Яна Лапутина

Игра в гейшу. Peek-a-boo

Глава 1

Большая секундная стрелка коридорных часов прыгала. Подумалось: на одной ноге.

Я протянула пачку Phillip Morris One Ирке и Тане, но они отмахнулись, а я, подойдя к окну, закурила. Шел дождь. По-октябрьски частый и мелкий. Бабушка, моя любимая бабушка, знала про него такое редкое, всеми сейчас позабытое слово – «севень». Слегка забагровевшая листва кленов обвисла и изредка, бесполетно, опадала на землю. Парк был пуст, и только в конце его на мокро-зеленой скамейке сидела крупная черная ворона.

Я опять посмотрела на часы – 4.15. Машке самое время «выползать» из наркоза. И точно, из-за поворота в коридор пружинящей походкой вышел высоченный, в светло-голубой рабочей «пижаме», рыжий и худой Томас Линджер, пластический хирург из Сан-Диего, три часа назад удалившей нашей Машке двенадцатую пару ребер. Их еще называют адамовыми... Наша Ева осталась без следов Адама. Здорово было бы вот так вычеркивать из жизни следы всех неугодных нам мужчин!

Не доходя до нас, Томас сосредоточенно, весь в себе, будто по команде остановился около реабилитационной палаты, куда прикатили из операционной нашу подругу, трубно высморкался в бумажный платок, аккуратно бросил его в белоснежную пластиковую урну и только после всего этого исчез за дверью.

Все это время я искоса посматривала на Таньку. Коркина сделала стойку на Томаса с самого первого нашего появления на «ферме красоты» несколько дней назад. Тем же первым вечером, когда мы собрались в баре за коктейлями Bellini, она, как бы между прочим, сообщила:

– Они одинаково пахнут.

– Кто? – переспросила Ирка и поправила на своей голове какой-то неожиданный для нее, по-пугачевски большой желтый парик.

– Артур и Томас.

– То есть? – поинтересовалась я.

– Ну... очень желанно. До судорог.

Ирка, наша ходячая энциклопедия по части всего, что связано с последними тенденциями в моде, вопросительно вскинула и без того приподнятые ботоксом брови:

– Похоже на рекламный слоган «Тома Форда».

Этот запах появился в Москве осенью, и Артур, любитель всего нового, помчался в магазин его покупать. Я сразу вспомнила, как тем вечером, ужиная в «Недальнем Востоке» он почти по-женски вынул откуда-то новенький фланкончик и пустил его по кругу, на дегустацию. По крайней мере, у этого американского хирурга неплохой вкус.

– You may come in. She is ok,[1] – хрипловато сказал рыжий Томас, выходя из Машкиной палаты и рубленым, как у регулировщика, жестом пригласил нас к ней. Проходя мимо него, я коротко втянула ноздрями воздух. Действительно, от хирурга исходил свежевато-цитрусовый и еще незнакомо чем манящий аромат. Уж в этом-то я, факт, кое-что понимала. Мы окружили Машино лежбище-кровать. На высоких подушках покоилась ее с чуть слежавшимися, а обычно роскошно поблескивающими светлыми волосами голова. Маша одна из первых в Москве блондинок, сумевшая возродить то, что когда-то, в сороковых годах прошлого века, предложила на всеобщее обозрение голливудская актриса Вероника Лейк – белокурые, волнами спадающие до плеч волосы, таинственно прикрывающие правую сторону лица. Тогда куча красоток разом захотели походить именно на героиню фильма «Оружие для найма», обозвав эту прическу за расчетливо притыренный глаз английским словечком peek-a-boo – «пикабу» – игра в прятки. И сейчас Машкино ноу-хау вдруг, само по себе, заделалось массовым писком, вырвавшись в самый-пресамый hot look этого сезона. Когда я впервые увидела Машу с такой прической, то сразу вспомнила фильм из детства – «Кто украл Роджера Реббита». Мультяшная красавица жена разнузданного кролика носила именно такую прическу и обладала идеальной фигурой.

Я вообще как-то по-особенному люблю Машку Астахову, бессознательно выделяя ее из остальных подруг. Она всегда такая покладисто-женственная, готовая слушать и способная мягко-премягко реагировать на все, даже порой удерживая в себе свое, иногда доходящее до крика, внутренне-болевое. С Машкой хорошо просто помолчать, сидя где-нибудь за чашечкой кофе или медленно бродя по погружающемуся в осень парку. Никогда не забуду, как однажды в Париже, на острове Сите, в бывшем королевском дворце Консьертери, ставшем во времена Великой французской революции тюрьмой, куда Машка своей неотступчивой мягкостью сумела-таки меня затащить на экскурсию, она в камере Марии-Антуанетты рассказывала мне о ней. Я была так поражена тем обилием несусветных подробностей и деталей, часто сугубо психологического толка, вслушиваясь в негромкий, певуче-интеллигентный Машкин голос, что настолько увлеклась, и абсолютно забылась и не заметила, как вокруг нас собралось человек двадцать халявных соотечественников, принявших Машку за профессионального гида. Объяснение всему очень простое: Астахова отлично отучилась в МГИМО.

– Ну как ты, солнышко? – ласково спросила я, наклонившись к заметно побледневшему, без признаков макияжа лицу подруги.

Она отозвалась не сразу, медленно обводя нас полуприкрытыми, с прозеленью глазами. Ее Леша назвал их как-то неожиданно странным словом: «кошачинные». Так вот, сейчас, насмотревшись на нас, Машка едва заметно, по-джокондовски, улыбнулась и тихо сказала:

– Vudicium difficile.

– Латынь, что ли? – переспросила Ирка, нахмурив лоб.

Машка утвердительно кивнула головой:

– Гиппократ. Суждение затруднительно. Но ясно понимаю, что рада вас видеть.

– А мы тебя, – вдруг всхлипнула Танька. – Очень-очень.

– Вы знаете, – чуть заметно вздохнула Машка, – перед тем, как окончательно «вывернуться» из наркоза, мне припомнился Гораций... Такое уж не в первый раз.

– И опять на латыни?

– Ага... Он по-другому не умел. «Если ты хочешь, чтобы я плакал, ты должен, прежде всего, сам испытывать боль».

– Здорово, – сказала я. Если честно, я порой утомлялась от этой Машиной страсти ко всевозможным цитатам в ситуациях, которые не слишком поддавались ее контролю. Вспоминая свое психологическое образование, я считала это своего рода защитным механизмом: даже в неловкой ситуации Машка любила «держать марку». В палату вошла дежурная медсестра. Ухоженная, правда с простоватым из-за явной округлости лицом, с длинными ногами и в предельно закороченном, как бы облипающем ее халатике. Кстати, здесь, на Рублевке, на этой совсем еще недавно открывшейся «ферме красоты», гламур начинался с дверной ручки, а заканчивался неизвестно где.

– Дамы, – улыбка у медсестры получилась приятной, – прошу прощения, но Марии Сергеевне необходим покой. Пожалуйста...

– Ух ты, – Ирка первая потянулась губами к Машкиной щеке, – я и не знала, что ты у нас «Мария Сергеевна».

– Значит, будем знакомы, – подмигнула ей Машка и машинально вытянула из-под одеяла руку. На пальцах не было привычных колец.

В коридоре, где мы, не сговариваясь нацелились в бар за кофе, к нам подошла карикатурно ухоженная, в розовом костюме от Juicy Couture, полноватая тетка в возрасте.

– Девочки, вопрос на засыпку. Can I?[2]

– Of course, sweetheart,[3] – мгновенно и фальшиво отозвалась Танька.

– Обертывания влияют на стул?

– Навряд ли... Но вот если вы устрицы станете запивать квасом из бочки на базаре, то сто процентов!

– А я не люблю их, – сморщила свой make-up бабка.

– И зря, – деловито вынесла приговор Танька. – К примеру, в Париже, на rue du Pont Neuf, в ресторанчике «Le Chien qui fume?»,[4] такие устрицы и улитки! Ре-ко-мен-дую!

