозащиты, и для выражения политических симпатий. Кроме того, теперь в распоряжении нацистов были все ресурсы государства. 17 февраля Геринг приказал прусской полиции, теперь насквозь профильтрованной нацистами, установить отношения сотрудничества с коричневорубашечниками и бойцами «<Стального шлема» в случае столкновений и поддержать их против оппозиции. Он предложил судебную защиту для всех офицеров, которые при исполнении своих обязанностей применили огнестрельное оружие, какими бы ни были последствия[72]. Через несколько дней Геринг набрал 50 000 штурмовиков и бойцов «Стального шлема» во вспомогательную полицию, которую вооружил пистолетами и резиновыми дубинками, тем самым давая своим людям «свободу на улицах», к которой они давно рвались. Оппозиция подверглась настоящему террору. Даже Брюнингу однажды не дали выступить, а в другой раз Штегервальда жестоко избили. Короче говоря, в тех государствах, где нацисты контролировали полицию, представители оппозиционных партий не имели никакой возможности вести предвыборную кампанию.

Тем не менее антинацисты продолжали бороться. Учитывая преимущество в силе и средствах, которым располагали нацисты, единственный шанс победить Гитлера заключался в объединении против него всех оппозиционеров. Для такой скоординированности, однако, разрозненные группы, о которых идет речь – от партии «Центра» до коммунистов, – не были готовы ни в политическом, ни в психологическом плане. Не было речи о сотрудничестве и в более ограниченных масштабах. Социалисты и коммунисты имели несколько бессистемных бесед, закончившихся ничем, да и «Центр» с социалистами ни о чем не договорились. С другими буржуазными партиями «Центр» сближения тоже не искал. Если не считать чисто технических предвыборных приготовлений, буржуазные партии оставались такими же раздробленными, как и раньше.

Таким образом, о создании единого буржуазного блока речь не шла. Являясь правительственной партией, Немецкая национальная партия не могла объединить силы с «Центром» или Баварской народной партией, которые выступали в оппозиции к новому правительству. Папен предпринял попытку создать новую группировку и собрать в ней всех консерваторов, занимающих антинацистскую позицию. Она могла бы стать политической массовой основой для ненацистских министров и позволить им отстаивать свои «(христианские консервативные» взгляды в кабинете. Попытка провалилась. То, что появилось под громким названием «Черно – бело – красный боевой фронт» и должно было стать коалицией Немецкой национальной партии, «(Стального шлема» и других консервативных элементов, на деле было той же Немецкой национальной партией, но под другим названием. Непримиримое требование Гугенберга о преобладании кандидатов от Немецкой национальной партии не позволило создать что – то новое.

«Боевой фронт» только в одном отношении отличался от Немецкой национальной партии – в открытом отождествлении с Гинденбургом. Если раньше немецкие националисты утверждали, что являются «партией Гинденбурга», при этом вроде бы извиняясь за то, что были вынуждены упомянуть имя Гинденбурга на политической сцене, на этот раз имя Гинденбурга стало официальной поддержкой платформы «Боевого фронта». А прусское отделение «<Боевого фронта» в одновременно проводимой кампании по выборам в ландтаг приняло своим официальным лозунгом «<С Гинденбургом к национальной Пруссии». На пресс – конференции, на которой обсуждались цели фронта, Зельдте гордо заявил, что все это было сделано с полного одобрения Гинденбурга, добавив с намеренной небрежностью, что Гитлер тоже был проинформирован заранее. Очевидно, Папен сумел убедить Гинденбурга, что «Боевой фронт» – не простая политическая партия, а народное движение, призванное сохранить те христианские, монархистские и консервативные принципы, которых и сам Гинденбург всегда придерживался.

Для «Боевого фронта» имя Гинденбурга стало основной ценностью. Это было единственное имя, которое Гитлеру еще не удалось полностью затмить. Более того, о президенте можно было говорить как о власти, возвышающейся над нацистами и их фюрером. Папен говорил: «Мы должны совместить два принципа – демократии и аристократии. Нам нужны люди, которые являются настоящими господами, потому что умеют служить, которые не ввязываются в демонстративные акции, а излучают достоинство. Единственным человеком, к которому применимо все сказанное выше, является наш президент». Тесно связанный с ним «Боевой фронт» мог стать инструментом президента, предназначенным для помощи ему в решении труднейшей задачи – обуздании нацистских амбиций. Чтобы обозначить ведущую роль Гинденбурга, Гугенберг и другие ораторы от немецких националистов всегда говорили о правительстве как о «правительстве национальной концентрации Гинденбурга». «Бороться с Гинденбургом за новую Германию – в этом значение 5 марта (день выборов)», – было указано на одном из плакатов Немецкой национальной партии. Другой плакат призывал избирателей поддержать «Боевой фронт» в борьбе «за новую Германию с Гинденбургом под черно – бело – красным флагом». Но не все члены «Боевого фронта» считали, что именем Гинденбурга можно злоупотреблять. Лидеры «Стального шлема» упоминали его в своих речах лишь изредка. Они боялись, что слишком упорный акцент на Гинденбурга отпугнет от них лиц, симпатизирующих нацистам.

Другие партии тоже открыто использовали имя президента в предвыборной кампании. Немецкая народная партия, которая всегда гордилась тем, что ни при каких обстоятельствах не покидала Гинденбурга, призывала избирателей «помочь борьбе за национальную Германию с Гинденбургом под черно – бело – красным флагом». Ее речи и плакаты не слишком отличались от речей и плакатов «Боевого фронта», и, если бы не упрямство Гугенберга, эта партия с готовностью присоединилась бы к фронту. Находясь вне его рядов, партия считала себя третьей колонной христианско – национально – го блока, в которой силы «национального стремления» объединены с «хладнокровием и экономической рациональностью».

Немецкая национальная партия и Немецкая народная партия использовали имя Гинденбурга, чтобы легализировать себя как исполнителей воли президента. С другой стороны, католические партии вовлекли его имя в кампанию, стремясь защититься от беззакония и террора национал – социалистов. Баварская народная партия оказалась более активной, потому что в Баварии все еще оставалось у власти ненацистское правительство, и партия считала себя достаточно сильной, чтобы открыто не повиноваться Гитлеру. Баварцы тревожились, что Берлин может заменить баварское правительство рейхскомиссаром. Недавние интервенции рейха в Любеке, Гессене и Саксонии укрепили эти страхи. Поэтому Шеффер и Гельд «выжимали» все, что могли, из обещания Гинденбурга не направлять рейхскомиссара в Баварию. Если же он все – таки будет назначен, заявляли они, такая инициатива будет противоречить воле президента, а значит, может считаться незаконной. В такой ситуации баварское правительство будет считать себя вправе арестовать рейхскомиссара, как только он ступит на баварскую землю. Фрик в ответ разразился яростными угрозами, да и Гитлер высказал ряд завуалированных предостережений тем, «кто будет нам угрожать новой Майнской линией». Если верить газетам, эта часть речи сопровождалась криками толпы: «Повесить их!» Папен – главный кандидат «Боевого фронта» в Баварии – решил снизить накал страстей и написал Гельду письмо, в котором убеждал, что обещания президента имеют прежнюю ценность. Руководствуясь этим фактом, Шеффер 27 февраля заявил на митинге партии «Центра» во Франкфурте: «Уже сорок восемь часов я имею письменное заверение, написанное по поручению и от имени президента рейха, что никакие акты насилия, направленные против Баварии, не планируются ни самим президентом, ни назначенным им правительством, если это государство будет использовать свои права и юрисдикцию в рамках конституции».

Действительно ли Гельд верил, что Гинденбург сможет и будет защищать Баварию от Гитлера? Баварцы не испытывали иллюзий относительно слабости и бездеятельности старого маршала, но все же они не старались обмануть своих сторонников, заверяя, что государство находится в безопасности, и используя для этого имя Гинденбурга. «Несмотря на богатый опыт, доказывающий обратное, несмотря на правильную оценку весьма скромных возможностей президента и его помощников, – писал Карл Швенд, свидетель этих событий, – они все же не теряли надежды, что Гинденбург не откажется от своих многократно повторенных заверений о том, что не планирует… интервенции в Баварию. <..> Забавно, но старый маршал, как и олицетворяемый им институт, все еще пользовался доверием. Да и за ним стоял напоминавший сфинкса рейхсвер, который Гитлер еще не подчинил себе. Во всяком случае, складывалось такое впечатление».

Остатки веры в президента – маршала были свойственны и предвыборной кампании «Центра». Каас говорил об интриганах, действующих за стенами президентского дворца, которые пользовались именем Гинденбурга, чтобы прикрыть свои неприглядные дела. Брюнинг в своих речах не уставал обращаться к президенту с просьбой о защите свободы и законности. Эти обращения вовсе не были пустыми жестами. Несмотря на богатый опыт общения с Гинденбургом, который не мог не разочаровать бывшего канцлера, тот все еще надеялся, что президент предпримет действия против нацистского произвола. Увы, он верил не в того человека. Гинденбург оставался пассивным, а на все жалобы на жестокость нацистов Мейснер неизменно давал один и тот же ответ: документ направлен канцлеру или министру внутренних дел. (Даже последующие события не лишили Брюнинга иллюзий окончательно: спустя четырнадцать лет он написал о Гинденбурге следующее: «<Он был стар и потому не стремился действовать настойчиво и решительно; он не хотел войти в историю инициатором гражданской войны».)

Что касается социал – демократов, они не могли прибегать к имени президента так свободно, как их буржуазные коллеги, но они тоже верили, что маршал не позволит уничтожить конституционный порядок. «<Вы можете быть уверены, – успокаивал Брейтшейд своих товарищей по партии после назначения Гитлера канцлером, – что в кабинете остались люди президента, чтобы ограничивать и сдерживать господина Адольфа Гитлера – человека, который желает править сам». Даже по прошествии нескольких недель социалисты не отказались от надежды, что Гинденбург и Папен вмешаются и прекратят террор, которому подверглась их партия. 25 февраля «Форвертс» писала: «Президент имеет право назначать и увольнять канцлера. Право увольнения никто не отменял».

Эта мистическая вера в Гинденбурга пережила даже массовую отправку социалистических лидеров в концентрационные лагеря, увольнение социалистических правительственных деятелей, уничтожение профсоюзов и насильственный роспуск партии в июне того же года. Через три дня после этого события один из ссыльных лидеров на пресс – конференции в Праге заявил: «Рейхсвер – это сфинкс. Он все еще считается надежным инструментом в руках президента, а будущие намерения Гинденбурга – непостижимая тайна».

Насколько неоправданной была эта вера, стало очевидно в тот судьбоносный февральский день, когда запылало здание рейхстага. Вопрос, кто его поджег, не слишком важен, поскольку с точки зрения истории ответ на него имеет лишь второстепенное значение. Важно политическое использование этого пожара нацистами. Несмотря на все попытки испугать и парализовать оппозиционные партии, все еще не было гарантии, что новое правительство получит поддержку большинства рейхстага. Гитлер не сомневался, что огонь все изменит. Он объявил кабинету о своей уверенности в том, что правительство получит 51 % голосов. Однако он не был готов, по его заверению, рисковать своими надеждами из – за страха немецкого народа и потому предложил «жестко свести счеты» с коммунистической партией, которая не должна находиться под защитой закона. Поэтому он потребовал, чтобы был подготовлен декрет, защищающий людей от коммунистической опасности.

