Татьяна Соломатина

Больное сердце (сборник)

Постоянная переменная

Столько событий за целый год —

Убито много людей

Разными скучными способами.

На каждый утонувший пароход —

Сто человек с насморками,

И пятьдесят – с поносами.

Из них сто двадцать восемь —

Неизлечимы.

Из них восемнадцать – мужчины.

Папа Хэм любил корриду.

Оставшиеся в живых

Борются со СПИДом.

Вот такие дела —

Наступил Новый год.

На пристани ждет

Свежепокрашенный пароход!

1. Ответственный дежурный врач

Петр Александрович смотрел на жену. Во сне она была особенно некрасива. Куцые седые волосы размазались по белой наволочке. «Как свалявшаяся собачья шерсть», – подумал он и тут же больно получил в солнечное сплетение от совести.

– Черт! – Все еще красивый форматный мужчина без малого шестидесяти лет ойкнул и присел на краешек кровати.

– Петенька, опять болит? – произнесла женщина сквозь сон. – Проклятая язва! Почему ты себя не бережешь? Разве в новогоднюю ночь некому дежурить? – Она привстала и нежно погладила его по щеке.

– Света, ты прекрасно знаешь, что праздничные дни, а особенно – ночи, в роддоме наиболее ответственны.

– И больше в Новый год дежурить некому? – в который раз спросила жена, заранее зная ответ.

– Некому, Свет.

– А Ленка твоя?! – Она встала, набросила халат и начала причесываться перед зеркалом.

«Господи, если бы не эти клочкастые спутанные пейсы»…

– Эй, о чем задумался?! А Ленка твоя?!

– Ленка «моя», как ты ее изволишь величать, – начмед. А им по штату не положено ночных дежурств.

– А заведующему родильно-операционным блоком положено?

– Положено. И еще сверху придавлено.

– Вот-вот… А что тогда твоя Ленка там по ночам делает, если ей не положено?

– Елена Николаевна по ночам роды принимает, оперирует своих девочек или если особо сложные случаи.

– И свои девочки и особенно особо сложные случаи, – насупилась жена, – возникают именно на твоих дежурствах?

– Не только. Поверь, она бывает в роддоме по ночам гораздо чаще, чем я. – Он улыбнулся через силу. «Ничего, еще полчаса, и ты уйдешь на работу. Всего тридцать минут между туалетом-ванной-кухней, и все», – проматывал он спасительную мантру.

– Я сварю тебе овсяной каши.

«Успокойся, продукты успеешь купить по дороге, а уж девочки сообразят». Он мечтательно улыбнулся.

Надо сказать, что Светлана Григорьевна, почтенная супруга Петра Александровича, мать двоих взрослых сыновей и четырежды бабушка, совершенно зря ревновала своего мужа к Елене Николаевне. Это было так давно, что уже могло считаться археологическим артефактом. Сто лет назад, когда Санька и Ванька еще пускали пузыри в близнецовой коляске, а Петр Александрович был молодым тридцатилетним, хотя уже и многоопытным хирургом, в родильный дом – еще не этот – пришла совсем юная ординатор Елена Николаевна. У нее была русая коса до пояса, стройные ноги, тонкие запястья и совершенно правильные черты лица. Будучи классически красивой женщиной, она отнюдь не производила подобного впечатления. Все благодаря пресной близорукости глаз. Но она была покорна, позволяя Петру Александровичу наматывать косу на ладонь. Такая у него была странная прихоть. Молодая жена после очередного бытового скандала в пику ему постриглась чуть ли не наголо… Ох, как не вовремя появилась Лена с ее безразличными глазами. Роман длился три года – как раз столько, сколько потребовалось жене Свете вновь обрести подобие косы, а ординатору Елене Николаевне – выучиться у Петра Александровича ремеслу и сменить его на более перспективного любовника. Уходить от жены она никогда не просила. Он сам как-то предложил, мол, если хочешь… Но она лишь рассмеялась. Смех у нее был такой же пресный – под стать глазам.

После окончательной отставки в апогее страдания он даже уволился. И Елена Николаевна поменяла место работы – перейдя на повышение.

Спустя пятнадцать лет, когда Саша и Ваня уже неумело елозили по своим щекам папиной бритвой, Петр Александрович и Елена Николаевна снова встретились. В только построенном крупном родильном доме, входящем в состав многопрофильной клинической больницы. Его пригласили заведовать отделением гинекологии, а она была назначена «сверху» начмедом – заместителем главного врача по акушерству и гинекологии. Де-юро. Де-факто Елена Николаевна являлась главным врачом родильного дома. Встретились как две старые полковые лошади, поржали над прошлым, по-товарищески впряглись и потащили этот нелегкий лечебный и административный плуг по кочкам женского нездоровья, оврагам плохого финансирования и прочим лесам, перелескам и болотистым местностям, обозначенным на карте как «государственная медицина». Жена Света закатила, было, истерику и… очень быстро поняла, что попала «не в тему». Тем не менее вяло, но перманентно подкармливала необоснованные подозрения настоящего мумифицированными фактами прошлого.

Александр Петрович вместе с Иваном Петровичем покинули родовое гнездо, обзавелись собственными стойлами, и Петр Александрович, проснувшись однажды утром, обнаружил рядом с собой в постели совершенно чужую, седую почти, пожилую женщину, которая называла его Петенькой. Кажется, именно тогда впервые у него нашли вначале гастрит, а потом перестраховались и поставили язву желудка. От болевого синдрома долгое время ничего не помогало. Ни клинических, ни лабораторных, ни даже инструментальных признаков чего-то фатального – не было. А боль – вот она. Страшная, сгибающая пополам спастическая боль. Особенно по утрам при виде жены. Гастроэнтерологи и друзья-хирурги были уже почти в тупике – Петр таял, его всегда такие живые глаза стали близнецами белесых безжизненных очей начмеда. И тут появилось оно – Самое Лучшее Лекарство от язвы. Вернее – от «экзистенциальной тоски», как именовал сам Петр Александрович свое внезапное недомогание.

Анечка. Акушерка. У нее была русая коса до пояса, стройные ноги, тонкие запястья и совершенно правильные черты лица. Будучи классически красивой женщиной, она еще даже не понимала, какое впечатление производит и тем более будет производить на мужчин. Ей было всего восемнадцать. Глаза ее сияли прожектором с ультрамариновыми фильтрами, смех был естественно-обволакивающим, а не искусственно отконтральтированным, как это свойственно более зрелым прелестницам. Она была жизнерадостна, как Винни-Пух, слопавший чужой мед, печальна, как Ослик Иа, потерявший хвост, и бестолкова, как Пятачок, уничтоживший воздушный шарик. Короче – она была естественна до одури. И Петр Александрович потерял голову. К тому же Анечка позволяла Петру Александровичу наматывать косу куда угодно и при этом была ласкова и беззащитна, как двухнедельный щенок.

Петр Александрович перевел Анечку из приемного отделения в физиологический родзал, на что Елена Николаевна, хоть и покачала укоризненно головой, но закрыла свои ситуативно близорукие глаза.

– Петь, это пахнет педофилией! – усмехнувшись, сказала она ему за плотно закрытыми дубовыми дверьми кабинета начмеда. – Пятьдесят восемь минус восемнадцать будет сорок. О чем вы вообще разговариваете-то?!

– Лена, я с ней не говорю. Я с ней отдыхаю. Прижмется ко мне и водит пальцем по лицу. Я просто лежу. Поставит какую-нибудь гадость в DVD и смеется. А мне приятно.

– Тебе явно нужна была дочь. – Лена затушила бычок в пепельнице.

– А тебе явно не надо было делать тогда аборт. Теперь ни дочерей, ни сыновей. Только муж-альфонс. Насколько он там тебя моложе?

– Всего на десять. Не ехидствуй. Кто старое помянет – тому глаз в жопу.

– А кто старое забудет – тому оба на хер. Все хорошо, когда до конца. Я поражаюсь тебе, Лен. Всю жизнь принимать роды, всю свою длинную женскую жизнь принимать и принимать эти проклятые роды у чужих женщин и так и не захотеть своих детей?

– Петь… Давай не будем заводить шарманку, а?

– А машину ты зачем своему жиголо купила?!

– Слушай, хорош уже ворчать. Во-первых, никакой он не жиголо. У него своя работа, он ее любит, не его вина, что дохода она не приносит. А моя – приносит. Смогла – купила. Не могла бы – не покупала. Он бы и так со мной жил, не изволь беспокоиться. Ты своей малолетней пигалице вообще квартиру купил. Слава богу, хватило ума записать на себя, не совсем еще в маразме, видимо. Ты что от меня хотел? Чтобы я ее заявление на перевод из приема в физиологический родзал подписала? Я подписала. Нарушая все правила. Чего ты от меня еще хочешь? Психоанализа? Это, Петь, не ко мне. Это к другому доктору. Иди, плати денежки и неси на здоровье все, что твоей душеньке угодно. Водит она ему «пальцем по лицу»! Сейчас разрыдаюсь. Все, иди отсюда. Через полчаса смотрим девочку из второй палаты в патологии.

– Холодная ты, Ленка! Холодной была – холодной и осталась. Ты не умрешь, как все. Ты заледенеешь, – улыбнувшись, сказал Петр Александрович. Взял со стола подписанное размашистой закорючкой заявление, тщательно выведенное под его диктовку круглым детским почерком, поднялся и вышел.

– Ты будешь есть? Или так и будешь узоры ложкой рисовать? Петя! Ты где?!

– Прости, Свет, задумался.

– Я, между прочим, который год под елкой в компании телевизора шампанское пью. Эти внуков подкидывают и уходят. Для тебя работа дороже всего на свете.

– Ну сколько можно одно и то же. Надоело! – Петр Александрович решительно отодвинул от себя тарелку. – Найди себе какое-то занятие по душе, подруг заведи, собаку, в конце концов. Глядишь, и легче станет. И от меня отцепишься, и от сыновей.

– Да как ты смеешь! Я детей растила, ночей не спала, пока ты в своих больницах пропадал. Они же слабенькие были.

– Света, они слабенькие сколько были? Они же от твоей любви материнской уже в двенадцать лет на Ленинградский вокзал сбежали – товарняком в Финляндию ехать. Новый год встречать и новую жизнь начинать. – Петр улыбнулся, вспомнив замерзших испуганных мальчишек, снятых милицией на следующей же станции. Как они радовались, как бросились навстречу, увидав папу и маму, от которых парой часов прежде решили сбежать. – Им уже по тридцать лет. Оставь их в покое. Они и внуков тебе скоро давать на выходные перестанут. Свет, в чем смысл твоей жизни?

– В тебе. И в детях, – поджав губы, тихо ответила жена. Уровень соленой воды превысил высоту плотины, и слезы яростно хлынули из глаз. Этого он не мог перенести. Это оставалось тем немногим, если не единственным, за что он когда-то боготворил эту женщину. Она плакала совершенно по-детски. Никакой бабьей истерики, никаких надрывных всхлипов. Просто крупные капли – как грибной дождь. И сияющие глаза. Никакой укоризны. Искренняя обида ребенка, не понимающего и не принимающего внезапно открывшиеся ему несправедливости мира. Это делало их такими похожими – Светлану Григорьевну, прожившую полвека, и Анечку возраста позднего «teens». Этого никогда не было в расчетливой и холодной Елене Николаевне. Не было и быть не могло. Она родилась не через естественные родовые пути живой теплой женщины, вызвав боль и радость, разрыв кровеносных сосудов и выделение гипофизом гормонов, наполняющих женскую грудь молоком. Лена родилась, как Афина Паллада. Через чью-то мужскую голову. Видимо, в наказание за это она всю жизнь и шла по головам. Преимущественно – мужским.

– Света, прости старого дурака. Ну, прости меня. – Он обнял жену и погладил ее по седой голове. Я тебе подарок под елочку приготовил. Хотел завтра утром положить, ну да побуду ранним Дедом Морозом. – Он прошел в свой кабинет и вынес оттуда объемный фирменный пакет. – Ты давно хотела новую шубу, держи!

Жена недоверчиво, с затаенным восторгом – как умеют только дети, животные и старики – достала из чехла невесомое меховое чудо – великолепно выделанную песцовую шубку.

– Извини, если что. На свой вкус выбирал. – Он, конечно же, врал. Шубу он выбирал с Анечкой. И в тот магазин пошел только из-за вырезанной из глянцевого журнала фото кожаной курточки в нелепых заклепках и стразах. После того как русоволосая Анечка получила искомое, она расцеловала его, да так и скакала жизнерадостной козой, царственно приказав продавцу упаковать ее старенькую школьную курточку в фирменный пакет. «Квартире она так не радовалась», – машинально отметил про себя Петр Александрович.

– А папе-то нравится? – не заржавело за обслуживающим персоналом.

– Да, «папа» вне себя от восторга! – скрипнул Петр Александрович, хлопнув вертлявого мелированного парня по плечу. – Ань, как думаешь, может, «маме» что подберем, а?

– «Маме» надо что-нибудь солидное, дорогой «папочка», – строго сказала Анька и подошла к выбору со всей серьезностью. Надо сказать, девушка не испытывала к жене Петра Александровича никаких женских чувств – ни злости, ни зависти, ни ревности. Светлана Григорьевна была для нее такой же частью жизни этого мужчины, как неизменный коньяк в кабинете, как умение мастерски выходить из любых, самых сложных акушерских ситуаций, как Елена Николаевна, в конце концов. Он был для Анечки богом. Зевсом как минимум. У нее не то чтобы хватало ума не ревновать и не посягать, отнюдь, хотя и глупой для своих восемнадцати она не была. Просто все это – его гениальные руки, начмед, жена, его взрослые сыновья и малолетние внуки – были оттуда, с Олимпа. Она принимала этот «интерьер» как есть, не посягая на «перепланировку». Все это не просто поставлялось в комплекте – в ее детском сознании все, с ним связанное, и все, с ним связанные, – и были Им. Ее старым и добрым Богом. Отношения Анечки и Петра Александровича были настолько же целомудренны, насколько извращенны. Это был почти кармический инцест. Только она об этом не задумывалась. А он – не позволял себе задумываться. Отдавая отчет в том, что, встреть он Анечку в ее четырнадцать или шесть, он испытывал бы те же смешанные чувства, Петр Александрович ощущал мощнейший резонанс отеческих чувств, вердиктом психоанализа которых стала планетарная классика: «Раз уже оно так получилось, то пусть идет как идет».

Шубу «маме» выбрали роскошную. Слезы у Светланы Григорьевны моментально высохли, и она уже доставала наиболее подходящую к мехам обувь, чтобы насладиться своим отражением в зеркале.

– Светка, у тебя потрясающая фигура. Тебе безумно идет! – совершенно искренне сказал Петр Александрович.

– Петька, спасибо! Ты так давно не делал мне таких роскошных подарков! И тем более комплиментов, – зардевшись, тихо добавила она. – Мне сразу захотелось в парикмахерскую! Да сегодня вряд ли. Там же запись за месяц вперед была. Новый год, все-таки. Да и ладно! Вот сейчас тебя провожу…

– Подожди. Вот здесь тебе еще кое-что. – Он про себя подивился Анечкиной предусмотрительности. И протянул жене еще один пакет. Поменьше и поувесистее. В нем была косметика, батарея кремов для увядшей кожи и даже два флакона краски для волос так любимого им оттенка, на языке фирм-производителей называемого «скандинавский блондин». – Приятного тебе дня и с Новым годом, любимая!

– И тебя, мой Дед Мороз, – несколько мгновений спустя, оценив содержимое пакета, ответила жена. – Только ты мне позвони, ладно?

– Непременно, Свет.

– Спокойного тебе дежурства. Ой… – и осеклась, вспомнив, что не принято, не принято! НЕ ПРИНЯТО!!! Не принято желать докторам спокойного дежурства. Особенно на праздники. – Прости.

– Ничего… Ничего. Ну, пока. – Он улыбнулся.

«За столько лет могла бы уже запомнить».

Петр Александрович надел пальто, поцеловал жену и вышел на лестничную клетку. Пока он ждал лифт, Светка слала ему воздушные поцелуи и даже перекрестила. Давно он не видел ее такой сияющей.

«Я старый козел! Не стою этих женщин», – радостно и светло подумалось ему, пока он топал по непримятому снегу к машине. Легкие спастически втягивали в организм морозный декабрьский воздух.

2. Первый дежурный акушер-гинеколог

– Только не назюзюкайся до полусмерти! Могут же люди выпить немного для настроения и остановиться. И только тебе надо нажраться до потери человеческого облика и трахаться со всеми подряд!

– Я на дежурство иду! – Светлана Анатольевна и бровью не повела, в тысячный раз приводя аргумент, который соответствовал действительности как минимум раз девятьсот пятьдесят. Что, согласитесь, для десяти лет тоскливого супружества не так уж и плохо.

– А тебе по хрен, где напиться и с кем в койку упасть!

«Вот достал!»

– Слушай, Игорь, не так что-то – уходи. Начнешь с чистого листа, в Новый год и без скандалов, а?..

Увы, без скандалов не обходилось – ни первые, ни они же последние десять лет.

Поженились канонически – после второго курса мединститута. Быстренько запотешили двоих детей – девочку и еще одну девочку, оба закончили вуз с красными дипломами, вместе получили распределение в не самую плохую больницу, благодаря Светкиным родителям. Они же подарили молодой крепкой семье трехкомнатную квартиру буквально в двадцати минутах ходьбы от работы. Молодые акушер-гинеколог и уролог в перспективе имели большое обеспеченное будущее. Они могли, не торопясь, овладевать профессией, поддерживаемые по всем фронтам – от карьерного до материального. Но. Всегда есть ужасное «но», не правда ли? В данном случае это сакральное двухбуквенное было поистине катастрофическим. Светкины родители разбились насмерть на одной захолустной трассе. Все могущественные друзья, приятели и знакомые, выразив сочувствие на похоронах, растворились в дали собственных жизней. У Светы случился малоприятный гормональный сдвиг – она обросла волосами в неположенных местах и облысела в исконно волосатых. А также растолстела, оплыла и стала неконтактна. Лечили ее примерно год. Вернее – лечила. Все обязательства и расходы взяла на себя та самая блеклоглазая Елена Николаевна. Почему? Кто бы объяснил. Она же пристроила Светкиных чад в пристойный детский сад на пятидневку и нашла более-менее высокооплачиваемую работу Игорю Ивановичу – Светкиному мужу. Его родительница проживала в каком-то селении километрах в трехстах от города и работала в сельсовете бессменным секретарем регулярно меняющихся председателей, а папы у него отродясь не было. Помощи ждать было неоткуда, и ему пришлось вспоминать, как оно – выживать самому. И все бы ничего, если бы найденная Еленой Николаевной денежная работа не была ну никак не связана с медициной. Его пристроили экспедитором в крупную фирму, торговавшую зерном, мукой и прочим подобным товаром. «Хлеб – всему голова!» – напутствовала его дама, не приходящаяся ему никем, в ответ на его капризные взбрыкивания, мол, он гениальный уролог и рожден оперировать и пальцами из простат приличные деньги выковыривать.

– А жену и детей ты не рожден кормить и содержать? А сейчас еще и лечить. Не будь меня… – Она помогала, но и не забывала напоминать об этом. И, в общем-то, правильно. Потому что, если ты мужчина, ты в ответе за тех, кого приручил, окольцевал и зачал. Вне зависимости от смены жизненных обстоятельств. – Муж познается в беде, понял?! А не нравится – вот Бог, вот порог Светкиной квартиры, которая ей в наследство досталась, так что – фиг отсудишь! – и чеши в какую-нибудь Уваровку хирургом в ЦРБ. Или топай, куда я сказала. Мозги есть – сообразишь быстро, что к чему.

Игорь сообразил достаточно быстро. Даже научился махинировать помаленьку. Впрочем, и официальной зарплаты вполне хватало на еду, одежду, оплату счетов, да еще и на рестораны с поездками оставалось.

Светка выздоровела и быстро пошла в гору, опекаемая лично Еленой Николаевной. В рекордно короткие сроки – года за три – она овладела самыми востребованными оперативными техниками и родовспомогательными манипуляциями. Соображением обделена не была, много читала, и Елена Николаевна уже прочила ей место заведующей обсервационным отделением после того, как на пенсию, наконец, сплавится засаленный Борис Евгеньевич.

И тут Игорь Иванович взбрыкнул. Он уже забыл, кому и чем он обязан из покойных и ныне живущих, и стал казаться себе пупом земли, самостоятельно взросшим на оной, невзирая на неблагоприятную почву. Каждой очередной потаскушке он рассказывал, что «сам себя сделал», пожертвовав ради никчемной жены и безобразной матери его обожаемых крошек – в этот момент из портмоне всегда доставалось фото дочерей – великолепной хирургической карьерой. А ведь он мог быть практически Лопаткиным, а то и переплюнуть великое урологическое солнце и открыть новую вселенную в этой, затертой бездарями и протекционистами, специальности. Очередная шалава, как правило, внимала, умилялась изображениям «крошек» и пыталась развести не в меру хмельного Игорька на более-менее пристойную сумму денег. Чем больше его жалели – тем больше он давал. Он разбил служебную машину, влез в долги по самое анальное отверстие, потому как возомнил себя великим бизнесменом, но не потянул. Подросшие «крошки» уже откровенно пугались папиных депрессий и старались не отсвечивать в его присутствии. Светка же тяжело трудилась и уже достаточно неплохо получала за свои труды. Во всяком случае, на еду, одежду, оплату счетов ей хватало. А также оставалось на репетиторов и поездки для дочерей. И на рестораны – для себя. Но, увы, она стала лихо прикладываться к бутылке и к мужским гениталиям. Первый раз она изменила «в отместку», и выяснилось, что это самое дело ей ой как по душе. С кем угодно. Кроме законного супруга.

Развестись и выгнать его из дому ей не давало… чувство благодарности и вины. Как же! Ведь именно из-за нее он бросил медицину и целый год терпел ее больную, раз в два дня принося в стационар бульон, паровые котлетки и приводя с собой за ручку детей. Не так страшны мужская ярость и ненависть, как женское чувство благодарности и вины.

Так они и жили. Соблюдая семейные ритуалы и «делая лица» в присутствии дочерей.

Светке было уже абсолютно все равно, где и с кем Игорь. Ему же напротив – становились все мучительнее измены жены. Он выискивал ее реальных и гипотетических любовников и просто случайных партнеров, устраивал жуткие сцены и однажды даже пытался набить прекрасное лицо заведующему реанимацией новорожденных. Но получил сам. Вадим Георгиевич сообщил Игорю Ивановичу, что хочет на Светке жениться, несмотря на двоих детей, склонность к промискуитету и запойный алкоголизм. Потому как причиной последних двух болячек является именно он – Игорь. Но Светка почему-то отказывается. Видимо, считает себя в ответе за «такое говно, как ты».

– А детям?

– Что, детям?

– Детям не я причина? – ехидно прошипел Игорь.

– Ты – повод, а дети – от Бога, поверь неонатологу.

Вадим протянул Игорю сигарету, и с минуту они молча курили.

– А ты не хочешь самоликвидироваться, а? – усмехнулся Вадим, глядя, как ревнивый муж прикладывает к переносице услужливо вынесенный санитаркой пузырь со льдом. – Суицид не предлагаю, кишка у тебя тонка. А вот уйти по-мужски еще не поздно. Я ведь Светку рано или поздно додолблю. Чтобы ты, мерзавец, ни ей, ни девкам окончательно жизнь не испортил, козел вонючий.

– А я с ней сплю! – пискляво выкрикнул почти двухметровый Игорь в качестве убойного аргумента.

– А мне по…й, – спокойно парировал Вадим. – Потому что я ее люблю. Чувствуешь разницу? Впрочем, не парься, братан, я с ней тоже сплю. В общем, даю тебе полгода. Потому что мне ровно столько понадобится, чтобы со своей разойтись красиво. Бывай, «гений». – Вадим хлопнул его по плечу и скрылся в приемном.

Это произошло около месяца назад и прелестей семейной жизни не добавило. Игорь был в курсе, что сегодня дежурит Вадим Георгиевич. Эпизод мордобития он со Светкой не обсуждал. Сама же Светлана Анатольевна была в курсе лишь того, что услужливо расписали свидетели, и не знала, как себя вести с мужем. Она предпочитала никак себя не вести. Девочки были отправлены к родственникам на каникулы. Елка была наряжена перед их отъездом и сейчас смотрелась нелепо в этом царстве взаимной ненависти с неясным прогнозом на исход.

– Иди, иди, блядствуй! Или ты полагаешь, что Вадим с женой не спит?