В баре было уютно, вкусно пахло кофе. Негромкий, задумчивый трэк из Costes располагал к чему-то неспешному и душевному. Вот такие мгновения, когда не надо никуда спешить, кого-то ждать, я очень люблю. И чем реже они бывают, тем больше удовольствия от них получаешь. Я нашла в сумке пачку сигарет, закурила и медленно выпустила дым первой, самой сладкой затяжки. Как клево курить, когда никто осуждающе за тобой не наблюдает. Как это делал Дима... Дима, мой Дима, такой родной и при этом уже бесконечно чужой. О нем я еще расскажу, но потом. Наблюдая за девочками, изучающими меню, я подумала, кто же мы, как нас оценивают со стороны?

Наверняка у некоторых в голове проносятся мысли, мол, вот, маются от жира и безделия гламурные девки, перекраивают себя для фиг-чего-знает хирургическими ножами, а у самих и без того полные сумки счастья.

Нет, нет и нет! Ведь мы своего рода беглянки. От чего, а не к чему мы постоянно бежим по жизни? Почему камуфлируя, прячась, прежде всего от самих же себя, мы стараемся быть наплаву, рядом с чем-то и с кем-то. Причем, так было, есть и будет всегда. Ведь общеизвестно, что чем больше меняется мир, тем в большей степени он остается прежним. Ну а что касается счастья, то, вы уж простите меня: мы – дураки. Мы просто не знаем, что счастья нет... В голове автоматически прокручивается трэк DJ Грува «Счастье есть, его не может не быть»... И все же скорее есть лишь минуты хорошего настроения. Да-да... Тебя удовлетворила собственная жизнь в данный момент, и в связи с этим влетела в кровь добавочная порция эндорфинов и – оk – накатило состояние умиротворения. Так что постарайтесь понять: «счастье» – это слово. И только.

Ирке Строговой уже тридцать, она высокая, метр семьдесят восемь. Прическа – черное каре. Веселая. Яркая. Образования, естественно, кроме школьного, нет. Зато она постоянно ходит на разные курсы. К примеру, за годы нашего знакомства и дружбы Строгова обучилась сценической речи, овладела компьютером и разговорным итальянским, получила сертификаты сомелье и визажиста в Париже в школе make up forever, она владелица небольшого show-room на Кутузовском и любовница олигарха Олега Попцова. А еще у Ирки дочь – пятилетняя Соня Строгова. Сонька. Клевая девчонка, наша любимица.

Я поселилась с девочками за компанию, к тому же мы решили не упускать возможность побыть вместе. Раньше это получалось чаще, мы любили снять несколько домов в Нахабино или Завидово и просидеть там дня три-четыре, посплетничать, поспать и подурачиться, позволить себе не краситься и не думать, что же надеть. Потом все это как-то реже стало получаться: романы, работа... За последние два года мы один раз поехали все вместе отдыхать на Мальдивы, и то мне пришлось уехать раньше на три дня, чтобы успеть на очередную съемку. Теперь мы почти жили вместе и планировали восполнить пробелы в нашем общении.

– Вы новый роман Ярославы Петелиной читали? – как-то вдруг, ни с того ни с сего, спросила Ира.

– «Белую вспышку»? – проявила я компетентность.

Ира покачала головой. Смешно, но сегодня по дороге на «ферму» она заходила в «Букбери» на Кутузовском и увидела среди новинок эту книжку.

– Зато мне Ярослава Петелина подарила роман из рук в руки, при личной встрече. Вот он, – Ирка вытянула из роскошной сумки из страусиной кожи от Missoni не очень толстую книжку в цветастой обложке, протянула ее мне и добавила: – Полюбуйся на автограф и следуй авторским указаниям.

Я раскрыла роман.

– Пожалуйста, читай вслух, – попросила Ира.

Я прочитала черные размашистые слова: «Это тебе, тварь. Остальное на последней странице. Последний абзац». Я посмотрела на Ирку, она же отвернулась, а Танька, соскочив со своего стула, подошла ко мне, чтобы собственными глазами увидеть этот непонятный текст, и подтолкнула меня:

– Открывай последнюю... читай.

Я медленно, по отдельности, проговорила слова последнего абзаца:

– «Когда тебя будет убивать киллер-профессионал, не будет ни выстрела, ни боли. Будет только мгновенная белая-белая вспышка. И больше ничего».

Я почувствовала, как по моей спине тонкими и очень холодными пальцами проиграл какую-то стремительную гамму озноб.

– И поэтому ты в этом дурацком образе? – почему-то почти шепотом намекнула я на Иркин парик, бесцветные губы и чересчур большие темные очки-велосипед от Valentino.

– Да. А завтра с утра я поеду в КЛАЗКО, к нашему Отару, и он мне переделает нос, губы и скулы. Я поверила этой суке.

Озноб продолжал разминать свои пальцы на моей коже. Я подозвала официанта и заказала любимый Chivas Rigal, Ирка отказалась от всего, а Танька попросила рюмку «Стандарта».

«Как же страшно прятаться за скальпель», – захотелось сказать мне, но я промолчала.

Глава 2

Один мой знакомый художник сказал мне, когда я обратила его внимание на любимый мною тосканский пейзаж:

– Ты не в курсе... Из того, что кажется красивым, как назло, получается плохая картина.

– Это почему?

– Понимаешь, в том, что ты видишь сейчас, природа сама использовала все живописное. Уже. От цветовых переходов и оттенков до предметов. Ты только посмотри, как потрясающе сейчас опрокинулось, но не утонуло небо в вечерней воде. Видишь?

– Вижу, конечно, – кивнула я. – Очень красиво.

– Во-от... – затянулся сигаретой художник. – И поэтому это уже само по себе явление. Понимаешь? Что-то уже совершенное, исполненное.

– Ну и что?

– А то... Красоту надо еще суметь самому угадать в некрасивом. При этом непременно как нечто новое, еще никем не разгаданное. Ну ты вспомни хотя бы левитановскую «Владимирку», поленовский дворик, саврасовских грачей. В жизни, в реальности ты же навряд ли бы обратила на все это внимание. Ведь правда?

– Наверное, – вытянув губы, покачала головой я.

– Во-от... Красота как новое открывается и дается трудно. А еще, и это самое печальное, она с ходу, как правило, не познается и не признается никем.

– Ира, – негромко обратилась к Строговой Машка, глядя почему-то при этом на свой стакан с апельсиновым соком. Сегодня утром Маша в первый раз после операции самостоятельно приковыляла на завтрак. – А как эта Петелина вычислила тебя?

– Кто-то из службы безопасности Олега купился и слил... Она все-таки его жена. Меня больше интересует, почему она сама решила ко мне подойти с этой книжкой? Никак не могу объяснить себе это... Любопытство, что ли? Посмотреть, как я выгляжу, какая я вообще...

– А Олег? – спросила Танька.

– А что Олег? Он в этой ситуации пока как тот теленок. Обосрался и стой.

Я внимательно взглянула на Машку. Брутальность в ее исполнении личила ей. Шла. Не шокировала. Вращаясь в сегодняшнем, достаточно развязном и разнузданном свете, я давно поняла – грубовато выраженная словом реальность не корябает сознание и душу только тогда, когда она не обнажает, не насилует этим смысл употребляемого вслух и без того грязноватого понятия. Один знакомый писатель однажды спросил, ругаемся ли мы, девочки, матом. Да, ругаемся. Нет, это некрасиво. Но надо знать, где и с кем, и тогда матерный набор становится лишь увеличительным стеклом, через которое все видится каким-то четким и ясным.

– Ну и что дальше? – разрушила паузу я.

Ирка встряхнула своим «пугачевским» париком и зачем-то поправила воротничок леопардовой блузки от Dolce and Gabbana. Половину лица ее по-прежнему скрывали темные очки. Если бы за соседним столиком сидела такая девушка с утра в темных очках, то первое, что пришло бы в голову: вот идиотка. А Ира...

– Вот доем свои кукурузные хлопья и поеду к Отари менять face. Завтра вернусь и как будто растаю в нашем всеобщем послеоперационном безобразии. – Она показала глазами на зал. В нем действительно присутствовало несколько дам с загипсованными носами и обернутыми в бинты головами.

«Ферма красоты ”Зазеркалье”» все больше набирала рейтинг. «Сарафанное радио» не уставая творило свое ретрансляционное чудо. Ведь только в Москве каждый божий день под скальпели пластических хирургов укладывалось почти две сотни человек, шестьдесят из которых подстерегали всевозможные осложнения, возникающие, прежде всего, из-за несоблюдения обязательного восстановительного периода.