Вскоре Фрик зачитал кабинету проект декрета. Он приостанавливал действие большинства конституционных свобод и давал право министру внутренних дел рейха временно брать на себя обязанности государственного правительства, если общественный порядок не поддерживается должным образом. Никто не выдвинул возражений против первой части, хотя ее положения могли быть применены к каждому, и не были предусмотрены средства для предотвращения злоупотреблений. Также никто не подверг сомнению необходимость таких далеко идущих мер. Папен, только что подтвердивший обещание президента о недопущении интервенции в Баварию, заметил, что вторая часть вызовет протесты южногерманских государств, – лучше обсудить с ними предлагаемые шаги. Гитлер возразил, что некоторые правительства не принимают необходимые меры. В конце концов было внесено небольшое изменение, дающее право на интервенцию в том случае, если государство не принимает необходимых мер. В тот день кабинет собрался еще раз, чтобы обсудить окончательный текст декрета. Папен снова поднял вопрос о вмешательстве во внутренние дела государства и заявил, что, по его мнению, право принятия окончательного решения о вмешательстве должно принадлежать президенту. Гитлер категорически возразил, и Папену удалось добиться лишь того, что решение было оставлено за правительством, а не за министром внутренних дел.

Гинденбург подписал декрет в тот же день. Хотя этот документ отменял на неопределенное время большинство гражданских свобод, не давая никаких законных гарантий, предусматривал право на обыски и конфискацию собственности сверх установленных ограничений, президент ни минуты не сомневался. Гитлер объяснил, что этот декрет является оружием необходимым, чтобы сокрушить коммунистов, и ни Папен, ни Мейснер не высказали возражений. Почему они молчали, сказать трудно. Вряд ли Гинденбург осознавал, что делает то, от чего сам же всегда предостерегал: дает Гитлеру в руки право терроризировать страну и обращаться со своими противниками по собственному разумению. Президент даже не попытался отстоять свое право принимать решение о вмешательстве во внутренние дела других государств, хотя всегда тщательно следил за выполнением всех президентских прерогатив. Гитлер же, со своей стороны, использовал имя президента, чтобы скрыть факт закрепления своего правления. Хотя декрет был принят как временная чрезвычайная мера, он оставался в силе до последнего дня нацистского режима.

Немецкие избиратели не отдали Гитлеру большинства голосов на выборах 5 марта, и это несмотря на запугивание, репрессии и открытый террор, которому подверглись антинацистские силы. Нацисты собрали 5,5 миллиона голосов – 43,9 %. Это было существенно больше, чем во время ноябрьских выборов, но намного меньше, чем они ожидали. Учитывая методы, используемые нацистами, число их противников было намного больше, чем могло показаться.

В сравнении с успехом нацистов неудача «Боевого фронта» была весьма впечатляющей. Хотя он получил на 200 000 больше голосов, чем Немецкая национальная партия в ноябре, но при этом доля его голосов снизилась с 8,3 до 8 %. Имя Гинденбурга ожидаемой пользы не принесло. Большое число бойцов «Стального шлема», как с грустью отметил Папен, проголосовало за фюрера, а не за президента Гинденбурга. Из нескольких избирательных округов, в которых нацисты получили большинство, первым оказалась родина Гинденбурга – Восточная Пруссия (56,5 %). Доля голосов, отданных «Боевому фронту», снизилось с 14,4 до 11,3 %. Немецкая народная партия – другая «партия Гинденбурга» – потерпела поражение и в абсолютном, и в относительном выражении. Она потеряла 230 000 голосов (примерно 1,3 своих ноябрьских сторонников), а ее доля снизилась с 1,9 до 1,1 %.

Потери «Центра» и Баварской народной партии оказались умеренными (с 11,9 до 11,7 % и с3,1 до 2,7 %), а «Центр» даже набрал на 200 000 голосов больше, чем на ноябрьских выборах. Социал – демократы остались «при своих» в численном выражении, но потеряли 10 % общего числа голосов. Учитывая большие трудности, с которыми партия столкнулась во время выборов, это было замечательное достижение. Коммунисты потеряли 1 100 000 голосов (или почти 20 %), но даже их поражение нельзя было назвать сокрушительным.

И все же эти цифры являлись обманчивыми, потому что больше не отражали истинного соотношения сил. Даже если Гитлер не получил большинства (только 44,5 % мест в рейхстаге), он к тому времени был достаточно силен, чтобы остаться у власти, вне зависимости от результатов выборов. Более того, Гитлер, ради сохранения имиджа, приветствовал то обстоятельство, что вместе с голосами «Боевого фронта» правительство располагало большинством в рейхстаге. Он сделал это тем более охотно, поскольку «Боевой фронт» был слишком слаб, чтобы оказывать сдерживающее влияние на кабинет. Неудивительно, что нацистская пресса незамедлительно объявила выборы 5 марта полной победой нацистов.

Оппозиционные партии воспользовались существованием правительственного большинства и в завуалированных обращениях к президенту потребовали возврата к конституционному правительству. Чрезвычайного положения больше не существует, писала «Дойчланд», и создана основа для парламентского правительства. «Слово и клятва рейхспрезидента фон Гинденбурга должны быть гарантией в этот час… что правительство будет вести свою политику в рамках конституции». Социал – демократическая пресса также отметила возможность управления в строгом соответствии с конституцией и напомнила правительству о присяге – его и президента.

Но эти аргументы не были услышаны. Так же как и аргумент Зельдте, считающего, что власть правительства должна основываться «не на поддержке масс и большинства, а прежде всего, на власти президента рейха фельдмаршала фон Гинденбурга». Слова Зельдте не произвели впечатления, тем более что члены его же собственного «Стального шлема» чаще голосовали за Гитлера, чем за Гинденбурга.

Насколько необоснованными были надежды на Гинденбурга, показало поведение президента в следующие несколько дней. 7 марта баварский представитель в правительстве рейха фон Шперр передал в Мюнхен рекомендацию Мейснера не выступать против новых выборов в ландтаг, которых требовали нацисты. По заверению Мейснера, это был единственный способ избежать вмешательства рейха в дела Баварии. А когда Шперр, который только что получил назначение на этот пост, прибыл к Гинденбургу, чтобы вручить свои верительные грамоты, президент с обидой заметил, что считает оскорбительным недоверие Мюнхена к его словам: у Баварии нет никаких оснований для беспокойства, и об интервенции речь не идет. Конечно, ей придется сделать некоторые выводы, учитывая результаты последних выборов в рейхстаг, несколько туманно добавил он, но только «<ради бога, никаких новых выборов». Гитлер, с которым Шперр встретился следующим, также отрицал намерение вмешательства в дела Баварии, но предупредил, что давление снизу может оказаться таким сильным, что у канцлера попросту не будет другого выхода.

Это самое «давление» начало ощущаться уже утром 9 марта. Мюнхенские штурмовики организовали демонстрацию, требуя отставки правительства. Баварское правительство направило телеграмму с выражением протеста в адрес президента, который пригласил к себе Гитлера. Канцлер назвал мюнхенские события внутренней проблемой Баварии, в решение которой правительство рейха не должно вмешиваться. Баварский кабинет должен сам восстановить порядок и провести соответствующую реорганизацию своих рядов. Гинденбург принял это объяснение, и весь день Шперр, которого донимали звонками из Мюнхена, получал разъяснения и в президентском дворце, и в рейхсканцелярии, что планы назначения в Баварию рейхскомиссара не рассматриваются.

Назначение рейхскомиссара в Баварию состоялось поздно вечером. На следующее утро Гельд выразил протест Гинденбургу. Он потребовал отмены этого назначения как необоснованного и с точки зрения закона, и по существу. Мейснер был послан к Гитлеру, который объяснил, что мера была принята, чтобы избежать кровопролития. И снова Гинденбург удовлетворился ответом канцлера. Гельду сообщили, что «(правительство рейха действовало в рамках своей компетенции», и предложили больше не беспокоить президента, поскольку подобные жалобы должны адресоваться канцлеру. Гинденбург сохранил такую же безучастность, когда днем позже такая же участь выпала Вюртембергу.

В действительности Гинденбург официально почти ничего не мог сделать, чтобы помочь Баварии, поскольку, подписав декрет от 28 февраля, выпустил из своих рук ряд президентских прав. Однако наглость, с которой лично Гитлер узурпировал эти права, хотя они были переданы не ему, а правительству рейха, должна была насторожить Гинденбурга и дать ему понять, что нельзя отказываться хотя бы от оставшихся президентских прерогатив. На деле же произошло обратное. 15 марта кабинет обсудил акт, по которому избранный рейхстаг передавал законодательные функции правительству рейха. Акт должен быть составлен таким образом, сообщил Фрик, чтобы правительство имело право пренебрегать любыми положениями конституции. Гугенберг спросил, будет ли президент принимать участие в законодательной деятельности, которая будет осуществляться на основе предлагаемого акта. Мейснер поспешно ответил, что нет необходимости тревожить президента подобными вопросами, поскольку он не требовал для себя такого права. Поразмыслив, он добавил, что, вероятно, было бы желательно привлекать авторитет президента в делах особой важности, но это предложение явно было внесено, чтобы помочь правительству, а не ограничить его. На послевоенном процессе Мейснер утверждал, что Гинденбург всегда был против взятия на себя ответственности за непопулярные чрезвычайные декреты и был рад освободиться от этого бремени благодаря соответствующему законодательному акту. Он не хотел служить, процитировал своего патрона Мейснер, «машиной для подписи» или «(прикрытием для Гитлера». Президент не только не возражал, но и приветствовал урезывание своей власти и с готовностью отказался от своего права рассматривать и опубликовывать законы. Ни Папен, ни кто – либо другой не пытались убедить его не отказываться от столь важной президентской обязанности, которая в тот момент была важнее, чем когда бы то ни было. Вся концепция «приручения» Гитлера основывалась на активном участии Гинденбурга, но тот небрежно отказался от роли гаранта конституции и защитника законного цивилизованного правительства, хотя обязан был понимать, как много поставлено на карту.

В то же время правительство рассматривало декрет о смертной казни для поджигателей Рейхстага. Президент возмутился: он не станет подписывать декрет, имеющий обратную силу и ужесточающий наказание за уже совершенное преступление. Это нарушает все традиционные положения существующего законодательства и правосудия. Мейснер сообщил кабинету об отказе президента на заседании 7 марта. Но Гитлер продолжал настаивать на подписании декрета, и через неделю вопрос был поднят вновь. И снова Мейснер сообщил об отказе президента ввести смертную казнь для поджигателей. Мейснер предложил, чтобы правительство ввело этот декрет в действие позднее, на основании акта рейхстага. Трудно поверить, но президенту он об этом ничего не сообщил. Не исключено, что он хотел таким образом избавить президента от неприятных обязанностей: все равно президент не смог бы противиться введению смертной казни долго.

К этому времени Гинденбург, скорее всего, все же почувствовал, что Гитлер делает все, что хочет; даже в вопросах, в которых маршал всегда ощущал свою силу, он уступал фюреру. Сразу после мартовских выборов нацисты начали вывешивать флаги со свастикой на общественных зданиях. Через несколько дней Гитлер попросил Гинденбурга подписать декрет, по которому свастика заменяла черно – красно – золотые цвета на национальном флаге Германии. Папен утверждает в своих мемуарах, что был категорически против этого предложения. Он хотел видеть на национальном флаге Германии черно – бело – красные цвета, и Гинденбург сначала стал на его сторону. В конце концов он согласился на компромисс, согласно которому черно – бело – красный флаг и свастика вывешивались вместе. Это решение, устраняющее черно – красно – золотой флаг обычным декретом, который даже не опирался на статью 48, конечно же было неконституционным.

Не только преклонный возраст и природная пассивность Гинденбурга стали причиной столь легкого отказа его от своих законных прав. Его здоровье стало резко ухудшаться, и мысли о скорой смерти все чаще посещали старого маршала. Когда в середине марта к нему в гости пришел Дюстерберг, ему пришлось выслушать длинный рассказ о распоряжениях, которые маршал отдал относительно своего погребения в Нойдеке. Позже разговор все – таки перешел к политике, но касался только банальностей: использование старой гарнизонной церкви в Потсдаме для церемонии открытия нового Рейхстага, замена старого прусского «ура» вездесущим «хайль Гитлер» и т. д. Гинденбург дал понять, что на его права посягают помимо его воли. Во всяком случае, у Дюстерберга создалось такое впечатление. А когда Дюстерберг объяснил, что пытается сохранить целостность «Стального шлема», президент одобрительно кивнул и пробормотал несколько слов согласия. Дюстерберг вышел от него с чувством, что «старый джентльмен» остался последним бастионом, который нацисты еще не взяли.