– А мне все равно, – спокойно парировала Света. – Потому что я его люблю. Чувствуешь разницу? Впрочем, не парься, муженек, я с ним тоже сплю. В общем, пока, дорогой. С наступающим тебя Новым годом! Подарок под елочкой. Думаю, не ошибусь, если предположу, что мне Дед Мороз через тебя ничего не попросил передать. Дверью она хлопнула от души. Кажется, роддом – единственное место, где… дом. «Если мы с Вадимом поженимся в конце концов, то сделаем в этой квартире капитальный ремонт. Полную перепланировку. Чтобы ничто и никогда… Добрый Дедушка Мороз, сделай так, чтобы… Сделай уже хоть что-нибудь!» Она смахнула слезы, закурила и пошла на работу. Двадцать молчаливых минут по свежевыпавшему утреннему белому-белому снегу.

3. Второй дежурный акушер-гинеколог

– Витенька, детка, ты не забыл термос? – Нет, мама, спасибо. – Виктор Давидович поправил воротник плаща и еще раз придирчиво оценил свой анфас в зеркале.

– Как же это несправедливо, сыночка! Почему ты дежуришь в Новый год? Мамочке будет так одиноко!

– Потому что я – молодой врач, ма!

– Зачем ты кричишь на меня? Витюшенька, обязательно поешь бутербродики! Почему ты не хочешь взять с собой кастрюльку?

– Потому что, мама, я не хочу выглядеть идиотом!

– Что же тут смешного, если мальчик на работе поест?

– Мама! Мальчики на работу не ходят! Мальчики ходят в детский сад!

– Витюшенька, для мамы ты всегда мальчик, мама волнуется, чего же ты хочешь?

Больше всего «Витюшенька» хотел удавиться. А еще больше большего – удавить маму. Месяц назад он расстался с разбитной девочкой Аллой неопределяемых кровей. Увы, дщерью Сиона она не была. Это подтверждали нос-картошка, узкие бедра и нахальные рязанские глаза. Она хотела или замуж и прописку, либо на фиг, потому что жизнь коротка. Мама прилегла в кардиологическое отделение с гипертоническим кризом, Алла пошла замуж не за Витеньку. А Витенька смиренно пошел на фиг – носить маме супчики в «кастрюльках» и натертые полезные субстанции вроде лука и хрена – в баночках. Рыдал он от души, размазывая по терке очередную «панацею». Гипертонический криз миновал, за ним последовало обострение невралгии – Витенька исправно умащивал маменькину поясницу змеиным и пчелиным ядом, но ее не брал даже скипидар. Ей все было нипочем. Воистину русским богатырским здоровьем обладала эта пожилая еврейская дама. После втираний Витенька приносил в койку чай с птичьим молоком. Массировал сухие птичьи стопы. Читал ей вслух на ночь не то Пастернака, не то Гумилева и мечтал только об одном – чтобы она умерла. Быстро и безболезненно. По ночам ему снились психоделические кошмары с матушкой в роли Троцкого и с ним – Витенькой – в роли ледоруба. Он просыпался в холодном поту и бесшумно, не дыша, крался на кухню запивать свой горячий бред ледяной водой.

– Витюша! Ты простудишься! Не пей из холодильника! В чайнике теплая водичка, – страдальчески шептала мать из своей комнаты, дверь в которую никогда не закрывалась. Двери же в Витенькину комнату отродясь не было – ее заменяли древние бамбуковые занавески, намертво прибитые покойным отцом Давидом Семеновичем в год рождения Витюши.

– Мама, я не пью из холодильника. Я пью из чашки.

– Мама тебе только добра желает, а ты постоянно ехидничаешь! Все воспринимаешь в штыки… Ты же понял, о чем я! – Мама начинала рыдать, и Витенька просил прощения, приносил тонометр и успокаивал до самого рассвета. Потому что у нее бессонница. Еще бы. Столько спать днем.

Виктор Давидович был тихим студентом-отличником, затем – неприметным исполнительным интерном, и уже четвертый год осваивал роль безынициативного покорного ординатора. Он сидел в обсервации и писал, писал, писал. За тех, кто оперировал, принимал роды и решения. Вечный ассистент, главный «куда пошлют». Витек безропотно заполнял все журналы протоколов и до победного конца звонил на станцию переливания, доводя до истерики своей тихой безответной настойчивостью даже бой-бабу заведующую.

– Алле! Нина Васильевна? Здравствуйте. Вас беспокоит ординатор обсервационного отделения Виктор Давидович. Нам нужна четвертая отрицательная. Срочно.

– Виктор Давидович, сейчас из кармана достану! – безапелляционно-саркастично заявляла в ответ железная леди Нина. – Вы в своем уме? Откуда у меня четвертая отрицательная? А сокровищ Эльдорадо вам не надо? До свидания…

Короткие гудки.

– Алле! Нина Васильевна? Здравствуйте еще раз. Вас беспокоит ординатор обсервационного отделения Виктор Давидович. Нам нужна четвертая отрицательная. Срочно.

Короткие маты.

– Алле! Нина Васильевна? Она вышла? С кем имею честь? С врачом-лаборантом? Здравствуйте, врач-лаборант. Вас беспокоит ординатор обсервационного отделения Виктор Давидович. Нам нужна четвертая отрицательная. Срочно. Нет. Денег у них нет. На обмен могу предложить любую группу из имеющихся в журнале резервных доноров. У вас нет? Понимаю. Но девочка может умереть. Куда позвонить? Я туда уже звонил. Вы – наша станция переливания крови. Вы обязаны обеспечить наше родовспомогательное учреждение… Что? Нет, Господу Богу я не буду писать жалобу. Я напишу рапорт начмеду и главврачу. А они – в горздрав. А те…

Длинные матюги.

Виктор Давидович не кричал, не бросал трубку. Он продолжал звонить и спокойным, бесцветным, невыразительным голосом требовать кровь, консультанта, юриста, сантехника и, как правило, добивался искомого. За это он был безмерно ценим и не изгоняем из операционных ассистентов, несмотря на абсолютный, законченный хирургический антиталант. У Витеньки была тяжелая рука и недобрый глаз. И в этом не было его вины. Вообще-то он хотел заниматься наукой, резать мышей, кошек, собак, а если повезет – то и обезьян. Пристроиться постдоком куда-нибудь в CDC-Центр[1]. Выращивать культуры клеток in vitro и в результате серии из трех миллионов экспериментов, найти средство от ВИЧ-инфекции, а то и от некоторых видов рака.

Это его мама хотела, чтобы он был акушером-гинекологом. Чтобы маме на старости лет было чем намазать бутерброд поверх масла.

Но Витя жил на голую зарплату врача второй квалификационной категории. С людьми общаться лично не умел – телефонные и электронные коммуникации давались ему куда лучше. Он был тих, скромен и не то что сказать «в лоб», а намекнуть на «спасибо» не мог. Хирурги, для пациенток которых он раздобывал цельную кровь редких групп, Er-массы[2] и прочие «блага», спасающие от геморрагических шоков[3] и ДВС-синдромов[4], горячо благодарили, жали руку и, бывало, совали долларов двадцать от щедрот. Но этим пока и ограничивалось. Витек не терял надежды обрасти когтями, зубами и характером. Ему казалось, как только его мамочка скончается – конечно же, легко и безболезненно, – все в его жизни наладится. И в личной и в профессиональной. Аллочек на этой планете много, всех не разберут ко сроку, когда его мамочка покинет юдоль земных печалей. «Например, во сне. Да-да! Это прекрасно – смерть во сне! – думал Виктор Давидович, заполняя очередной бесконечный протокол переливания крови и кровезаменителей за Петра Александровича или Елену Николаевну. – Или, скажем, я приду с дежурства, а никто мне не откроет дверь, прежде чем я достану ключ или позвоню. Эта тварь целый день, что ли, у дверного глазка проводит? Мама лежит под одеялом, лицо землистого цвета, рядом – томик поэтов Серебряного века. Я кидаюсь к ней с порога прямо в обуви. И никто мне не говорит: „Витюша, сними ботиночки, детка!“… А она… уже холодная. „Мама! Мамочка!“ – Витя смахивал слезу, чтобы не закапать бумагу. – Я устраиваю скромные, но достойные похороны. Лидия Иосифовна напечет пирогов или чего там положено на еврейских похоронах? Зажигаю эти… Как их?.. Впрочем, пусть все делает тетя Лида, а я буду сидеть печальный и безутешный. Место на кладбище рядом с могилой отца давно забронировано. Прекрасно! Одним геморроем меньше. Вещи ее раздам старушкам. Кровать – выкину на помойку. Обдеру все обои, плинтуса, выжгу всех тараканов автогеном. Сделаю капитальный ремонт. Или вообще продам эту квартиру. Уйду в запой. Вернусь на теоретическую кафедру. Это, в конце концов, никогда не поздно. Женюсь на какой-нибудь Дуньке, наделаю с ней славных карапузов-суржиков, подберу на улице бездомную дворнягу и…»

– Вить! Вызови в четвертую к Ивановой ЛОР-врача, а? Я убегаю в операционную!

– Ладно.

Виктор Давидович выныривал из своих мыслей, дописывал протокол и начинал звонить в оториноларингологическое отделение:

– Алле! Здравствуйте. Вас беспокоит ординатор обсервационного отделения Виктор Давидович. Нам нужен консультант в роддом. Срочно. Первый этаж. Четвертая палата. Иванова. Нет, она сама прийти не может. И с санитаркой не может. Она беременная. Сейчас зима. В переходах холодно. Вы обязаны консультировать родильный дом. Не вы отвечаете? А кто отвечает? По какому номеру перезвонить? Записываю…

Короткие гудки.

Короткие матюги.

Длинные матюги.

Максимум через час оториноларинголог на месте. Чтобы, заглянув Ивановой из четвертой палаты в сопливый нос, сделать запись в истории родов: «Катаральный ринит». И проклясть Виктора Давидовича до седьмого колена за то, что оторвал от куда более важных профильных пациентов, заставил переодеваться и топать бесконечными мрачными больничными подвалами-переходами из-за такой ерунды.

– Ты не будешь брать кастрюльки?

– Нет, мама, не буду. Спасибо. Сама поешь.

– Да холодильник ломится, Витюша! Разве мне самой что-нибудь надо? Ладно уж, иди на свое дежурство. Мы с Лидией Иосифовной вдвоем выпьем шампанского, телевизор посмотрим. Что уж теперь поделаешь, если ты себе такую работу выбрал. Не забудь позвонить мамочке, Витенька. Ты вернешься с дежурства, а под елочкой будет для тебя подарок. Что ты в этом году попросил у Деда Мороза, мой мальчик? – шершаво щебетала мама, поднимая воротник плаща и укутывая Витюшину шею шарфом.

Виктор Давидович с ужасом представил себе красиво завернутый в подарочную упаковку хладный мамин труп под обвешанной золотистыми шариками искусственной елкой и, быстро чмокнув ее в щеку, выскочил за дверь.

4. Дежурный анестезиолог

Сергей Алексеевич проснулся от оглушающего тявканья. Голова раскалывалась, во рту было сухо, как в пустыне. Он привычным движением потянулся за бутылкой минералки. К счастью, она была на месте. И в ней, против обыкновения, была вода. В голове зашумело, мыслительные шлюзы открылись, по нервным волокнам побежали импульсы, и на коре головного мозга загорелась неоновая надпись:

«От тебя ушла жена!»

«Да она уже две недели как ушла!» – заливисто захохотал пекинес, прочитав первую Серегину мысль.

– Ну, и слава богу!.. Когда же ты научишься справлять свои нужды в кошачий лоток, скотина проклятая?! – попытался сменить тему непутевый хозяин.

– Ни-ког-да! – пролаял Принц и демонстративно помочился на Сережины тапки.

– Ой, вот только не надо! Мне до «белки» далеко, а ты не ньюфаундленд. И если уж ты решил со мной разговаривать, так делай это хотя бы голосом Василия Ливанова, как положено, а не писклявым сопрано нашей бывшей супруги.

Пекинес подошел и ласково лизнул Сережкину волосатую лапищу. Умильная мордочка этого существа, ни за что ни про что награжденного глупой кличкой Принц, выражала сочувствие и готовность порвать любого, кто обидит такого большого и такого доброго, хотя слегка и не от мира сего, хозяина.

– Да, знаю я, знаю! Я тебя тоже люблю. Ладно, все равно этим тапкам уже год как самое место на помойке. – Псина согласно затрясла головой. – А почему мы уже целую неделю не сменим тебе это дурацкое имя на что-нибудь более подходящее грозному кобелю, а? Какой ты, на хрен, Принц? – Лохматый плюшка на коротких ножках залаял согласным басом. – Ты будешь… Ты будешь… Надо на «П», да? Пиндос. Не хочешь? Пантелей. Тоже нет? Пифагор? – Пес шлепнулся на спину и в отчаянии замахал передними лапами. – Плутарх. Плутоний. Преднизолон. Перун. Пенис. Представляшь, гуляю я с тобой в скверике, а ты убежал, тварь эдакая, и я ношусь по газонам и ору: «Пенис, ко мне! Пенис, вернись, это я, твой хозяин, я волнуюсь!» – Пес уселся на задние лапы и посмотрел на хозяина с укоризной. – Ну, я не знаю, не Путиным же тебя величать. Сам тогда предлагай.

– Гав-гав-гав! – заливисто залаял временно безымянный пекинес на будильник.

– Полвосьмого!!! – в ужасе завопил Сережка. – Ах я пидорас! Нет-нет, даже не думай! – Он строго посмотрел на кобелька. – Как ты себе представляешь это «ко мне!»? Будешь пока просто Пес. Невзрачно на первый взгляд, конечно… Зато все-таки на «П». Ладно, быстро собираемся, делаем свои большие собачьи дела прямо во дворе, назло дворнику, и папа быстро уходит. У папы дежурство! И вот только не надо скулить. Я что, по-твоему, должен с тоски издохнуть на Новый год? Нет уж! Папа специально поменялся. Я пойду в роддом, там люди. Там анестезистки – снежинки, санитарки – снежные бабы, маленькая елка и большая жизнь. Не переживай, я тебе оставлю целую гору корма и чистый лоток. Впрочем, если тебе будет невыносимо тоскливо – гадь, где твоей душеньке угодно. Если кто тебя и осудит, так только не я. А больше тут и нет никого. – Пес вздохнул. Сережа вздохнул. Скрипнув, вздохнула дверь, и надрывный астматический лифт повез их на утренний моцион.

Жена от Сергея Алексеевича уходила последние два года регулярно. И на сей раз ушла, похоже, навсегда. Во всяком случае, наконец, забрала вещи, микроволновку и единственный компьютер.

Они были очень красивой парой. Он – высокий форматный брюнет. Она – выше среднего тонкая блондинка. Кроме внешней сочетаемости, они совершенно ничем не подходили друг другу. Сергей – добросовестный честный парень, любивший свою работу и отлично с ней справлявшийся. В нем было врачебное предвидение. То, что выдается лишь немногим и по большому блату Тем Самым, В Кого Мы Верим. Или не верим. Ему все равно. Сергею был щедрой рукой выписан бонус на предощущения изменений гемодинамики пациентов. Не задумываясь, он инстинктивно выполнял именно то, что спасало и стабилизировало. Его руки сами по себе творили верное в верном месте чужого организма. Это было шестое чувство в периоде. И дар этот был отнюдь не из легких. Он мучил своего обладателя. Довлел над ним. Сергей Алексеевич не был врачом – он был встроенным в организм пациента сверхчувствительным датчиком. И датчик этот улавливал все. Все – это значит не только жизненные показатели, но и дым посторонних переживаний, отливы чужих событийных рядов и приливы роковых волн. Это модно именовать «экстрасенсорикой». Его называли хорошим диагностом и ремесленником, что в комбинации и есть лекарский талант. Сам себя он считал поломанным приемником. Таким, что не настраивается на нужную волну, а улавливает из эфира все подряд.

Пройдя Крым и рым всевозможных реанимаций и хирургических отделений, Сережа осел в акушерском стационаре, где верят, не веря, и, саркастически усмехаясь, молятся божку Интуиции. В предыдущих врачебных департаментах он не уживался отчасти и потому, что всегда шел наперекор начальству, если был уверен в своей правоте. Он выписывал дорогостоящие медикаменты для «ничейных» старушек и не боялся процедуры списания наркотиков, если речь шла об онкологическом больном. Он был слишком человечен для врача и слишком чувствителен для анестезиолога. И еще – он не умел вымогать деньги, хотя искренне пытался научиться. Даже с хирурга он не мог стребовать причитающуюся ему долю от блатной операции, «ничейным» же пациентам, а то и просто бомжам закупал нехитрую провизию и элементарные медикаменты на свою зарплату.

Елена Николаевна была хорошим, умным начальником – она ценила Сергея за настойчивость. И верила ему даже там, где другие анестезиологи имели кардинально противоположное, подтвержденное лабораторно, мнение на предмет врачебной тактики.

А красавице жене все это – пришибленность, увлеченность и особенно безденежье – крайне не нравилось. Она преподавала математику в школе и очень неплохо считала чужие заработки. Особенно – врачебные.

– Клюкин машину купил. Новую. А ты?

– А я не купил, – честно отвечал Сережка, обезоруживающе улыбаясь.

– А Фирсов – квартиру, – ворчала она.

– А моя фамилия Зимин.

– Моя, к сожалению, тоже не Гейтс, – говорила жена и, хлопнув дверью, отправлялась «учить дебилов решать уравнения». Иногда родители «дебилов» нанимали Софью не-Ковалевскую репетиторствовать, но эти скромные доходы никак не соответствовали ее чаяниям. Впрочем, от Сони быстро избавлялись. Она была не в меру истерична и совершенно не ладила с детьми.

Лишь в одном они были похожи, как однояйцовые близнецы: оба – и Сережа и Соня – были окончательными, гениальными «ходоками».

Сергей Алексеевич не мог пропустить ни одной новой юбки. Вернее – пижамы. Включая санитарок. Софья Алексеевна охотно ложилась подо все, что способно шевелиться, включая отцов учеников. Но если Сережка радостно дарил дамам себя, то Сонечка требовала от мужчин мзды за подаренные утехи. Обожала презенты – желательно стоящие, да и деньгами не брезговала.

Они охотно совокуплялись и друг с другом. Сергей был равнодушен к Сониным изменам. И это ее бесило. Сама она – напротив – была ревнивой до коллапса. Причем – в буквальном смысле этого слова. От ярости у нее падало артериальное давление чуть ли не до запустевания сосудов головного мозга, и Сережке приходилось выполнять профессиональные обязанности на дому. Также она обожала публичные сцены, а Сергей, как это ни странно, был парнем домашним, уютным и где-то даже стеснительным и трепетным.

Детей за пять лет брака у них так и не случилось. Да им не особо-то и хотелось. А вот месяц назад Сергей приобрел собаку. Вернее, ему – в благодарность от пациентки – подарили щенка, получившегося от слияния элитной собачьей яйцеклетки с не менее элитным собачьим сперматозоидом. Серый носился с несчастным пекинесом, как мать родная, а Сонька лишь снисходительно-одобрительно взглянула в сопровождавшие песика бумаги и назвала его Принцем. Более никакого участия она в жизни животного не принимала. Принц же люто возненавидел математичку. Он гадил в ее обувь похлеще шкодливого кота, растрепал в лохмотья все ее сумки, умудрялся с ювелирной точностью куснуть новые колготки так, чтобы привести в негодность вещь, ни капельки не ранив человека. Чтобы не вызвать гнев Хозяина. Потому что Сережка – Собачий Бог – над стрелкой на колготках посмеется, а за отмеченную зубами ляжку можно и получить веником. В общем, пекинес Соню за человека не считал. Тем более – за собаку.

Пес стал поводом. Когда нагадил на разложенное на кровати новое Сонино платье. Причин было и без того предостаточно. Тем более Сонечка уже недели две желала уйти к очередному любовнику, более перспективному в материально-финансовом плане, чем «вечный неудачник» Сергей Алексеевич. Последний скорее обрадовался, чем расстроился, и тут же отправился в долгожданный загул. Неделю назад он с ужасом осознал, что грядет Новый год, а встречать его не то чтобы не с кем, а скорее не хочется – именно с теми, кто имеется, не хочется ни есть, ни пить, ни спать. Он быстренько поменялся – практически молниеносно. На всю голову семейный и добропорядочный Саша совсем не был согласен с составленным графиком, но он так давно не дежурил по праздникам, что отвертеться не смог. А тут – такая удача сама нашла. Он пообещал Сережке деньги за дежурство, бутылку хорошего коньяка и поддаться в нарды. На такой подарок Серый и рассчитывать не мог, потому что Александр Николаевич был бессменным чемпионом оперблока по этой такой незамысловатой и такой многосложной игре. На то он и Новый год, чтобы мечты сбывались.

– Ладно! Папа пошел, не грусти! Вода у тебя свежая, много. Еда вкусная, еще больше. – Глядя на умильную лохматую мордочку, Сережка почувствовал себя злым-презлым и гадким-прегадким папашей, который оставляет малого ребенка взаперти. Одного! Да еще когда?! В новогоднюю ночь. – А завтра мы будем долго-долго гулять и пойдем в гости к мерзавцу Клюкину. Хочешь, он покатает тебя на новой машине? А смотри, что папа тебе купил! – Сережка извлек из-за спины фигурную «косточку» из сухожилий, мячик и резинового поросенка с пищалкой. – В общем, не скучай, пищи во всю мощь, а от салюта можешь спрятаться под подушку. Разрешаю тебе ее сгрызть. В конце концов, у тебя должен быть снег и конфетти. А завтра мы нарядим маленькую елочку. Ну и что, что мы одинокие мужчины? Это ненадолго, уверяю тебя. Может, все-таки назвать тебя Пенис?

Он поцеловал забавную грустную собачку в мокрый нос и быстро закрыл за собой дверь. Лифта дожидаться не стал. Печальное поскуливание погнало его вниз по лестнице.

5. Дежурный неонатолог

– Ты с сахаром? – спросила Таня.

– А ты не помнишь? – Вадим Георгиевич, прищурившись, посмотрел на нее.

– Ну, мы же разводимся. Вернее – расходимся. Ты так и не был на мне женат. – Она пожала плечами.

– И ты считаешь, что в связи с этим я перестал пить кофе с сахаром?

– Ну, мало ли. Вдруг. В твоей жизни перемены…

– Что не имеет смысла менять – не имеет смысла менять никогда.

– Например?

– Например, кофе с сахаром.

– Вадим, ты всегда был демагогом.

– Я называю это риторикой.

– Ты невыносим.

– Это правда.

– Боже, ты согласился!

– Не ехидничай. Я всегда соглашаюсь с правдой.

Они мирно пили кофе на кухне. Никаких разводных страстей ни он, ни она не испытывали. Вадим вообще не любил продолжать что-либо дольше того, пока оно естественным образом длится. Почему-то считается, что закапывать надо только мертвецов. А с мертвыми чувствами можно продолжать жить, со временем принюхавшись к приторному запаху тления и не замечая трупных пятен тромбированной застойной мертвой субстанции, некогда снабжавшей живое.

А она… Что ж, ей было грустно. Но Татьяна понимала, что ничего не изменить. Не с ним.

Это внезапно началось на какой-то новогодней вечеринке три года назад, куда Вадим пришел со своей прежней женой, и плавно сошло на «нет» с течением времени. Она тогда хотела его. Он – хотел ее. Они получили друг друга. Просто чувства одного оказались менее жизнеспособны, чем такие же – другого. Потому что она хотела его и сейчас. Это извечная проблема парных игр. Тех же нард, к примеру. Один еще азартен донельзя, а второй бросает кости лишь по инерции. Вадим был не из тех, кто по инерции. Он сообщил Татьяне о своем решении, как только понял, что Света – это не просто партия. И не просто – серьезно. Света – это единственно возможное. Единственное то самое. Та самая. Жизнь. В которой он и она – звенья одной ДНК и не живут друг без друга.

Теперь он просто ждал. Еще в детстве он уловил сакральный смысл сказки о Царевне-лягушке и отлично понимал, чем грозит преждевременное сожжение «прежней жизни». Все должно пройти само. Она должна пройти через это сама. Чтобы, в конце концов, осталось только начало, не омраченное залежавшимися в шкафу скелетами. К тому же он, как никто другой, знал, чем опасны преждевременные роды чего бы то ни было. Неонатолог. Издержки профессиональных знаний.

– Странный Новый год. А ты помнишь тот, в который мы встретились? – Таня отвлекла его от мыслей.