«Ферма красоты» своим появлением навсегда перечеркнула бытовавшую до нее аксиому Москвы: в мегаполисе отсутствует даже понятие «реабилитационный сервис».

Где-нибудь потом, когда это будет уместно, я объясню, почему так хорошо знаю все, что связано с «фермой». Удивительным, почти сказочным по комфорту заведением. Ведь именно здесь, впервые в Москве, пока еще преимущественно дамы в возрасте от тридцати до семидесяти лет, потянувшиеся за красотой под скальпель, могли круглосуточно получать медицинскую и психологическую поддержку, проходить круглосуточный медикаментозный курс под наблюдением специалистов, делать регулярные перевязки, снятие швов и так далее и так далее. И все это во всеобщей атмосфере гламурнейшей доброжелательности, почти по-родственному сопричастного внимания от прошедшего специальный тренинг, тщательно откалиброванного персонала.

Здесь, в «Зазеркалье», изначально попадали под прицел чувства одиночества, уныния, скуки, отчаяния. Здесь была возможность уединения в молельной комнате. Здесь тебе послушно и ненавязчиво помогала во всем тобою же выбранная персональная медсестра. Здесь тебя гостеприимно ожидали: солярий, сауна, тренажерный зал, волшебница-косметолог, визажист, стилист, маникюр, педикюр, талассотерапия и еще многое, многое другое.

Под рукой у Ирки заливистым детским смехом завибрировала Nokia. Ира подозрительно покосилась на призывно святящийся экран мобильного и вдруг как-то хищно схватила его, мгновенно прилепив к уху.

– Олег? Милый! Солнышко... Где ты?.. В вестибюле? В каком вестибюле? В нашем?! Ты здесь?.. Да, да. Я сейчас, сейчас... Ты постой. Я бегом. Как ты нашел меня? Ладно, ладно...

Ирка безвольно опустила руку с мобильным и посмотрела на нас полными слез глазами.

– Господи... Это Олег! Он в вестибюле. Как я? – Она захлопала тщательно навостренными ресницами.

– Как Мирей Матье, режущая лук, – очень спокойно и нежно сказала Машка. Наконец от цитат на латыни она перешла к своим, часто очень уместным сравнениям.

– Да? – хмыкнула Ирка. Встала, сняла со спинки стула сумку, опустила в нее телефон. – Я пошла. Девочки, до завтра. Ciao.

– Ни пуха ни пера, Строгова, – сказала Танька.

– К черту, к черту.

Мы проводили ее до выхода взглядом. Конечно же, она у нас супер. Высокая, стройная. В сексапильно облегающих темно-синих D&G-ных джинсах. Я поймала себя на застрявшем в голове вопросе: а красива ли она? И красивы ли мы вообще: я, Машка, Танька? И если красивы, то как, чем, на чей это глаз? вкус? нюх?

Когда-то давно один мой теперь уже далеко-далеко не близкий друг-банкир, с которым мы плавали на его яхте по самому большому в Италии, да и во всей Европе, озеру Гарда, в тихий, без ветра совсем, предзакатный час, когда яхта бесшумно скользила вдоль заросшего соснами и еще какой-то растительностью острова Isola di Garda, глядя на невыразимо красивый пейзаж вокруг, задумчиво, не обращаясь ни к кому – мы уже были на грани разрыва – сказал:

– Вот это – без времени... Вечная красота. А женская, кстати и твоя, – он слегка кивнул головой в мою сторону, – как это ни печально, выражаясь на нашем, финансовом, языке, – обесценивающийся актив. Безжалостно, но точно.

Ирка страшным усилием, от чего даже застучало в виске, приказала себе не бежать по коридору, а нормально, почти прогулочно идти навстречу Олегу. Сама по себе ожила в ней, вынырнув из подсознания, строфа из ее любимого романса:

...Была ветла, да вдруг прогнулась,

Чтоб не ожить уже весной.

Была судьба, да разминулась,

Чтоб вновь не встретиться с тобой.

Чтоб вновь не встретиться... Чтоб вновь не встретиться... Чтоб вновь... – заело, заело, за... Они познакомились полтора года назад. На Кутузовском. Ирка только что купила права и с грехом пополам – не было все времени – закончила водительские курсы. Ее небесно-голубой BMW-3 на скорости под сто как-то самостоятельно вмазался в мокро-асфальтовый бок надраенного до блеска Mercedes GL-500, в котором и ехал Олег. Не пристегнутая ремнем Ирка – а подушка безопасности из-за этого не сработала – сильно разбила лоб, основательно вырубившись из сознания.

Очнулась она, наша ходячая энциклопедия по гламуру, на коленях у Олега от знакомого, но не так уж часто встречающегося аромата BVLGARI. Ей припомнилась даже рекламная строчка этого парфюма: «Вечерний BVLGARI для тех, кто не согласен с присловьем: утро вечера мудренее».

Ирка расскажет об этом Олегу потом. В какой-то из прекраснейших вечеров один на один. А сейчас Олег мчал ее по «встречке» в Склиф, и она, догадавшись об этом по разговорам в машине, старалась как можно дольше не открывать глаза.

– У меня очень, очень мало времени, – сказал ей Олег в вестибюле «фермы», осторожно и мягко разорвав наконец безумный Иркин поцелуй. – Я знаю, кто заложил нас Ярославе. Вот тот... – он показал глазами на рослого, в темной бейсболке охранника Мишу, стоящего в проеме между входными дверьми. – Он теперь наш. В доску. Так сказать, двойной агент. Яровславе будет гнать фальшак, дезу, а нам с тобой чистую правду. Ферштейн?

– Олежек, – прикусила нижнюю губу Ирка. – Я очень боюсь ее. Вот, прочитай... – Она вытянула из сумки книжку.

Мгновенно прочитав слова на обложке, Олег отвернул последнюю страницу.

– Ясно. Твой камуфляж из-за этого?

– Да, – сказала Ира и улыбнулась, представив, насколько комично выглядит в этом «карнавале».

– А тебе идет... – пошире улыбнулся Олег и разом стал походить на голливудского актера Гарри Синайза: такой же открытый, высокий лоб без морщин, над которым легли недлинные, на два пальца, жестковатые, с легким каштановым оттенком волосы, серо-голубые, между красивым переносьем, глаза, чуть-чуть приподнятая левая бровь и ироничная, а может и хитроватая, губная складка справа.

Ирка порывисто прижалась к Олегу. Он спокойно и твердо прошептал ей в самое ухо:

– Не бойся. И целуй Соньку.

– Я отвезла ее к маме. В Красногорск.

– Правильно. Привет подругам. А это тебе на цветы, – Олег опустил в Иркину сумку сначала «Белую вспышку», а за ней весьма пухлый синий конверт.

– Хорошо смеется тот, кто стреляет последним.

К выходу зашагал красивый, даже со спины, узкобедрый, сильный и очень богатый мужчина.

Глава 3

Этой ночью я наконец-то усадила себя за стол, чтобы написать в журнал L’Officiel давно обещанную статью-эссе.

– О чем? – спросите вы.

И я отвечу:

– Об очень богатом мужчине, в которого вы по-настоящему влюбились. Ничего, правда?

Я подошла к полукруглому окну своего номера, закурила и, отодвинув тяжелую штору вправо, как бы наново охватила взглядом офигительный вид Гардоне-Ривьеры. Все впереди было залито неосязаемой и бесконечной синевой. Озеро Гарда и небо над ним слились бесшовно и неотделимо. Вспомнился Иркин романс и ее голос, чем-то неуловимо похожий на голос Анны Герман:

Ни о ком, ни о чем. Синева, синева, синева.

Ветерок умиленный и синее-синее море.

Выплывают слова, в синеву уплывают слова.

Ускользают слова, исчезая в лазурном узоре.

В эту синюю мглу уплывать, улетать, улететь,

В этом синем сиянье серебряной струйкой растаять,

Бормотать, умолкать, улетать, улететь, умереть,

В те слова, в те крыла, всей душою бескрайней врастая...

Возвращается ветер на круги своя, а она

В синеокую даль неподвижной стрелою несется,

В глубину, в вышину, до бездонного синего дна...