Наблюдая за красочной процедурой открытия нового Рейхстага в Потсдамской гарнизонной церкви, неискушенный зритель непременно согласился бы с утверждением, что великолепный в своей военной форме Гинденбург является центром всего. Простая старая армейская церковь, в которой были похоронены Фридрих Великий и его отец – «солдатский король» Фридрих Вильгельм I, была подходящей декорацией для пробуждения прусского протестантского духа, коего президент являлся совершенным воплощением. Из уважения к нему несколько мест было отведено для членов императорской семьи, и в качестве особой дани маршалу одно место было оставлено свободным – для бывшего императора. Двигаясь к своему месту, Гинденбург низко поклонился и поднял свой маршальский жезл, проходя мимо императорской «ложи».

Президент открыл церемонию, зачитав короткое обращение. «При выборах в рейхстаг, состоявшихся 5 марта, наш народ в большинстве своем поддержал и обеспечил конституционную базу для работы правительства, которое приступило к выполнению своих обязанностей, опираясь только на мое доверие». Президент сказал, что задачи, стоящие перед правительством, многочисленны и сложны, и выразил надежду, что рейхстаг поддержит новый кабинет и сделает все, чтобы помочь ему в нелегком труде. Маршал напомнил о духе «старой Пруссии, которая по воле Господа стала великой благодаря упорному труду, беспримерному мужеству и несгибаемому патриотизму… Пусть дух этого священного места вдохновит сегодняшнее поколение, пусть он избавит нас от эгоизма и партийных ссор, поможет нам в национальной самореализации и духовном возрождении ради единой, свободной и гордой Германии!»

Гитлер выступал после Гинденбурга. Он дал краткий обзор полученного им печального наследства и кратко описал то, что намерен сделать. Его слова были обращены и к президенту, и к собравшейся аудитории, как будто он стремился показать свое подчиненное положение по отношению к Гинденбургу. «В уникальном подъеме немецкий народ восстановил свою национальную гордость всего за несколько недель, и благодаря вашему вниманию, господин рейхспрезидент, он объединил символы старого величия и юношеской энергии». В заключение он воздал особую дань маршалу: «Среди нас мы видим седую голову. Мы почтительно встаем перед вами, господин генерал – фельдмаршал. Трижды вы сражались на полях брани за существование и будущее нашего народа; будучи лейтенантом – в армиях короля [Пруссии] за единство Германии, в армиях старого императора за создание славного рейха. В величайшей из войн всех времен, уже став фельдмаршалом, вы боролись за выживание рейха и свободу людей. Вы были свидетелем создания рейха, вы видели своими глазами славные достижения великого канцлера, чудесный подъем нашего народа и вели нас в те грозные времена, которые выпали нам по воле судьбы. Сегодня, господин генерал – фельдмаршал, провидение сделало вас хранителем нашего народа во время его нового взлета. Ваша удивительная жизнь символизирует для всех нас неистребимый пыл немецкой нации. Сегодня юность Германии благодарит вас, и к ней присоединяемся мы все. Мы считаем даром небес ваше согласие трудиться ради будущего Германии. Пусть этот пыл вдохновит и новых депутатов. Пусть провидение даст нам силу и упорство, и мы добьемся свободы и величия Германии, и клянемся в этом, стоя у могилы величайшего из ее королей, в месте, священном для каждого немца».

После этого Гинденбург медленно спустился в подземную часовню за алтарем. За ним следовали его сын и еще один адъютант, возложившие венки на могилы прусских королей. Маршал некоторое время стоял, погруженный в свои мысли, у могил. Благоговейную тишину нарушали только доносившиеся издалека пушечные выстрелы. Когда президент снова появился в церкви, Гитлер проводил его к дверям, и маршал смог наблюдать торжественный парад рейхсвера, полиции, коричневорубашечников и отрядов «<Стального шлема». «<У меня создалось впечатление, – писал впоследствии британский посол, – что старый маршал больше не был президентом республики. Гораздо больше ему подходила должность «<регент».

Главной задачей нового рейхстага было принятие акта о передаче полномочий правительству. Поскольку акт «дополнял» Веймарскую конституцию, Гитлеру, желавшему соблюсти все конституционные процедуры, было необходимо, чтобы акт был принят подавляющим большинством. Согласно статье 76, при голосовании должны были присутствовать 2/3 депутатов, из них 2/3 должны проголосовать за. Вопрос обсуждался в кабинете с циничной откровенностью. Геринг отметил, что все депутаты – коммунисты уже в тюрьмах и потому проголосовать не смогут. Еще некоторых социалистов можно посадить по обвинению в сговоре с коммунистами, а других исключить на том же основании во время дискуссий; социалисты могут даже вообще воздержаться от голосования. А чтобы обеспечить необходимый кворум, следует несколько изменить правила и лишить депутатов, которые покидают зал, чтобы не участвовать в голосовании, проездных документов и платы. На последнем заседании кабинета Фрик предложил считать депутатов, отсутствующих без уважительной причины, присутствующими.

В действительности для нацистов имело значение не столько отношение социалистов, сколько позиция «Центра». Учитывая процедурные изменения и насильственные меры, предложенные Герингом и Фриком, 2/3 голосов, конечно, могло быть получено и без «Центра». Но Гитлер признался кабинету, что поддержка партии «Центра» повысит авторитет правительства на международной арене. Да и дома одобрение «Центра» было бы весьма желательным. Поэтому за несколько дней до решающего заседания рейхстага Гитлер и Фрик начали переговоры с партией «Центра», проявляя показную готовность пойти на некоторые ограничения полномочий, которые рейхстаг передаст правительству. Права рейхстага и рейхсрата, лживо пообещали лидеры нацистов, нарушены не будут. Они заявили, что хотят создать небольшой комитет из консультантов, который будет информирован обо всех мерах, которые правительство намерено принять. Тем же вечером текст законопроекта был опубликован: правительству давалось право принимать законы, которые не соответствуют конституции; эти законы будут подписываться и обнародоваться канцлером. В дополнение к этому рейхстаг будет отстранен от ратификации иностранных договоров. В одном пункте было сказано, что права президента не изменятся, – на деле же они существенно уменьшались, потому что не было предусмотрено рассмотрение им законов, проводимых на основании акта рейхстага.

Лидеры партии «Центра» отлично понимали, что при существующих условиях эффективность любых правительственных уступок зависела от будущего статуса президента. На второй встрече с Гитлером представители «Центра» потребовали включить в акт положение, дающее президенту право подписывать и опубликовывать законы, или право вето. Они выдвинули и другие требования (касающиеся консультантов, отношений церкви и государства, государства и школы и т. д.), но основная дискуссия развернулась вокруг будущего положения президента. Гитлер отказался включить в акт права президента, на которых настаивали центристы, но заверил их, что самые важные законы будет принимать только после консультаций с президентом. В общем, на словах он принял все требования «Центра» и обещал повторить это в заявлении, которое сделает в рейхстаге. «Центр» должен изложить свои требования в письменном виде, а он в свою очередь передаст ему копию своего заявления до того, как соберется рейхстаг.

Лидеры «<Центра» сразу же составили требуемый список. Убедившись, что настаивать на дополнительных правах для президента бесполезно, они удовлетворились следующим требованием. Правительство, принимая меры, основанные на акте рейхстага, должно не только уважать права президента, но и действовать в «<доверительном сотрудничестве и согласии с высшим представителем закона, который является нерушимым фундаментом уверенности подавляющего большинства народа в столь тяжелое для него время больших перемен и новых начинаний».

Но, обсуждая свои требования с делегацией партии в рейхстаге, лидеры «Центра» были вынуждены признать, что больше не надеются на президента. Каас заявил, что президент подчинился будущему акту рейхстага. Очевидно, монсеньор не вполне понимал, что речь идет не о подчинении, а о готовности его принять. Брюнинг также выразил глубокое разочарование пассивностью Гинденбурга и даже потребовал его немедленного переизбрания на том основании, что президент должен быть гарантом и хранителем конституции. А сейчас конституция находится в большой опасности, поскольку Гинденбург позволяет ее выхолостить. В заключение Брюнинг сообщил, что вряд ли сможет проголосовать за такой закон.

Поскольку Гитлер еще не прислал копию своего заявления, делегация ушла на перерыв, не приняв окончательного решения. Во второй половине дня канцлер выступил перед делегатами рейхстага. Его речь содержала все гарантии, которых требовал «Центр», правда, некоторые из них были сформулированы двусмысленно. Канцлер во всеуслышание объявил, что статус и права президента остаются неизменными и первоочередной задачей нового правительства всегда будет достижение «внутреннего согласия с его волей».

Здание оперного театра в Берлине, где собрались депутаты после пожара Рейхстага, напоминало вооруженный лагерь неких воинственных повстанцев. Коридоры и даже проходы между рядами патрулировали штурмовики. В зале явно нагнетался страх. Делегаты боялись, что несогласные могут подвергнуться расправе на месте или прямо из зала отправиться в концентрационный лагерь. Этот страх не мог не коснуться и центристов. Только теплилась слабая надежда, что еще хотя бы что – нибудь удастся спасти, если делегация поддержит акт. Во время перерыва Каас предложил провести внутреннее голосование, большинство подали свои голоса за принятие акта. Брюнинг был одним из немногих, проголосовавших против. Он снова предложил коллегам присоединиться к нему: лучше уж погибнуть с честью, чем поддержать политику, которая в любом случае уничтожит партию «Центра». Бывший канцлер был убежден, что обещания Гитлера ничего не стоят. Он дал понять, что чувствует свою ответственность перед теми, кто в свое время проголосовал за Гинденбурга, поверив призывам его, Брюнинга. Этих людей ему теперь предлагают покинуть на произвол судьбы, поддержав акт рейхстага о передаче полномочий правительству. «Я призывал миллионы немцев голосовать за Гинденбурга, и на мне лежит ответственность за тех, кто мне поверил и проголосовал за Гинденбурга, чтобы спасти рейх. Что станет с этими миллионами? Большинство социалистов отдали свои голоса президенту, поверив мне». В конце концов и Брюнинг подчинился мнению большинства и проголосовал за. Акт был принят 441 голосом, против проголосовали 94 человека – все социалисты.

Среди тех, кто не смог понять роковое значение капитуляции «Центра», был сам Гинденбург. Он похвалил Кааса за его благородную поддержку Гитлера. Позднее, узнав об опасениях центристов, он направил лидерам партии письмо, в котором постарался развеять их дурные предчувствия. «Я хочу заверить вас, что канцлер выразил желание, даже без конституционных обязательств, принимать все меры, основанные на акте рейхстага, только после консультаций со мной. Я всегда буду стараться поддерживать с ним тесный контакт и, верный своей клятве, «обеспечивать справедливость всем». Письмо, хотя и было туманным и не обещало ничего определенного, возродило былые надежды. Несмотря на множество прошлых разочарований, Брюнинг первым снова уверовал, что президент все же вмешается и займет правильную позицию в отношении произвола Гитлера.

Очень скоро Брюнингу вновь пришлось лишиться иллюзий. Получив практически неограниченную власть, Гитлер принялся переделывать политическую, социальную и экономическую структуру страны. Независимость государств была ликвидирована назначением рейхсштатгальтера и перегруппировкой государственных парламентов в соответствии с итогами выборов 5 марта. В Пруссии Гитлер сам стал наместником, сместив Папена, который с готовностью отказался от поста рейхскомиссара. Гинденбург отнесся к таким переменам индифферентно. Закон, имеющий целью «восстановление профессионального чиновничества», убрал с этих постов «неарийцев» и лиц, которые были сочтены ненадежными. Гинденбург отстоял привилегии для евреев – ветеранов войны, но не выдвинул возражений против общей несправедливости закона. С таким же безразличием он отнесся к ликвидации профсоюзов, «координации» других профессиональных организаций, постепенному подавлению и окончательной ликвидации других политических партий.