– В общих чертах. Я был пьян. Ты навеселе. Бабник я был изрядный. Была елка, и ты была очень красива.

– Почему «был»? Ты и есть изрядный бабник. И почему «была». Я и сейчас очень красива.

– Нет. Наверное, на самом деле и не был. Просто я искал. А ты – да – и сейчас очень красива.

– Нашел?

– Нашел.

– А я?

– Что ты?

– А мне как жить дальше?

– Тань, не начинай все по новой. Ни я тебе, ни ты мне жизнь не портили. Мы встретились, провели некоторое время вместе. В этом некотором времени были неплохие моменты, и давай не будем их перечеркивать.

– А мы будем встречаться, когда я перееду?

– Зачем?

– Ну-у-у…

– Я понимаю. Это извечно бабское. Прости, женское. Нет, не будем. Ты очень скоро найдешь себе кого-нибудь.

– Мне не нужен кто-нибудь. Мне нужен ты.

– Тебе не нужен я. Разве нужна человеку уже ампутированная конечность? Просто ты не умеешь жить одна. Вот и пришла пора научиться.

– Как же отвратительно зануден ты бываешь! А еще работаешь с детьми! – Она даже слегка притопнула ногой.

– Дети, с которыми я работаю, обладают целым рядом замечательных достоинств. Самым важным, пожалуй, является то, что они не умеют говорить, – рассмеялся Вадим. – В принципе, если бы люди умели сохранять в себе ребенка, а временами и младенца, – это было бы прекрасно. Мы бы улыбались, когда нам хорошо, радовались, когда сухо и тепло, хмурили бровки, если у нас болит живот. И нам было бы абсолютно все равно: последней ли коллекции у нас комбинезон или в наследство от соседа Петьки. Главное – чтобы уютно.

– Кстати, о «комбинезонах». Почему ты купил мне квартиру, а просто не оставил эту. Мы ведь некоторое время уже просто живем под одной крышей. Без секса. Жили бы и дальше, пока любовь всей твоей жизни не разберется в своей.

– Таня, если ты будешь говорить о ней в подобном тоне… или вообще говорить о ней, то ты больше вообще не будешь со мной говорить и прямо сегодня отправишься в ту самую квартиру, которую я тебе купил. Несмотря на незаконченный ремонт, который я, позволь тебе напомнить, оплачиваю. Несмотря на то, что ты мне на бумаге никто. Просто не в моих правилах выкидывать кого бы то ни было на улицу – ни собаку, ни человека. Кстати, это было бы замечательно – встретить Новый год под новой крышей. И я напоминаю тебе, что сюда ты можешь вернуться не раньше второго января следующего года. Желательно – за вещами.

– Ладно, не сердись. Я не буду говорить о ней. А все-таки зачем тебе именно эта квартира? Отходной вариант? Своя берлога?

– Ты все-таки хочешь нарваться. Но я тебе отвечу – эту квартиру мы оставим своим детям.

– Это не твои дети.

– Это… Короче, достаточно!

– Ладно-ладно, закрыли тему. А что ты подаришь мне на Новый год? – Таня кокетливо улыбнулась.

– Ничего. Прости, мне пора. И не забудь поставить квартиру на охрану, когда будешь уходить.

Когда Вадим ушел, она набрала подругу, у которой сегодня и намечалась вечеринка, и долго плакала, отвлекая ту от маникюрши, на тему: «Что Вадим нашел в этой старой безобразной карге с двумя детьми?» Света была ровесница Вадима. То есть на десять лет старше красивой и молодой Татьяны совсем без детей и прочих проблем.

6. Дежурный врач отделения гинекологии

Игорь Анатольевич проснулся, как обычно, у себя в кабинете. В кабинете заведующего гинекологическим отделением. Нет-нет, у него была квартира. Модная квартира в модном районе с модным ремонтом. Когда-то у него даже была модная жена. Она ушла от модного заведующего модным отделением гинекологии к немодному шоферу-дальнобойщику. Дело в том, что Игоря почти никогда не было дома. И не потому, что Игорь так уж любил свою работу, хотя и это тоже. Более всего – жены, сына и работы, вместе взятых, – Игорь любил деньги. Любил первозданной чистой любовью. Испытывал блаженство, пересчитывая тугие пачки, сложенные в «дипломат». Был практически близок к нирване, получая гонорар за очередной аборт, прооперированную внематочную, вскрытый абсцесс и прочие женские проблемы. Он не стеснялся называть суммы в лоб. И суммы эти, надо признать, были немалые. Впрочем, он не брезговал и потертыми купюрами мелкого достоинства, а также подношениями всех видов и сортов – от мешка картошки до раритетной бутылки виски. Поэтому, если разобраться, в гинекологии работал он один. Ну, и Елена Николаевна. Которая, конечно же, была в курсе положения вещей и сидела на неплохой ежемесячной «откатной» сумме. Ее это устраивало. Особенно если учесть то обстоятельство, что Игорь Анатольевич был, при всем при том, специалистом экстра-класса. Ординаторы же гинекологического отделения вели больных в до– и послеоперационный период – естественно, под чутким руководством заведующего. Держали крючки, писали истории болезней и жаловались друг другу в курилке на жизнь.

Иногда у Игоря случались приступы немотивированной буйной щедрости, и он одаривал своих подчиненных подарками. После таких кризов он месяц мучился отвратным послевкусием жадности.

У него были любимчики, регулярно менявшиеся примерно раз в полгода. Он учил их оперировать, материально поощрял доносы на коллег, приближал к себе вплоть до совместных завтраков, обедов и ужинов. А потом так же внезапно холодно и резко отстранял от себя. Чтобы спустя месяц завести нового фаворита. Или фаворитку. Пол не имел значения. Плотские стороны жизни Игоря Анатольевича не интересовали. Импотентом он не был, но так любил деньги, что никакие другие страсти уже просто не помещались в его жизнь. Да и сил, надо признать, не оставалось – вламывал он нехило.

Иногда он снимал какую-нибудь девицу – преимущественно профессионалку – и закатывался с ней в кабак и затем – по этапу – в свою модную квартиру. Ни разу не забыв между оргазмами перезвонить в отделение и спросить у дежурного врача, не привезли ли что-то «стоящее». Если привозили хоть кого-то – через полчаса он был на месте.

Он открыл глаза, потянулся и проорал в приоткрытую дверь:

– Лена!!! – Графики дежурств персонала отделения гинекологии, в том числе среднего и младшего, Игорь Анатольевич помнил наизусть. Еще бы. Ведь именно он их и составлял.

По коридору шустро затопали тапки на мягком ходу.

– Быстрее!!!

Тапки побежали.

– Да, Игорь Анатольевич? Доброе утро, Игорь Анатольевич! – Запыхавшаяся санитарка, услужливо изогнувшись, заглянула в дверь.

– Свари мне кофе и сделай пару бутербродов. И это… Сегодня, что, тридцать первое уже? Ну да. Я дежурю. Возьми там, на столе, бабки – сгоняй в супермаркет, купи чего положено. Можешь себе пару сотен взять за работу. Мясо только такое, как я люблю, купишь. И курицу. Кто там сегодня из акушерок в физиологическом родзале дежурит? Вроде Семеновна? – Игорь лукавил, он помнил наизусть графики дежурств всего родильного дома, встраивая людей в исполнение своих желаний. – Скажешь ей, что Игорек сациви попросил приготовить, старой лярве приятно и мне радость. Все поняла? Дуй, давай.

– Хорошо, Игорь Анатольевич! – Санитарка быстро понеслась исполнять.

– Эй!!! Кофе и бутерброды мне в кабинет принеси!

– Да-да, Игорь Анатольевич! – бодро донеслось из коридора.

Игорь встал, надел на зеленую пижаму белый халат, взял два пакета – один с банными принадлежностями, второй – со свежими пижамой и халатом и прихватил со стола руководство по эндоскопической хирургии. Ненадолго задумавшись, посмотрел в окно на белый снег, на топающих по дорожкам людей, на паркующиеся машины сотрудников и отправился в одну из пустующих палат-люксов. Со вкусом почитать на горшке и принять душ. Новый год. Время ургентной помощи. Гламурные дурочки с хроническими сальпингитами и аднекситами отпросились по домам.

7. «В лесу родилась…»

Девочка. Новый журнал родов открыла Кузнецова Мария Владимировна, 18-ти лет, ВИЧ-позитивная пользовательница инъекционных наркотиков, незамужняя, направленная в родильный дом врачом следственного изолятора, которая 01.01. в 00.01 родила плод живой доношенный женский, вес 3500 г, рост 57 см, с оценкой по шкале Апгар – 10 баллов.

Простите, автор увлекся. Наверняка он хочет уже побыстрее поздравить всех с наступающим или наступившим – какая, в сущности, разница? – Новым годом, захлопнуть ноутбук и с чистой совестью выпить за никак не наступающее или давно наступившее новое счастье. Потому что счастье старым не бывает, не так ли? Счастье – оно всегда свежепокрашенное, причесанное, с новым маникюром, не писает на тапки и у него соответствующее имя. У счастья не бывает в крови вируса иммунодефицита человека, никогда не случается депрессий, и оно не пустит себе пулю в голову, как Папа Хэм.

У счастья здоровый цвет лица, нет катарального ринита и седых куцых волос. Счастье не пьет, не курит, и от счастья не уходят жены и мужья. Счастье не сбивает дальнобойная фура, и его не извлекают из покореженного металла. Счастье – оно как девушка с обложки глянцевого журнала – всегда улыбается, не имеет гормональных проблем и не обвиняется в убийстве. Простите. Наверное, автор не сейчас поставит финальную точку. Он выпьет за старое сопливое седое покалеченное счастье и вернется ненадолго в 31 декабря не важно какого года в некогда любимый автором родильный дом к навсегда любимым автором людям.

– В завершение нашей утренней конференции еще раз хочу напомнить всем, что тридцать первое декабря для нас не просто рабочий день, а рабочий день повышенной опасности и повышенного внимания. Все мы люди, и ничто человеческое нам не чуждо. Вы не поверите, но даже мне. – Врачи, акушерки и медсестры весело загомонили в ответ на подобное заявление Елены Николаевны. Она призывно постучала ручкой по столу. Все затихли. – Поэтому никаких мне! До окончания рабочего дня. В 17.00 я жду всех в конференц-зале, где мы выпьем по бокалу шампанского и разъедемся по домам, вручив штурвал нашего ковчега Петру Александровичу. Команда сегодня собралась достаточно сильная во всех отношениях. Если что – звоните. Я немедленно прибуду – вы знаете. Все. Разошлись по рабочим местам.

Обходы, осмотры, писанина. Обычная рутина. Не слишком ответственные беременные отпущены домой. Слишком ответственные, надув губы, ушли плакать по палатам. Никто не хочет встречать Новый год в больнице. Как встретишь, так и проведешь. Как будто эта условная точка, за которую в одно мгновение с боем падают стрелки, есть переход в действительно новое, в неизведанное. Как будто любая другая такая же точка – каждая черточка на циферблате – не есть переход? Люди. Рабы условностей и стереотипов. Склонные начинать новую жизнь в понедельник, а нового счастья ждать непременно на Новый год, а не гуляя во дворе с собакой.

До обеда было три кесаревых. Одно ургентное в обсервации – привезли необследованную даму, которая рожала на дому в компании мужа, сестры и духовной акушерки. После того как из влагалища начала подтекать темная кровь, «помощница» собрала свои «духовные» манатки и смоталась. Благо, жили они недалеко, и муж, успевший уже «на радостях» принять, тем не менее успешно проехал «огородами» пробки. Преждевременная отслойка нормально расположенной плаценты. Оперировала Елена Николаевна. Ассистировала Светлана Анатольевна. Анестезиологическое пособие оказывал Сергей Алексеевич. Виктор Давидович даже тридцать первого декабря раздобыл два флакона плазмы. Вадим Георгиевич тоже без работы не остался. Спокойно наложив два маленьких шовчика на порезанную слегка щечку младенца, – Елена Николаевна была у операционного стола Богом, но плод неправильно лежал, и хотелось спасти не столько ребенка, сколько мать, – он «загрузил» первый реанимационный кувез.

Оставив Светлану Анатольевну капать плазму, а Виктора Давидовича писать протоколы, Елена Николаевна с Петром Александровичем поднялись наверх в физиологический оперблок.

И выполнили еще два кесаревых. Уже плановых. Одно – после экстракорпорального оплодотворения – в связи с тем, что мамаше было просто необходимо родить непременно в этом году. Что-то она там насчитала. Да еще и непременно – тридцать первого декабря. Хозяин-барин. При доношенной беременности в предполагаемый плюс-минус срок родов только глупец будет добровольно отказываться от денег. Квартиры, шубы и машины не с небес падают и не на зарплату врача в нашей стране приобретаются, как ни прискорбно. ЭКОшная двойня была отправлена к Вадиму Георгиевичу, а не в обычное детское отделение, скорее с целью перестраховки.

Вторая операция возникла неожиданно. В истории родов было записано: «Вопрос о методе родоразрешения решить ex consilium с началом родовой деятельности». А она возьми да и начнись именно тридцать первого декабря. Клинические признаки, в совокупности с данными ультразвукового и прочих исследований, показали анатомо-функциональную несостоятельность рубца на матке, и женщина во второй раз отправилась на операционный стол.

Пока начальство оперировало пациенток «верха», Светлана Анатольевна приняла еще двух женщин в «низ». Одну с регулярной родовой деятельностью и признаками излития вод со слегка недоношенной беременностью. Дама приехала в гости к подруге из другого города. Они выпили по бокалу шампанского за приезд и… отправились в родильный дом.

Вторая – Кузнецова Мария Владимировна, 18-ти лет, прибыла в родильный дом на очень специфическом транспорте в сопровождении конвоиров и была оставлена в изоляторе родзала с надзирательницей.

Все осмотрены, записаны, обслужены.

Приезжая родила достаточно быстро и очень расстроилась, потому как ее ребенок мог быть на целый год моложе.

Кузнецова Мария Владимировна, подававшая все признаки ломки, была осмотрена начмедом совместно с ответственным дежурным врачом и анестезиологом. В связи с первичной слабостью родовой деятельности ей был назначен медикаментозный сон. Надзирательница расположилась на кровати по соседству. Прежде акушерки и санитарки щедро напоили ее кофе, усадили обедать и снабдили женскими ироничными детективами, рекомендовав в случае чего тоже поспать. Потому что это скорее всего надолго.

Игорь Анатольевич прооперировал апоплексию яичника в ургентной операционной главного корпуса. Любящий муж, вернувшийся из дальних странствий, дорвался до любовных утех и, простите, затрахал свою любимую супругу. Надо ли говорить, что Игорь остался доволен благодарностью безутешного совестливого супруга?

В 17.00 все собрались в конференц-зале, чтобы, стоя вокруг стола с нарезкой и держа в руках пластиковые стаканчики с шампанским, выслушать ежегодное поздравление – оно же разнос – от начмеда. И получить от нее же конвертики с подарками. Кто сколько – по ее, Елены Николаевны, мнению – заслужил. Врачи не получали эту «тринадцатую» зарплату. Подобного она удостаивала лишь средний и младший медперсонал.

А в 17.46 всех снесло ургентным звонком.

Комбинированная политравма. Жесточайшее ДТП. Груженая фура выехала на встречную. Чей-то мужчина торопился домой на Новый год. Устал. Уснул за рулем. По встречной за город к друзьям торопилась молодая семья. Муж, находившийся за рулем, погиб сразу. Сзади сидела беременная жена. Срок – 35–36 недель.

Елена Николаевна не ушла домой.

Реанимация пополнилась еще одним новорожденным.

Больничный морг пополнился еще одним трупом бывшего женским пола.

Несмотря на пятичасовой марафон у операционного стола.

Не по акушерским причинам умерла молодая женщина. В тот момент у стола были уже хирурги. Но она умерла в родильном доме.

– Итого – четыре материнских за год, вместе с этой, Петь. Много. Очень много. Отымеют нас на всех этапах по самое не балуй. Убить бы врача этой «скорой»! Какого хрена он ее в приемный покой главного корпуса не повез? Извлекли бы мы плод и пошли бы себе с ним дальше. И моя мягкотелость. Зачем я ее позволила на обсервационный стол уложить? – Елена Николаевна залпом выпила сто граммов коньяка и закурила. Они с Петром Александровичем сидели за плотно закрытыми дубовыми дверьми в кабинете начмеда.

– Лен, а как ты могла не позволить? Пока суд да дело, и плод бы погиб. Странно, как он при таких внутренних кровотечениях вообще выжил.

– Ну, и кому теперь этот ребенок? Блин, а ты говоришь – дети. Эту девку тоже кто-то родил. И, быть может, все еще жив и здоров. Наверняка звонил дочери и зятю, поздравлял с Новым годом. А может, и нет никого. Никто же еще не появился. Появятся… «Кучерявые» ребята, судя по всему, были. Фельдшер «скорой» сказал – на последней бэхе. Всмятку. Спасатели металл резали, чтобы достать. Дети – это боль, Петь. А я – агрегат, совершенно не чувствующий боли. Меня больше волнует статистический отчет. Скоро сядем считать. Ладно. Нашей вины нет, тут уж никто не оспорит. Весело старый год заканчивается, ничего не скажешь. – Она горько усмехнулась. – Ты-то небось бросился своим звонить, как только из операционной вышел? Спросить, как они, и сказать, чтобы были осторожнее на дорогах? – Петр Александрович молча покачал головой в знак согласия и разлил коньяк по бокалам. – Вот! А мне и звонить никуда не надо. Впрочем… Позвоню своему. Пусть сюда приезжает. Я тут останусь. Взвою я дома. А если он и разобьется – так мне ни холодно ни жарко. Погрущу – и дальше пойду.

– Лен, ты говоришь страшные вещи.

– Неужто ты все еще не перерос эти глупые суеверия, Петь? Пока у нас есть близкие – мы страдаем и будем страдать. Ты вот отчего от Светки своей не уходишь? Ты ведь не уклад разрушить боишься – по фигу тебе уклад. Ты боишься заставить ее страдать. Ты ведь знаешь, что она будет страдать. И на Аньке своей ты никогда не женишься. Поскрипишь еще лет двадцать-тридцать, может, даже ребенка ей заделаешь. А потом? Что она одна будет делать в расцвете бабьих лет, ничего не умея, не научившись бороться за жизнь? Страдать она будет, Петь, страдать.

– Ты просто устала. И говоришь чушь. Лен, Новый год все-таки.

– Ах, ну да. Как я могла забыть. Сакральный переход, за которым всех ждет новое счастье.

– Не юродствуй.

– Могу я хоть с тобой расслабиться? Или ты хочешь, чтобы я вышла к ним, – махнула она рукой туда, за дверь, где в недрах родовспомогательного учреждения бурлила жизнь: кто-то рожал, кто-то мыл пол и сооружал праздничный стол в ординаторской отделения обсервации. Пришибленный Сережа, переживший множество смертей у себя на столе, но так и не научившийся профессиональной холодности, курил, сидя на корточках, заботливо прикуренную для него надзирательницей сигарету. Витек хотел было присоединиться, неумело затянулся и закашлялся. Русоволосая Анечка, щедро покрывшая голову лаком с блестками, рассмеялась своим естественным детским смехом. «Старая лярва» Семеновна мягко улыбнулась и сказала не свое: «Я слишком сама любила смеяться, когда нельзя»…

– Можешь, Ленка. Можешь. Со мной ты можешь все. Страдать из-за незнакомой тебе женщины, умершей полчаса назад. Плакать из-за неузнанного нашего ребенка, тридцать лет тому оставленного в лотке абортария. И ни в этом, ни в том нет ни твоей, ни моей, ни чьейлибо вины. Есть переменчивая Жизнь. И постоянная Смерть. Сестры-подружки. Младшая и Старшая. – Из Ленкиных бесцветных глаз катились слезы. – И мы тасуем переменные в этом древнем, как «каналы» на Марсе, уравнении, чтобы в конце концов все – и двоечники и гении – вышли на одну и ту же постоянную. Просто способы решения разные. А корень – всегда один. Ну, все, не реви. Пошли, мать. Слышишь? Там уже расставляются бокалы. Гремят биксами акушерки и шуруют швабрами санитарки. Испуганно курят на улице твои и мои ученики, и даже эта симпатичная надзирательница, напуганная до смерти. – Он хохотнул. – Хотя, казалось бы… И они все ждут. Ты же знаешь – Деда Мороза им все равно не дождаться. Выйдем хоть мы. Им ведь совсем не обязательно знать, что мы тоже понятия не имеем о том, что делать с этим самым единственным корнем уравнения. Может, не в корне дело-то, а все-таки в УРАВНЕНИИ, а?!. В связи с чем предлагаю немедленно пойти и выпить! Ты в мою акушерскую интуицию веришь?

– Верю.

– А в УРАВНЕНИЕ?

– Верю.

– Ну, тогда «кушать подано!»

P.S.

Кузнецова Мария Владимировна умерла спустя пару месяцев от пневмоцистной пневмонии в тюремной больнице. Ее даже не успели осудить за непреднамеренное убийство матери-алкоголички, приобщившей ее к «трассовому» бизнесу.

Игорь Анатольевич, как и прежде, работает на должности заведующего гинекологическим отделением. В конце концов, он на самом деле весьма неплохой хирург и организатор. Кроме денег, в этой жизни с ним более ничего не произошло.

Виктор Давидович женился. На Анечке. Он переехал от маменьки в квартиру молодой жены. Петр Александрович сделал им царский подарок на свадьбу, оформив дарственную на квартиру и уплатив все налоги. Анечка управлялась со свекровью похлеще дрессировщика тигров. У старой дамы даже прекратились гипертонические кризы и чудесным образом прошли невралгии. Кто бы мог ожидать такого от «беззащитного щенка»?

Сергей Алексеевич стал жить гражданским браком с надзирательницей. У которой, конечно же, были имя и фамилия, вполне привлекательная внешность и масса прочих достоинств. Она железной рукой обустроила Серегин быт и уважительно относилась к его профессии и Псу. Спустя некоторое время у них родилась дочь. Пекинес перестал писать в неположенных местах, а Сережа купил машину у Клюкина. Потому что Клюкин купил себе новую.

Светлана Анатольевна вышла замуж за Вадима Георгиевича.

Петр Александрович и Светлана Григорьевна все еще вместе. После того как у Петра Александровича прошла язва, он занялся с внуками авиамоделированием.

Елена Николаевна удочерила ребенка, рожденного Кузнецовой Марией Владимировной. Конечно, у нее возникли некоторые трудности в связи с возрастом, но в нашей стране за деньги можно все. Иногда это неплохо. Диагноз «ВИЧ-позитивная» был со временем снят по данным лабораторных и клинических исследований. Ее муж гордо вышагивал по скверу с коляской поросячьего колеру, пока жена была на работе, и ни за что не хотел отдавать дочь в детский сад.

– А как же Новый год? – спрашивала его Лена, улыбаясь.

– Что Новый год? Я с ней буду по утренникам ходить, – бурчал он в ответ.

– Нет! Ты не понимаешь! – строго указывала ему Елена Николаевна. – Одно дело смотреть спектакль и совсем другое – участвовать. Надо самой быть снежинкой, а не только наблюдать, как где-то в глубине небес рождаются и падают другие.

Сонина Америка

Сонечка сидит в коридоре родильного зала за столом, пьет отвратительный кофе и медленно выговаривает старшей акушерке смены Людмиле Петровне:

– Massachusetts General Hospital, often abbreviated to «Mass General» or just «MGH», is a teaching hospital of Harvard Medical School. MGH physicians specialize in patient care and treatment across a variety of diseases…[5]

– Так-то оно так, Софья Николавна, да только что с того толку в наших краях? – Акушерка глядит на доктора сочувственно.

– Then… – упрямо сглатывает слюну тщательного произношения Сонечка, – Brigham and Women’s Hospital (often abbreviated BWH) is a 777-bed teaching affiliate of Harvard Medical School located in the heart of Boston’s renowned Longwood Medical Area.

Along with its modern inpatient facilities, BWH boasts extensive outpatient services and clinics, neighborhood primary care health centers, state-of-the art diagnostic and treatment technologies and research laboratories [6]. – Ишь ты, современный! Небось, дезрастворов[7] хоть залейся? – присвистывает та. – Сонечка, иди спать, пока в родах нет никого, и не морочь мне голову своими Америками! – нежно говорит старая Людмила Петровна молодому врачу, недавней своей ученице. – Особенно если вы, Софья Николавна, не знаете, хау ду ай гет ту ниарест бэнк фром хиа![8] – внезапно добавляет акушерка, ни знающая ни слова по-английски.