Ни к кому, никуда, ни к тебе, ни в себя не вернется.

Здесь, на самой верхней части склона холма, в доме, где когда-то жил, сочинял, любил и страдал поэт Габриель д’Аннуция, а теперь разместился роскошнейший отель Dimora Balsone всего-то на пять апартаментов, в синий-пресиний и солнечный полдень, под радостные крики чаек мы и поставили крест на наших, так хорошо развивавшихся по первости, отношениях с моим другом, очень богатым мужчиной, банкиром Дмитрием. Он вышел ко мне на веранду, провел самыми кончиками пальцев по моей загорелой, особенно нравившейся ему скуле.

Дима умел формулировать. Он сказал:

– Ты – femme fatale. То есть свободная, независимая, смелая. А это не вписывается в мое представление о жене. Меня бы устроила непокорная покорность, но на подобное... ты не потянешь. Не взойдешь. И этим когда-то разрушишь один из двух главных, в моем понимании, жизненных стандартов.

Я внимательно и спокойно смотрела на Диму. Я предвидела финал нашей повести, от того даже с интересом дослушивала заключительные слова. Он говорил мягко, нежно и безвозвратно:

– Итак. Ты когда-то, рано или поздно, разрушишь семью. Первый и главенствующий стандарт.

– А второй? – спросила я, поймав себя на мысли, что еще не понимаю, что это все – со мной. Что сейчас закончится разговор, мы мирно соберем вещи, пока еще лениво и праздно разбросанные по комнатам, сядем в его самолет и приземлимся в Москве уже знакомыми незнакомцами. В самолете мы будем легко что-то обсуждать, я принесу его любимый зеленый чай с медом, свернусь калачиком в кресле и положу голову на его плечо, как всегда, но уже по-другому. Теперь моя душа будет придавлена будто гранитной плитой и боль станет безмолвной, не будет сил кричать. Его встретит шофер, на чье место он сядет и на привычной бешеной скорости умчит в «его-наш» дом. Меня же посадит в другую машину. И я попрошу отвезти меня к маме.

– Он, второй стандарт, ни к тебе, ни ко мне не относится.

– Хорошо, но все-таки?

– Стандарт сексуальной ориентации.

Я улыбнулась одними глазами.

Он, не переигрывая, искренне сказал:

– Какие у тебя глаза!.. Можно я их поцелую?

– Можно, – сказала я. – Но это уж точно к окончательной разлуке.

Я суеверна. Я просила не дарить мне часов. Дима тогда меня не послушал...

Села за стол. Раскрыла компьютер. С минуту всматривалась в синеву экрана и привычно, не глядя, побежала пальцами по клавиатуре.

...А в сущности, зачем же уходить от вот этих самых очень богатых мужчин? Не стоит же врать самой себе, что яхта, вилла на Лазурном Берегу, вылеты из Внуково-3 на собственном самолете, отделанном изнутри деревом и кожей и рассчитанном всего на тринадцать человек, последняя модель Vertu за почти семь тысяч евро со специальным клеймом «special edition» в руках, ключи от мощной и дорогой машины, в которой все сделано по индивидуальному заказу и, наконец, дом в две тысячи квадратных метров на все такой же заветно-желанной Рублевке, вам не интересны.

Нет, еще как интересны. Но давайте для начала разберемся в определениях. Для этого предлагаю самый простой тест: Очень Богатый Мужчина.

Подчеркните то, что привлекает вас больше всего. Справились? Тогда смотрим... Если выбор сделан в пользу слов «Очень» и «Богатый», то не стоит дальше читать этот текст. Ответ в таком случае однозначный: никуда от них уходить не надо. Напротив, держитесь столько, сколько хватит сил, а за это время постарайтесь получить как можно больше. Не отказывайтесь ни от чего. Вспомните пятидесятивосьмилетнюю Ивану Трамп, что сумела прославиться своим знаменитым слоганом, сделавшимся теперь основным руководством к действию для многих женщин: «Не бери в голову, забери у него все!»

Так что не отказывайтесь от подарков, поездок, а если вам очень повезет, вы получите еще и неплохую квартиру и открытую навсегда шенгенскую визу.

И все.

Вас сменят.

Но будет не очень больно, ибо материальная компенсация заметно смягчит ощущение от свалившейся на вас немилости.

Если же вами выбрано слово «Мужчина», то можно продолжать. В этом случае, как бы само собой подразумевается, что глупая или преднамеренная алчность не подходит. Конечно, не стоит строить из себя ангельскую невинность: опыт показывает, благосостояние мужчины является определенным и очень весомым бонусом к вашему искреннему и нежному к нему отношению.

Естественно, что в подобном сценарии возможен и такой поворот: мужчина, которого ты бескорыстно и беззаветно любишь, вдруг оказывается еще и очень, очень богатым.

Наверное, я бы сама не поверила в то, что такое бывает, если бы не наша подруга Анечка, у которой случился головокружительный роман, который теперь уже догорает в ее сознании и разносится ветром перемен.

Аня вполне самостоятельная и реализованная девушка, веселая, умная, из хорошей семьи, с самого начала взросления она никогда не была обделена мужским вниманием. И, при желании, запросто могла бы давно «удачно» выйти замуж, если бы ее интересовал «инвестиционный» брак.

Но... Анечке не нужны были деньги мужчины, а точнее, она всегда хотела мужчину, у которого они бы просто были.

Как-то весной Анечка купила книгу «Zамуж за миллионера». Причем купила не от желания выйти замуж, и тем более за миллионера, а просто так, из любопытства. На досуге прочитала, а через несколько дней после этого ее пригласил на ужин приятель, предупредив, что будет еще один его знакомый.

День на работе, пробки, апрель, весна и солнце... Анечка потом не раз говорила мне, что до последнего не хотела ехать на эту встречу. Заранее придумывала всяческие отговорки, но когда приятель сам позвонил и сказал, что ждет ее в ресторане, отступать стало некуда.

Она поехала.

Ужинали втроем, и все было, как всегда: еда вкусной, а рассуждения о вине и политике – скучными. В одну из пауз, когда разговор перешел на спорт, знакомый приятеля попросил Анин номер телефона. Его звали Антоном, и он ну ничем не обратил на себя Анино внимание. Она даже вмазала ему, очень грамотно заявив, что Березутской как футболист всего лишь профессиональный, по классу игры, середняк.

– Сегодня была на свидании вслепую, ужас! – рассказывала нам тем же вечером Аня. – Чувствовала себя глупо, непонятно, о чем было говорить. Думаю, не стоит с этим Антоном больше встречаться.

Однако все вышло по-другому...

Когда Антон позвонил через несколько дней и пригласил Аню на обед, ему, если честно, вдруг повезло: вот что значит в нужное время сделанный звонок.

У Анечки было плохое настроение, и она согласилась на встречу в надежде, что Антон поможет развеять ее тоску. Дальше, как говорится, пошло-поехало. Еще одно согласие, теперь на ужин. И еще одно. После третьего свидания она позвонила мне:

– Знаешь, все же первое впечатление обманчиво. Он какой-то другой, странный и удивительный. Он мне нравится, очень. С ним невероятно спокойно. Он точно с другой планеты, – и еще минут сорок она рассказывала про его веснушки, мелкие морщинки у глаз, мягкие руки и глаза, которые светятся, и что от этого света на душе становится тепло-тепло. – Ты не поверишь, но я впервые на время свидания выключаю свой мобильный телефон.

А вечером следующего дня я узнала, что Антон и в самом деле с другой планеты.

– Он олигарх, понимаешь, он миллионер, он нереально богатый... Он небожитель, я и представить себе такого не могла. Я как будто в другой реальности побывала! Его кабинет – это футбольное поле, офис – Trump Tower, – приглушенно шипела в трубку Анечка.

Получалось, что с олигархом могла познакомиться не только «светская львица», но и обыкновенная девушка. Ну при этом, может быть, не очень и простая, но, по крайней мере, не являющаяся завсегдатаем светских тусовок.