Факт остается фактом: Гинденбург примирился с Гитлером. Если сначала на всех совещаниях президента и канцлера всегда присутствовал Папен, постепенно, спустя очень короткое время, бывшего канцлера перестали приглашать, и уже в апреле Гинденбург сказал вице – канцлеру, что лучше будет встречаться с Гитлером с глазу на глаз, чтобы не ранить чувства канцлера. В день рождения Гитлера – 20 апреля – президент направил Гитлеру телеграмму, в которой выразил высокую оценку «<великой патриотической работы, которую вы ведете», и передал свои «дружеские поздравления». К этому времени «Стальной шлем» уже был атакован со всех сторон как пристанище «<красных», многие его лидеры были арестованы, а отряды расформированы. Протестантская церковь подверглась гонениям, комиссары принимали на себя функции местных церковных советов. Контролируемое нацистами Немецкое христианское движение подвергало сомнению чистоту существующей церкви и требовало «церкви, которая будет разделять судьбу своих прихожан и опасности исторической жизни». 26 апреля Дюстерберг был смещен со своего поста, и «Стальной шлем» перешел в подчинение Гитлера. Гинденбург, который только неделей раньше просил Зельдте сохранить независимость этой организации, не высказал возражений. С таким же спокойствием он выслушал объяснение ухода Дюстерберга. Оказалось, что тот покинул свой пост «по состоянию здоровья». Президент довольствовался тем, что послал полковнику письмо, в котором поблагодарил за сохранение в трудные времена «(патриотизма и солдатских добродетелей». Он не выразил никакого беспокойства, когда посетивший его Шлейхер рассказал о бесчеловечных условиях, царящих в концентрационных лагерях. 1 мая – этот день Гитлер объявил Днем национального труда в качестве вызова привычному марксистскому майскому празднику – Гинденбург открыто поддержал фюрера, выступив на публичной церемонии.

Учитывая очевидное безразличие маршала к преследованиям, которым подвергались его былые сторонники, Гитлер усилил кампанию против правых. Лидеров Немецкой национальной партии арестовывали и избивали, других увольняли с государственных должностей, митинги подвергались нападениям штурмовиков. Все чаще раздавались требования, явно направляемые централизованно, уволить Гугенберга из правительства. Когда к Гитлеру явилась группа депутатов – националистов с протестами против такого обращения, он пригрозил, что, если протесты не прекратятся, он отдаст Берлин на три дня и три ночи отрядам СА.

В начале июня маршал отбыл в Нойдек, предоставив Немецкую национальную партию своей судьбе. Во второй половине месяца занимаемые партией штаб – квартиры и залы для митингов были закрыты полицией. При этом не обошлось без избиений и массовых арестов. Письменные протесты, направленные Гинденбургу, остались без ответа. В качестве последнего средства Гугенберг направил в Нойдек своего товарища по партии Хергта. Он должен был удостовериться, есть ли смысл рассчитывать на какую – либо поддержку президента. Гугенберг также испытывал много трудностей в правительстве, и ему, как никогда, была необходима помощь президента, чтобы остаться в кабинете. Президент не принял Хергта. Тот имел двухчасовую беседу с Оскаром фон Гинденбургом, в ходе которой, пожаловавшись на пассивность Гинденбурга, попросил его вмешательства и поддержки Гугенберга, который, как он подчеркнул, являлся представителем старых приверженцев маршала в правительстве рейха. Учитывая отношение Гугенберга к президенту в течение последних нескольких лет, это вряд ли был убедительный аргумент. Хергт не нашел особенного сочувствия к положению Гугенберга. Полковник фон Гинденбург, судя по всему, был вполне доволен деяниями нацистов и предположил, что президент одобрит, если Гугенберг сам приспособится к курсу правительства.

Совершенно очевидно, рассчитывать на помощь Гинденбурга не приходилось. Через два дня Гугенберг подал в отставку, и в тот же день лидеры Немецкой национальной партии приняли решение о ее роспуске. Социал – демократическая партия была подавлена неделей раньше. Государственная партия, Немецкая народная партия, христианские социалисты, Баварская народная партия и «Центр» расформировались в течение следующей недели.

Пассивность Гинденбурга в этом и других случаях часто объясняется ограниченностью и/или нацистскими симпатиями его сына. Существующие свидетельства не подтверждают это предположение. Все, что делал Оскар фон Гинденбург, было или приказано отцом, или строго соответствовало его взглядам и пожеланиям. Фрау Мейснер в то время пожаловалась британскому послу, что, когда бы она или ее муж ни пытались указать президенту на весьма мрачные стороны гитлеровского режима, тот неизменно советовал им заниматься своими делами и сохранять спокойствие. Когда через несколько дней после отставки Гугенберга и роспуска Немецкой национальной партии британский посол посетил президента, у него создалось впечатление, что Гинденбурга совершенно не тронули эти события. В редких случаях президент все же высказывал возражения – если чувствовал себя совершенно уверенным. Он задержал назначение нацистского гаулейтера Мекленбурга советником и настоял на проведении расследования: этот человек обвинялся в убийстве соперника – командира штурмовиков. Он выразил протест против отказа правительства, по техническим причинам, подтвердить избрание заслуженного, но известного своей независимостью суждений пастора Фридриха фон Бодельшвинга епископом лютеранской церкви рейха. Также Гинденбург запретил использование берлинского замка для церемонии открытия вновь назначенного прусского государственного совета на том основании, что император может воспринять это как оскорбление. Но даже в этих случаях он довольствовался минимальными уступками. Он все же назначил мекленбургского гаулейтера советником, хотя расследование не очистило того от подозрений. Он не смог добиться официального введения в должность Бодельшвинга и согласился на незначительные изменения политики нацистов по отношению к церкви. Несмотря на многочисленные протесты, он так и не пресек вмешательство нацистов в новые церковные выборы. Президент промолчал и когда Геринг собрал государственный совет в одном из замков Гогенцоллернов в Потсдаме.

Как много сделал Гинденбург для того, чтобы сдержать Гитлера, можно только предполагать. Очевидно одно: Гитлер, то ли из почтения к маршалу, то ли из опасения политических последствий, не игнорировал его возражений, если, конечно, они выдвигались достаточно энергично. Однако, как зачастую и раньше, Гинденбург отказывался вмешиваться в чреватые беспокойством споры, а быстро ухудшающееся здоровье лишь усиливало обычную депрессию. Поэтому он не стал возражать против замены почетного караула «Стального шлема» в Нойдеке подразделением штурмовиков и смирился с проверкой своих визитеров, что позволило назвать Нойдек самым маленьким концентрационным лагерем Германии. Граф Брюннек, иногда навещавший старого маршала, чувствовал, что старик очень хочет установить гармоничные отношения с Гитлером и пытается убедить самого себя, что фюрер испытывает аналогичные желания и скрупулезно выполняет все свои обещания. Даже Брюнинг был вынужден признать, что нет смысла ожидать открытого противостояния президента Гитлеру. Старый маршал никогда не призовет рейхсвер положить конец нацистскому террору.

Спокойствие и леность летних дней были прерваны лишь однажды. 27 августа, в годовщину сражения при Танненберге, маршал посетил церемонию у мемориала Танненберга, где получил два существенных подарка. Один из них некогда был частью фамильного имения Гинденбургов, другой – Пройсенвальд. Точно так же Бисмарк в 1871 году, в признание его величайших достижений, получил в подарок Заксенвальд. Вначале Гинденбург отнесся к дарам без должного восторга и в своей ответной речи не отдал, как это уже стало привычным, дань новому духу и свершениям гитлеровского режима. Казалось, таким образом он хотел подчеркнуть, что его поддержку нельзя купить. Вспомнив о тех, кто сложил голову при Танненберге, он выразил свое «уважение, преданность и благодарность моему императору, королю и господину, чье доверие и руководство когда – то привели меня сюда». Завершил свою речь маршал старым боевым солдатским кличем, некогда звучавшим на этом поле: «Германия, ура, ура, ура!»[73]

В связи с ухудшением состояния здоровья Гинденбург тем летом оставался в Нойдеке дольше, чем обычно. Вернувшись в середине октября в Берлин, он снова на короткое время появился на политической арене. Франция, встревоженная быстрым возрождением Германии, захотела отложить выполнение достигнутого накануне, в декабре, соглашения о военном равенстве Германии в вооружении. Гитлер, давно стремившийся прервать переговоры, решил выйти из Лиги Наций и Женевской конференции по разоружению. Для таких серьезных шагов он счел желательным привлечь авторитет президента. Канцлер также пожелал распустить рейхстаг и устроить плебисцит по двум инициативам, чтобы продемонстрировать, что его политика пользуется поддержкой нации. А для роспуска рейхстага ему была необходима подпись Гинденбурга на декрете. Взяв с собой Папена и Нейрата, Гитлер объяснил свои планы президенту. По словам Мейснера, Гинденбург усомнился в разумности решения о выходе из Лиги. Гитлер ответил, что это необходимо для утверждения полного равенства Германии. Более того, согласно Уставу Лиги, выход войдет в силу только по истечении двух лет, поэтому у других стран будет достаточно времени, чтобы пересмотреть свои позиции и, пойдя на соответствующие уступки, позволить Германии остаться в Лиге. Папен и Нейрат выразили свое одобрение, и Гинденбург дал согласие. Когда был собран кабинет, чтобы объявить о принятом решении, Гитлер имел возможность сообщить, что президент рейха с ним полностью согласен.

Гитлеру даже удалось заручиться помощью Гинденбурга в кампании по проведению плебисцита. Накануне плебисцита и выборов в рейхстаг, 11 ноября, президент обратился к нации по радио. Поставив себе в заслугу все принятые решения, он, в частности, сказал:

«<Я и правительство рейха, объединившись в желании вывести Германию из беспорядков и бессилия послевоенных лет, призываем немецкий народ решить для себя и объявить миру, хочет ли он одобрить и присоединиться к принятой нами политической линии. <…> Благодаря смелому, упорному и целеустремленному лидерству канцлера Гитлера и его помощников, назначенных мною 30 января, Германия снова обрела себя и набрала силу, чтобы идти по пути, который подсказали ей национальная гордость и ее будущее».

Вся речь продолжалась в том же ключе. Президент заверял и Германию, и весь остальной мир, что выход из Лиги Наций вовсе не имеет целью помешать достижению мира и разоружения. Он должен показать, что истинное понимание может быть достигнуто только на основе полного равенства. Речь завершалась призывом к «соотечественникам» (это было излюбленное обращение нацистов, которое президент никогда раньше не использовал) показать завтра «<вашу национальную гордость и ваше одобрение правительства рейха. Выступите вместе со мной и канцлером за принцип равенства и за мир с честью и покажите миру, что мы восстановили единую Германию и с Божьей помощью сохраним ее». Когда плебисцит показал, что 95,1 % населения одобряют политику правительства, а на выборах в рейхстаг 92,2 % голосов было подано за нацистскую партию (единственную, участвовавшую в выборах), Гинденбург, согласно официальному коммюнике, «передал свою глубочайшую благодарность канцлеру, который сумел достичь политического единства немецкого народа». Он также выразил надежду, что на этой основе будет продолжена работа – и внутри страны, и на международной арене – на благо отечества и немецкого народа. Все это говорилось не только для публики. Совершенно очевидно, что именно такими были истинные чувства маршала. Все, кому довелось в это время видеть президента и канцлера вместе, отмечали, что Гинденбург относился к Гитлеру с особой благосклонностью.