– Айм сори. Ай доунт ноу. Аск зе полисмен[9], – прилежно отвечает Сонечка.

– И где я тебе тут ночью, в рашн безд холл[10], полисмена разыщу?!

– Где-где!…

«Господи, где я?!» – Сонечка подскакивает на кровати. Это не дом. И не дежурка. Это чья-то захламленная компьютерами, дисками, джинсовым тряпьем и хлопчатобумажными майками комната. На стенах постеры рок-звезд с распахнутыми до ушей пастями и неизвестных Сонечке девиц в псевдоковбойских шляпах. На столе – нестройные отряды фотографических рамок с юношескими лицами внутри. И трогательные, почти детские общие тетрадки в черепах и цветочках, жирно подписанные маркером «David Abramovich» именно там, по тому самому краю «встречи» всех страниц, где и она в детстве тщательно наводила шариковой ручкой «Софья Черкасова».

«Давид Абрамович? Какой такой Давид Абрамович? Давиды Абрамовичи не ведут общих тетрадок в цветочек и черепа!.. Дура ты, Сонечка! Конечно же это тетради никакого не Давида Абрамовича, а Дэвида Абрамóвича! Валериного сына. В Америке ты. Все еще в Америке!» – Соня стряхивает с себя остатки сна.

В дверь вежливо, но настойчиво стучат.

– Софья, вы не составите мне компанию? Кофе готов, погода преотменная, а вы у нас известная ранняя птаха! И тем более, вы говорили, что у вас сегодня плотный график и необходимо подняться пораньше, но нехарактерно заспались. Так что уж простите мне мою настырность. Я уже приготовил завтрак и жду вас на заднем дворе. Софья! Сонечка?! Вы проснулись? Через полтора часа за вами приедет Джош!

«Ы-ы-ы… Даже банального еарли берд не дождешься в этом Бруклайне![11] – внутренне взвыла Сонечка. – Валера никогда не скажет: “Через час энд хаф”, как та милая девушка из Львова, с которой мы познакомились в трамвае! Где, в каких непорядочных семьях водятся хотя бы пресловутые “наслайсать”, обсмеянные всеми, кому не лень? Я хочу туда, хочу!»

– Гуд морнинг, Валерий! Сейчас спущусь к брекфасту! – не сдерживается она от мелкого хулиганства.

– Софья, никакого английского в доме! Только родная речь! Не смешиваем! Не издеваемся над языками! – шутливо грозит из-за двери хозяин.

Валера насаждал и насаждает в доме русский. Именно насаждает. Потому как, видите ли, отпрыск был доставлен в Соединенные Штаты в животе матери и мог лишиться величайшего культурного наследия. Могучее русскоязычное культурное наследие в переложенных на иные языки вариантах Валерием не признавалось и не признается. Mark Twain is one of the best-known American writers. Николай Васильевич Гоголь – один из самых известных русских писателей. Сын потихоньку смеется над папиным «правильным» английским, особенно когда тот заявляет: «You won’t master a language unless you work hard!»[12] Потому он по сей день истязает девятнадцатилетнего уже Давида (в американском миру – Дэвида) многотомным Солженицыным и жутко возмущается сыновним альвеолярным цоканьем, нёбным чаканьем и прочими особенностями весьма грамматически верной, но фонетически корявой русской речи этого замечательного, стопроцентно американского мальчика. Дэвид (для домашних – Давид) нежно любит папу, потому добросовестно читает адаптированные сокращенные версии творений бородатого старца и других признанных всем миром русских писателей и поэтов, а также безбородых очкариков, увитых бакенбардами представителей негроидной расы и лошадиной наружности евреев. А затем услаждает слух отца пересказом прочитанного якобы в полной русской версии. Отпечатанные на газетной бумаге, спещренные латиницей книжицы формата покетбук во множестве покоятся в пыли под той самой кроватью, на которой нынче почивает Сонечка. Отцовскую русскую беду от ума Дэвид легко разводит руками американской смекалки. В текущий момент времени учащийся BU избавлен от кошмаров русской словесной экзистенции, потому как пребывает в землях ирландских по программе обмена студентами.

Юный англодумающий парень из Соединенных Штатов Америки находится в Ирландии.

Молодая русскомыслящая девушка из Российской Федерации проснулась в его комнате в Америке.

Взрослый двуязычный мужчина Валера уже сидит в плетеном кресле в крохотном садике своего собственного домика на одной из тихих камерных лайнов достопочтенного района Бруклайн и наслаждается субботним утром. Биппер для очистки совести он включил, но вряд ли сегодня его кто-то побеспокоит. «Настоящих буйных мало…»[13], – тихо напевает он себе под нос любимую «профессиональную» песню и чувствует себя законченно, абсолютно счастливым. А как же иначе? Драгоценная жена, обожаемый сын, собственная, наконецто выплаченная до конца недвижимость, любимая работа, стабильный доход, две машины, в Рейкьявик или Париж прогуляться – было бы желание, и даже эта забавная русская стажерка кстати, чтобы, наконец, вдоволь наболтаться на любимом языке воспоминаний. Она немного похожа на старшую дочь, живущую в Нью-Йорке и не балующую отца частыми визитами. Все смог, все успел. Впереди еще долгая жизнь, но уже и в сундуках памяти можно время от времени с удовольствием порыться. Пятьдесят пять – начало золотого мужского века. Валерий удовлетворенно потянулся, крякнул и раскрыл русскоязычный таблоид.

Двадцать лет назад совершенно неожиданно для себя Валера оказался в Штатах. Он ошалело смотрел на шумный островок аэропорта Логан, за которым простиралась огромная, неведомая ему заокеанская прежде земля, и нашаривал в кармане антидепрессанты, прежде лично ему ненужные. Кажется, заветные успокоительные облатки изъяли на какой-то из многочисленных «вавилонских» таможен, где он ничего не понимал, а только взирал в рот складно изъясняющейся на заморском наречии Алле.

Прежняя жизнь сорокалетнего московского психиатра Валерия Семеновича Абрамовича была относительно размеренной, относительно благополучной и относительно устоявшейся. И он абсолютно ничего не собирался в ней менять. Во всяком случае – кардинально и тем более по доброй воле. У него была красавица жена, почти взрослая умница дочь, лечебная работа, кафедральные часы и запланированная докторская диссертация, ставившая целью изучить механизмы каких-то там психозов у беременных.

И вот как-то «смежники» акушеры-гинекологи поставили ему «интересный случай».

– Валер, дамочку примешь внеурочно? – позвонил ему однокашник, ныне заведующий районной женской консультацией. – Может явиться на консультацию только поздно вечером, уж войди в положение. В то самое. Беременная в депрессии, прерывать не собирается. От посещений ЖК отказывается. Сказала, что ей нужен лучший психиатр. Интересного психологического портрета дамочка, хотя внешне немного смахивает на мужика. Влияние гормонального профиля на то-се и наоборот, все, как тебе научный консультант прописал.

Невысокая, похожая на гуттаперчевый параллелепипед, коротко стриженная, темноволосая, неженственная даже беременностью женщина в индийских джинсах, мужской рубашке и самых обыкновенных копеечных кедах вошла в его кабинет и, не поздоровавшись и не дожидаясь приглашения, присела на стул.

– Выдайте мне справку, – коротко приказала она.

– Какую справку? – опешил Валера.

– О том, что я прошла обследование в психиатрической клинике и абсолютно психически здорова.

Никогда после он не слышал от нее таких долгих осмысленно законченных вербальных конструкций.

Валера почему-то достал «резервный», пропечатанный и подписанный «консилиумом» бланк-болванку, выписал требуемую справку, исподтишка поглядывая на странную посетительницу, равнодушно взирающую на темное окно. И… пропал. Пошел за ней в темный московский вечер, как крыса за звуками дудочки. Хотя в данном случае «крысолов» не издал ни звука. Молча открыл дверь, молча кинул психиатру тапки и молча ткнул пальцем в кухню. Затем так же молча повел Валеру в темную комнату и молча полюбил его на узкой скрипучей тахте. И так же молча отвернулся к стене и заснул. Утром молча выпил как сам собой разумеющийся и давно в жизни присутствующий сваренный Валерой кофе и отчалил неведомо куда, молча же всучив психиатру ключ от своей квартиры.

Вот так Валера, взрослый и красивый, состоявшийся в семейной и профессиональной жизни мужчина, счастливый обладатель аристократически красивой, идеально фигуристой, изысканно одевающейся жены, довольный успехами интеллектуалки дочери отец, с первого взгляда (или?) влюбился, как малолетний, в бесполое с виду нечто, беременное не от него.

Алла позволила ему развестись с женой. Позволила на себе жениться. И увезла в Израиль. Не сказав практически ни одного слова не по делу – то есть о чувствах, о будущем, о биологическом отце плода, вынашиваемого под сердцем, или о том, что они будут есть на ужин. Ужины, а также завтраки и обеды готовил Валера, прежде на кухню заходивший лишь покурить. «По делу» означало: «Завтра в семнадцать ноль-ноль собеседование в посольстве» или «Через два дня вылет». О новоявленной супруге он знал только три факта: он ее обожает; скоро у них будет чудесный малыш, поэтому Аллочке следовало бы больше спать и есть фрукты; его жена – программист. Перед последним фактом он благоговел, потому что в его сознании женщина-космонавт помещалась, а женщина-программист – никак.

Валера мучительно постигал азы иврита, которым Алла отчего-то совершенно не занималась, и прикидывал, в какой бы госпиталь устроиться, как только начнет с грехом пополам понимать не только русских евреев. Благо, что советские дипломы пока котировались в земле обетованной.

Но как-то вечером жена сообщила ему где-то между десертом и сигаретой:

– Америка. Скоро. Необходимо твое присутствие. Бюрократия.

Валера в ответ на односложные предложения любимой женщины разразился пламенной, полной деепричастий и фразеологических выражений, речью. Взывал к ее разуму и материнским инстинктам. Кричал, что глубоко беременной женщине опасны очереди, посольства, самолеты, резкие смены климатов, континентов и обстоятельств. И, не запивая, глотал антидепрессанты, к которым в последнее время приобщился. Хватало слюны, в которой он праведно захлебывался.

– Еще нескоро. Рожать. Я нашла работу в компании «Поляроид». Массачусетс. Бостон. Хорошие деньги. Страховка. Рожу там. Они оплатят, – ответила Алла, когда он выговорился, и отправилась спать, утомленная длинной речью. Своей, разумеется, а не супруга.

Хороший программист с отличным английским и психиатр с не котирующимся в штатах дипломом, помнящий из сдачи языкового кандминимума только: «Глэд ту мит ю. Май нейм из Валерий. Айм фром Москоу» и ни хрена не помнящий, что бы все это, кроме собственного имени, значило.

Он начал есть таблетки с удвоенной силой, тупо пялясь в телевизор, полный ненормально улыбчивых ведущих с неестественно белоснежными зубами, пулеметными очередями изрыгающих в него комбинации неведомых звуков. Ненормальное множество каналов пугало еще больше, и даже «Энималплéнет», созвучный названию какого-то медикамента, где не было ощерившихся ведущих, а только тюлени и пауки, спокойствия психиатру не приносил. Единственное, что его занимало, – точная постановка диагноза самому себе – раз, и вовремя сварить жене вечерний и утренний кофе – два. Ранее прочный мир, покоившийся на больших тяжелых чемоданах, сузился в две крошечные пылинки: нозология и джезва. Еще немного, и все больше пачкающаяся о безумие тряпка сознания смахнет их в небытие.

Через неделю Алла, не получив вечерней чашки кофе, выключила телевизор, внимательно посмотрела на мужа и сказала:

– Прекрати! Возьми себя в руки! Кофе! – И достала из сумки бутылку коньяка.

Валера сварил кофе, выпил рюмку, спустил в унитаз антидепрессанты, прекратил и взял.

Устроился через знакомых из русскоязычной общины (или как эти странно говорящие люди называли ее «комьюнити») санитаром в психиатрическое отделение Сант-Элизабет госпиталя и принялся добросовестно елозить шваброй и менять утки. Как-то раз куда-то не вовремя запропастилась внушительная медсестра, реагирующая и на невербальные сигналы, а телефонные коммуникации с дистанционно дежурящим доктором были Валере недоступны изза языкового барьера. И он на свой страх и риск оказал неотложную помощь внезапно обострившемуся пациенту.

Материализовавшаяся через полчаса медсестра возмущенно тарабарила что-то приехавшему доктору и, потрясая обезглавленными ампулами и использованными шприцами, гневно тыкала пухлым указующим перстом в двери манипуляционной. Эскулап заинтересованно переводил взгляд с «улик» на санитара, внезапно куда-то убежал, но минут через десять явился с… православным священником. В штате Сант-Элизабет госпиталя состояли служители чуть ли не всех религиозных конфессий исключительно с одной-единственной целью – исповедальной. Батюшка отлично, безо всяких акцентов, щедро говорил на родном языке – то есть по-русски. Обрадованный Валера обильно излил на него свою anamnesis vitae[14], а также anamnesis morbi[15] конкретного пациента. Правильный диагноз конкретного пациента, а не тот, с каким он лежит в непрофильном отделении, и оптимальную терапию, конкретному пациенту положенную. И совсем скоро до администрации Сант-Элизабет госпиталя дошли слухи, что у них машет шваброй не кто-нибудь, а без пяти минут доктор советских психиатрических наук, врач высшей квалификационной категории, автор статей, патентов и чуть ли не пионер такой ненужной коммунистам ветви психопатологии, как психопатология (и психотерапия) беременности. Скромный санитар тут же засиял в глазах коллег ореолом мученичества и гонений.

Эта смешная легенда тлела до сих пор, хотя позже Валерий не раз и не два объяснял всем, от администрации до водителя «скорой», что никаких гонений из-за науки на родине не испытывал. Если чем и мучился иногда, так необходимостью заполнять бесконечные протоколы исследований. При выезде никаких препятствий не встретил, не считая стандартных бюрократических. Да и сама тема была спущена «сверху», как направление науки не для него одного. Он, Валера, если честно, хотел заниматься старыми добрыми шизофрениками, а вовсе не такой тонкой материей, как беременные женщины. А в Америке оказался исключительно по любви. Причем по любви к жене. Какое там! Собеседники только перемигивались и подшучивали над его «пожизненным страхом перед „кейджиби“.

После эпизода с оказанием ургентной помощи (за оказание которой, пойди что не так, пришлось бы долго расплачиваться и самому Валере, и администрации больницы, и дежурной смене) и точной диагностики, так внезапно прославивших его, Валера, наконец, с удовольствием впился в американ инглиш. А также в учебники анатомии, нормальной физиологии, оперативной хирургии, пропедевтики внутренних и хирургических болезней и так далее и тому подобное. Дело в том, что для подтверждения врачебного диплома ему требовалось сдать экзамены с первого по шестой курсы стандартной программы американских профильных министерств. На английском, естественно. Причем на компьютере. Что для Валеры было тогда абсолютно противоестественно.

Но он и это осилил. Алла молча натаскивала его на кнопки, казалось, не слыша трагических завываний и стенаний непонимания. Властный, но любящий хозяин натаскивал не к месту брешущего, но, в общем-то, умного и понятливого пса. «Именно так это и выглядело со стороны!» – шутил сам словоохотливый Валера. Если было с кем пошутить.

Сдав экзамены, он поступил в резидентуру, которую проходил на клинической базе Сант-Элизабет госпиталя. И спустя три года с радостью был принят в его официальный штат, ставший уже не менее родным, чем когда-то больница Кащенко.

– Мне выпало огромное счастье, Сонечка! – обрадованный «свежим ушам», рассказывал и рассказывал Валера. – Счастье прожить еще раз и школярство, и швабру с клизмами, и студенчество с ординатурой! И профессиональное признание, и любовь, и отцовство! Только более ярко, более осознанно. И, заметьте, Соня, на другом языке и на другой стороне планеты под совсем другими звездами!

Отцом младенцу Давиду Валера стал неистовым.

Алла родила и через две недели отправилась программировать дальше. Валера был и мамкой, и нянькой этому неожиданно красивому карапузу, выросшему в красавца удивительно славянского типа. Высокий, широкоплечий, узкобедрый. Ясные голубые глаза, льняные кудри. Валеру это совершенно не беспокоило. Будь Давид пигмеем или индусом, он бы любил его ничуть не меньше. Это был полностью его мальчик. Дочерью от первого брака в младенчестве занимались жена и теща, и Валера как-то прошел мимо этой замечательной девочки, которую он позже перетащил в Штаты, потому что искренне поверил, что это самое лучшее место на планете. Ну, пожалуй, не все штаты, а именно штат Массачусетс. И не так, чтобы весь Массачусетс, а именно Бостон. Да и Бостон-то, честно говоря, не весь, а конкретно эта тихая камерная лайн достопочтенного района Бруклайн.

Но дочь захотела жить в шумном Нью-Йорке. Он не возражал. Всю свою любовь он тратил на Давида. Ей же оставались лишь чувство долга, материальная помощь и гордость за ее успехи. Не так уж мало, если вдуматься.

Валерин мир был полон гармонии. А главным средоточием, сутью, смыслом и божеством этой гармонии была Алла. Компания «Поляроид» недавно обанкротилась, и теперь он имел счастье куда чаще, чем прежде, лицезреть жену. Правда, уткнувшуюся в монитор. Компьютеры в доме стояли везде: на кухне, в гостиной, в Аллином кабинете, в супружеской спальне. И, передвигаясь с места на место, Алла совершала действия неосознанно, обретая осмысленность, лишь пошевелив мышью, оживлявшей ее собственный гармоничный мир программ и электронных коммуникаций. Сейчас она упорно искала работу, потому что вне работы себя не мыслила.

Но с тех самых пор, когда Валеру чуть не свели с ума белозубые тараторки-телеведущие, она непременно пила с ним вечернюю рюмку коньяка в саду или в гостиной, в зависимости от времени года и погоды. Затем молча прикуривала для него сигарету. Этот ритуал был священен. В эти моменты становилось очевидным, что любовь взаимна. Просто он был страшный болтун, а она – ужасный молчун. Экстраверт и интроверт. Сова и жаворонок. Мужчина и женщина. Любящие друг друга и любимые друг другом.

«А поболтать можно и с Максом. Или с Майклом. С батюшкой. Да мало ли с кем тут в Бруклайне болтать можно? Ну вот, например, с этой девчонкой, которую нам подкинул Джош»… Так подумывал под неярким утренним солнышком Валера, лениво перелистывая страницы с телепрограммами и объявлениями и поджидая Соню.

И лишь одно-единственное вызывало в солнечном сплетении счастливого психиатра всплески карусельной тошноты – безобидное смешение языков и переиначивание отдельных слов, напоминающее ему о том коротком, но очень тонком времени, когда «сапожник», тачающий извилистую выкройку чужих сознаний, чуть было не потерял свою собственную пару единственно подходящих ему «сапог».

«Только мне везет как утопленнику», – думала Сонечка, принимая душ.

«Только я, мечтавшая ни слова не произнести за год по-русски, могла оказаться в Бостоне в семье закоренелых москвичей!», – ворчала она, одеваясь.

«Только у меня, желавшей бросить курить, могла завязаться в первый же „штатный“ день дружба с курящим медбратом. Затем – благоволящий ко мне курящий заведующий лабораторией. И, наконец, насквозь прокуренные Валера и Алла!», – усмехалась она, спускаясь по лестнице.

«Ну и кого, как не меня, мечтавшую похудеть, воспользовавшись годичным отлучением от обязанностей жены и матери, просто обязано было разнести поперек себя шире!» – воззрилась она на садовый столик, плотно заставленный компонентами «легкого завтрака», а именно: не поддающиеся подсчету пластиковые коробочки с ватными салатами, насквозь пропитанными уксусом синтетическими шампиньонами, безвкусными паштетами, маргарином, оставлявшим во рту стойкий вкус извести. Пластиковые канистры с обезжиренным молоком и непременным апельсиновым соком, имевшим совершенно невероятную химическую формулу, ничего общего с «кровью» оранжевых «синьоров» не имевшую. Коробки с хрустящим «лошадиным кормом» – смесь расплющенного овса с усохшими кусочками безвкусных фруктов следовало непременно заливать тем самым молоком, по консистенции напоминающим воду, оставшуюся от ополаскивания бидона, затем подождать, пока масса превратится в глину, и есть, чувствуя себя беззубым старцем в благостном доме американских престарелых. Затем следовало намазать кусок картона, именуемый «хлебом», коричневой пастой из банки, напоминавшей все ту же известку, только размешанную с краской и сбрызнутую одеколоном. Хозяева и надпись на банке утверждали, что это – арахисовое масло.

«Если это масло, то я – Джон Кеннеди!» – ехидничала про себя Сонечка, покорно поедая «легкий завтрак».

– Ешьте, ешьте! Вам предстоит трудный день. – Валера, вдогонку к вышеперечисленному, собственноручно сооружал Сонечке гигантский бутерброд из вечной поролоновой булки, в огромном количестве хранившейся в кухонных шкафчиках. В разрез ее плюшевой плоти он щедро укладывал штабеля ломтиков прозрачной, абсолютно не имеющей вкуса и запаха, ненатуральной ветчины из вспоротых вакуумных упаковок и такого же гомогенного, нарезанного микротомом сыра.

– Творогу? – спрашивал он Сонечку, страшно гордясь, что не забыл это совершенно русское слово и не докатился до каких-то коттидж-чизов. И, не обращая внимания на отчаянное отрицание, щедро наваливал в миску гостьи очередную порцию известки. – Малинового варенья? – упивался собой Валера, выковыривая из жестянки ножом пласты джема, похожие на разведенный взвесью эритроцитов желатин. – Ешьте, Сонечка, ешьте! Дома-то, небось, нет таких кунштюков! – искренне сочувствовал бывший гражданин СССР бывшей соотечественнице.

Хотя и не раз уже и не два Соня уверяла Валеру, что и на исторической родине супермаркеты ломятся от упаковок, пакетов, коробок и прочих емкостей. Так же, как и не раз и не два ехидно под запотевшую рюмку водки, она просила его вспомнить: неужто он в Москве своего детства, юности и даже зрелости ничего слаще цветков хризантемы, что гнили нынче в его американском холодильнике, не ел? А разве не вспоминала Сонечка с Валериным другом Максом винницкие борщи Максимкиного детства, истекая ностальгией? Разве не ронял хмельную мужскую слезу номинант на Нобелевскую премию в области биологии за достижения в какой-то термоядерной гидропонике, пусть эту премию и не получивший, но при полном параде рядом постоявший, Максим Ильич Белогурский, вспоминая запах малороссийских помидоров и южноукраинских абрикосов? Разве не бил себя в грудь кулаком сам Валера, пару недель назад мечтавший «еще раз» вдохнуть запах свежеиспеченных «кирпичей», что привозил по ночам в московский двор его детства шофер хлебобулочного комбината? И вот опять – двадцать пять, нате пожалуйста: «Дома-то, небось, нет таких кунштюков!» Добрая память подменяется с течением времени недобрыми пропагандистскими стереотипами даже у добрейших.

– Валера, а в Америке есть сливочное масло? – спрашивает у хозяина, искренне моргая незамутненными глазами, Сонечка.

– Что вы, что вы, Софья! Сливочное масло – это холестерин! Смерть сосудам!

– Валера, ну уж вы-то, как дважды прошедший адовы круги биохимий, нормальных и патологических анатомий и физиологий, должны помнить, что без сливочного масла, то есть без холестерина, нет нормальной выработки коллагена, а следовательно, нормального состояния подкожной клетчатки и соответственно тургора кожи. Валера, маргарин – плохо, сливочное масло – хорошо. Кроме того еще, что первое невкусно, а второе – напротив. Валера! Ну, вспомните, вспомните же! Свежесваренный кофе с положенным ему кофеином. К нему – душистый хлеб, только что из печи, безо всяких навечно сохраняющих мягкость разрыхлителей, увлажнителей и красителей, щедро намазанный сливочным маслом. Или, скажем, сладкий чай. С сахаром, а не с сахарозаменителем, не вызывающим диабета, но провоцирующим рост опухолевых клеток у лабораторных крыс. Итак, помним, свежий хлеб со свежим слезящимся сливочным маслом и самым обычным российским сыром из самого обычного молока – это к кофе с кофеином. А к стакану сладкого от сахара, а не от таблеток чая – тот же самый хлеб с тем же самым маслом, но уже покрытый слегка присоленной красной икрой. Не из запаянной жестянки, а контрабандно прилетевшей с Дальнего Востока, а? А?! Я уже не говорю о том, что эти мидии – не мидии. Эти отмороженные креветки – не креветки, будь они хоть с динозавров размерами. Помидоры эти – что угодно, но только не помидоры, а так называемые фрукты ваших лотков и супермаркетов – взаимозаменяемы, что бы ты ни купил. Виноград точно так же стекловатно волокнист, как персик, а персик так же безвкусен, как огурец. Последний похож на смешанные в миксере клетчатку, воду и нитраты в гранулах для посыпания газонов. И даже в дорогущих бутиках все то же самое, я специально проверила, не поскупилась. Возможно, где-то и есть благословенные рынки, полные торговок с собственноручно выращенными на земле при помощи обыкновенных солнца, воды и труда плодами, но мне такие в Бостоне и Нью-Йорке не встречались. Да и вы с Аллой предпочитаете посещать супермаркет раз в неделю, а не базар ежеутренне. Так что, я не спорю, это удобно и дешево, но не говорите мне, что это вкусно и полезно!