Дальнейший сценарий был вполне предсказуемым: Антон – Очень Богатый Мужчина, в которого по уши влюбилась моя подруга Анечка, и прежде всего именно в Антона, а не в Антона Петровича – владелеца заводов, газет и пароходов, – ухаживал, как и все мужчины, за тем только исключением, что размах всего этого был адекватен количеству нулей на его счете. Дом на Рублевке, машина, украшения, поездки на week end, стоимость которых исчислялась десятками тысяч евро, не считая оплаты частного самолета, ужины в ресторанах, которые специально закрывали для них... Через три недели Аня переехала к нему, еще через неделю позвонила мне вечером, пока я лениво листала Битова, и прошептала, что он сделал предложение.

– У меня большой опыт, Анечка. И малый запас времени. Я для себя все решил, ты та женщина, которая мне подходит, я люблю тебя. Я хочу от тебя детей и хочу на тебе жениться, – сказал он и пошел в душ.

Я представила себе мою подругу, ошалело сидящую на постели и растерянно хлопающую глазами. Только что сказанные ей слова эхом носились в ее голове и почему-то никак не хотели сложиться в одну, самую значимую для Анечки фразу.

Вы все ее знаете.

Она всего из трех слов.

И тем не менее за тридцать весенних дней жизнь нашей, не такой уж вовсе простой девушки, вдруг, круче не бывает, изменилась, и она жадно, огромными глотками пила из чаши счастья.

Затем на три летних месяца Анечка как бы выпала из моего поля зрения. Осенью у меня начались эфиры, я оказалась в своей привычной сумасшедшей гонке за новыми темами, героями, не хватало времени на сон, но однажды я все же изловчилась и выкроила несколько часов на встречу с подругой.

Мы сидели на новой веранде в Ritz Carlton, и Аня нервно теребила обсыпанный бриллиантовой крошкой Frаnсk Muller.

– Мы не виделись уже три недели... Он теперь совсем редко звонит. Он перестал дарить цветы, хотя и раньше нельзя было сказать, что он их дарит. Их привозили помощники. Он уже не раз не возвращался ночевать. Он перестал обращать внимание на то, как я выгляжу. Понимаешь? Я просиживаю вечера в нашем доме, меряя шагами расстояние от бассейна до кухни, и сбиваясь со счета, я понапрасну готовлю ужины, ненужно гоняю в «Азбуку вкуса» в Dream House, зачем-то присматриваю какую-то мебель... Жду, жду, жду, а он звонит и говорит, что опять не может приехать и что ему надо срочно улетать. Он может не брать часами трубку. Получается, я чаще говорю с его помощником, чем с ним. Я живу теперь в этом огромном доме совершенно одна. Кошмар! Первое время я, как могла, отвлекала себя салонами, магазинами, даже не зная точно, сколько потратила. Но все – пустота. Чушь. Внутри так больно. Щемит и щемит... Я просто хочу заснуть рядом с ним.

К середине сентября Анечка перевезла все свои вещи к себе домой. Она ушла от Антона Петровича. Когда мы снова с ней встретились, она притащила с собой все ту же злополучную книгу и, пытаясь иронизировать, стала перелистывать ее, как бы вслух изучая классификацию «олигархов».

Она так и не смогла определить, к какому типу он относится. И я, наглядевшись на всю эту маету, обняла подругу и сказала улыбаясь:

– Это особь исчезающего вида. Занесем ее в Красную книгу. И просто обзовем – «Очень Богатый Мужчина, в которого вы по-настоящему влюбились».

Баста. Пересказывать все те разговоры, которые у нас с Анечкой были за это время и продолжаются до сих пор, я не стану. А вот обобщить их, выжав до сути, попытаюсь.

Очень Богатый Мужчина конечно же отличается от самого простого или просто обеспеченного.

Чем?

Да прежде всего большим количеством денег и большим количеством страха, что все только и думают, как отобрать у него эти деньги. Не мытьем, так катаньем. Плюс почти неизлечимый комплекс непонимания: что привлекает к нему противоположный пол? Он как мужчина или он как обалденный банковский счет?

С этого и начинаются всякие душевные муки, включая сомнения в собственных возможностях и, в первую очередь, состоятельности в отношении секса. Впрочем, Очень Богатый Мужчина старается не выставлять напоказ свои страхи и комплексы, а прячет их, старательно закапывая поглубже, внешне же демонстрируя открытость настоящей и чистой любви.

Антон сам верил во все свои слова про любовь и нежность, обращенные к Анечке, потому и обвинить его во лжи как-то не приходит на ум. Антон сам поверил в собственные чувства, а вот временем на их развитие не обладал. Поэтому, когда отношения перешли из плоскости страсти в более или менее уравновешенную плоскость совместной жизни, он перестал понимать, как себя вести, когда звонить и что говорить. Ушла привычная динамика борьбы за обладание, привычная динамика зарабатывания нескольких тысяч в минуту. Ведь перенос этого динамического стереотипа на человеческие отношения невозможен. Тут, как ни старайся, а быстрее, чем за девять месяцев, ребенка выносить не реально.

У Очень Богатого Мужчины вообще плохо со временем. Его просто нет. Вот почему ему некогда спокойно познакомиться, не торопясь получше узнать человека. Он одинаково и однозначно клюет только на что-то яркое и близкое, на то, что не надо выискивать. Анечка не была доступной, просто их познакомили, он доверился рекомендациям знакомого.

Стремительно развивающиеся романы характерны и банальны в олигархической среде. Тот же Роман Абрамович сделал предложение своей первой жене через восемь недель ухаживания. Большие деньги становятся эквивалентом отношений и эмоций. Ведь гораздо проще сделать дорогой подарок, чем долго сидеть на кухне и копаться во взаимонепонимании. Если девушку это устроит, то она устроит его, то есть Очень Богатого Мужчину и ему не придется тратить свое бесценное время на копание в чувствах и словах. Любой разговор можно заменить подарком, всегда можно сослаться на кучу дел и предложить, чтобы она поужинала со своими подругами в дорогом ресторане, передать через помощника пачку денег и продолжать плавать в море Больших Денег, не погружаясь в аквариум чувств.

И все же, как это ни странно, женщины готовы отказаться от любого богатства. «Отказаться» в случае Анечки, которая так и не вышла замуж за миллионера, «уйти» – в случае, если выйти замуж все же удалось. Никто никогда не сможет разгадать истинных причин того или иного развода, независимо от его громкости. Да, деньги при разводе делят, но уходят. И примеров, если покопаться в Интернете, хоть отбавляй.

Актриса Элен Баркин развелась с владельцем компании Revlon Роном Перельманом и поделила с ним состояние в шесть миллиардов.

Развод той же Иваны Трамп с миллиардером Дональдом Трампом оглушил весь мир своей скандальностью.

Не могу не вспомнить похороны брака невероятно симпатичного мне Мика Джаггера, безусловного миллионера, с Джерри Холл, которая и после развода признавалась в любви к морщинистому, но от этого не менее привлекательному Джаггеру.

Филлис Редстоун, экс-супруга владельца медиаимперии Viacom Самнера Редстоуна, в течение тридцати лет совместной жизни подавала на развод трижды и, наконец, ушла, попав при этом в анналы Forbes.

Лиза Бондер, теннисистка, застала своего мужа-миллиардера Керкоряна в постели с другой и навсегда исчезла из его жизни через двадцать восемь дней после бракосочетания.

Вывод: от олигархов уходят по тем же причинам, что и от слесарей, сантехников, врачей и таксистов.

И, в самом деле, все тут очень и очень просто. Профицит денег сравнивается с дефицитом чувств. Ты начинаешь задыхаться, пытаешься сублимировать, пробуешь заняться йогой и старательно изучаешь все возможные пути восхождения на Гималайские горы, ты уже пережила во всех гостиницах Монте-Карло, пару раз даже выиграла что-то в казино, удачно скупила последние коллекции любимого дизайнера, перефлиртовала со всеми дворецкими или даже какими-то банкирами, но... все равно... ничего не почувствовала. Потому что все еще любишь своего Очень Богатого Мужчину, а вернее, любишь мужчину, у которого в жизни очень мало места и времени для тебя.

И хочется тебе всего-то, чтобы, как в ту, самую первую, ночь он устало и опустошенно, доверчиво и безмятежно заснул рядом с тобой, обняв и прижавшись к тебе.

– Разве в ту ночь он был олигархом?

– Нет, он был любимым, родным, единственным.