Даже довольно серьезные контрудары не могли повлиять на эти отношения. В конце 1933 года Хаммерштейн, оставшийся в почти полной изоляции и испортивший отношения с Гинденбургом и Бломбергом, подал в отставку. Гитлер и Бломберг пожелали видеть его преемником генерал – майора Вальтера фон Райхенау – главного помощника Бломберга и преданного национал – социалиста. Гинденбург считал, что Райхенау слишком молод для такого поста, он также не доверял этому человеку из – за его политических пристрастий, которые могли заставить его втянуть рейхсвер в политические игры. Одновременно ему не понравилось вторжение Гитлера в область, которую он по праву считал своей. Маршал пришел в ярость, когда Бломберг попытался заставить его согласиться на это назначение, угрожая отставкой. Он посчитал это вопиющим нарушением субординации. Гитлер, не желавший раздражать президента, сдался, и министром рейхсвера стал генерал фон Фрич – прежний кандидат Папена на этот пост.

Таким образом, эффективное сопротивление все же было возможным. Правда, настояв на своем в этом деле, старый маршал впал в свое обычное полусонное состояние и не обратил внимания на меры, которые в основном свели на нет все, чего он хотел достичь. Он не желал, чтобы Гитлер вмешивался в его сферу деятельности Верховного главнокомандующего, но одновременно сам же и уступил значительную часть своей военной власти. Маршал принял закон и подписал приказ, по которому члены вооруженных сил больше не клялись подчиняться рейхспрезиденту, а подтверждали свою готовность как «послушных солдат» пожертвовать жизнью для выполнения своего воинского долга. В феврале 1934 года Гинденбург подписал другой приказ, добавивший символ нацистской партии к форме армии и флота, – решение, идущее вразрез с его недавними возражениями против назначения Райхенау, дабы он не втянул рейхсвер в политику.

Гитлер, со своей стороны, обращался с рейхспрезидентом с особой заботой. Если не считать случая с Райхенау, он тщательно воздерживался от открытого вмешательства в дела, связанные с военными назначениями, и с такой же сдержанностью относился к кадровой политике министерства внутренних дел. Он мог пойти на это с легкостью, потому что Бломберг и Нейрат были полностью готовы к сотрудничеству и через них он вполне мог оказывать решающее влияние на военную и иностранную политику. Он также открыто заявил о своем желании выполнить величайшую мечту Гинденбурга – реставрировать монархию. Он говорил об этом еще до прихода к власти и, став канцлером, неоднократно заверял маршала, что надеется со временем вернуть Гогенцоллернам трон. Однако он постоянно предостерегал от преждевременных действий – время еще не настало; сначала Германия должна обрести былое величие, суверенитет и равенство, иначе монархия будет не более чем тенью. Гинденбург поверил Гитлеру и согласился с этим мнением. Организации и частные лица, требовавшие, чтобы он принял меры к восстановлению монархии немедленно, неизменно получали ответ, что необходимо подождать благоприятного момента. Маршал написал своему другу Крамону, что вряд ли иностранные державы будут пассивно стоять в стороне и наблюдать за восстановлением монархии. Если план провалится, о нем придется забыть надолго, если не навсегда. «Говорить это мне очень тяжело, но я верю… что так могу сослужить моему императору лучшую службу, чем слепо соглашаясь на ваш план».

Но вопрос о реставрации монархии нельзя было оставлять без внимания. Он приобрел еще большее значение, когда реставрация монархии стала единственной альтернативой нацистской диктатуре. Также представлялось очевидным, что решать его, если вообще это было возможно, надо, безусловно, еще при жизни Гинденбурга или сразу после его смерти. Поэтому, когда стало ясно, что президенту осталось недолго жить, монархистские круги оживились. В конце 1933 года, после того как «пробные шары» таких людей, как Крамон, оказались неудачными, бывший кайзер лично написал Гинденбургу, указав, что настало время восстановить добрую славу Германии, реставрировав монархию.

Гитлер много раз заявлял публично, что немедленная реставрация монархии невозможна, но из уважения к президенту не предпринимал ничего против монархистского движения. Однако, понимая, что старый маршал доживает свои последние дни, он решил, что больше медлить нельзя. После того как выступления нацистских ораторов не сумели утихомирить активизировавшихся монархистов, был отдан приказ разгонять все собрания по поводу семидесятипятилетия императора 27 января 1934 года. 30 января, в годовщину своего назначения канцлером, Гитлер в своей речи в рейхстаге заявил, что партия национал – социалистов заботится только о жизненно необходимых потребностях нации и не может считать «прошлые… династические интересы… вечными обязательствами немецкого народа». Через три дня все монархические организации были распущены Фриком.

Но монархисты не собирались так уж просто сдаваться. Учитывая невозможность публичной агитации, они могли надеяться добиться своей цели только через Гитлера и Гинденбурга. Даже учитывая, что Гитлер против немедленной реставрации монархии, его последнее замечание в речи в рейхстаге о том, что «окончательная форма германского государства» не является предметом для обсуждения сегодня, позволяло предполагать, что фюрер не закрыт для восстановления монархии в перспективе.

Папен обсудил эту проблему с Гитлером в марте 1934 года. Он попытался убедить канцлера, что, даже с его, Гитлера, точки зрения, монархия должна иметь существенные преимущества, поскольку позволит ему остаться лидером национал – социалистов. В противном случае он станет официальным главой государства, а значит, будет вынужден отказаться от партийной принадлежности. Маловероятно, что этот аргумент мог повлиять на Гитлера, но он объявил о своей заинтересованности в возвращении Гогенцоллернов. И снова Гитлер подчеркнул, что Германия должна восстановить свой суверенитет, прежде чем монарх взойдет на трон, иначе у него не будет надежды его сохранить. Но тем не менее он хотел бы обсудить возможных кандидатов и обещал Папену назначить от монархистов по своему выбору человека на должность в канцелярии, чтобы тот мог ознакомиться с делами правительства. Гитлер явно старался скрасить Гинденбургу последние месяцы жизни.

Полный надежд Папен устремился к президенту и предложил, чтобы тот составил «политическое завещание», рекомендующее в случае его смерти или утраты дееспособности реставрацию монархии. По просьбе маршала Папен составил проект такого документа. После тщательного обдумывания в течение нескольких недель Гинденбург решил не настаивать на требовании о реставрации монархии. Он разделил составленный Папеном документ на две части. Одна – «политическое завещание», адресованное народу Германии, своеобразное compte rendu[74] своего президентства, вторая – личное письмо, адресованное канцлеру, рекомендующее реставрацию монархии. Гинденбург не желал становиться предметом для споров ни в жизни, ни в смерти. «Политическое завещание» было опубликовано через несколько дней после смерти Гинденбурга, а письмо – нет. Тем не менее нельзя утверждать, что Гитлер, сохранив его в секрете, пошел против воли Гинденбурга. После Второй мировой войны Оскар фон Гинденбург засвидетельствовал, что его отец доверил Гитлеру определение подходящего момента для публикации[75].

Стремление Гинденбурга к миру в стране теперь проявлялось даже больше, чем раньше. Он чувствовал, что при Гитлере не все ладно, жаловался на положение дел Папену, писал тревожные письма о положении протестантской церкви Брюннеку. Но публично он всячески демонстрировал, что высоко ценит канцлера. В день рождения Гитлера он направил ему послание с сердечными поздравлениями, заверив в «(преданной дружбе». А прибыв в Берлинский гарнизон в День памяти, он демонстративно выказал уважение Гитлеру, который стоял за его спиной, предложив ему стать рядом.

4 июня 1934 года маршал, как обычно, уехал в Нойдек. Он уже страдал от болезни мочевого пузыря, которая, судя по всем показателям, должна была завершиться летальным исходом в течение трех месяцев. Периодически маршал испытывал чрезвычайно болезненные ощущения, но вел обычную жизнь и выполнял свои обязанности президента. Но те немногие силы, которые у него еще оставались, убывали очень быстро.

В середине июня Папен произнес перед студентами Марбурга ставшую широко известной речь, в которой говорил о беззаконии и радикализме нацистского режима. Являясь открытым вызовом Гитлеру, его высказывания произвели сенсацию, но не смогли расшевелить Гинденбурга. Функ, друг семьи Гинденбургов, был немедленно отправлен в Нойдек с заданием разъяснить президенту, что грубо нарушивший дисциплину Папен должен уйти в отставку. Возможно, маршал был уже слишком слаб, чтобы понять истинное значение инициативы Папена. Он принял объяснения Функа и, по свидетельству последнего, только сказал, что, если Папен не соблюдает дисциплину, он должен быть готов смириться с последствиями. Между тем прежняя вера в силу духа Гинденбурга все еще была жива настолько, что широко распространился слух, будто бы маршал направил Папену телеграмму, в которой поздравил со смелым поступком. Папен предпринял запоздалую попытку посетить Нойдек, но окружение президента, судя по всему проинструктированное или запуганное Гитлером, отказалось организовать встречу.

Папен очень стремился встретиться с Гинденбургом – из многих источников он узнал, что идет подготовка к восстанию штурмовиков. Их глава Рем давно мечтал слить свои подразделения с рейхсвером и занять пост военного министра. Ходили слухи, что он готов претворить свои планы в жизнь. Поскольку Папена не допустили к президенту, один из его коллег попытался добиться через Оскара фон Гинденбурга, чтобы маршал объявил чрезвычайное положение и призвал на помощь армию. Но Оскар отказался передать это требование отцу. Даже если бы информация дошла до Гинденбурга, он все равно вряд ли стал бы действовать. Днем раньше Фрич и еще один генерал прибыли к нему по официальному делу и нашли маршала в очень плохом состоянии – и физическом и умственном. Он почти все время говорил о войнах 1866 и 1870 годов.

С таким же спокойствием встретил Гинденбург известие о подавлении мнимого путча Рема 30 июня 1934 года. Первым делом он пожаловался Мейснеру: «Сколько раз я говорил канцлеру, что необходимо избавиться от этого опасного и безнравственного Рема и посадить его под замок! К сожалению, он ко мне не прислушался. И снова пролилась кровь». По словам Функа, который в это время был с маршалом, он еще добавил: «Кто хочет делать историю как Гитлер, должен быть готов пролить кровь виновных и не проявлять мягкости». Однако через несколько дней, когда маршал узнал, что среди убитых оказались Шлейхер и его жена, это известие потрясло его. Глубоко огорченный, он потребовал провести тщательное расследование и не принял объяснений Гитлера и Геринга, которые сообщили, что бывший министр рейхсвера и его жена были убиты при попытке сопротивления аресту. Их обвиняли в сговоре с путчистами Рема и в предательских контактах с другими заговорщиками. А когда уже на следующий день Гитлер предложил, чтобы президент направил ему телеграмму, подтверждающую, что Рем и его приближенные были виновны в измене, а Гитлер раскрыл их заговор и тем самым защитил государство, президент это исполнил. Он только предварительно проконсультировался с Бломбергом, который с готовностью подтвердил точность полученной от Гитлера и Геринга информации[76].

Гинденбург безоговорочно принял версию Гитлера, возможно, и потому, что не мог связаться с Папеном. Он отправил телеграмму своему доверенному лицу, но Папен сам находился в то время под домашним арестом и не получил послания. Обретя свободу, Папен тоже сделал попытку связаться с маршалом, но его не допустили, объяснив, что маршал никого не принимает по состоянию здоровья. Это заявление впоследствии было опровергнуто свидетельством личного врача Гинденбурга, а также тем фактом, что других посетителей маршал в то время все же принимал. Возможно, приближенные президента считали, что он все равно ничего не сможет изменить и беседа с Папеном будет лишним эмоциональным потрясением, совершенно ненужным в то время, когда силы старика и без того стремительно убывали. Даже и без рассказа Папена о путче 30 июня президент был глубоко потрясен тем, что впоследствии узнал о событиях того дня. Но, по словам Мейснера, старый маршал предпочитал верить, что беззакония, совершенные 30 июня, были виной не Гитлера, а неких криминальных элементов, вышедших из – под контроля канцлера. Через Мейснера он потребовал, чтобы канцлер избавился от преступников и подверг их самому суровому наказанию.