Все это с раздражением проговаривала Сонечка, чувствуя себя в то же время последней неблагодарной скотиной. Но она так злилась на себя за то, что снова не могла отказать гостеприимному хозяину «составить компанию» и благодаря своему малодушию опять оказывалась накаченной этой безвкусной однотипной биомассой из коробочек с разными названиями, как мясная убойная корова генномодифицированным силосом. Злость на себя рикошетом попадала в Валеру. Особенно если тот, паче чаяния, пускался в рассуждения о «тамошних» очередях за колбасой и «тутошнем» доступном последнему велферщику изобилии.

– Нет у нас очередей за колбасой, а в этой известке нет вкуса и смысла. Одни чертовы калории! Можно мне кофе с кофеином?

– Это же вредно, Сонечка, – шептал Валера.

– Зато не бессмысленно! – шипела девушка в ответ.

Оба затягивались сигаретами и некоторое время молчали.

– Курить, кстати, ужасно вредно, ужасно! Вам, как врачу, хоть и психиатру, должен быть известен сей факт! – отпускала шпильку Сонечка.

– Да-да, дурная привычка, – рассеянно отвечал хозяин. – Мы все умрем рано или поздно от того или иного. Главное, «не дай мне бог сойти с ума, уж лучше посох и тюрьма…» – начинало носить его по волнам собственных страхов.

– Но не такая дурная, как кофе без кофеина и белые кислые таблетки вместо сахара! Возьмите хотя бы Джоша. Он курит. Но он никогда, повторяю, никогда не ест эту отвратительную еду, «готовую к употреблению после разогревания ее в микроволновке». Он собственноручно готовит, я видела! Видела у него в руках на его собственной кухне кусок свежей телятины. Свежайшей! Валера, вы помните запах парной телятины? Это настолько тонкий, сладкий, естественный до одури запах, что лично я ощущаю себя собакой и, захлебываясь предвкушением, забываю, как говорить на немногочисленных известных мне языках. И еще я видела у него картошку, не идеально белую, а нормальную такую картошку, запачканную землей. Надеюсь, не идентичную натуральной. Где он ее взял? Надо будет непременно спросить. И я не знаю, где он покупал ту клубнику, которой меня в последний раз угощал, но она была похожа на настоящую. Впрочем, возможно, ее опрыскивают жидкостью с запахом, «идентичным натуральному», и делают внутриклубничные инъекции препарата с «идентичным натуральному» вкусом. А еще Джош покупает лисички. В специальных магазинах.

– По сорок долларов за килограмм! – оживляется Валера. – И вообще, Джош мне особенно нравится тем, что он молод, не утратил вкуса к жизни и ему не лень потратить целую кучу усилий на то, что лично мне кажется уже бессмысленным.

– Может быть, это и есть единственно осмысленное дело – тратить усилия на простые вещи. Например, на приготовление вкусной еды, – тяжело вздыхает Сонечка.

– Хотите конфет? Они вкусные. Низкокалорийные, даже диабетикам можно.

– Нет, нет и нет!

Еда стала главным проклятием Сонечкиной Америки.

Может быть, где-то и есть правильно питающаяся Америка, и Соня не раз видела стройных женщин просто так, в городской толпе, а не в голливудских блокбастерах. Их, признаться честно, было меньше, чем на родине, но все-таки они были.

Но в той Америке, куда попала Сонечка, ели везде и всегда.

На утренних врачебных конференциях в MGH.

На клинических разборах в B&W госпитале.

На лекциях в Harvard Medical School.

На встречах в русскоязычных общинах.

Во время телемоста с Вашингтоном в каком-то историческом особняке в окрестностях Бостона.

Во время осмотра достопримечательностей.

Ели в Линкольн-центре в Нью-Йорке и в Массачусетском технологическом музее в Бостоне.

Ели, ели, ели во время завтрака, ланча, обеда и ужина, а также в перерывах между приемами пищи.

Ели в «Макдоналдсах», «Донкан-Донатсах», в китайских, японских и даже русских дешевых забегаловках.

Ели в дорогих ресторанах и просто на улицах.

А когда не ели – пили.

Постоянно пили омерзительную жижу коричневого цвета, гордо именуемую «кофе».

«Как же надо было постараться так испоганить прекрасные кофейные зерна, чтобы из них вышла эдакая дрянь?!» – частенько спрашивала себя Соня.

Она старалась не прикасаться к бесконечным бутербродам со вкусом кислой горчицы, к бескрайним пиццам и китайским похлебкам, после которых хотелось выпить море жидкости, но традиционная, льющаяся рекой кока-кола ничуть не гасила жажду. Напротив, этот газированный субстрат, производимый, похоже, все из той же глинисто-волокнистой биомассы, вызывал жажду еще большую.

В первые два «американских» месяца Сонечку разнесло на восемь килограммов.

Потому что дружелюбные американцы все замечали и пресекали ее попытки воздержаться от еды.

– Почему вы не едите, Сонья? Ешьте! – заботились о ней коллеги на утренних врачебных конференциях в MGH.

– Сонья, разве у вас в России вы не пользуетесь случаем перекусить, чтобы потом не отрываться от дел? – интересовались врачи на клинических разборах в B&W госпитале.

– Сонья, разве русский студент голодает, разве ему нельзя есть и слушать? – спрашивали у нее на лекциях в Harvard Medical School.

– Софочка, кушайте, детка! – накладывали ей в одноразовые тарелки «комбикорм» из металлических чанов, подогреваемых в онлайн-режиме, старушенции на встречах в русскоязычных общинах.

– Сонья, не стесняйтесь, будьте как дома! – предлагали ей пресловутых размеров синтетические бутерброды и рыхлое печенье во время телемоста с Вашингтоном в каком-то историческом особняке в окрестностях Бостона.

– Соньечка, не хотите ли перекусить? – спрашивал ее Джим до, во время и после осмотра достопримечательностей.

И она ела, ела, как все. Ела в Линкольн-центре в Нью-Йорке и в Массачусетском технологическом музее в Бостоне.

Ела, ела, ела во время завтрака, ланча, обеда и ужина, а также в перерывах между приемами пищи.

Ела в «Макдоналдсах», «Донкан-Донатсах», китайских, японских и даже русских дешевых забегаловках.

Ела в дорогих ресторанах и просто на улицах.

А когда не ела – пила.

Постоянно пила омерзительную жижу коричневого цвета, гордо именуемую «кофе». И, надо сказать, уже почти к ней привыкла. Ей нравилась манера бостончан пить кофе когда и где угодно – в трамвае, метро, на скамейках парков и просто шагая по улицам.

Еда стала Сонечкиным кошмаром. «Если я и дальше буду толстеть такими темпами, то через десять месяцев я буду весить еще на сорок килограммов больше и стану похожа на этих американских необъятных теток, что косяками бродят тут и там!»

– Валера, прекратите меня кормить! – молила Сонечка, но он был неумолим и готов не спать до полуночи, чтобы, услышав тихий-тихий поворот ключа в бесшумном замке, выйти Соне навстречу из полутемной кухни и пригласить ее отужинать:

– Соня, я сварил прекрасный луковый суп! Такого лукового супа вы не найдете во всей Франции, уж поверьте! Мы с Аллочкой специально ездили в Канаду за этой посудой! – восторженно восклицал он, простирая руку к огнеупорным фарфоровым мисочкам с ручкой, в которых поверхность мерцающего супа бороздили огромные корабли гренок, все в опавших парусах расплавленного сыра.

Отказать Валере в поедании лукового супа было все равно, что пнуть несмышленыша, протягивающего тебе свое сокровище на доверчиво раскрытой ладошке.

– Сонья! Специально для вас я пожарю картошку «по-славянски», вы же не откажетесь отужинать в моем скромном холостяцком жилище! – восклицал заведующий лаборатории MGH Джим Бьорк с такой страстью, что казалось, откажи – и стареющий, но все еще неистовый ирландец непременно учинит какой-нибудь средней руки теракт. И Соня покорно плелась в «скромное» холостяцкое трехэтажное «жилище» в Кембридж. Для того, чтобы поесть чтото похожее на недоваренное, плохо взбитое пюре.

Даже Джош, и тот постоянно пичкал ее. Благо, еду он готовил сам из неведомо где покупаемых натуральных сырых продуктов.

Но, если честно, Сонечке нравилась Америка. Не Америка же виновата в ее малодушии и неумении решительно отказаться от еды, от приглашения на вечеринку. Соня не умела обижать людей, да у нее это и не получалось. Особенно не получалось обижать хороших людей. Люди же куда важнее тряпок, из которых Сонечка временно «выросла». Да, собственные джинсы, купленные не где-нибудь, а в Риме, давно не застегивались. Кокетливая курточка, привезенная мужем из Швеции, трещала по швам, и она выглядела в ней как дрессированный пингвин. Но в прекрасной стране Америке, в чудесной Новой Англии, в самом сердце ее – городе Бостоне, всем абсолютно наплевать, как ты выглядишь. Сонечка специально подсматривала – никто не оборачивался и не тыкал пальцем в толстух, похожих на свинью из «Ну, погоди!», надувавшую спасательный круг на пляже. Дома такая дама вызвала бы если не явный ажиотаж, то уж насмешливые взгляды исподтишка точно. И никогда такая дама не прогуливалась бы по Бульварному кольцу в топике с голой спиной, коротких шортах и высоких сапогах. А тут идет себе по Парк-стрит и никто в ус не дует. Даже стройная девушка, укутанная в бесформенный черный балахон, и близко не смотрит в сторону безобразной, на Сонин взгляд, несуразно наряженной бабищи. А та идет, прихлебывает кофе из непроливайки, курит и смотрит куда-то глубоко в себя. А нечаянно встретившись взглядом с Соней, дружелюбно улыбается. И уж не отворачивается и не делает «презрительное лицо», как большинство людей на улицах родного Сониного российского города.

А тряпки стоят в Америке гроши, если ты, конечно, не «статусный человек» и тебе ни-ни-ни, чтобы засветиться на распродаже, где доллары превращаются и вовсе в центы. Сонечка совершенно не статусный человек в США. Она всего лишь скромная стажерка не пойми в чем, зато под эгидой ООН. «Полагаю, Организации Объединенных Наций абсолютно все равно, где и за сколько я одеваюсь», – думает Сонечка и заходит в огромный магазин и часа через полтора, потратив на все про все сотню долларов, выходит полностью переодетой. Пакет с любимой курточкой за двести евро и римские штаны за примерно столько же она прижимает к себе и дает себе триста тридцать третью клятву не жрать этот бесконечный синтетический «ожирин».

– А ты занимайся спортом! – посоветовала Соне слоноподобная постдок Гарвардской медицинской школы, с которой они вместе отобедали в студенческой столовке (два ведра еды за пять долларов), и, гордо отрыгнув, проколыхала в сторону бесплатного спортзала. Вот он, прямо тут, за огромной стеклянной стеной, – вся жизнь на виду. Соня завороженно следила за тем, как ее товарка минут десять лениво вертела педали велотренажера. Все в той же зеленой пижаме, в которой сегодня она была в клинике, ела в столовке и, вероятно, в клинику в ней и вернется.

Сонечка вернулась в огромный универсальный магазин в самом центре бостонского даун-тауна и прикупила себе еще и спортивный костюм. За десять долларов.

Хотя, конечно, не все распродажи одинаково копеечны. Ну, так это смотря что и для чего покупать!

Временами Сонечка испытывала приступы бессонницы.

Если Валера слышал, что Соня не спит, – а звукопроводимость «среднедоходной» американской индивидуальной недвижимости, возведенной по каркасной технологии, потрясающая, – он считал своим долгом развлекать гостью. Он приглашал Соню в гостиную для просмотра фильма и прослушивания музыки. Особенно идиотским становилось ее положение, когда гостеприимный хозяин засыпал, спустя пять минут после старта диска.

Соня в такие дни выскальзывала из дому часов в пять утра, доведя до совершенства разработанную еще в ранней юности методу бесшумных сборов, и бродила по городу. Она не выбирала маршруты, сверяясь с топографической картой местности, – не в пустыне ведь. Если часам к восьми она оказывалась у какой-нибудь станции трамвая-метро, то к месту службы не опаздывала. Впрочем, режим у нее был достаточно вольный, так что опасения на предмет КРУ[16]отсутствовали.

Стороннему наблюдателю – вздумай кто за Соней следить – ее передвижения показались бы хаотичными. Но такова была ее система познания. И не только местности. Соня могла долго идти пешком, рассматривая все вокруг. Затем проехать одну-две остановки. Или больше. Выйти на совершенно незнакомой станции. Побрести в неведомую сторону. Вернуться. Или очутиться на следующей. Бостон куда как камернее Москвы, Нью-Йорка или Лондона. Кроме случая недоброжелательного к ней отношения афроамериканцев из Квинси, добропорядочная столица Новой Англии ни разу не подвела Соню. Курящие и некурящие прохожие были донельзя дружелюбны. Упитанные продавцы круглосуточных магазинов – разговорчивы и любезны. Непонятно куда рулящие в семь a.m. в японских внедорожниках старушки безрассудно останавливались возле праздношатающейся Сони и не только рассказывали, куда и как пройти, но и успевали выяснить, откуда она и из «чьих будет». Довольно часто в утреннем трамвае Бруклайна Соня встречала пассажиров с русско-английскими разговорниками и даже познакомилась с той самой львовянкой. Трамвай резко дернулся, и уснувшая было девица, стукнувшись лбом о поручень, сказала родное каждому носителю русского языка короткое словосочетание «про твою маму». Соня, радостно помахав рукой, воскликнула от переполнивших ее патриотизма и гордости за великий, могучий и емкий:

– Привет! – Хотя чего-чего, а вот панибратства добрый, но несколько чопорный Бостон не приемлет. Однако девушка в ответ засияла, как новенький медный таз, и они даже выпили вместе кофе в каком-то заведении. Естественно, курить там было нельзя, и девушки хохотали на улице под сигарету, вызывая своей громкой русской речью лучезарные улыбки у множества понимающих нашу дурь прохожих.

Соня привыкла к запахам и звукам. Пила дешевый скверный кофе под дорогущие американские сигареты (четыре доллара пачка!). Полюбила сидеть на Парк-стрит. Утренний Бостон был неизменно свеж и радостен, как и любой утренний город.

Ей нравилось наблюдать, как город постепенно заполняется людьми. Улицы – машинами. Лавки – посетителями. Конторы – суетой. А бостонские мостовые – окурками. Нигде и никогда прежде Соня не встречала такого огромного количества курящих на ходу. Обоих полов.

Сонечке нравились красивые мужчины даун-тауна и студенты безумных расцветок и фасонов. Добродушные толстушки и нервные жилистые мексиканцы. Плоские бесцветные девицы в очках и мускулистотрехмерные темнокожие тетушки, двигающиеся как кошки. Младенцы в шапочках и носочках на голые ножки, закутанные лишь в памперс на руках у дюжего папаши в куртке-аляске и теплых шерстяных брюках.

Соня наблюдала за жизнью одного из крупнейших городов Америки. И чем больше она за ней наблюдала, тем яснее становилось, что Бостон – такой же ее город, как Одесса, Питер, Москва, Казань и множество других городов иного континента.

У Сонечки всегда с собой были кофе, сигареты, блокнот и карандаш. А чего еще надо человеку для счастья? Телефонная карточка и немного светлой грусти. Ах да! И возможность обналичить чек.

За это Соня была готова простить американцам странный синтетический запах в лавках, хлеб из прессованной ваты и прочий бесконечный кошмарный фаст-фуд. Не за обналиченный чек. За отсутствие очередей. Вернее, за уважение личного пространства каждого каждым в каждой очереди. Будь то длиннющий хвост в музей, аквариум или небольшая группа товарищей на подходах к окошку операциониста. Никто не прижимается к тебе так, как будто хочет тебя познать немедля во все отверстия. Никто не дышит тебе прямо в лицо и не орошает слюной, извергаемой из пасти с оргазменным воплем: «Кто последний?!» Никто не тыкает тебя тележкой в зад и не потрясает малолетним отпрыском как самым убийственным контрольным аргументом в голову. Никто не опаздывает на работу, на автобус, на Судный день или к дантисту за вставной челюстью. Даже в трамвае-метро слышатся бесконечные excuse’me, что означает вовсе не «извините», а как раз «позвольте».

«Давно ли в час пик в родном метрополитене мне говорили: „позвольте“ и улыбались? Если же кто на массачусетских просторах и толкался, запрыгивал за бархатные канатики и выбивал степ на ботинках соседа, о том американцы, добродушно пожав плечами, отзывались: Russian. Бостон – город воспитанный. И в этом, пожалуй, его отличие от моих городов – Одессы, Питера, Москвы, Казани и множества других». Так размышляла Соня во время своих бесцельных шатаний по городу.

Однажды похождения занесли Соню на знакомую подземную станцию. Чуть ли не напевая от беспричинно-прекрасного настроения, она сбежала по лестничному пролету неглубоко под землю и… увидала огромную толпу тесно прижатых друг к другу людей. Узри девушка подобное в отечестве на московской кольцевой линии в час пик, она бы ничуть не удивилась. Но тут первое, что пришло Соне в голову, – «террористический акт»! Удивило даже не столько количество народу, сколько качество плотности упаковки. Пока она размышляла, ее всосало в толпу. Природное любопытство вкупе с невозможностью не дернуться даже микрон в пространстве взяли верх. Соня стала оглядываться. Людское море было подавляющим… точнее – абсолютно женским. Все так же негромко и улыбчиво, хотя и нехарактерно тесно, Соня и толпа женщин, точнее, молодых девиц, вибрировали с небольшой амплитудой еще минут пять.

И вдруг… Толпа бешено загудела, завизжала и понеслась. Естественно, вместе с нею, с Соней.

Вместе с лавиной девиц Соню несло неведомо куда. Все они были явно счастливы. Плотно зажатую между двумя фактурными тетушками сложно определяемого возраста, ее внесло в широкий проем подземного магазина и ослепило. Перед нею расстилалась бескрайняя белая равнина, по которой метались девушки, женщины, дамы и тетки всевозможных фактур, хаотично сметающих с вешалок и стоек… свадебные платья. С торжествующим криком Соню добродушно отшвырнули на сияющего, как новый серебряный доллар, охранника и рванули, к чему осталось, а также с твердым намерением отобрать добычу у тех, кто быстрее, но слабее.

Улыбнувшись Сонечке во всю пасть, охранник радостно провозгласил: «Filene’s Basement!» и сделал широкий приглашающий жест, на секунду отпустив поручень. Этот его жест был весьма опрометчивым – оба они напару тотчас шлепнулись на пол, потеряв равновесие. Могло снести следующей волной, но профессионализм секьюрити спас обоих. В мгновение ока он подскочил, схватил Соню за воротник и швырнул ее в торговый зал.

Там творилось невообразимое. Девушки как сорокового, так и пятьдесят шестого размера, ничтоже сумняшеся, срывали с себя одежды там же, где стояли, и шустро натягивали на себя платья. Некоторые с треском. Нимало не смущаясь не всегда эстетичной наготой. Еще раз оглядев все это безумие, Сонечка с большим трудом покинула помещение магазина. Поняв, что нет в мире совершенства, раз уж и в США случаются давки в очередях.

Вечером, когда они с Валерой пили кофе, Соня рассказала ему об этом забавном эпизоде, продемонстрировав синяк на предплечье.

Валера галантно принес троксевазиновую мазь. Он выглядел крайне расстроенным.

– Ну что вы, Валерий! Не переживайте так. На мне не то что синяки, но даже гематомы рассасываются как на собаке, – заверила его Сонечка.

– Да нет! Я не о том… Мне жаль, что ты это платье не купила. Они же тут безумно дорогие. А ты с моей дочкой одного размера!..

– Валера! Мне бы и в голову ни пришло нечто подобное. Свадебное платье – это настолько личное и настолько ко времени… – взволнованно произнесла Соня.

– Софья, вы и правда полагаете, что все эти девицы скоро выходят замуж? – опешил Валера. – Да у нас свадебные платья покупают не потому, что замуж невтерпеж, а потому, что – распродажа! Финальная! Только на финальной распродаже платье стоимостью пять – семь тысяч можно купить за пятьсот – семьсот долларов! Поняли?

А еще Соне нравилась безопасность Америки. Во всяком случае, известная ей безопасность района Бруклайн. А случай в Квинси не в счет. В конце концов, может, эти альтернативно пахнущие альтернативно-пигментированные товарищи не поняли ее плохого английского и сильно возмутились!

Зато она быстро бегает.

Да и каким тут будет ее английский, тем более что больничный набор слов давно известен, ведь половина Бруклайна говорит по-русски, но ее безупречный бритиш-инглиш тут никто не понимает! А самое ужасное, что она сама, толком не понимая никого, уже начала рычать, как львенок-подросток, и акать там, где непременно надо бы экать и посылать к чертям собачьим грамматику. К тому же как-то раз не понимающая ее мексиканская таксистка завезла ее бог знает куда, выясняя дорогу на испанском и якобы не зная язык коренных бостончан.

Как-то ночью у Сони закончились сигареты и наступил приступ ностальгии. Конечно, можно было воспользоваться сигаретами всегда курящих хозяев, но Соня не курила их марку, а приступ ностальгии требовал немедленного никотина и канцерогенных смол. Соня тихо выскользнула в ночь. В пижаме и тапках. В Бруклайне этим, собственно, никого не удивишь. Сколько раз она встречала добродушных дам, бредущих из салона красоты во вьетнамках с ватными шариками между пальцами. Свежий педикюр – вещь ранимая. Встреть Сонечка где-нибудь в Новогирееве девицу, вышагивающую в педикюре на босу ногу, – наверняка бы удивилась и даже испугалась. Во всяком случае, куда больше, встреть она там же ночную компанию подвыпивших гуляк.

На тихих же улочках Бруклайна не было почти никого. Лишь сухонькая стройная старушка, так же, как и Соня, в пижаме и тапках прогуливала гроздь крохотных собачек в заколках. Ночь взбодрила Соню, и она побрела к круглосуточному магазину, расположенному двумя кварталами ниже тишайшей лайн на более оживленной улице. Перекинувшись парой любезностей с уже знакомым продавцом, Соня купила две пачки сигарет, бутылку кока-колы и, подумав, заказала бутерброд из прессованной ваты с синтетической говядиной. «Вот так люди и разъедаются до свинского состояния!» – укорила она сама себя, пока парень разогревал заготовку в микроволновке и спрашивал, не желает ли Соня кофе. Кофе Соня не желала. Кажется, сегодня она и так выпила пару галлонов американского кофе.

Соня со всей серьезностью заверила его, что газированного яда ей более чем достаточно. Шутки парень не понял. Соня привычно списала это на все еще не взятый ею окончательно языковой барьер, а не на отсутствие чувства юмора у многих американцев, впрочем, как и у некоторых русских. Помахав ему ручкой, она вышла в ночь.

Домой идти не хотелось. Сонечка присела на ящик с газетами и закурила. Затем съела бутерброд, глазея на освещенную улицу и редкие проезжающие мимо машины, не нарушающие скоростной режим. Какие молодцы! А ведь сколько раз она сама гоняла по ночной МКАД, радуясь относительно пустой трассе и вдавливая газ в пол. «Идиотка! Как будто соблюдение правил безопасности – дань постылой системе, а не моя собственная забота о моей же собственной жизни».

Она выпила противной кока-колы и снова закурила.

Мимо медленно проехала полицейская машина. Из ее недр на Соню с интересом взирали двое в форме.