Так почему же плохо с Очень Богатым Мужчиной и почему от него уходят? Потому, в первую очередь, что он мужчина, любимый и нужный, от которого ждешь мужских поступков и поведения. И конечно же ждешь нежности и внимания, которые он как раз не может дать из-за катастрофической нехватки времени и атрофированности нормальных чувств и эмоций.

И вот тут, в обратной перспективе, вскрывается нечто, безжалостно оправдывающее его: если бы они, эти чувства и эмоции, не были атрофированы или, наоборот, булатно не закалены, то он бы, наш Очень Богатый Мужчина, никогда не добился высот своего оглушительного и убийственного успеха. Да-да... того самого взлета, который почти хирургически, под анестезией рассудочно-просчитанного, а значит, и заранее предполагаемого финансового обретения ампутировал в нем «клетку любви».

Там, где большие деньги, чувства и эмоции сведены до минимума. Они отвлекают, рассеивают внимание, и вот сам по себе возникает замкнутый круг... У вашего Очень Богатого Мужчины могут быть замечательные веснушки, добрые и трогательные мелкие морщинки в уголках глаз, теплые и нежные руки, но... в нем при всем при этом не будет тех чувств, благодаря которым он смог бы сыграть с вами долгую-долгую партию эмоционального пинг-понга.

Зарубите себе на носу: любить Очень Богатого Мужчину – это, в первую очередь, любить Мужчину-человека. И именно потому, что Аня видела в Антоне просто мужчину, просто человека, ей и стало с ним плохо в конце их «скоростного» романа. Экономическая формула жизни «процифит денег = дефицит чувств» ее не устраивала.

Если вы, дочитав до конца эти раздумья, все еще не поняли, почему же так трудно с богатым мужчиной и почему от него уходят, а иногда и бегут сломя голову, то вам, вероятно, будет совсем нелегко даже представить, что этого мужчину можно действительно очень искренне и очень нежно любить. И тогда вам, может быть, стоит патологически завидовать Даше Жуковой, которая каждый день ловит на себе взгляд влюбленного Романа Абрамовича.

Лично я смогу ей позавидовать только в одном случае: если она действительно его любит и если он, хотя бы раз сам, лично, купил ей букет цветов.

Моей подруге Анечке становилось все скучнее и неинтереснее жить в огромном доме на Рублевке, просиживать время на «Веранде», «Причале» и гулять по Barviha Luxury Village, покуда Антон зарабатывал очередной миллион. Она все труднее и труднее засыпала в каком-то безвоздушном своем одиночестве.

А сейчас ей и вообще плохо в ее московской квартире. И не потому, что площадь ее не две тысячи квадратных метров, и не потому, что теперь рядом нет роты прислуги, и не потому, что последний раз она улетала из Шереметьево-2, а не из Внуково-3 на Embraer Legacy. А потому, что ей плохо, очень плохо без Антона и мучительно хочется услышать его такое нежное и нужное:

– Солнце, ну как ты?

– А как ты?

– Плохо.

– Почему?

– Ну тебя же нет рядом.

Глава 4

В дверь постучались. Деликатно, подушечками пальцев. Так просятся войти только свои. И я, машинально взглянув на часы – шел седьмой час утра, ненавижу бессонные ночи, – не спрашивая, повернула продраенную до блеска бронзовую защелку.

– Привет, – одними губами, без звука сказала Танька, проскальзывая ко мне в своем темно-коричневом, бархатисто-мягком Juicy Couture. – Ну ты и накурила! Не спала, что ли? – Она показала на святящийся экран моего Sony, где я только что, перед самым ее появлением, поставила последнюю точку.

– А ты? – спросила я, допивая из чашки последний глоток горьковатого и уже остывшего зеленого чая.

Танька вытянулась на моей так и не разобранной кровати, закинула за голову руки и, не открывая глаз, как бы выдохнула:

– Спала... с Томасом.

Я подошла к окну и впустила в комнату отсыревший, почему-то пахнущий грибами и опавшей листвой, не очень холодный ветер.

– Значит, еще одна звездочка на фюзеляже?

– Ага... – хмыкнула Танька.

Когда-то давно, после очередного постельного подвига Коркиной, наша остроумная Машка придумала:

– Ты у нас, как тот истребитель, со звездами на фюзеляже. Сбила и нарисовала.

Это запомнилось. Вошло в наш шутейный обиход.

– А хирург из Сан-Диего оказался женатым, – сморщила нос Танька.

– Знаешь, меня это почему-то не удивляет. Вполне прогнозируемо... Ты об этом узнала до или после?

– После, – запросто призналась Танька. – Сама не понимаю почему, но сейчас прямо всплыла перед глазами его красивенькая фляжка с шотландским виски. Молодец, про жену сказал и протянул ее мне, вроде чтобы известие запила. – И по-киношному, как будто и сейчас в руках у нее была та самая фляжка, показала.

– Сожалеешь?

– Ни о ком. Ни о чем. Синева, синева, синева... – слегка фальшиво, напела Танька строчку из Иркиного романса.

Я присела к ней на кровать и ласково тронула кончиками пальцев уже приведенное в полный боевой порядок лицо.

– Ну и дурочка ты, Танька. Дурочка...

– Ага... – шмыгнула носом она. – Почему у меня так получается? Почему?

Коркиной двадцать семь лет. От природы русая, длинноволосая. С ладной фигуркой. А вот ростом не вышла, только-только под метр шестьдесят. Лицо привлекательное, с темно-голубыми глазами, чуть-чуть оттянутое книзу, с мягко очерченной подушечкой подбородка. В меру длинная, упругая шея. Если же что-то у Таньки не так, так это нос. Он немного, но все же длинноват, отчего как бы припадает на верхнюю губу.

Сегодня после завтрака Танька уедет на своем «Ауди» в КЛАЗКО к Отари, который после работы над Ирой займется и ее носом.

Мы подружились с ней на филфаке МГУ. Танька его заканчивала, а я приходила вольным слушателем на курс по истории античной литературы. Там и узнала, что она из семьи потомственных дипломатов и детские годы провела в Сирии, в Дамаске. Любимый ее ресторан поэтому ливанский, но с еврейским поваром, «Шафран». Там подают колоссальный хумус с кедровыми орешками, изысканный фетуш и так и тающий во рту кебаб из молодого барашка. У них с Машей вечное соревнование по поиску мест, где готовят лучший кебаб. В личной жизни у Таньки затянувшаяся невезуха. Какой-то превентивный, не во что серьезное не переходящий, кастинг. Наша всезнающая Маша одарила Таньку однажды строфой из Бориса Слуцкого:

Не так, чтобы попросту шлюха,

Не сразу со всеми подряд,

Но все-таки тихо и глухо

Плохое о ней говорят...

Танька в ответ фасонисто встряхнула своим пикабу, которое она скопировала с Астаховой, и, прищелкнув языком, весело отмахнулась:

– Не измылится.

И все-таки один ее роман, неожиданно продолжительный, мы сопереживали с Коркиной все. Работая в ходовом глянцевом журнале редактором, она познакомилась и сошлась с одним популярным телеведущим-бизнесменом Артуром. Естественно, женатым – у Таньки по-другому никогда не выходило, – с двумя детьми, веселым, широкой души осетинцем.

Мне запомнилось, как на веранде ресторана Shatush, за салатом из вкусно похрустывающей утки с помело и стерляди с бобами, Артур, в ослепительно-белом смокинге из атласа от Pal Zileri (странный, конечно, наряд, но тем вечером мы все вместе сбежали с вечеринки по какому-то очередному псевдогламурному поводу с dress-code), добродушно и невозмутимо-вальяжно отпыхиваясь дорогим сигарным дымом, когда разговор зашел о всеобщей обеспокоенности и тревоге в мире, сказал:

– Да, милые дамы и господа... Меня всегда в этой жизни волновали и волнуют всего две вещи: глобальное потепление и проблема ядерных отходов.

Даже обычно сдержанный и крайне редко улыбающийся Леша, постоянный бойфренд Машки, хохотнул и, привычно вскинув с груди фотокамеру, коротко выстрелил в Артура с Танькой блицевым светом.