25 июля Гинденбург узнал о нацистском восстании в Австрии и об убийстве канцлера Дольфуса. От шока, вызванного известием об этом новом акте насилия, здоровье старого маршала еще более ухудшилось, и он слег. Конец был близок. Гинденбург получил последнее удовлетворение – послание бывшего императора с пожеланием выздоровления. По словам Оскара фон Гинденбурга, последние мысли отца были именно о «его кайзере». Когда 1 августа в Нойдек прибыл Гитлер, президент был уже при смерти.

Пауль фон Гинденбург умер 2 августа 1934 года. Он желал быть похороненным в Нойдеке, но Гитлер настоял на торжественном государственном погребении на мемориале Танненберга. Там старый фельдмаршал и нашел свое последнее упокоение 7 августа после весьма впечатляющей военной церемонии. (Останки его жены тоже были перенесены из Нойдека в Танненберг.) В качестве текста для погребальной проповеди сам маршал выбрал отрывок из «Откровений Иоанна Богослова» – «Будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни». Выбор этот, должно быть, вызвал у многих немало горьких размышлений. Когда лютеранский священник завершил проповедь, перед собравшимися выступил Гитлер. Он поведал о военных достижениях маршала, начиная от объединительных войн и до конца Первой мировой войны:

«Мистическая сила исходит от имени генерал – фельдмаршала, который со своими армиями бился в России – тогда величайшей военной державе. Когда же – увы, слишком поздно – император поставил его командовать всеми своими армиями, он вместе со своими преданными соратниками не только сумел справиться с серьезнейшим кризисом, но и пробудил германское сопротивление к неслыханным победам следующих двух лет. Исторически трагический конец этого величайшего конфликта не может быть поставлен в вину военному лидеру – только политикам».

«Исторически» он подошел ближе к истине, когда продолжил:

«Один из чудесных поворотов непостижимой мудрости судьбы заключается в том, что под президентством этого первого солдата и слуги народа мы смогли трудиться ради подъема нации, пока он сам в итоге не распахнул дверь к обновлению Германии. От его имени был заключен союз, который объединил динамическую мощь этого подъема с лучшими умами прошлого. Будучи президентом рейха, фельдмаршал стал покровителем и защитником национал – социалистической революции и возрождения нашего народа».

Горе нации, узнавшей о смерти своего президента, было неподдельным. Несмотря на преклонный возраст, полную пассивность последних лет и даже несмотря на горькие разочарования, постигшие его сторонников, вера в то, что он сможет стать оплотом борьбы против жестокости и беззаконий нацизма, продолжала жить. Теперь же, когда его не стало, у людей появилось чувство незащищенности, понимание того, что страна оказалась отданной в руки Гитлера. «Везде собирались небольшие группы людей и обсуждали это событие и возможные последствия, – писал берлинский корреспондент «Нью – Йорк таймс». – Лица людей выражали горе и тревогу».

Беспокойство народа нашло свое выражение и в робких попытках снова вызвать дух маршала – символ преданности и справедливости, чтобы намеком указать направление, в котором должна дальше идти страна. «Тяжелые времена и испытания, которые предстоят немецкому народу, – писал редактор «Дойче рундшау», – он должен встретить единым и дисциплинированным, в духе Гинденбурга и согласно его советам». Во «Франкфуртер цайтунг» было сказано более ясно:

«Чувство правоты, железная воля требовать и поступать справедливо – эти качества ощущал каждый немец в жизни и поступках старого маршала. Мы будем хранить их как самую ценную часть его наследства. Оно заключает в себе традиции, которые немцы не хотят и не должны потерять».

1 августа правительство рейха приняло закон, объединивший права и прерогативы президента и канцлера. В послании Фрику, написанном на следующий день, Гитлер ликвидировал титул президента рейха (слишком напоминавший об исчезнувшей республике) на основании того, что «величие усопшего наделило этот титул… уникальной значимостью». Он, Гитлер, желал, чтобы к нему официально обращались «фюрер и рейхсканцлер». Он также провозгласил, что переход к нему президентских функций должен быть санкционирован немецким народом на «свободном и тайном» плебисците, назначенном на 15 августа.

Кампания по подготовке плебисцита, естественно лишенная оппозиции, прошла без эксцессов. 15 августа было опубликовано «(политическое завещание» Гинденбурга, в котором маршал с высокой похвалой отзывался о «<моем канцлере Адольфе Гитлере и его движении», хотя при этом добавил, что еще многое предстоит сделать, и выразил надежду, что за национальным подъемом и объединением последует «<акт примирения, который охватит все немецкое отечество». Накануне плебисцита Оскар фон Гинденбург, подвергавшийся постоянно усиливающемуся давлению, обратился по радио к нации:

«<Последний рейхспрезидент и генерал – фельдмаршал… заключив 30 января прошлого года соглашение с Адольфом Гитлером и подтвердив это решение в священный час 21 марта в гарнизонной церкви Потсдама, всегда поддерживал Адольфа Гитлера и одобрял все важные решения [гитлеровского] правительства. <…> Мой отец сам видел в лице Адольфа Гитлера своего преемника как главы Германского государства, и я действую в соответствии с пожеланиями моего отца, призывая немецких мужчин и женщин проголосовать за передачу функций моего отца фюреру и канцлеру».

Сказав это, Оскар фон Гинденбург точно выразил взгляды своего отца. Гинденбург – старший никогда не имел в виду немедленное восстановление монархии, и его сын не кривил душой, в чем его часто обвиняют, когда говорил, что маршал видел в Гитлере своего непосредственного преемника, оставляя открытым вопрос о последующем урегулировании проблемы с постоянным преемником[77].

Плебисцит завершился, как и ожидалось: подавляющее большинство немцев (90 % проголосовавших) выступили за передачу функций президента Гитлеру. Из 35 избирательных округов особенно отличилась родина Гинденбурга – Восточная Пруссия. Там за проголосовал самый высокий процент электората – 95,9 %.

Постскриптум

Гробы с телами Пауля фон Гинденбурга и его супруги оставались в мемориале Танненберга в течение десяти лет. Осенью 1944 года по личному приказу Гитлера они были извлечены из земли, чтобы не допустить их попадания в руки русских. Лишь спустя чуть больше года маршал и его супруга были перезахоронены в церкви Святой Елизаветы в Марбурге. Это произошло уже в 1946 году.

Об этом сегодня мало кто знает. Если бы гость Марбурга выразил желание узнать, где находится могила последнего президента Веймарской республики, то он обнаружил бы, что горожане понятия не имеют о ее существовании. Остается она незамеченной и многими туристами, осматривающими церковь. Место последнего упокоения генерал – фельдмаршала до сих пор посещают представители всевозможных организаций ветеранов, но для большинства немцев имя Пауля фон Гинденбурга почти ни о чем не говорит. Интерес к нему проявляют только историки. Эфемерность его былой славы символизирует и надпись на могильной плите: на ней нет его полного имени, титулов и должностей. Там просто написано:

ПАУЛЬ ФОН ГИНДЕНБУРГ

1847–1934

Примечания

1

Вильгельм Гренер занимал пост первого генерала – квартирмейстера, то есть, в отсутствие кайзера, фактически был вторым лицом высшего командного состава германской армии. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Со стороны матери Гинденбург, как и Бисмарк, происходил из семьи среднего класса, но предпочитал игнорировать буржуазный элемент своего происхождения. В своих мемуарах он подробно изложил историю своих предков со стороны отца, но проявил удивительную сдержанность, когда речь зашла о предках по материнской линии.

3

И фельдмаршал фон Мольтке, и генерал – квартирмейстер граф Вальдерзее были согласны с оценкой Шлиффена. Позже Шлиффен, судя по всему, изменил свои взгляды. Обсуждая предполагаемое назначение Гинденбурга на должность начальника штаба армейского корпуса в 1896 году, он видел, что Гинденбург никак не отличился на должности штабного офицера, да и полевым командиром был не вполне удовлетворительным. Все же Гинденбург получил назначение, хотя и в другой корпус.

4

В одном из писем Гофман писал: «Именно спокойствие Гинденбурга спасло ситуацию в решающий момент сражения при Танненберге в августе 1914 года, хотя Людендорф всегда отрицал, что помышлял об отступлении».

5

Когда в разгар военного кризиса – 29 сентября 1918 года – статс – секретарь фон Гинце настоятельно предложил, чтобы Гинденбург поспешил к кайзеру и потребовал немедленного начала мирных переговоров, фельдмаршал возразил, что еще только 11 часов, а его ежедневная аудиенция у его величества – в полдень.

6

В действительности к этому времени вопрос пребывания Вильгельма на троне уже не стоял на повестке дня переговоров, предшествовавших мирным. 5 ноября западные державы проинформировали Германию о своей готовности вступить в переговоры о перемирии с Германией, хотя Вильгельм все еще оставался императором.

7

А несколькими месяцами ранее именно Шуленбург предсказал гибель монархии. Генерал Людвиг Бек, начальник Генштаба сухопутных войск в 1933–1938 годах и один из ведущих участников антигитлеровского сопротивления, вспоминал, что накануне весеннего наступления 1918 года Шуленбург сказал ему: «Попомни мои слова. В завтрашнем сражении нас ждет успех. Мы возьмем около 100 тысяч пленных и захватим одну тысячу орудий. Но в конце концов наше положение станет даже хуже, чем раньше. А шансы выиграть войну еще более уменьшатся». А 16 июля 1918 года, когда стало очевидно, что третье наступление, начавшееся за день до этого, успешным не станет, Шуленбург сказал Беку: «Вчера мы определенно проиграли войну и, вероятно, потеряли не только императора, но и монархию». При этом в ноябре Шуленбург заявляет: «Наши люди с готовностью согласятся с тезисом о том, что морской флот с его евреями – военными спекулянтами – наносит им удар в спину».

8

Вильгельм отнесся к такому повороту событий настолько серьезно, что в письме, написанном своей супруге в тот вечер, именовал ее «ее величеством королевой Пруссии».

9

Сдержанность Гинденбурга в отношении Бисмарка могла объясняться еще и тем, что его отношение к объединению Германии железным канцлером было неоднозначным. Как и многие прусские консерваторы, ему не слишком по душе пришлась мысль о союзе Пруссии с государствами юга Германии. Не смог он и избавиться от своего истинно прусского патриотизма. До конца своих дней он в глубине души оставался в доимперском мире Вильгельма I.

10

В 1866 году Бисмарк объединил Северную и Центральную Германию в Северогерманскую конфедерацию. Некоторые из членов новой конфедерации раньше в этом же году стали на сторону Австрии против Пруссии в австро – прусской войне.

11

Насколько сильно маршал был обеспокоен своим собственным положением, он дал понять помощникам сразу. Их главной задачей, согласно его указаниям, было не освещение его достоинств в печати, а защита от политических нападок.

12

В прессе того времени появились статьи, в которых утверждалось, что около 400 000 центристов из Западной и Южной Германии, а также из Силезии предпочли Гинденбурга Марксу. Возможно, эта цифра завышена, потому что, по оценкам некоторых экспертов, никто из последователей демократической партии в этих регионах не отдал свой голос Гинденбургу вместо Маркса. В любом случае успех Гинденбурга в Саксонии и Гамбурге может объясняться только поддержкой со стороны демократов. По очень консервативной оценке, которая предполагает, что Гинденбург получил все новые голоса (маловероятно) и поддержка центристов в преимущественно католических регионах действительно была велика, 26 000 голосов демократов было отдано за Гинденбурга в районе Дрезденполити – Баутцен, 35 000 – в Лейпциге, 13 000 – в Хемниц – Цвикау и 11 000 – в Гамбурге. Каким бы ни было соответствующее распределение между двумя партиями, по меньшей мере 500 000 центристов и демократов Германии проголосовали за Гинденбурга, а не за Маркса.

13

Вероятно, он имел в виду статью 56 Веймарской конституции, в которой сказано, что канцлер определяет основную политику правительства.