– Патрульные?! Нельзя сидеть на автомате по продаже газет? – Соня встала и прошлась туда-сюда. Из лавки вышел продавец и, улыбаясь, поинтересовался, все ли у нее в порядке. Заулыбавшись в ответ не менее лучезарно, Соня заверила, что все прекрасно. Ей и правда было хорошо. Не холодно и не жарко. Даже кока-кола не могла испортить Сонечкиного возвышенного настроения. Мысли… вернее, ощущения, крутились в ее голове примерно такие: «На другой стороне глобуса я стою в тапках, курю и пью кока-колу. Надо мною – совсем иная карта звездного неба. По этой мостовой бродят люди, говорящие на другом языке. Милый продавец ночного магазина пьет отвратительный кофе, а я… Я – на другой стороне глобуса, стою в тапках, курю и пью кока-колу…»

– У вас все в порядке, мэм? – Пока Соня предавалась экзистенциальному прорыву в себя, полицейские, намотав пару кругов, решились-таки задать вопрос никуда не идущей девушке в пижаме и тапках.

– О, все прекрасно! – Градус Сонечкиного восторга был немыслим.

– Мэм, точно все в порядке? – не отставали назойливые стражи порядка, ни на мгновение, ни на интонацию не ставшие менее вежливыми.

– Да все отлично! – приветливо помахала сигаретой Соня. Полицейский рефлекторно принюхался.

– Табак-с! – ерничая, заверила Соня.

– А где вы живете? – поинтересовались патрульные.

– Вселенная, Солнечная система, планета Земля! – гордо произнесла Соня по-русски. Но тут же, смутившись, по-английски назвала адрес. Такая-то лайн. Вроде как перевела слово «вселенная» с русской эгегейблядской необъятности на законопослушную американскую законность.

– Давайте, мы вас туда отвезем.

– Да здесь всего два квартала…

– Давайте, все же…

– Ну ладно-ладно. – Сонечке было жаль их расстраивать. Документы не спрашивают. И хотя не раз и не два и посольские, и ооновские инструктора настаивали на том, что документы, удостоверяющие личность, надо таскать при себе постоянно «на всякий случай», у Сони в кармане пижамы лежали только ключи и зажигалка. Кстати, продавец совершил федеральное преступление – он продал ей сигареты, не увидав ее identity. Вдруг она неприлично помолодела за истекшие сутки и ей уже нельзя покупать сигареты?

– Мэм, как вам Бостон? – спросили Соню полицейские.

– Он прекрасен! – ни капельки не покривив душой, честно ответила она.

И тут же обрушилась на них попыткой объяснить, что сейчас – вот именно здесь – на этой планете, есть только она, Соня, ночной магазин с продавцом, и они все вместе в этой машине. И больше никого и ничего. Они кивали, соглашались. Вряд ли они вообще что-то поняли, потому что Соня путала времена и глаголы, а также одушевляла узаконенно неодушевленное английским языком. Через пару минут они прибыли. Полицейские так и не спросили у нее identity; так и не забрали «в отделение» для выяснения личности; так и не потревожили сон хозяев глупыми расспросами и уточнениями.

Они лишь дождались, когда Соня, взбежав на крылечко, открыла дверь своим ключом. И помахали ей на прощание. Она послала им в ответ воздушный поцелуй. Полицейские медленно отчалили в ночь.

Соня улеглась в постель и, прошептав в темноту: «Тиха бруклайновская ночь…», моментально уснула.

«Ночной Бостон неотразим. Когда Земля поворачивается к Солнцу другим боком, многое видится в ином свете. Нет, не в свете звезд и луны. Хотя и это тоже. В свете истинно человеческих ценностей. И пусть где-то в Новогирееве „силы зла властвуют безраздельно“. И наверняка в Квинсе не стоит сейчас бродить обвешанной золотом. Но здесь – в Бруклайне – я чувствовала себя абсолютно спокойно в тапках и без identity», – записала она утром в свой блокнот.

– Соня, а давайте выпьем вина, а?

– Валера, ну это уж и вовсе не по-американски – пить с утра в субботу.

– Ну так мы с вами русские или как?! – рассмеялся Валера.

– Знаете, я не против, но мне неловко. Скоро за мной приедет Джош и наверняка повезет в какие-нибудь чрезвычайно презентабельные места, а я – уже под градусом.

– Славный парень этот Джош, да?

– Прекрасный! Ведь именно благодаря ему я живу у вас.

– Да-да, кроме всего прочего, он – координатор программы…

– Community Connections, – улыбаясь, закончила Соня.

– Да-да. Я запнулся, как это правильно перевести по-русски.

– Дословно правильного перевода не существует, Валера, как мне кажется. Вернее, дословный перевод не отразит суть. А смысл тут важнее слов. «Союз похожих» имеется в виду. Добрый союз хороших похожих людей. Два уха, нос… Хотя, конечно, формально это не так. Но я склонна ко всякого рода философским излишествам.

– Я так рад, я наговорился с вами года на два вперед, Сонечка.

– О, на здоровье! Если будет охота еще поговорить, присылайте приглашение!

– И, главное, что в Джоше? Что он занимается этим совсем не ради денег, учитывая, что они у него имеются по факту рождения.

– А уж почему он так возится со мной, я и вовсе понять не могу. Особенно учитывая его сексуальную, как это принято говорить, ориентацию. Правда, его Майкл совсем замучил меня деепричастными оборотами, – рассмеялась Соня. – Если бы не Джош, я бы и сотой части всего здесь не увидала. Ходила бы в MGH – обратно и привет! И что бы я увидела? Безусловное благополучие американской медицины. По сравнению с нашей, разумеется, – печально улыбнулась она. – Я и понятия не имею, как подойду теперь к обшарпанным стенам родного роддома. Как снова буду выбивать из операционной медсестры шовный материал и работать в перчатках, на два размера больше требуемых. Ну, не будем о грустном. Наливайте свое вино, от одного бокала еще никто не окосел. Хотите, Валера, я расскажу вам страшную историю, приключившуюся со мной в Нью-Джерси?

– Очень хочу!

– Знаете, Валера, если бы я решила остаться в Штатах, я бы поселилась только в Бостоне и только в Бруклайне.

Валера был так горд, как будто сам основал этот самый район.

– За Бруклайн! – провозгласила Соня.

– И не путать с Бруклином! – поднял бокал Валера.

Они выпили, и Соня начала рассказывать свой, как она назвала его, триллер.

Что-то было не так. Стандартный гостиничный номер. Маленький коридорчик. Налево – шкаф. Направо – ванная комната. Прямо – собственно номер для обычных смертных командировочных. Большая, идеально застеленная кровать. Рядом – телефон на тумбочке. Напротив – телевизор. Окно. Балкон. Но что-то не так. Не ночь за окном вызывает холодок в солнечном сплетении. И не индустриальный пейзаж. Что-то не так… Соню сводит легкой судорогой. «Чушь какая-то. Осталось еще только вспомнить „1408“[17], чтобы лихорадочно броситься звонить дежурному администратору. Ну, вот… Вспомнила! А-аа!!! Где, блин, список телефонных номеров?!»

Соня хватает трубку, лихорадочно выдвигает ящики в поисках рекламной книжицы, параллельно набирая код. И тут…

Ей на ногу шлепается керамическая пепельница. Мозг отсканировал пространство быстрее, чем осознал его. И нет, чтобы просто-напросто удивиться, так он сразу ужаса нагнал. Хотя впервые за все время пребывания в Штатах Соня увидала пепельницу в гостиничном номере. В городе Нью-Йорке. В той части, где он – штат Нью-Джерси. То есть у черта на куличках, в «мытищинских» ебенях.

Когда она только прилетела в Америку и две недели жила в гостинице, категорически запрещенное курение создавало Соне ряд ощутимых неудобств. Скажем, что делать с неизбывным желанием покурить перед сном? Ее поймут только курильщики. В номере – нельзя, нигде в гостинице – нельзя. Не очень-то приятно выходить на улицу в пижаме и давиться дымом под неуютными взглядами некурящих постояльцев.

А тут вдруг – пепельница в номере.

День у Сони выдался не из легких…

«Никогда! Никогда больше не буду пользоваться машиной в другой стране, пусть Джим уже будет здоров со своим джипом! Во-первых – спидометр в милях, а это задачка не из легких для блондинки. Особенно при таком классном дорожном покрытии. На нем время летит незаметнее, чем автомобиль. Кстати, хорошо хоть время в часах. И на том спасибо. „Мэм, сколько фунтов?“ Три штуки, плиз, и вот эту бутылку. Да-да. Ту. Из той части магазина, похожей на КПЗ. О боже! Это не просто номинальная решетка. Она еще и на замке, вот мой identity, плиз, чтоб вы тоже не болели! – вспоминала Сонечка. – А уж как я ориентируюсь в картах – так тут топографы нервно курят. Мартышке атлас автомобильных дорог был бы полезнее. Я бы пешком быстрее дошла. Как тот самый Сталлоне по тому самому туннелю. И надо же. Апельсины есть. Водка – в сумке. Пепельница, будь она неладна! Выпить надо, потому что посттравматический шок, а нечем что? Закурить. А я уже переоделась. В тапки! И тут вам не камерный Бруклайн. Ладно, пойду разведаю».

Соня спустилась в холл и внимательно осмотрелась.

«Нет. Все-таки есть что-то очень иррациональнославянское в этих американцах, как бы весь остальной мир ни обвинял их в суровой прагматичности. Скажите на милость, почему в баре гостиницы, в номере которой имеется идеальная, чистая, прекрасная пепельница, не продают сигареты? Если это прагматизм – то я техасский рейнджер».

– Где сигареты можно купить? Ну, чего так улыбаться! Чего? Медленнее, плиз! Слоули. Господи! Да этот тип три минуты назад как из Мексики. Русский с мексиканцем братья навек. Бхай-бхай. Дай стило. Читать умеешь? Ну? Ай нид хелп! Эмерженси! Потому что водка есть, пепельница есть, а курева – нет! Чего пугаешься? Курево – это такие обычные сигареты, а не то, что ты сейчас на своем испанском подумал! Phillip Morris, слыхал? Вот. Мне срочно нужен его продáкт! Где? Терн райт? Терн лефт? Гоу элон? Хаудуайгетту-у-у-у… Чтоб ты скис! – Соня нахмурилась. – Будь они неладны, эти американские таджики!

Сонечку уже заклинило на имеющейся в номере пепельнице, и она пошла.

На улице было незнакомо, темно и страшно. И главное – ни тебе лавочек бруклайновских, ни супермаркетов авенюшных на каждом углу. Бирюлево какое-то. Граффити и лишь белки из тьмы сверкают. «Сейчас побегу, теряя тапки от ужаса», – подумалось Соне.

– О-о-о! Соу ай глэд! Стойте, вашу мать! Мне страшно! – Она увидала патрульную машину.

«Все-таки какие они хорошие, американские полицейские. Особенно этот толстый афроамериканец».

– Белой леди не рекомендуется прогуливаться одной в этом районе в такое время. Тут у ниггеров разборки бывают с итальянцами.

– Так и сказал, Валера, «ниггеров», представляете?

– Ну, сами про себя они могут. Это у них в точности, как у евреев.

– Не такие ласковые, как бруклайновские, но в супермаркет завезли. Подождали, пока сигарет куплю. И в гостиницу доставили. Гася пятый бычок, я понимаю, что надо прекратить пить «огненную воду», а то я начну идеализировать образ American policemen. Гашу, не пью и отрубаюсь. Утром раздается телефонный звонок. И меня уже на внятном английском спрашивают, не звонила ли я 911 в полночь. Неплохо, да? «О, нет! – отвечаю. – Сорри, я звонила дежурному администратору, чтобы спросить, где можно купить сигарет, но так нервничала, что могла и ошибиться. А он не поднял трубку». Передо мной извиняются. Сообщают, что им тут, понимаешь, с утра перезвонили, сказали, что был сигнал из отеля. Уточняют, все ли у меня в порядке. «В полном! – отвечаю. – Благодарю за оперативность. Надо же – 911… Хорошо, что уточнили! Спустя восемь часов, однако». А если бы там глотку кому перерезали? Ну совсем, как наши.

– Да, издержки имеются. История того же Довлатова…

– Ладно вам, Валера, наши бы еще и оштрафовали за ложный сигнал. Или, как минимум, обматерили. Я так довольна была, что никакому насилию в этой, простите, Валера, жопе мира не подверглась, что на следующий день купила у ни… нестрашного афроамериканца, по морде – ворюге записного, полкило солнцезащитных очков, чуть ли не на развес. На Бетери-Парк.

– О да! Они там любят втюхивать краденое и поддельное туристам.

– Так я и есть турист, самый что ни на есть! – улыбнулась Сонечка.

С улицы посигналили, и через минуту во двор вошел своей легкой кошачьей походкой великолепный Джош.

– Доброе утро, Америка! – поприветствовал его Валерий.

– Сонья, поехали! – сказал Джош. – Нас сегодня ждут в больнице для заключенных и в центре поддержки живущих с ВИЧ. Я надеюсь, ты не завтракала, потому что в больнице сегодня пара дней рождения и по этому поводу праздничный обед, на котором мы почетные гости. В центре, как понимаешь, тоже надо будет преломить кусок хлеба, чтобы никого не обидеть, а вечером мы с Майклом приглашаем тебя к себе. Он хочет прочитать тебе свой труд о русских прилагательных и согласовании времен в каком-то Онегине, не знаю такого автора. Но все не так страшно, – лукаво заблестели его глаза, – потому что я раздобыл бутылку запрещенного абсента и собираюсь приготовить правильный салат «цезарь», названный так в честь того, кто придумал кесарево сечение и рыбу, как это, Валера, у вас называется?

– Фиш.

– О боже!!! – застонала Соня.

Соня заходит в кабинет начмеда и смотрит, как доктор медицинских наук, Светлана Петровна ртом надевает презервативы на банан.

– Что вы делаете, Светлана Петровна?

– Онли протект орал секс! – грозно выкрикивает в нее начмед. – И, кстати, Софья Николавна, почему ВИЧ-позитивные беременные в нашей клинике не получают последнюю версию превентивного протокола и куда, позвольте вас спросить, подевался наш портативный препарат ультразвуковой диагностики последнего поколения?!

Соня не успевает ответить.

В дверь вежливо, но настойчиво стучат.

– Сонечка, не желаете составить мне компанию? Я сгораю от любопытства! Вы были внутри правительственного здания штата Массачусетс, в котором я ни разу за пятнадцать лет жизни в Бостоне не побывал. А теперь вот еще и в больнице для заключенных. Соня, на что она похожа?

– На загородный гольф-клуб, – бурчит Сонечка. И тут же громко: – Там к обеду подавали очень вкусный фруктовый пирог. Похожий на настоящий. Готовил один из заключенных. Здоровенный такой добродушный ниггер. Сказал, что я могу его так называть! Правда, я понятия не имею, чем он таким болеет, и даже думать не хочу, что он такое совершил. Он отличный повар, этого для меня более чем достаточно, Валера! Сейчас спущусь.

Сонечка потягивается и говорит тетрадкам:

– Доброе утро, голубоглазый льняной юноша, Давид Абрамóвич! Смотри там аккуратнее в Ирландии! Ноу это самое…. Не растолстей. Нет, ну в самом деле, отчего ты такой худющий, если с детства сидишь на этих булочках? Хотя ты, бедняга, разбавляешь их русскими классиками. Правильно. Единство и борьба противоположностей называется. Хорошая штука.

Больное сердце

«Спасибо товарищу Р. Брэдбери за наше счастливое детство».

Дети, развлекавшие себя чтением книг, лёжа в очереди на трансплантацию сердца

Павел проснулся бодрым ровно в шесть безо всякого будильника. Выполнил получасовой комплекс специально разработанных физических упражнений. Тщательнейшим образом почистил идеально ровные белоснежные зубы специальным природным составом (измельченная древесная кора, активированный уголь, пищевая сода, поташ). Затем принял душ, энергично растирая свою гладкую, чистую, не по возрасту упругую кожу натуральным мочалом, смоченным в отваре мыльного корня. Растер себя докрасна грубым льняным полотенцем. Расчесал блестящие густые волосы без единого проблеска седины черепаховым гребнем. Вернувшись в спальню, выходящую окнами на восток в соответствии с последними требованиями натуральной архитектуры, раскрыл шкаф из ротанга. Надел свободную домашнюю рубаху из натурального шелка, уютные кашемировые шаровары, тапочки тончайшего плетения из высушенной на нежном осеннем солнце осоки, выросшей на естественном болоте, и по отшлифованным вручную лиственничным полам отправился на кухню. Завтрак его был изысканно прост: стакан теплой родниковой воды с биологическим лимоном, ягоды душистой лесной земляники со сливками из молока от коров, питающихся только утренними и вечерними росными травами предгорий, и хрустящий зерновой хлебец. После чего отправился на работу. Легко преодолев двадцать ступеней лестницы, ведущей из кухни в кабинет, Павел Алексеевич открыл окно, немного посмотрел в лазурное небо, затем подошел к массивному дубовому столу и мягким касанием оживил монитор.

Здравствуйте, Ustinov!

Уважаемый Павел Алексеевич, приглашаем вас на празднование естественного рождения, которое состоится сегодня в 20.00 по адресу: Лунный проезд, 12, кв. 79.

Искренне ваши Александр и Катерина Смирновы.

Начальник отдела маркетинга фирмы UP Corporation e-mail: smirnov@unikum_people. UPplaneta

Новый продукт уже запущен на конвейер, а внятного плана мероприятий Павел еще не видел. Конечно, человеческий фактор важен. Но не слишком ли приоритетное значение отдается этому пресловутому человеческому фактору в последнее время? Прекрасно, что твоя жена ждет ребенка. Наша команда очень рада и обеспечит все необходимое. Но это не повод пренебрегать служебными обязанностями. Надо бы еще поработать над этим человеческим фактором. Слишком уж человеческое лицо в последнее время приобрела компания. Какое-то неестественно человеческое лицо. Что человеку хорошо, то для биочеловека – смерть!

Он кое-что записал в ежедневник (рисовая бумага ручной работы, обложка из кожи страуса, выращенного в специальных условиях) быстрым, но четким почерком уверенного в себе руководителя. Ни тени эмоций не отразилось на его холеном лице (маски из дикорастущих киви, массаж осколками высокогорных ледников).

Не прийти на празднование естественного рождения считалось дурным тоном. С тех пор как на планете был окончательно узаконен биомеханизм родов, посещение этого мероприятия считалось не только почетной корпоративной обязанностью, но и своеобразным team building. Конечно, раньше – много раньше – не обходилось без накладок. Родственники, друзья и почетные гости уже за накрытым столом, готовые произнести заздравные тосты, а у роженицы не все гладко. То вторичная слабость первого периода, то проблемы с потугами, ущемление последа и, как следствие, гипотоническое кровотечение. В результате event timing не соблюдался. Исполнение священного ритуала затруднялось или вовсе становилось невозможным. То женщина скончается, то новорожденный околоплодных вод мекония и слизи из родовых путей наглотается. Травмы родовые случались. Были, были проблемы. Но с тех пор как окончательно упразднили особей в белых халатах и дефектных, некондиционных женщин с репродуктивными проблемами, узкими тазами, инфекциями, проблемами гомеостаза и свертывающей системы крови, все нормализовалось. Сценарий празднования естественного рождения был отработан до совершенства и в последнее десятилетие проходит без сучка и задоринки, как это и положено в любом естественном, очищенном от искусственных действий, абсолютно здоровом сообществе. Те, что были много раньше, даже сроки толком рассчитать не могли. И ведь сколько параметров для вычисления задавали! И тебе время последних mensis, и дата coitus, и первое шевеление плода. Окружности животов измеряли, высоты стояния дна маток. Бесконечные исследования проводили. И ультразвуковые, и гормонального профиля, и цервикальной слизи, и старения плаценты. Ничего не помогало. Как только выкинули эту многопараметровую дорогостоящую аналитику на свалку истории – нате, пожалуйста! Все нормализовалось. Точное время рождения можно назвать с высочайшей степенью достоверности. Прежде какой там день, неделю угадать не могли! Так и писали в историях: «Предполагаемый срок родов». Предполагаемый! Столько техники, помещений, прочих сущностных и существенных ресурсов, чтобы на выходе иметь формулировку «предполагаемый»?! Совершенно несовершенное время было. Даже вспоминать не стоит. От долгой памяти вообще один только непоправимый вред сердечной мышце. Зато теперь, после того как окончательно минимизировали затраты и доверились биоестеству, – вуаля! В восемь вечера прибыл, в десять уже можно домой отправляться. И время дорогих гостей цело, и счастливые хозяева довольны.

Устинов работал часов шесть, не прерываясь. Делал пометки в схемах, просматривал огромные массивы документов. Он обладал невероятной работоспособностью, что, безусловно, делало ему честь. Была ли то заслуга естественного образа жизни, невероятной ли силы воли, способности к концентрации внимания или неплохой генетики, точно сказать нельзя. Скорее всего, именно совокупность перечисленного и сделала Устинова тем, кем он являлся. Хотя в отношении генетики наверняка утверждать сложно. Позднее, конечно, поправки были внесены, но…

Павел родился гораздо раньше того, как естественные роды для популяции особей, населявших эту планету, стали окончательно и узаконенно естественными. Но чуть позже эпохи, когда все до последнего специалисты искусственного родовспоможения оказались вне закона. Его мать умерла родами, а у новорожденного мальчика на голове обнаружилась зловещего вида синюшная опухоль – выяснить, что это такое, было уже некому. Отец положил малютку в кровать рядом с тем, что часом ранее было его женой, – в соответствии с рекомендациями новой программы ЕБУ (Естественного Безопасного Ухаживания) вновь появившийся на свет должен был лежать в кровати именно с матерью, – и пожелал сыну перед своим отходом ко сну легкой смерти. Но спустя пару часов был разбужен богатырским воплем, исходившим из комнаты покойной. К удивлению отца, мальчик не только выжил, но и спустя некоторое время зловещее уродливое нечто на голове младенца рассосалось. Прошло, как и не было. Правда, производство смесей для искусственного вскармливания было остановлено за несколько лет до рождения Устинова-младшего, а остатки изъяты из оборота и отправлены в открытый космос на непилотируемом модуле. Но Устинов-папа нашел парню на черном рынке нелегальную кормилицу. Тогда это было еще возможно – гуманная смертная казнь как для реципиентов, так и для доноров любых органов и биологических жидкостей была законодательно введена позже.

Алексей Устинов назвал сына Пашкой, зарегистрировал его, где положено, хотя и не без труда. По факту осложненного появления в этом мире мальчик считался генетически дефектным материалом. Но лабораторий, могущих это подтвердить исследованиями, уже не существовало. Были перепрофилированы. Алексей Устинов проявил нечеловеческое упорство, и Пашка получил узаконенное право жить. А после получения узаконенного права уже никто не мог сказать, что он – генетический мусор. Выросший Павел Алексеевич, после того как окончательно случилось то, что случилось, был вынужден отправить Алексея Павловича Устинова на «демонтаж». «К сожалению»… Павлу нравились анахронизмы. Он был безупречным эстетом. «К сожалению, много лет назад…» Да-да-да. Так технически более грамотно и конструктивно гармоничнее. Эмоциональные атавизмы побеждены, но чистую красоту изложения, восприятия, построенную зачастую именно на мелких деталях, никто не отменял… По правде говоря, сложный вопрос. Эстетство – тоже слишком человеческое качество и биочеловеку ни к чему. Любые сомнения вкупе с поисками истины плохо сказываются на цвете кожных покровов и состоянии сосудов глазного дна. Да и о чем сожалеть и в чем сомневаться, если есть четкие инструкции? Характер и происхождение инструкций не важны. Важно четкое и последовательное их исполнение.

После полудня Павел Алексеевич встал из-за стола, переоделся в безупречно хлопковый спортивный костюм, надел идеальные кроссовки из натуральных дышащих материалов и совершил ежедневную пятикилометровую пробежку. Принял душ. Пообедал естественноснесенными перепелиными яйцами (инкубаторы давно были упразднены), цветной капустой, выращенной на черноземной почве, открытой солнцу, дождям и ветрам, и выпил бокал выдавленного собственными руками сока корня сельдерея. После чего работал без перерывов до семи часов вечера.

В семь часов пятнадцать минут он уже был облачен в льняной костюм цвета натурального сливочного масла. В семь тридцать выехал из гаража на своем великолепном электроджипе. Дорога от его дома на Солнечном шоссе до Лунного проезда не займет более получаса. Не должна занять…

Совершеннейшего из обоняний коснулся странный, смутно знакомый запах. Последний раз нечто подобное маленький Пашка Устинов унюхал в бункере перед уничтожением строго секретных образцов топлива не то давнего прошлого, не то и вовсе инопланетного происхождения.