Танька приехала на «ферму» не только за компанию с нами, но, прежде всего, с расстройства. В ресторане «Кумир» на Пречистенской набережной, на втором этаже, где тайское меню и тайские танцовщицы, накормив Таньку тальятелями с фуа-гра и трюфелем, Артур как бы между прочим с улыбкой натянул ей на палец кольцо от Graff и, терпеливо переждав все последующие эмоции, сказал:

– Танечка, на этой мажорной ноте мне бы хотелось закончить наши отношения.

– Почему?

– Потому что все имеет начало, и, следовательно... ты понимаешь, конец. Сати, моя жена, беременна третьим ребенком. И я больше не вправе грешить.

– Но я же люблю тебя, – схватилась за последнюю соломинку Танька.

– Вот и хорошо, – улыбнулся Артур. – Останемся с этим. Прошлое – тоже богатство. Его не потеряешь и не продашь.

На подиуме, изысканно выложенном глиняными плитками, тайская танцовщица ритмично двигалась в танце живота. Таня уехала домой одна. Тогда она думала, что больше его не увидит.

– Вставай, истребитель, – сказала я Таньке. – Пойдем к Астаховой, я прочитаю вам, на что истратила ночь.

– А потом переделывать нос. – И когда мы шли по коридору, она добавила: – Зачем я виски пила... мне и есть ничего нельзя перед операцией.

Зал ресторанчика «фермы красоты» – место комфортное. Отделывалось оно со вкусом и дизайнерским акцентом на уют и спокойствие. Мягкий зеленоватый ковролин, хорошо отшлифованный кирпич стен, наполовину схваченных мореным дубом, потолок с кремовой лепниной и посередине, откуда вытекают хрустальные нити приятно мерцающей люстры, круг из протравленных светлой пропиткой досок, напоминающих о чем-то по-дачному знакомом.

Ну и, конечно, камин из грубоватого серого туфа, за витражно-фигурной решеткой которого, завораживая глаза, поигрывали языки рыжего пламени.

В английском языке есть слово crowd – толпа. От него и забытовало потом понятие «краудинг», прикрывающее собой неприятное переживание человека, когда вокруг него больше людей, чем ему бы хотелось. В ресторанчике «фермы» краудигу делать нечего. Восемь, на приличном расстоянии друг от друга, столиков, задрапированных маренговыми, с желтыми клеймами на обвисающих краях скатертями, покойные, удобно изогнутые стулья, в умеренно-светлых чехлах. И фоновая, клавишно-успокаивающая музыка, настигающая слух неизвестно откуда. Молоденькие официанты в зеленых рубашках без воротничков, с такого же цвета передниками до полу бесшумно подавали заранее заказанные еще вчерашним вечером блюда.

Мы завтракали молча. Машка и Танька сосредоточенно переваривали только что услышанное от меня про Очень Богатых Мужчин. И я, и они не раз уже стукнулись об это. Я вспомнила, как однажды в Венеции, в ресторане, куда нас с Димой доставил катер от причала на набережной Сан-Марко, он, поднимая рюмку с послеобеденным диджестивом, сказал:

– За твое, солнце, только хорошее прошлое. Пусть у тебя будет его как можно больше.

До нашего разрыва тогда оставалось еще две недели.

– Послушай... – задумчиво обратилась ко мне Машка и не договорила. Подошедший к нашему столику официант, извинившись, галантно наклонился и проговорил:

– Вас приглашает, если возможно прямо сейчас, старший администратор. Еще раз прошу извинить меня за беспокойство.

– Все в порядке. Сейчас подойду. – Я отодвинула от себя тарелочку с почти доеденным творогом со свежей клубникой, один из моих любимых вариантов завтрака, привезенный мною из Ниццы, промокнула салфеткой губы и сказала подругам: – Не уходите, я скоро вернусь. А минут через пять попросите подать мне чай...

Я хорошо знала «старшую» «фермы». К тридцати пяти годам эта ухоженная, ладная брюнетка, с идеальным макияжем и гладко зачесанными волосами, забранными на затылке в пучок, имела за своей спиной два специальных высших образования, курсы по гостиничному сервису в Лондоне и знание трех основных европейских языков: английского, французского и итальянского.

Мы дружески поздоровались, и я спросила:

– Что случилось?

– Только что звонили с дачи экс-президента, его дочь просит забронировать на неделю, с завтрашнего дня, пять номеров. А у меня их сейчас только четыре. – Она вопросительно посмотрела на меня.

– Звоните и говорите, что все в порядке. Я освобожу свой номер и перееду к Марии Астаховой, так что подготовьте номер.

– Благодарю, – приветливо кивнула мне администратор.

– Пока, – так же приветливо сказала ей я.

– Ну, чего, чего? – затормошили меня обеспокоенные подруги.

– Да все нормально. Неделю поживу в Машкином номере. Кому-то там понадобилось пять номеров. Пустишь, Астахова?

– Пущу... Слушай, ну почему так вечно получается? Куда бы мы ни пришли, тебя вечно главной считают? Я так понимаю, что теперь все общение с местным персоналом у нас через тебя происходить будет?

– Зато, если что-то натворим, и спрашивать с нее будут, – парировала Танька.

Глава 5

Ирка засыпала. Капельница, подключенная к тонкой ниточке вены, дозированно вводила ей в кровь что-то отодвигающее ее от всего-всего на этой земле. Почему-то привиделся заснеженный, продутый поземистым, искристо-холодным ветром перрон какого-то вокзала. Ирка стояла на самом краю его, провожая глазами беззвучно уходящий куда-то состав. При этом она видела себя из-за намертво обмороженного тамбурного окна последнего вагона, в котором продышала и проскоблила колечком крохотное отверстие.

Это было странно и непонятно, видеть себя одновременно с двух, медленно-медленно отодвигающихся друг от друга сторон. Ирка, стоящая на краю перрона, была в неимоверно роскошном и практически навылет прозрачном вечернем платье со шлейфом от Valentino. Такое когда-то бесстрашно надела, показывая себя всю, бесподобная Ума Турман, любимейшая Иркина актриса, на благотворительном гала-ужине Swarovski Fashion Rokcs.

Ирка, припав глазом к протайке на тамбурном стекле, жадно всматривалась в отплывающую от нее в снежную замять Ирку-Турман и слышала ее-свой голос:

Вы уедете скоро. У платформы вокзала

Будет биться метель в паровозную грудь,

Улетая, завьюжится талая муть.

Я назад возвращусь, спотыкаясь о шпалы...

Больше Ирка не видела ничего. Уже были сделаны тампонада и гидропрепарация, и сейчас Отари, наш друг, знаменитый пластический хирург из КЛАЗКО, тридцатисемилетний грузин московского разлива, мама русская, чуткими, как у пианиста, пальцами сделав внутриносовой скальпельный разрез по слизистой, тупыми ножницами производил отслойку мягких тканей Иркиного носа.

И это можно было считать только самым-самым началом ринопластики. До того, как Отари перекроет носовые ходы новыми тампонами, проклеет нос специальным пластырем и аккуратно обложит его спинку гипсовой повязкой, секундная стрелка настенных часов в хирургической почти пятьдесят раз пробежит по своему кругу. А дальше Отари, не размывая, без пересадки, заметно растащит в стороны Иркины щеки, придав через разрезы во рту и введение в них заранее рассчитанных имплантов, новую скуластость. Затем, не останавливаясь на перекур, сделает Коркиной совершенно другой, более рельефный подбородок, украсив его, как и просила Ирка, сексапильной ямочкой и, в завершение всего этого пахнущего кровью и медицинскими препаратами колдовства, подкачает ей гиалуроновой кислотой до этого узковатые губы, которые раньше можно было только зрительно увеличить помадой.

– Слушай, между нами, а зачем тебе все это надо? – спросил Отари у Ирки перед подписанием обязательного договора.

Ирка кокетливо улыбнулась:

– Хочу быть еще красивей.

– Как телевизор?

Ирка непонимающе вопросительно покосилась на Отари.

– Это моя бабушка по маме так говорила. И про меня тоже, что я красивый, как телевизор.

– А ты и в самом деле красивый, – решила пококетничать Ирка. Отари по-дружески приложил к ее губам отмытый до белизны тонкий указательный палец правой руки.

– Ирина... – он сверился с договором, – Михайловна... Ты – пациентка. И я тебе уже когда-то говорил...