14

Было сомнительно, может ли быть изменение введено обычным законом. Поскольку конституция предусматривала, что торговый флот несет старые цвета, представлялось, что только дополнение к конституции может расширить зону вывешивания таких флагов на дипломатические и консульские здания. Любопытно, что республиканцы не подвергали сомнению конституционность «флагового» декрета.

15

После инцидента с Зектом поползли слухи о том, что бывший император собирается вернуться в Германию. Они были совершенно необоснованными, но тем не менее вызвали серьезную тревогу в республиканских кругах и заставили социал – демократов даже подготовить законопроект, запрещающий возвращение бывшего монарха. Гинденбург проинформировал кабинет, что не подпишет ничего подобного.

16

Статья 48 Веймарской конституции давала президенту право заставить государства, если необходимо прибегнув к силе, исполнять свои законные обязанности. Она также предусматривает его право применять любые необходимые меры для защиты общественного порядка и безопасности, если им что – то угрожает. В кризисные годы своего президентства Эберт нередко прибегал к этой статье, и правые теперь хотели, чтобы Гинденбург воспользовался ею, чтобы положить конец беспрерывным правительственным и парламентским кризисам. Карл Шмит первым из политических экспертов заявил, что президент имеет законное право так и сделать, тогда как большинство конституционных юристов в то время придерживались мнения, что такое использование чрезвычайных президентских полномочий выходит за рамки, предполагавшиеся при разработке этой статьи. Диктаторские планы Класса были оправданы этой более широкой интерпретацией статьи 48.

17

Еще один аспект сделки подвергся жестокой критике – передача Нойдека сыну Гинденбурга Оскару, который во всех официальных документах числился его владельцем. Когда к этому факту было привлечено внимание широкой общественности (это произошло несколько лет спустя), причем не кем иным, как Людендорфом, распространилось мнение, что Гинденбурги хотели таким образом избежать уплаты налога на наследство. Барон фон Гейл, директор корпорация восточногерманских поселений, который был тесно связан с проведением этой сделки, дал другое объяснение. Учитывая возраст Гинденбурга, не приходилось сомневаться, что Нойдек вскоре перейдет к его сыну. Поскольку поместье должно было завещаться, оставаясь неделимым, президентским наследникам мужского пола, представлялось целесообразным, во избежание путаницы, сразу передать его Оскару. Налог на наследство, как утверждал Гейл, при наследовании сыном у отца был бы невелик, да и вполне мог быть уплачен из пожертвований. (Могло ли это быть сделано, представляется сомнительным, поскольку спустя пять лет, по поводу восемьдесят пятого дня рождения маршала, был организован новый сбор средств, необходимых на уплату долгов, возникших в связи со столь оригинальным подарком.) У Гейла, похоже, тоже были некоторые сомнения, поскольку он добавил, что в случае серьезных трудностей прусский министр финансов, несомненно, отменил бы уплату налога из уважения к маршалу.

18

Позже Гренер утверждал, что Гинденбург получил одобрение бывшего императора на его назначение. Но это утверждение опровергается письмом Мейснера, который писал, что назначение Гренера вызвало большое волнение среди «старых генералов позавчерашнего дня… и также в Доорне».

19

Однако произошли и весьма серьезные инциденты. Самый неприятный – в Мюнхене, где нацисты ворвались на митинг, на котором выступал Штреземан, и баварская полиция так и не сумела восстановить порядок.

20

Обращение «господин» также являлось выражением презрения. Оно заменяло «ваше превосходительство».

21

Словно для того, чтобы восстановить равновесие, он помешал канцлеру (крайне неудачно), выступив от имени «Стального шлема», чьи рейнско – вестфальские группы были распущены прусским правительством за нелегальную военную деятельность.

22

Показателем того, насколько неспокойно было в стране, является идиоматическое употребление слова «мир». По общему пониманию, выражение «в мирное время» относилось даже спустя два десятилетия после окончания Первой мировой войны к периоду до 1914 года. На заседании кабинета в апреле 1931 года министр сельского хозяйства (Шиле) пожаловался, что, в то время как цены на масло уже достигли уровня мирного времени, цены на свинину и говядину составляют только соответственно 76 и 66 % от мирных цен.

23

Эта оценка Брауна применима к годам, о которых здесь идет речь, – 1928–1930, и на нее никак не влияет тот факт, что в начале 1932 года Браун, измученный семейными проблемами и резко ухудшившимся здоровьем, утратил свой бойцовский дух.

24

Утверждают, что между Шлейхером и Гинденбургом произошел следующий диалог:

– Ваше превосходительство, вы должны взять этого человека. Он носит Железный крест 1–го класса даже на своем гражданском костюме. Он был офицером резерва.

– Что ж, это прекрасно. Тогда это приличный человек. Пусть он придет ко мне.

25

Многие члены правительства рейха были согласны с позицией Гинденбурга. Показателем снижения авторитета Штреземана уже через несколько месяцев после его смерти явился следующий факт: когда кабинету было предложено войти в комитет, созданный для возведения мемориала Штреземана, было решено, что это личное дело каждого министра – входить в комитет или нет.

26

Позднее говорили, что даже мелкие уступки со стороны Брюнинга, такие как включенные в президентский декрет от 26 июля, могли привести к пониманию между правительством и социалистами. Однако это представляется маловероятным, учитывая негативное отношение умеренного крыла партии к этим модификациям.

27

Важно, что защитники офицеров, сторонников нацистов, не думали о том, что подрывают авторитет своего Верховного главнокомандующего – Гинденбурга. Личность маршала – президента вообще не упоминалась на процессе и последовавших дебатах в парламенте и прессе.

28

Проблема усугублялась тем, что не была чисто экономической, поскольку программы помощи сельскому хозяйству поддерживались также из военных и политических соображений. Большое внимание уделялось тому факту, что процветающее аграрное население было необходимо в Восточной Германии, и особенно в Восточной Пруссии, как «человеческая стена» на пути у поляков. Этот аргумент, который социал – демократы приняли с готовностью, так же как и нацисты и националисты, имел вес и для Гинденбурга. И все же, с этой точки зрения, поселение большого числа мелких фермеров в этом районе стало бы более конструктивным решением, чем спасение больших обанкротившихся поместий, опиравшихся на дешевую польскую рабочую силу.

29

Некоторое недоразумение относительно оценки состояния здоровья Гинденбурга произошло из – за того, что ссылка Брюнинга на временный провал в памяти была ошибочно переведена в немецкой версии как geistiger Zusammenbruch (умственный коллапс).

30

В действительности Гитлер не мог рассчитывать на президентство, поскольку не был гражданином Германии, но, если этот вопрос и обсуждался на встрече, ни один из известных источников об этом не упоминает. Возможно, Гитлер и Гугенберг достигли договоренности о том, что в удобный момент Гитлер будет натурализован, что и было сделано спустя всего лишь несколько недель посредством назначения его на государственную службу в Брунсвике. Через две недели после встречи Гитлера и Гугенберга немецкое национальное правительство Брунсвика трансформировалось в немецкую национал – нацистскую коалицию.

31

Подготовка к этому дню уже велась. Начиная с июня 1931 года в президентской канцелярии определялся ряд почестей, которые будут оказаны Гинденбургу при выходе его в отставку.

32

Информацию об этом эпизоде дает только сам Брюнинг. На него ссылаются все существующие источники.

33

Хотя прецеденты плана Брюнинга были (продление срока пребывания Эберта в должности президента в 1920 и 1922 годах), весь проект шел вразрез с духом и буквой статьи 41 Веймарской конституции. Даже среди самых активных сторонников Брюнинга имелись серьезные опасения относительно законности его предложения. Брюнинг мог возразить (вероятно, он так и сделал), что любое нарушение конституции оправданно, если речь идет о защите государства от Гитлера. Так все же лучше, чем подчиниться ему, твердо придерживаясь законов.

34

Трудность в реконструкции последовательности событий связана с хронологической путаницей в рассказе Мейснера. Внимательное сопоставление его версии с рядом других источников позволяет прийти к выводу, что переговоры с Гитлером и Герингом, о которых сообщает Мейснер, не касались парламентского продления срока полномочий президента. Они велись уже после того, как этот план был отвергнут и обсуждалось выдвижение Гинденбурга кандидатом от правых на всеобщих выборах. Во время переговоров о парламентском продлении срока президентства Гинденбурга Мейснера вообще не было в Берлине.

35

Обязательное условие (лат.).

36

Его президент был вынужден предупредить Гинденбурга, что не все члены союза подчиняются своим лидерам и часть их отдаст свои голоса за Гитлера. Публичная поддержка Гинденбурга руководством союза привела к серьезному кризису в его рядах.

37

Вильгельм II позволил Оскару вступить в партию Гугенберга, очевидно, для того, чтобы иметь возможность поддерживать тесные контакты с монархической партией. А чтобы не потерять связь и с Гитлером, другой императорский сын – Август Вильгельм – вступил в нацистскую партию.

38

В те дни ходили упорные слухи, что это заявление последовало без ведома Гитлера, и Геббельс, таким образом, вынудил фюрера выставить свою кандидатуру против воли последнего. Этот слух широко распространился и считался вполне достоверным, поскольку вписывался в образ Гитлера, сложившийся у ненацистских наблюдателей. Его считали колеблющимся, нерешительным человеком, пленником своего окружения. На деле нет ни малейших признаков того, что Гитлер не контролировал обстановку и не был в курсе всего происходящего.

39

Строго говоря, был еще один кандидат – Густав Винтер – экономист – самоучка, пообещавший переоценку довоенной банкноты номиналом 1000 марок, сделав ее равной существующей государственной валюте. Правда, он не мог активно участвовать в предвыборной кампании, поскольку отбывал пятнадцатимесячный срок за мошенничество, совершенное им как раз в связи с разработанным им планом переоценки. Тем не менее 11 000 голосов он получил. Во второй кампании не участвовал.

40

Назначение Гитлера оказалось весьма дорогим «удовольствием» для налогоплательщиков Брунсвика. Из соображений экономии правительство Брунсвика хотело закрыть берлинскую миссию уже 31 марта 1932 года, но теперь от этого намерения пришлось отказаться, и миссия продолжила работать.

41

Как показало расследование прусской полиции, нацисты вели приготовления к насильственному захвату власти. Отряды штурмовиков были приведены в боевую готовность, существовали планы захвата оружейных складов рейхсвера, ареста государственных и политических деятелей в сельскохозяйственных регионах, захвата местных телефонных и телеграфных станций.

42

Точное число голосов, которых Гинденбургу не хватило до победы в первом туре выборов, – 345 323.

43

Существуют свидетельства того, что многие коммунисты голосовали за Гитлера во втором туре выборов. Они верили, что коммунизм только выиграет из – за беспорядков, вызванных ростом нацистского движения. Есть сведения, что в некоторых регионах коммунистические агитаторы открыто призывали своих сторонников голосовать за Гитлера.

44

Никакой общепринятой процедуры, по сути, не было. Когда Гинденбург был избран в 1925 году, кабинет Лютера принял решение, что нет конституционных или каких – либо других оснований уходить в отставку или предлагать ее, и не сделал ни того ни другого.

45

Поэтому, вероятно, он и пришел в ярость, когда к нему явился представитель республиканской организации, статс – секретарь Северинга Вильгельм Абегг с просьбой помочь в создании объединенного фронта против Гитлера, действуя как связующее звено между «Железным фронтом» и консервативными организациями, поддерживавшими переизбрание его отца. Как вспоминал позже неудачливый посетитель, Оскар потерял над собой контроль и, кипя от ярости, выставил его за дверь.