Он съехал на обочину, пружинисто выпрыгнул из машины, миновал березовую рощу и вышел в чисто биополе.

Стопроцентному зрению его небесно-голубых глаз открылось странное зрелище.

Изрядно покореженный обгоревший металлический монстр ужасно портил вечерний пейзаж. Из марева от еще не остывшего металла стопроцентное зрение Устинова выловило троих в скафандрах, какими они изображались в книгах по древней истории. Один из них держал в руках газовый анализатор. Секундой позже на безупречный слух Устинова обрушился совершенно ненормальный вопль. Один из астронавтов (в этом никто и не сомневался) закричал, срывая с себя шлем:

– Мужики! Мало того, что мы живы, так еще в этой гребаной атмосфере есть кислород, чтоб она была здорова!!!

– Тоже мне догада! – ответил ему второй, тоже освобождаясь от шлема. – Глаза разуй! Трава – зеленая, небо – синее, роща и та – березовая! Из гелиевых луж она, что ли, выросла?!

– Степа, гений у нас, конечно, ты, но я должен был убедиться. – Первый еще раз глянул на прибор. – Если бы не куча парсеков и световых лет за спиной, я бы сказал – Земля! Как есть Земля! Это же просто атмосферный клон какой-то, бога-душу-мать!..

Пока Устинов наблюдал, мужчины скинули скафандры и остались в костюмах, похожих на спортивные.

Странно все это. Странно. Но самым странным Павлу показался не запах, исходящий от искореженной груды металла. Не то, что люди эти похожи на обычных людей. И даже не то, что они говорят на понятном языке. А вот это: «Господи, как же я люблю дышать полной грудью!!!»…Смутное воспоминание. Он уже давно забыл, что означает этот словесный оборот. Кажется, он имеет выраженную эмоциональную окраску и потому давно запрещен, как вызывающий необратимые изменения коронарных сосудов. Еще главному инженеру UP Corporation показалось очень странным то, что из глаз так похожих на него самого созданий катятся крупные капли, в куда более обильном количестве, чем того требует увлажнение глазного яблока. Эти ненормальные давящие и стискивающие жесты. Выкрики «твою мать!» и разверстые в уханье и аханье рты…

Это же слезы! Но не те слезы, которые секрет слезных канальцев, а те, которые от радости. А еще, кажется, они обнимаются и смеются. Нехорошо. Все это увеличивает частоту сердечных сокращений, минутный объем и сердечный выброс!

Натискавши, нахлопавши друг друга и даже пару раз кинувшись в траву поодиночке, трое мужчин отправляются внутрь дымящегося остова и на руках выносят из его недр еще одного.

«Почему он не идет сам? Генетический мусор? Позже разберусь. Опаздывать на празднование естественного рождения противоестественно», – только и успел подумать Павел Алексеевич Устинов перед тем, как услышал:

– Смотрите! Смотрите! Там кто-то есть!

– Эй! Привет! Стой! – Один из четверых уже стремглав бежал к роще.

Павел без тени страха вышел к нему навстречу.

– Здравствуйте! Hello! Здоровэньки булы! Экипаж гиперпространственного звездолета «Естественник» приветствует вас! – зачем-то на разных языках поведал ему неизвестный и принялся энергично трясти Павлу руку. Слишком энергично для принятого протоколом рукопожатия. Так ведь и кисть повредить недолго. – Рад, что планета обитаема! – буквально орал он.

За ним подбежали еще двое. Последний, у которого с ногами не в порядке, остался лежать на траве, но энергично размахивал в направлении Павла правой рукой.

– Здравствуйте! – вежливо поприветствовал Павел, еще не до конца проанализировав, как ему относиться к невербальной компоненте общения с незнакомцами.

– Так ты по-нашему говоришь?! – чуть не завизжали все трое хором. – Ну, ты даешь, инопланетянин! Как называется твоя Планета?

– Эта Планета называется Земля. И я не инопланетянин. Я здесь живу. Я – землянин. Устинов Павел Алексеевич. – Паша достал из внутреннего кармана визитки и протянул инопланетянам. В том, что они действительно свалились на Землю неизвестно откуда, сомневаться не приходилось. Безусловно, они были очень похожи на него самого, но на Земле уже без малого тысячу лет никто не вел себя подобным образом. Да и космические исследования еще раньше отменили за ненадобностью. На планете создана идеальная биожизнь! Вот и отлично.

Троица недоуменно переглянулась.

– Земля? – переспросил тот, что подбежал первым.

– Земля. – Павел утвердительно кивнул.

– Так, ладно. С этим позже разберемся. Я – Ключников Сергей Андреевич. Командир космического корабля, совершившего вынужденную техническую посадку. И – вы будете смеяться, Устинов, – я тоже землянин. Со мной бортинженер Иванников Степан Николаевич, бортмеханик Елизаров Семен Петрович и пилот Звягинцев Егор Владимирович. Егор ранен, слава богу, легко. Но нам в любом случае нужен врач.

– Нет, я не буду смеяться. Смех, слезы, радость, горе – слишком неестественны. Сейчас, господа, прошу меня простить, я опаздываю на важное мероприятие. Так что с этим, – Устинов кивнул на изуродовавший безупречно естественный пейзаж корабль, – я позже разберусь. А врачей у нас, на Земле, нет уже достаточно давно. Но поломанную ногу можем поменять. Если биочеловек в остальном соответствует возрастной норме. Если нет – демонтаж рациональнее.

– Чего это ее менять? Нормальная нога, просто слегка поломанная. И на что это ее менять? На сало и колбасу? – удивленно спросил Иванников. – Поломанную ногу надо лечить. У травматолога. Демонтаж – это что? Врач сказал в морг – значит, в морг? Вы что тут, совсем мышей не ловите?

– Мышей ловят коты и ястребы. Если это не забытый мною анахронизм, конечно. Врачей на Земле нет, господа.

Устинов развернулся и спокойно пошел обратно к машине. Он и так задержался. Его безупречно естественная репутация может оказаться под угрозой, что недопустимо.

– Мужик! Ты что это… как тебя там… Устинов! И ты вот так спокойно уйдешь от потерпевших крушение во время пересечения гиперпространства землян-инопланетян?

– Хотите, поедем со мной. У нас даже приветствуется приводить с собой знакомых на празднование естественного рождения. Мы уже знакомы, так что приглашаю. Решайте сразу, у вас две минуты. Или же я вернусь сюда в десять вечера, и мы разберемся в вашей ситуации вместе.

Ключников даже восхитился хладнокровием этого странного Устинова.

– Степан, идем. Семен, остаешься с Егором. – И, повернувшись к Устинову: – Мы мухой, только передатчики возьмем.

– Я жду вас в машине.

Павел легкой спортивной походкой направился к шоссе.

– Он ждет нас в машине! Андреич, мы или умерли, или слишком сильно ударились об это все… – Иванников махнул рукой в сторону бесконечно-безупречного пейзажа. – Все это как-то слишком ненормально. Неестественно. Так не бывает, в общем. Земля. Атмосфера. Ровный, как мраморный подоконник, инопланетянин, который не смеется, не плачет и не лечится. Точнее – не удивляется, не радуется, не боится и не задает вопросов. С бухты-барахты приглашает на какое-то диковинное празднование. Чего он там говорил? Естественного рождения? Это обряд инициации или что?

– Откуда я знаю? Может, самообладание у человека невероятное.

– У человека ли? – с сомнением произнес Иванников.

– Степ, мы можем сколько угодно размышлять на эту тему, но так ничего и не узнаем, пока не пойдем за ним. Это как-никак другая планета. Групповых осмысленных галлюцинаций не бывает. В принципе. В том принципе, который на нашей Земле. А Устинову и лечиться-то не у кого. На этой Земле врачей нет, как мы все вместе слышали на самом обыкновенном русском языке. Пошли, друг мой. У нас два пути – сотрясать атмосферу этой Земли догадками или действовать. Второй – эффективнее. Для получения разгадок. Елизаров, чини аппарат. Лови радиосигнал. Смотри за Звягинцевым. Действуй по ситуации.

– Павел Алексеевич, а почему вы не удивляетесь? – Иванников, устроившийся на заднем сиденье из натуральной тонко выделанной кожи, был неугомонен. – Инопланетяне прилетели. До чертей собачьих на вас похожие. Пару миллионов световых лет миновали на каком-то корыте, а вам – хоть бы хны. Ни спасателей, ни пожарной команды, ни спецназа, ни секретных служб каких. Карантин, может, стоило бы объявить? Может, вы от нас залетите? Ну, в смысле, с нами к вам прилетел вирус термоядерной ветрянки, и вы все вымрете, как марсиане.

Ключников чувствительно пнул товарища.

– Не залетим, – ровно ответил Устинов, и на его лице, отразившемся в зеркале заднего вида, Ключников впервые отметил некое подобие улыбки. Вернее, горькой кривой усмешки.

Машина Устинова легко скользила по идеальному дорожному покрытию. Если бы не эта идеальность и не то обстоятельство, что улицы слишком знакомого им обоим своими очертаниями города были пусты, командир и бортинженер могли бы решить, что они на Земле. На своей Земле.

– Здравствуйте, Павел Алексеевич! – Дверь открыл Смирнов. – Вы как раз вовремя.

– Саша, я не один, а со знакомыми. Ключников Сергей Андреевич и Иванников Степан Николаевич.

Мужчины обменялись сдержанными рукопожатиями.

– Проходите в гостиную.

Земляне с интересом осматривались. Хотя интересоваться, честно говоря, было особо нечем. Привычная обстановка. Ну, разве что, на первый взгляд, синтетические материалы полностью отсутствовали. Да мало ли у кого как крыша едет. Сейчас даже ночным горшком из горного хрусталя никого не удивишь. Но все равно что-то было не так.

– Руки-то он нам пожал, но ни кто такие, ни «дорогие гости» или там «Пашины друзья – мои друзья!» не сказал, – шепнул Иванников.

– Если ты думаешь, что твоя наблюдательность наблюдательнее моей, то сильно ошибаешься. Просто заткнись! – прошипел командир.

– Это юмор?

Сергей вздрогнул.

– Просто у меня отличный слух, – пояснил Устинов. – Вот то, что вы сказали про вашу наблюдательность, которая не менее наблюдательна, чем наблюдательность господина Иванникова, – это юмор?

– Скорее тавтология. Жалкая попытка иронии. Где-то так.

– Я что-то такое смутно припоминаю… Юмор. Ирония. Жалость.

Друзья промолчали.

– Разберемся, – сказал Устинов. – Пойдемте. Не принято заставлять ждать. Тем более наступает самый ответственный момент празднования естественного рождения. Сейчас мы все будем пить естественный ритуальный напиток. И не перешептывайтесь, пожалуйста. Я все слышу, и мне отчего-то неловко. Что для меня крайне противоестественно. У меня несанкционированно учащается сердцебиение вне специально разработанной для меня физической нагрузки. – Внимательный взгляд смог бы уловить легкий бриз растерянности на его лице.

– Здравствуйте! Я – пришелец-прораб! – возвестил поганец Иванников, войдя в огромную комнату, наполненную слишком красивыми людьми. – А это – скрипач! – мотнул он головой в сторону Ключникова.

Все обернулись и посмотрели на командира и бортинженера. Сергею стало не по себе. Собравшиеся были поголовно неестественно густоволосы. Неестественно стройны. Неестественно здоровы, что ли? Нет-нет, конечно, он и прежде встречал красивых высоких длинноногих натуральных блондинок с нежной кожей цвета крымского персика. И кудрявых брюнеток с полной грудью, тонкой талией, изящным изгибом спины и пухлыми коралловыми губами. И ровно-золотистых рыженьких, покрытых изысканным кружевом веснушек. Но чтобы столько и в одном месте? И мужчины! Как поразительно хороши собой мужчины! Какой там «чуть красивее обезьяны»! Бицепс в бицепс, торс в торс, ни одного пятнышка, ни одного прыща на морде. Такого в природе не бывает. Во всяком случае, с такой высокой статистической достоверностью. В любой человеческой компании всегда есть низкорослая пышка с начесом, тощий синий чулок с тремя перьями неясного цвета, собранными в жалкий пучок, дядя с пузом, индивид с нечистой кожей и кто-нибудь с насморком или как раз к празднику выскочившим герпесом. Даже на церемонии вручения «Оскара»! И это нормально. А вот это сборище – ненормально! Даже у моделей на приемах течет макияж, а эти – неестественно красивы самым естественным образом. Кожа у всех матовая, ресницы загнуты вверх, губы слегка увлажнены. Кто они, черт возьми?! Он взглянул на Степана. Тот шутливым жестом «застегнул» рот на воображаемую «молнию».

– Прошу вас, пришелец-прораб и скрипач, – серьезно сказала одна из неземных красавиц и подала Ключникову и Иванникову бокалы, наполненные прозрачной, чуть опалесцирующей жидкостью.

Бортмеханик понюхал содержимое. Ничем особенным не пахло. Ни вином, ни чем-то неизвестным. Не пахло вообще ничем. Водой. Какой-нибудь трижды пропущенной через угольный фильтр. То есть вообще ничем.

– Наступает важный момент. И сегодня именно я прошу Павла Алексеевича Устинова открыть празднование естественного рождения, как ранее просили вы или попросите в будущем, – официальным тоном произнес Смирнов и протянул бокал с таким же содержимым Устинову.

Тот принял, чуть поклонившись.

– Дамы и господа, вот уже в течение десятилетия я говорю одно и то же. И это замечательный показатель стабильности достигнутых результатов, – сказал Устинов и после паузы произнес чуть громче: – За естественное рождение! За тот колоссальный прогресс, которого мы добились, следуя нашей природе. Пусть естественнорожденный будет здоров от самого первого до самого последнего его земного дня, и пусть весь его путь от истоков до исхода будет натуральным, как дождь, идущий с небес, и рациональным, как самая совершенная технология. Причастимся единственной разрешенной каждому из нас к естественному употреблению биологической жидкостью, несущей жизнь другому. – И опустошил бокал.

Вслед за ним вся компания поступила так же. Ключникову с Иванниковым ничего иного не оставалось, как пригубить.

– Павел, что это? – спросил Сергей. – На вкус – просто соленая вода.

– Это околоплодные воды, – ответил Устинов, и в его глазах на мгновение возникла вполне человеческая ехидная смешинка. Эдаким отблеском, нечаянным лучиком в тусклый день. Появилась. И тут жеисчезла.

«Почудилось», – подумал Ключников.

– Где здесь гальюн?!!! – завопил Иванников и рванул прочь из роскошной гостиной.

– По коридору вторая дверь налево, – равнодушно-приятным голосом диспетчера напутствовал его Смирнов.

– Что это с ним? – спросил хозяин дома у Ключникова.

– Аллергия на околоплодные воды, – усмехнулся командир инопланетному землянину.

– Аллергия? – переспросил Смирнов. – У естественнорожденных не бывает аллергии на околоплодные воды. У естественнорожденных вообще не бывает аллергии ни на что. Степан Иванников генетический мусор? Почему его не демонтируют? – обратился он к Устинову.

– Саша, а как чувствует себя естественнородильница? – Павел Алексеевич направил разговор в другое русло.

– Естественно себя чувствует. Скоро она выйдет к нам с естественнорожденным.

Пока Иванников знакомился с устройством инопланетного санузла, Ключников разглядывал гостей. Они общались, разговаривали друг с другом. Но ни один из присутствующих не рассказывал анекдоты, не спрашивал, как дело прошло. И не потел. Он же неожиданно для себя покрылся испариной. Температура была вполне комфортная, и духоты в помещении совсем не ощущалось, несмотря на достаточно большое количество людей. Сергей Андреевич достал из кармана пачку сигарет.

– Здесь не курят, – сказал ему Устинов.

– А где курят?

– Нигде не курят. Курение на Земле запрещено. Производство запрещено, посадки табака уничтожены и более не культивируются.

Ключников хотел спросить что-то еще, но в этот момент Смирнов заявил:

– Уважаемые гости, поприветствуем естественнорожденного и мою супругу Катерину!

В гостиную вошла еще одна «голливудская дива», как окрестил про себя тутошних дам Ключников. На руках у нее ненатурально безмятежным сном спал слишком чистенький пупс, словно сошедший с рекламы памперсов.

– Спасибо, что посетили наше празднование естественного рождения. Мы с Александром благодарны за оказанную честь.

– Поздравляю! – Сергей решил проявить инициативу. – Мальчик? Девочка? – уточнил он, не сориентировавшись в гендерной принадлежности младенца по цвету белоснежнейших пеленок.

– Я еще не знаю, не смотрела, – ответила Катя Смирнова. После чего оголила прекрасную грудь и потыкала ею в рот естественнорожденному. Тот немедленно втянул сосок в себя и начал ритмичные сосательные движения.

Все присутствовавшие недолго аплодировали. Впрочем, достаточно сдержанно. Скорее как за успешно проведенную презентацию, а вовсе не как в театре на премьере или как аплодируют пилоту, удачно посадившему аварийный «боинг». Никаких выкриков, присвистов и прочих естественных проявлений обычной человеческой эмоциональности.

Вернувшийся из туалета Иванников взирал на происходящее с ужасом, хотя был известным любителем с удовольствием поглазеть на красивое женское естество или умилиться малышу. У него самого на Земле было трое. На своей нормальной Земле. Где принято шутить и улыбаться в ответ на шутку, говорить гостям «дорогие» и сразу после родов знать, что у твоего ребенка между ног. На той Земле, где женщина рожает не в квартире, а в роддоме и после родов не выходит в вечернем платье, вращая бедрами, как на подиуме, а лежит такая неприбранная, но такая прекрасная и из глаз ее льются слезы счастья.

– Ничего им не говорите и ничего у них не спрашивайте. Разберемся с этим позже, – сказал Устинов, поглядев на своих окончательно растерявшихся спутников. – Не нужно портить праздник… – Показалось? Или в его ровный тон вкрались просительные и даже горькие нотки? – Людям, – добавил он.

– Людям?!!! Да какие же это, на хрен, люди? – прошипел Иванников. – Это какие-то…

– Степа. Тебя же попросили! – прервал бортинженера командир корабля. У Ключникова появилась догадка. Кажется, он стал понимать, в чем тут дело… Хотя нет. Это невозможно в принципе. Но даже если возможно, то зачем?!

– Охренеть! – говорил часом позже мятежный Степан, когда Устинов вез их по пустынному проспекту. – Павел, я, конечно, плохо разбираюсь, что там у женщин внутри, так глубоко я никогда не проникал. – Он коротко хохотнул. – Но как отец троих детей, родившихся самым естественным, мать твою, образом, я точно знаю, что околоплодными водами от здоровой нормальной женщины такую компанию не напоить! И что это за хрень зеленая: «Я еще не знаю, не смотрела»?!

Устинов хранил молчание. Изредка он морщил лоб, а однажды даже скривился и пожаловался пришельцам:

– В груди заныло.

– Это тебе надо к доктору. Это, Паша, сердце, – мягко сказал Ключников, внезапно перейдя на ты.

– На Земле врачей нет. И это только…

– Я не понимаю… – перебил Устинова Иванников.

– Павел Алексеевич, – вмешался командир, – на свой ритуал ты нас свозил, а теперь мы тебя на свой священный ритуал приглашаем. Знаешь, как называется натурально на наших русских языках?

– Как же?

– «Обмой новую планету», естественно! – Командир засмеялся, бортинженер загоготал, и – о чудо! – лицо главного инженера UP Corporation расплылось в улыбке.

Через поле навстречу им бежал бортмеханик Елизаров:

– Командир! Все в порядке. Через пару часов к нам прибудет корабль «Гуманитарий». И там был трос, и там был врач… – Последние слова он почему-то пропел. И следом засмеялся:

– Отлично! Как Звягинцев?

– Молодцом. Подумаешь, нога поломана. Иммобилизация и стакан обезболивающего. Все нормально. Вы как? Контакт установлен? – Семен покосился на Устинова.

– Ага. Сейчас продолжим устанавливать. Надеюсь, подотчетной ритуальной жидкости для протирки оптических осей было затрачено не более нормы?

– Никак нет! Я вообще оптические оси не протирал, а Егору выделил не веселья ради, а оказания медицинской помощи для.

– Оптическая ось – это всего лишь воображаемая линия. На нашей Земле, – сказал Устинов. – И для ее протирки никакая жидкость не требуется.

– А вот на нашей Земле мы всегда протираем оптические оси, Паш. Потому как если этого не делать, то можно потускнеть до смертельной скуки. Пойдем, и тебя сейчас научим. Петрович, закуска есть?

– Сейчас изобразим.

Компания расположилась у корабля. Елизаров раскрывал консервные банки и пластиковые упаковки.

– Я не ем ничего ненатурального. Или приготовленного по технологиям консервации.

– Мужик! Это не еда. Это натурально закуска, – сказал Павлу бортмеханик. – Так что есть тебе никто не предлагает, а вот закусывать придется. Ритуал!

Он достал пять стаканов, на треть наполнил их спиртом и долил водой из пластиковой бутылки.

– Наступает важный момент. И сегодня я прошу Сергея Андреевича Ключникова сказать пару слов в честь контакта с внеземной земной цивилизацией, – шутливо-официальным тоном произнес Елизаров. И протянул полный стакан с прозрачным, слегка тягучим, едко пахнущим содержимым командиру.

Тот принял, чуть поклонившись.

– Господа и господа, я говорю это впервые. И это прекрасно, – сказал Ключников и после паузы произнес немного громче: – За контакт земной цивилизации с земной цивилизацией! За тот колоссальный прогресс, которого мы добьемся, следуя нашим земным природам. Пусть контакт наш будет здоров! Причастимся единственной доступной нам сейчас ритуальной жидкостью, хоть она и запрещена к употреблению внутрь во время гиперпространственных перемещений и уж тем более во время контактов с представителями других цивилизаций. Но в любой инструкции для контактирующих есть пункт: «Действовать сообразно обстоятельствам». Вот я и действую. И к тому же не тратить же ритуальную жидкость, в самом деле, на протирку оптических осей! Есть контакт! – И опустошил бокал.

Вслед за ним вся компания поступила так же. Устинову ничего иного не оставалось, как пригубить.

Ритуальная жидкость инопланетных землян обожгла вкусовые рецепторы и заструилась горячим ручейком по пищеводу. Остановилась где-то в привратнике желудка, на мгновение замерла и щедро растеклась по солнечному сплетению. В ушах зашумело, как при резкой смене атмосферного давления. Сердце екнуло от неожиданности, передохнуло и снова пошло.

– Серый, может, инопланетянину больше не наливать? – шепнул командиру бортмеханик, завороженно глядя на выражение лица хлебнувшего разбавленного спирта Устинова. – Может, они тут реагируют на этиловый, как мы – на метиловый? Может, у них тут бензин без солярки – пустая трата денег? С виду-то они такие же, но иди знай. Должны же хоть чем-то жители одной планеты отличаться от жителей другой!

– Нет-нет, не беспокойтесь! Мы абсолютно идентичны натуральным. Ну, то есть – вам. – Устинов выдохнул. – Жидкость, содержащая С2Н5ОН, воздействует на мой организм точно так же, как и на ваши. В умеренных количествах вызывает чувство… Господи, хорошо-то как! – Павел вдруг потянулся, раскинул руки и задрал голову к небу. – Какая красота! Как давно я не смотрел на звезды. Ваши так же прекрасны?

– А то! – заверил его Елизаров, разливая по второму «коктейлю». – Ну, между первой и второй перерывчик небольшой!

– Очень даже большой перерывчик между первой и второй! – вдруг вставил Устинов.

– Это, брат Пашка, может, у вас, а у нас – пуля не должна пролететь.

– У вас, у нас, у тех, у этих. Большой, говорю, перерыв между первой и второй Землей!

– Немалый, немалый. – Все согласно загомонили. – Световых лет эдак…

– Да я не о световых, а о самых обычных летах. Вот тебе сколько лет, Елизаров?

– Сорок два. Полет нормальный.

– Сорок два, – передразнил его Устинов. – Я на восемьсот семьдесят девятую посадку захожу. Вот так вот!

– Во дает, хренов сын Адамов! Как его со ста граммов-то разобрало. Ну, мужики, по второй! За здоровье и, в свете открывшихся обстоятельств, за долголетие.

Мужчины чокнулись и выпили.

Устинов подскочил, сделал сальто, прошелся на руках и мягко приземлился на ноги. После чего сказал всей опешившей честной компании:

– В гробу я видал это долголетие.

– Люди тысячелетиями бьются над тайной бессмертия, а он, вишь, долголетие в гробу видал.

– Чего там биться? Нет никакой тайны бессмертия. Перед носом у вас бьется.

Команда недоуменно переглядывалась.

– Ну, хорошо, не перед носом. Просто я анахронизмы люблю. Прямо в ухо ваша «тайна бессмертия» бьется. Ключников, иди сюда. Иди-иди, не бойся. Землянин землянина не обидит.

Ключников подошел к внезапно очеловечившемуся Устинову. Тот расстегнул свою батистовую рубаху, обнажив идеальной красоты торс, и ткнул пальцем в основание грудины:

– Слушай!

Ключников был готов услышать все, что угодно: тиканье часового механизма, выходную арию тореадора из «Кармен» и даже глас божий. Но, прижав ухо к груди Устинова, услышал всего лишь… биение человеческого сердца. Прекрасное ритмичное биение обычного здорового человеческого сердца.

– Сердце. Простое человеческое сердце. Систола-диастола, – сообщил он в воцарившуюся тишину. Мужчины облегченно вздохнули.

– Простое? Систола-диастола?! – возмутился Устинов. – Глас божий! Так и знай, олух царя небесного, простое биение человеческого сердца и есть глас божий! В нем и заключена так называемая тайна этого вашего бессмертия, которое вы зачем-то ищете, пока оно спокойно бьется в груди каждого из вас. Люди живы сердцем, понял?! – Устинов почти кричал, прижимая руку к груди. – Сердцем живы! Не руками-ногами, не надпочечниками, поджелудочной и иммунитетом, не ротовой полостью и не прямой кишкой, и уж точно не умом с его рациональными до полного абсурда построениями. Сердцем… До поры до времени. Пока не перестанет биться сердце последнего человека. Вот до той поры и живы люди. – Он горько вздохнул. Внезапно скривился и схватился за левую грудь. – Вот, опять! Боли в проекции сердечного толчка – неблагоприятный прогностический признак. Пора. Пора бы, пока оно практически здоровое. Пора, а некому.

Друзья уже вообще ничего не понимали.

– Давайте по третьей, что ли, мужики?! Ведь именно так принято говорить, сердешные вы мои?

– Вовремя не выпитая третья – две первые насмарку, – сказал отвечавший за розлив Елизаров. – Звягинцев, тебе плохо? Что?! Нога? Болит?!

По лицу Егора катились слезы:

– Болит, мужики. Только не нога. Плевать я хотел на эту ногу. Вот у пацана моего с сердцем беда. Порок. Тяжелый, сочетанный. Не совместимый с нормальной жизнью. Ждем донорского. Он-то молодцом держится. Не плачет. Да только… Лежит, книги читает. Такие, где все возможно. Фантастику. Во что же ему еще верить? И так-то твоя жизнь от смерти тела другого зависит, так мудаки эти то законотворчеством занимаются, то кампании истеричные в средствах массовой информации запускают. Совсем трансплантологии дыхание перекрыли. Твою мать! Не дождется, боюсь…

– Господи, спасибо! – вдруг завопил Устинов, и из глаз его покатились крупные капли, в куда более обильных, чем того требует увлажнение глазного яблока, количествах. – За веру. За то, чтобы нам было во что верить. – Главный инженер UP Corporation другой планеты Земля на глазах у изумленных мужчин опрокинул в себя полный стакан слаборазбавленного спирта, крякнул и продолжил:

– Когда-то мы были самыми обычными людьми самой обычной планеты Земля. Не то Бог все это слепил из глины, не то биологи из первичного бульона сварили. А может, как я теперь догадываюсь, космический корабль крушение потерпел с разнополым молодым экипажем на борту – достоверно неизвестно. Но жизнь была. Самая что ни на есть достоверная. Со своей эволюцией, своей историей. Со своей ноосферой. И вот в ту эпоху, на излете которой я родился, люди вдруг решили возвращаться к истокам. Каковы эти истоки, никто толком не знал, потому что жили люди недолго – редко кто до восьмидесяти добирался – и уж дальше, чем через дедов-прадедов, до этих самых истоков не дотягивался. У каждого по-своему чердак худился – кто-то решил, что отныне и всегда будет ходить пешком. Кто-то только траву стал жевать. Но это все мелочи. Самым организованным, самым сильным, собравшим под свои знамена миллиарды фанатиков, стало движение «Естественнорожденные». Они отказались от медицинской помощи, как таковой. Сперва от института родовспоможения, затем от прививок и медикаментозного лечения. Уровень материнской и младенческой смертности за пару десятилетий возрос невероятно. Но адепты движения не унывали. Напротив, бесновались с утра до ночи, убеждая в том, что все земные беды происходят от завалявшейся у кого-то дома таблетки антибиотика. Они обладали столь колоссальными человеческими ресурсами, что вскоре заняли все ключевые управленческие посты. И, соответственно, получили доступ к неограниченным ресурсам материальным. Что ни день, выходила новая правительственная программа. То – борьбы с профилактикой маточных кровотечений, то – по упразднению вакцинации. На Земле начали бушевать эпидемии давно побежденных и забытых инфекций, но обращенные в «Естественнорожденных» свято верили своим гуру: мол, это медицинские и фармацевтические лаборатории выращивают в своих страшных недрах новые вирусы тараканьей чахотки. Ежеминутно на человечество изливались горы дезинформации, час спустя становившейся достоверной в их подверженных внушению сознаниях. «Еще один скончался в больнице!!!» – кликушествовали главари «Естественнорожденных», не доводя до сведения своих последователей, что в больницу «еще один скончавшийся» поступил в терминальной стадии заболевания, возникшего в результате отказа от лечения. В общем, долго сказка сказывается, да скоро дело делается. Медицинскую помощь отменили, а фармацевтическую и прочую наукоемкую индустрию перепрофилировали. А дальше – естественный ход неестественной эволюции. Сотенка-другая лет, и всех врачей, лаборантов, средних медработников, санитарок – всех-всех-всех, кто имел хоть малейшее отношение к зеленым пижамам и белым халатам, – приговорили к высшей мере естественного милосердия – гуманной смертной казни. Что на планете началось – отдаю на откуп вашей фантазии. Вы, астронавты, люди умные. У нас тоже когда-то такие были. Но их не стало, сами понимаете. Как не стало много кого. За обнаружение витаминки в бабушкином шкафчике – гуманная смертная казнь. За три капли корвалола – гуманная смертная казнь. Пытался жене в родах помочь – гуманная смертная казнь. Еще полсотни лет – и диабетики, сердечники, астматики и прочие хроники сами вымерли. Но этого «Естественнорожденным» показалось мало. Тогда же впервые появилась формулировка «генетический мусор». Хромой? – Гуманная смертная казнь. Шесть пальцев? – Гуманная смертная казнь. У девушки вовремя не началось менархе? – Гуманная смертная казнь. Хоть что-то не так – синеет пацан через пять минут игры в футбол? – Гуманная смертная казнь.

– Твою мать! – выдохнул Иванников.

– Вот именно тогда они впервые и создали ЕБУ – Естественное Безопасное Ухаживание. Довели до абсурда сам абсурд. Ускорение ускорения в смысле физики процесса. Сыпь? – Казнь. Прыщ раньше десяти или позже пятнадцати лет? – Казнь. Диаметр гнойничка в двенадцать превышает допустимый диаметр? – Казнь.

– Так вот почему у вас сейчас все такие генетически и фенотипически идеальные? – спросил Ключников.

– Терпение. Я доберусь до того, почему у нас сейчас все такие. Тогда же ЕБУ стало вводить какие-то дикие ритуалы. Но человек – существо внушаемое и ко всему быстрее дрозофилы привыкающее. Один раз мочи попить – дикость, а на сто двадцатом бокале – уже традиционный напиток. И даже наблюдателей за исполнением правил ЕБУ ввели. Вот тут как раз моя мать и забеременела. Мною. И в родах умерла.

Устинов ненадолго замолчал.

– Когда-то, когда мне еще было больно, когда я был яростен и жизнеспособен, я плакал. Потом – разучился. Но я вспомнил. Вы прилетели – не мог не вспомнить. Потому что вы – люди. Живые люди, сердце которых иногда сбивается с ритма, замедляет или ускоряет свой ход, когда вам плохо или хорошо. Вот и мое сердце начало вести себя точно так же сейчас. Но у нас еще есть время. Мы успеем… Я спиртное не пил восемьсот с лишним лет. Но я сразу вспомнил, что от него на сердце теплеет. И от трех рюмок счастье сильней, горе – больней, а сердце – быстрей. – Устинов грустно улыбнулся. – Мать умерла, и, как бы ни горевал отец, он даже показать этого не имел права. Никаких эмоций. Эмоции изнашивают сердечную мышцу, а в мире «Естественнорожденных» изношенным не место! Он прекрасно знал, как называется опухоль у меня на голове. Кефалогематома. У матери был узкий таз, а у меня – большая голова и потрясающая живучесть. Я прорывался в мир с упорством алмазного бура. Зачем? Чтобы оказалось то, что оказалось? Чтобы убить свою мать? Или вся наша Земля когда-то сошла с ума лишь для того, чтобы маленький сын пилота Звягинцева вашей Земли получил здоровое сердце от идеального донора? Я запрещал себе думать об этом без малого тысячелетие. Возможно, потому, что у меня не было последнего варианта ответа. Правильного ответа. Терпение, друзья мои. Осталось немного.

– Друзья… – тихо прошептал Егор.

– Да, я вспомнил это слово. У моего отца были друзья. Когда-то они спасли меня. Мой отец, Алексей Павлович Устинов, являлся главным инженером протезного производства. Это был не простой завод, где производились обычные протезы, а секретный объект, где создавались, исследовались, испытывались и медленно, но верно внедрялись в клиническую практику биотехнологии. Кто-то очень-очень богатый, потерявший, например, в автокатастрофе руку, ногу или глаз, мог получить протез, ничем не отличающийся от родной руки, ноги или глаза. Биопротез. Они могли создать почки, печень, легкие, матку, предстательную железу. Фрагмент желудка или весь кишечник. Даже мозг. Единственное, как ни парадоксально, что они не могли создать, – человеческое сердце. Казалось бы, чего уж проще, та же поджелудочная устроена куда замысловатее сердца. Подумаешь, четырехкамерный насос, состоящий в основном из мышечной ткани. Система приводящих и отводящих труб. Электрические водители ритма. Что такого? Хрен! Созданные ими сердца оказывались нежизнеспособными, и, после того как сын одного из арабских шейхов скончался в результате трансплантации биопротеза, программа «Искусственное сердце» была закрыта. Официально закрыта. Но вы же понимаете, ученые есть ученые. Они решились на слишком смелый эксперимент. Если по всем критериям настоящее, хоть и искусственно созданное, сердце не живет в теле человека, рожденного живой женщиной, то, может быть, собрать этого живого человека по частям? И они его создали. Абсолютно натурального человека. Просто сразу взрослого. И в этом сразу взрослом человеке их лабораторно созданное сердце заработало, как часы. Это был прекрасный разумный человек, абсолютная фенотипическая копия моего отца плюс маленькая генетическая поправка – апгрейд иммунной, эндокринной систем и безупречная отладка механизма: «железы – органы-мишени». С его знаниями, его памятью, но… Он оказался абсолютно лишен каких-либо эмоций. В нем не было того, что люди называют «милосердием», «состраданием», «любовью». У него не было чувства юмора, в конце концов! Можете себе представить?

– Можем. У нас таких сколько угодно. Причем рожденных самыми что ни на есть живыми женщинами, – усмехнулся Иванников.

– Ошибаешься, Степа, – печально произнес Ключников. – Даже лишенные чувства юмора, немилосердные, не сопереживающие и никого не любящие твари способны завидовать, испытывать злость, ненавидеть. Если же я правильно понимаю нашего друга, то созданный биочеловек не испытывал никаких эмоций. Я-то, старый дурак, было подумал, что вы роботы. Роботы, решившие рожать детей. Увидел эту «маму» с «новорожденным» и решил, что он из дверки на животе вынимается, а в сиське, прости господи, электропоилка спрятана!

– Вы были недалеки от истины. Фигурально, – усмехнулся Устинов. – Биоприставка к человеку делает его абсолютно живым, из плоти и крови, с бицепсом, трицепсом и пенисом. Совершенным биосозданием. Не роботом, в общеизвестном смысле, но… и не совсем человеком. И для совершенного функционирования этого «не совсем» потребовались совершенные условия… Как выяснилось чуть позже. Идеально сбалансированный микроклимат. Только натуральные продукты – как для внутреннего, так и для наружного использования. И в этом случае срок его жизни становился практически неограниченным. Он будет жить вечно. Не смеясь, не любя, не ненавидя. Функционируя. Потом даже компьютеры и запчасти для техники научились делать из натуральных материалов. Но это потом. А пока создатели биочеловека во главе с моим отцом – вы же понимаете, что в таком «конструкторском бюро» была большая команда отличных генетиков и врачей всех специальностей от иммунологов до высококлассных хирургов – решили «запустить» Алексея Павловича Устинова в мир. Да не просто в мир, а в самую его клоаку – организацию «Естественнорожденные». С целью ее развала изнутри. Гуру с распростертыми объятиями приняли его – прежде ярого противника. Они никак не могли добиться окончательного прекращения функционирования протезного производства. Естественно, оно было перепрофилировано еще в самом начале, но официально медучреждением не являлось, в бумагах значилось как «UP Corporation». Те немногие, кто знал, что это за UP такое на самом деле, давно уже были гуманно казнены. И вот этот уникальный человек, Алексей Устинов, пришел к ним сам. Сдался, так сказать. Чтобы через пару лет возглавить. Я к тому моменту слегка подрос, и у меня обнаружился порок сердца. Наблюдатели ЕБУ чуть не пустили меня в расход. Но благо я все-таки Павел Алексеевич Устинов, а на сына главы «Естественнорожденных» у них рука не поднялась. Я по определению не мог посинеть от легкой пробежки. Скорее уж этих наблюдателей гуманно казнили бы за дефект цветовосприятия. Смех и грех. Чудом сохраненные отцом под видом инженеров и техников врачи меня обследовали, поставили диагноз и произнесли страшное слово: «трансплантация». Это было невозможно. Равносильно вынесению мне смертного приговора. Через два дня отец привез меня в секретный бункер UP Corporation.

– Паша, мы здесь пробудем некоторое время. Скоро ты уснешь, а потом проснешься. Просто ты будешь спать дольше, чем обычно. И мы снова будем вместе. А если я вдруг перестану улыбаться и шутить, просто знай – я устал на работе. И еще одно. В двадцатилетнем возрасте смени меня на моем посту. Если я не подчинюсь – донеси на меня в ЕБУ. Я написал тебе обо всем, что случилось, и оставил подробные инструкции к любому развитию событий. Бумаги будут храниться здесь. – Отец показал мне сейф. – Запомни шифр, он прост. Год, месяц и день смерти твоей матери. То есть – твоего рождения. В день своего двадцатилетия приди сюда, открой и прочти. Ты все поймешь. Никому и никогда после сегодняшнего дня не говори этого. Даже мне. Особенно мне. Ты понял, сынок?

Что я мог понять? Я был восьмилетним мальчишкой. Я скоро усну. А когда проснусь, мой папа перестанет шутить. В двадцать лет я должен буду прийти сюда, что-то прочитать, а потом убить своего отца, если он не согласится уступить мне свой пост? Я же ничего не знал! Ну, кроме того, что именно мой папа командует уже чуть не всей планетой, и его лицо смотрит на меня с плакатов, экранов телевизоров и откуда только можно. И что его наградили орденом ЕБУ за то, что примкнул к движению «Естественнорожденные», а затем и возглавил. Я даже гордился этим. Детям так легко внушить все, что угодно. Особенно в рамках общегосударственной и тем более общепланетарной программы. Может, так и надо? Так и положено? Папа, который перестанет улыбаться? Сын, хранящий секреты от отца? И это даже героизм – укокошить собственного родителя? И я ответил:

– Да, папа.

Я уснул и проснулся. У меня слегка ныло в груди. Через пару дней прошло. – Павел замолчал.

– И даже шва не было? – удивился Иванников.

– Биотехнологии. Ускоренная регенерация и все такое прочее. Вас интересуют детали или же неоспоримый факт: мой отец отдал мне свое сердце. Он отчетливо осознавал, что на этой Земле я донора не дождусь. И не потому, что люди перестали гибнуть, а потому, что трансплантология запрещена, как таковая. Вместе с медициной. Причем в числе первых. Была и нет. Уничтожена. И не сегодня-завтра жалкая кучка людей, еще способных выполнить эту операцию, будет выслежена и пущена в расход. Или еще за что гуманно казнена. За чих в общественном месте, например. Пассивные чихальщики страдают куда сильнее активных. Настоящим чудом было лишь то, что сердце отца мне подошло. Его сердце обладает уникальной особенностью – это универсальное донорское сердце. Подходит любому. Он всю свою жизнь пытался создать искусственное сердце, подходящее всем нуждающимся. Все оказалось гораздо проще. Именно такое единственное сердце билось в его собственной груди. И теперь все еще бьется в моей. – Устинов посмотрел на звезды.

– Это единственное, что неподвластно биотехнологиям. Потому что даже ветер, который колышет ветви берез на этой планете, – он создан. Нет-нет, он так же натурален, как и лен, из которого сшиты мои брюки. Но в этом ветре, в этом льне, в этих идеально чистых водоемах и в этой абсолютно естественной атмосфере нет сердца. – Устинов вздохнул. – Отвечаю на твой вопрос, Сережа, – Устинов обратился к командиру «Естественника». – Не из живота и не электропоилкой. И даже не в пробирке выращенный. Собранный на конвейере UP Corporation биомладенец. Перед сборкой биоребенка биоженщина переукомплектовывается в биородильницу. Так что ее молоко – самое что ни на есть настоящее грудное молоко. С самым оптимальным содержанием белков, жиров и углеводов и всего прочего. Иногда заказывают мальчика или девочку. Или, например, как Смирновы, не хотят знать, кого поставят. Пили же мы сегодня всего лишь физраствор, используемый в процессе производства готовой продукции. Раньше создавали только взрослых. Потом научились младенцев делать. Биолюдям захотелось не только есть натуральные продукты, но и выращивать натуральных детей. Сейчас вот новый продукт наладили к выпуску: биомладенец-индиго.

– Это-то вам на хера? – не изменил себе Иванников. Все прочие мрачно молчали.

Устинов пожал плечами и продолжил:

– Осталось совсем немного. Мой отец – мой биоотец, – вместо того чтобы уничтожить деятельность «Естественнорожденных», уничтожил деятельность людей. ЕБУ издало указ о запрете половых актов, как актов неестественных и приводящих к соприкосновению биологических жидкостей разных людей. И в такой политике моего биоотца не было ни добра, ни зла. Одна лишь голая рациональность. Действительно, если есть UP Corporation, о каком еще более естественном рождении может идти речь? Я вырос, пришел в бункер, прочитал – тогда я еще умел испытывать эмоции, как умеете испытывать их вы, потому я не буду говорить вам о своих чувствах. Предложил Алексею Павловичу уступить мне место главного инженера. Он отказался. Я его демонтировал. Гуманно казнил. Или, выражаясь по-людски, убил. С течением времени люди вымерли. Биолюди поддерживают свою популяцию в комфортной для планеты норме. Они давно не чихают и не занимаются любовью. Хотя все органы как для первого, так и для второго у них имеются. Биолюди обладают всеми пятью чувствами людей, но лишены человеческой чувствительности. Они бессердечно идеальны, хотя в их груди есть четырехкамерная биомышца со всеми требуемыми приносящими и уносящими сосудами, идентичными обычным людским сосудам. Только без атеросклеротических бляшек. Они живут в идеальных условиях и потому не стареют и не изнашиваются. Срок их службы почти неограничен. При малейшем сбое биочеловека его можно либо демонтировать, либо опционально воссоздать – по желанию. Желание обусловлено исключительно рациональными доводами. Допустим, в этом сезоне модно голубое – можно изменить цвет радужки. Или все глазное яблоко. Если ваш биоребенок нечаянно обжег себе, скажем, руку, вы можете заказать естественную руку имеющемуся или новое естественное рождение. Я – главный инженер UP Corporation, и моя собственная уникальность заключается в том, что абсолютно ничего человеческого, созданного мужчиной и женщиной в единственном неповторимом экземпляре, кроме сердца, во мне не осталось. В идеальных условиях отрегулированного гомеостаза, отлаженной экологии и при отсутствии горя и радости оно может биться вечно. Я – старейший из живущих сейчас на планете и, естественно, пережил не одну катастрофу и не один несчастный случай, пока все окончательно не стало так, как стало. Так я живу на этой Земле вот уже восемьсот с лишком лет, и до вашего прилета я уже не помнил более естественного положения вещей. И только сейчас осознал, что вечно бьющееся лишь для самого себя сердце – это пустота. Поверьте.

Ключников, Иванников, Елизаров и Звягинцев стояли на главной палубе «Гуманитария». Егор смешно по-мальчишески прижимался носом к стеклу. Они смотрели на Землю. За их спинами стоял Павел Устинов.

– Не жалко? – Пилот потерпевшего аварию «Естественника» отлепился от стекла и, опираясь на костыли, повернулся к инопланетному землянину.

– Что?

– Где-то там осталась твоя непомерно огромная жизнь.

– Там осталась непомерно огромная усталость.

– Что я слышу! – Иванников потрепал Устинова по плечу. – Смотри, Пашка! Смотри во все глаза – вот она настоящая Земля. Там люди! Да ты одним своим появлением осчастливишь всю планету!

– Нет, друзья. Все, чего я сейчас самым естественным образом желаю, это сделать счастливым одного-единственного человека на этой Земле. Маленького мальчика с больным сердцем. Фантастика, конечно, отличная штука для пацана, вы знаете, иначе бы не стали теми, кем вы стали. Но все-таки не такая замечательная, как футбол.

Звягинцев, казалось, оцепенел. До него только сейчас дошло, зачем Павел полетел с ними.

– Но ты же тогда умрешь, Устинов!

– Зато не умрет мое человеческое сердце. Что же касается всего остального, – он похлопал себя по крепким бедрам и улыбнулся, – надеюсь, на вашей Земле еще есть самые обыкновенные патологоанатомы. Мне, как главному генному инженеру, интересно, найдут ли они хоть какие-то отличия тканей моего биотела от тканей тел обыкновенных людей, при условии пустоты за грудиной.

– Да ты же уже ничего не узнаешь!

Ох уж этот Иванников со своими ремарками.

Устинов улыбнулся. Приложил правую руку к груди и сказал:

– Сердце подсказывает мне: «Не важно, что узнаю или не узнаю я. Важно, чтобы человек оставался человеком».

Примечания

1

CDC-Центр – Center for Disease Control – Центр по контролю и борьбе с заболеваниями, США, Атланта.

2

Фракционированные из цельной крови эритроциты.

3

Шок, связанный с массивной кровопотерей.

4

Синдром диссеминированного внутрисосудистого свертывания – одно из самых опасных состояний в акушерстве

5

Федеральный госпиталь штата Массачусетс, более известный как «Масс Дженерал» или MGH, является клинической базой Гарвардской медицинской школы. Специалисты MGH специализируются на лечении различных заболеваний и уходе за пациентами.

6

Затем… Больница «Бригем и женщины», более известная как BWH, 777-коечное лечебное учреждение, клиническая база Гарвардской медицинской школы. Располагается в самом сердце Бостона, медицинском районе города Лонгвуд. Это современный комплекс клиник, включающих родовспомогательные, диагностические, лечебные корпуса и научные лаборатории, выполняющие профилактические и лечебные функции.

7

Дезинфицирующих растворов.

8

«Как я могу отсюда добраться до ближайшего банка?»

9

Извините, я не знаю. Спросите у полицейского.

10

В русском родзале.

11

Один из «пригородов» Бостона.

12

Ты не овладеешь языком, если не будешь много работать!

13

Владимир Высоцкий.

14

Историю жизни (лат.).

15

Историю болезни (лат.).

16

Контрольно-ревизионное управление.

17

Фильм по рассказу Стивена Кинга.

Content

Татьяна Соломатина
Больное сердце (сборник)

Постоянная переменная

1. Ответственный дежурный врач

2. Первый дежурный акушер-гинеколог

3. Второй дежурный акушер-гинеколог

4. Дежурный анестезиолог

5. Дежурный неонатолог

6. Дежурный врач отделения гинекологии

7. «В лесу родилась…»

Сонина Америка

Больное сердце

Примечания