46

К сожалению, нет точной записи беседы между президентом и канцлером. По неизвестной причине Мейснер в ней не участвовал, и потому записи никто не вел. Приведенный рассказ основан на сохранившихся свидетельствах, причем все они не из первых рук или были записаны по истечении длительного времени. Одни, очевидно, были отредактированы по политическим соображениям, другие противоречат друг другу. На свидетельства двух непосредственных участников, несомненно, повлиял тот факт, что оба были встревожены и разочарованы, а Гинденбург настолько устал, что ему трудно было сосредоточиться на предмете обсуждения. Мы составили краткий обзор по нескольким источникам, который лишь приблизительно передает атмосферу беседы. Точно указаны лишь основные темы обсуждения.

47

В письме, написанном в 1947 году, то есть пятнадцать лет спустя, Брюнинг совершенно иначе описывает свою последнюю встречу с Гинденбургом, но, скорее всего, за столь большой срок многое забылось и он попросту перепутал даты. Виделся ли Брюнинг с президентом 31 мая, как он пишет в датированном 1947 годом письме, или нет, точно не известно. Вопросы, с которыми к нему обращались на этот счет, остались без ответа. В архивах пока не обнаружено документов, которые могли бы пролить свет на этот вопрос.

48

Судя по имеющимся источникам, Папен все же знал, что Шлейхер рассматривает его кандидатуру на пост канцлера.

49

Майн издавна считался линией, разделяющей Южную и Северную Германию, поскольку Бисмарк после австро – прусской войны 1866 года объединил все государства к северу от реки в конфедерацию.

50

То, что коммунисты не были готовы к вооруженному сопротивлению, следует из недавнего исследования акции Папена, проведенного в Германии, в котором этот вопрос обойден молчанием.

51

Судя по всему, об этой ремарке было доложено Гинденбургу, потому что один из его помощников уже на следующий день позвонил в рейхсканцелярию, чтобы уточнить, ведутся ли новые переговоры с нацистами и сделаны ли им какие – либо конкретные предложения. Президент не хотел начинать новые переговоры и приказал в любом случае предварительно сообщить ему о подобных планах, чтобы он мог принять решение. Очевидно, он опасался, что Гитлер все – таки добьется своего. Воодушевленный всенародным одобрением 13 августа, маршал надеялся сохранить контроль над ситуацией. Планк ответил, что ни одна из сторон не проявляла инициативы в организации подобных переговоров. Если возникнут соответствующие планы, президент будет немедленно проинформирован. Спустя полчаса помощник президента снова перезвонил в канцелярию и передал удовлетворение и благодарность президента.

52

Папен тоже одобрил петицию и внес ряд предложений относительно того, как ее лучше преподнести. Создавалось впечатление, что он в принципе не имел ничего против кабинета, возглавляемого Гитлером, в котором он, Папен, займет пост вице – канцлера.

53

Полная свобода действий (фр.).

54

В стенограмме отмечено, что Шлейхер говорил о возможном использовании формирований СА, но это, очевидно, ошибка, поскольку военное положение, будь оно объявлено, было бы направлено в первую очередь именно против СА. Несомненно, Шлейхер говорил о «Стальном шлеме», поддержавшем правительство Папена.

55

У меня был товарищ (нем,).

56

Во время избирательной кампании один нацистский гаулейтер зашел еще дальше, заявив на массовом митинге: «Господин фон Гинденбург, мы уже давно утратили веру в вас. Сегодня мы видим в вашем лице только фельдмаршала, проигравшего войну».

57

Горы в Германии.

58

Папен ничего не пишет о встрече с Гитлером в январе, но в воспоминаниях госпожи фон Риббентроп и ее дневнике содержится утверждение, что такая встреча имела место.

59

Утверждение, что Мейснера шантажом вынудили поддержать назначение Гитлера, угрожая раскрыть некоторые сомнительные финансовые сделки, так никогда и не было доказано и было снято, как необоснованное, на Нюрнбергском процессе. Его уверенность, что назначение Гитлера было «законным», согласовывалась с позитивистским толкованием конституции, которой он всегда следовал. Его позиция также отражает тревогу о Гинденбурге, которого он хотел избавить от тяжкого бремени, которое события в стране взвалили на плечи старика.

60

Ходили слухи, что Гитлер в разговоре с Оскаром фон Гинденбургом пригрозил огласить некоторые подробности скандалов с восточной помощью, в которой последний якобы был замешан. Впоследствии Оскар был признан невиновным.

61

Точное время и обстоятельства визита Бломберга еще требуют прояснения. Вполне возможно, Бломберг встречался с Гинденбургом во время Рождества в Берлине. Если Гинденбург тайно вызвал его из Женевы, как утверждает Мейснер, сомнительно, что Шлейхер об этом не знал. Сам Бломберг не упоминает в своих мемуарах о контактах с Гинденбургом до получения назначения, да и вообще очень скупо и неопределенно описывает свою деятельность в этот период. Ряд исследователей придерживаются мнения, что переговоры между Гинденбургом и Бломбергом проходили на последней неделе января.

62

Описание беседы Гинденбурга и Хаммерштейна дано на основании трех рассказов – Хаммерштейна, Буше – Иппенбурга, который тоже присутствовал, и Мейснера. Все они являются обрывочными и грешат явными неточностями. Что касается точной даты встречи, в рассказе Хаммерштейна, написанном вскоре после встречи, указывается 27 января, Буше – Иппенбург в одних источниках тоже утверждает, что встреча произошла 27 января, в других – 26 января.

63

Незадолго до этого Папену и Гугенбергу был представлен их друзьями консерваторами альтернативный план. Он предлагал кабинет, возглавленный Папеном, состоящий в основном из неполитических экспертов, с Гугенбергом, отвечающим за экономические министерства, и его товарищем по партии Эвальдом фон Клейст – Шменцином – землевладельцем из Померании – в качестве министра внутренних дел. Клейст – Шменцин, числившийся среди друзей дома Папена, настаивал, чтобы это решение было предложено Гинденбургу. Папен, однако, это предложение отверг, обещая, что вернется к нему, если соглашение с Гитлером не будет достигнуто. Первоначально реакция Гугенберга на план была весьма благоприятной, но из – за отказа Папена он тоже отверг этот план.

64

Умение выходить из затруднительного положения (фр.).

65

Воспользовался бы Шлейхер своими чрезвычайными полномочиями для открытого противостояния, если бы они были ему даны, представляется сомнительным. Он не отличался крепкими нервами. С другой стороны, также сомнительно, что нацисты решились бы на восстание.

66

Если соглашение с Гитлером все – таки окажется недостижимым, параллельно велась подготовка к созданию кабинета Папена – Гугенберга, так что при необходимости его можно было представить президенту «в течение часа».

67

Поведение Гинденбурга опровергает утверждение, что президент до последнего момента сомневался, должен ли он назначить Гитлера канцлером. Его друзья консерваторы, пришедшие в гости тем вечером, потребовали, чтобы он не назначал Гитлера. Верный своей привычке обходить споры, отвечая уклончиво, он, возможно, был не слишком убедителен. Нет никаких позитивных свидетельств, подкрепляющих утверждение Брюнинга, что маршал «колебался до последнего». По словам Хаммерштейна, когда утром 29 января к Гинденбургу явился помощник по связям с прессой, маршал сказал, что назначит канцлером Папена. Однако можно усомниться в правильности даты, потому что 29 января было воскресенье, а Гинденбург вряд ли занимался рутинными делами по воскресеньям. В некоторых источниках сказано, что Гинденбург 29 января еще не принял решение. Шверин – Корсиг и Нейрат только на следующее утро получили уведомление о том, что будет сформировано новое правительство, в котором канцлером станет Гитлер. Присяга назначена на 11 часов утра. Возможно, задержка была вызвана лишь тем, что оба уже дали согласие работать в таком правительстве и их уведомление было лишь технической деталью.

68

Вероятнее всего, так оно и было. Гитлер был единственным канцлером, которому Гинденбург не предлагал этот пост лично. Роль Папена в те дни имеет нечто общее с ролью Гренера зимой 1918/19 года, когда Гинденбург всячески старался держаться в стороне от переговоров с Эбертом. Можно предположить, что он возложил бы всю полноту ответственности на злосчастного Папена, если бы назначение Гитлера оказалось неэффективным. И наоборот: верный себе, он не сделал ни одной попытки разделить заслуги с Папеном, когда на протяжении следующих месяцев того превозносили как человека, объединившего все «национальные» силы в единый союз ради спасения рейха.

69

В таком же духе «Нью – Йорк таймс» 31 января сообщила своим читателям, что Гитлер «был выдвинут во главу коалиционного правительства национал – социалистов и националистов подполковником Францем фон Папеном, бывшим канцлером. <..> Состав кабинета не оставляет Гитлеру размаха для претворения диктаторских амбиций». На следующий день в той же газете было сказано, что «судя по всему, новое правительство – это детище фон Папена».

70

Нацистские юристы вполне откровенно говорили (правда, позже), что назначение Гитлера было законным только формально, при буквальном толковании конституции, но никто не утверждал, что назначение злейшего врага республики главой правительства отвечает истинному духу Веймарской конституции.

71

Когда президент покидал Берлин, Гитлер немедленно возвращался к старым привычкам.

72

Когда президент прусского государственного совета пожелал выразить протест Гинденбургу против таких неправомерных действий Геринга, вмешался Папен и устроил встречу между Аденауэром и Герингом. Согласно отчету пресс – службы, Аденауэр получил удовлетворительные разъяснения, и в его встрече с президентом больше не было необходимости. Можно только недоумевать, почему Папену было так важно не допустить обращения Аденауэра к президенту. Быть может, он считал его бессмысленным? Или хотел скрыть от президента свою неспособность контролировать ситуацию? Или продолжал заблуждаться относительно нацистов?

73

Как и Нойдек, новые владения были освобождены от налогов. В дополнение к этому Гитлер и Геринг устно пообещали выделить по 400 000 марок каждый из фондов рейха и Пруссии для восстановления собственности. Когда спустя три недели обещанные деньги не поступили, Гинденбург попросил Мейснера заручиться письменным подтверждением обещания и получить деньги как можно скорее.

74

Итог, краткий отчет (фр.).

75

В то время как Гинденбург был готов подчиниться Гитлеру в вопросах первостепенной важности и не возражал против того, что его обходят и во всех остальных, он ревностно держался за некоторые довольно незначительные прерогативы. На одном из заседаний кабинета в мае 1934 года Геринг поднял вопрос о целесообразности присуждения мальтийского креста, или креста Святого Иоанна. Он сомневался в этом тем более, что крест Святого Иоанна присуждался только знати. Мейснер, месяцами хранивший молчание на заседании кабинета, встал и настоял на том, чтобы решение было отложено, поскольку его следует согласовать с президентом.

76

Мейснер в своих мемуарах утверждает, что проект этой телеграммы был представлен ему Функом и что он несколько изменил формулировки, сделав тон менее напыщенным, прежде чем передать ее в Нойдек по телефону. Опубликованной, вероятнее всего, была первоначальная версия, которая была более «впечатляющей», чем версия Мейснера. В то время как последний предлагал президенту всего лишь выразить свою «благодарность», в опубликованной версии Гинденбург выражал свою «глубочайшую благодарность и искреннюю признательность».

77

В этой связи большое значение придавалось тому факту, что Оскар фон Гинденбург вскоре после этого получил звание генераллмайора. Хотя, с другой стороны, ничего необычного в этом нет. Он получил звание выходя в отставку, и предоставление в таком случае офицеру следующего воинского звания является обычной практикой.

Content

Андреас Дорпален
Германия на заре фашизма

Введение

Глава 1 На стороне республики

Глава 2 Временная передышка

Глава 3 Выборы 1925 года

Глава 4 Конституционный президент

Глава 5 Республиканская интерлюдия

Глава 6 Эра брюнинга: парламентская прелюдия

Глава 7 Эра Брюнинга: парламентская диктатура

Глава 8 Переизбрание

Глава 9 Увольнение Брюнинга

Глава 10 Эра Папена

Глава 11 От Папена до Шлейхера

Глава 12 Интерлюдия Шлейхера

Глава 13 Капитуляция

Постскриптум

Примечания