– Что хирурги крайне редко влюбляются в своих пациенток, – закончила за него Ирка.

– Молодец. Хорошая память. Давай будем переодеваться.

Несколько лет назад, когда мы еще только-только познакомились с Отари и он первой из нас сделал блефаропластику Ирке, мастерски подобрав заметно ослабевшую кожу нижних век, она, по привычке, немедленно попыталась влюбиться в него.

Из этого ничего не вышло. Отари тогда был женат, но мне, односторонний, быстро отгоревший Иркин роман помог написать небольшое эссе для журнала, в котором я имя Ирина поменяла на Марину.

...Сидим в кафе, моя подруга Марина заказывает еще чашечку чая и просит плед. Я молчу, я слушаю ее в сотый раз, вот уже несколько недель ее лихорадит. Она влюбилась в своего пластического хирурга, то есть в того, кто сделал ее лучше. Она восхищалась его мастерством, удивлялась тому, как красивы его руки и как ловко он жонглировал фломастером, разрисовывая ее тело перед операцией. Но еще большая волна восхищения ее накрыла, когда были сняты последние швы и она увидела себя в зеркале.

– Еще ни один мужчина в моей жизни не выполнял так точно свое обещание, – восторгалась Марина.

Как легко и заманчиво влететь в эту паутину! Общение между пациенткой и пластическим хирургом интимно по сути. Eye contact (по-русски, звучит куда романтичней – встреча глаз) происходит мгновенно, и времени, пока пациентка проходит от входной двери кабинета до кресла на самом первом приеме, становится вполне достаточно, чтобы хирург, хороший хирург, смог понять: подойдет он именно этой женщине, впишется ли он, так сказать, в ее образ или нет.

А пациентки принимают этот профессионализм за сходство взглядов.

– Его руки так уверенно скользили по моему телу. Он исследовал меня, в его глазах и прикосновениях не было похоти, но было невероятное умение, даже напор, твердость и это стало для меня открытием, – рассказывала Марина.

Я знала, что пластический хирург трогает женское тело совсем по-особому, ничего общего между врачом-терапевтом или мужчиной, вожделеющим ваше тело. Скорее, он художник, который будет писать и прежде должен понять «материал», то есть вас. А еще пластический хирург, в определенной степени, становится вашим «первым мужчиной», способным дать возможность увидеть и ощутить что-то совсем уж невиданное в столь привычном до этого облике.

Кто же может забыть своего самого первого? Как же не отозваться на внесенную в тебя, пусть и скальпелем, красоту?

И чувство влюбленности – тут как тут. Женщины податливо переносят любовь к своей «новой» красоте на человека, который помог ее получить. Отсюда задачка-вопрос: чьи же жертвы встречаются чаще: пластической хирургии или пластического хирурга, читай – любви к нему?

Эстетическая хирургия сегодня – это шоу-бизнес. Операции становятся менее травматичными, более желанными и доступными. В моде теперь равноправно актеры, спортсмены, топ-модели, музыканты, художники, стилисты и – пластические хирурги. Причем сейчас они овеяны еще и неким особенно гламурным ореолом. Оттого влюбленность в них сегодня – что-то терпко-желанное и соблазнительное.

Что же в ответ? Вежливая и очень тактично отмеренная дистанция, ближе которой хороший хирург никого не подпустит. «Служебный роман» разрушает истинную стерильность чувств, как и секс с первой встречи. Поэтому пластический художник очень редко влюбляется в тех, с кого пишет картины. У медсестры или случайной знакомой шансов гораздо больше. Восхищенно глядя на пациентку, мастер конечно же восхищается собственной работой.

И пусть. В конце концов, «своего» хирурга найти сложнее, чем любовника. И еще неизвестно, кто ценней для современной женщины.

Отари уже почти заканчивал делать щеки Ирки. И вдруг вспомнил, как я лет пять назад, когда он еще не набрал сегодняшнюю востребованность, возле дверей клиники схватила его и буквально прижала к ним одна из пациенток, пару месяцев назад перенесшая повторный латеральный лифтинг.

– Я же просила не растаскивать мою морду в разные стороны, а только поднять щеки. Понимаешь? Из-за тебя я теперь выгляжу, как все эти выдохшиеся кинозвезды, которые никак не могут понять, что давно пора остановиться, – захлебываясь, выпалила она.

Ирка спала, всецело доверяя себя надрессированным пальцам Отари. А Танька, уже переодетая для операции, лежала на высокой никелированной кровати в палате, дожидаясь своей очереди к нему. Она только что перешутила со знакомой медсестрой:

– Вот времена... Раньше в очередях за колбасой стояли, а теперь лежим в очередь под нож.

Танька почти не глядя перелистывала страницы какого-то глянцевого журнала и вдруг обратила внимание на знакомые лица. Среди них был и Отари, и миловидная Этери, с хорошо уложенным каштановым пикабу, хозяйка клиники эстетической медицины КЛАЗКО.

Она поискала глазами фамилию автора фотосессии и приятно удивилась – Алексей Беляков – Леша – Машкин tough guy,[5] как его окрестил после знакомства в Shatush Артур.

Танька тут же набрала на мобильном номер Маши:

– Это я, безребрая, привет. Я в КЛАЗКО. Жду. Нет, Отари еще над Иркой шаманит. Я тебе вот зачем звоню, тут в журнальчике одном фотосессия твоего Лешки про КЛАЗКО и про всех, кто здесь. Классные фотки! Глаза у tough guy, как снайперский прицел. Все, не скучай, целую.

Глава 6

Я стояла в пробке на Тверской и бездумно цеплялась глазами за прохожих. Sungate – прочитала я вывеску ресторана и увидела за эркерно-выпуклым витринным стеклом Лешу. Не одного. Он сидел, подперев лицо левой рукой, напротив Ярославы Петелиной, жены Олега Попцова.

Пробка, похоже, надолго, видимо, еще где-то в районе Маяковки кто-то с кем-то «поцеловался», так что я оказалась свидетельницей встречи молодого фотографа Белякова и писательницы Петелиной. На Леше была желтая, фактурно-прессованной кожи куртка от Brioni, на безворотниковую стойку которой выплескивалась белизна рубашки от Gucci. На Петелиной черный пиджак Cristine Effe с предельно открытой, безо всяких украшений грудью и шеей.

Перед ними стояли чашки с эспрессо. И все бы ничего, подумаешь, Лешина профессия сама по себе предполагает разносторонние встречи и связи. К тому же, как известно, фотографа, как и волка, кормят ноги.

Но вот ведь какая штука – Леши-то сейчас в Москве не было. Он еще месяц назад отправился в рабочее турне по Сибири, делая заказные фоторепортажи из научных центров Новосибирска, Томска, Красноярска, Иркутска. И сегодня утром, когда мы завтракали, звонил Машке из аэропорта в Екатеринбурге, целуя ее и скучая о ней. Его командировка растягивалась на три с лишним месяца. Этим-то и воспользовалась Астахова, затеяв кардинальные хирургические перекройки. До Томаса Линджера над ней основательно потрудился наш Отари, на размер нарастив ей грудь, выровнял до того с природной горбинкой нос и хорошо подсушил пока еще редкостной для России тумисцентной липосакцией Машкины бедра.

– Лешка сказал мне, что я очень похожа на его маму, – рассказывала нам Машка. – Я нашла в альбоме ее фотографию. Вот и решила хоть как-то, но усилить сходство. Сделать Леше сюрприз.

А познакомились они очень просто. Леша приехал к офису «Глобус Гурмэ» на почти неслышном – так, даже приятный для уха рокот – ярко-красном Suzuki JSXR-1000, аккуратно накренил мотоцикл в сторону блескучей от хрома подножки и поднялся к Астаховой, бренд-директору сети гастрономов. Высокий, спортивно подтянутый и с ходу приметный исходящей от него светлотой.

Белесые, коротко остриженные волосы, с напуском на лоб не больше, чем два пальца, двухдневная, тщательно ухоженная щетина, такая же светлая, как и прическа, выцветшие, будто отбеленные брови и ресницы, сами черты бледноватого, но не болезненно, лица правильные, с красиво изогнутыми губами.

Мне запомнился Лешкин взгляд. Подумав, я решила, что здесь точнее и уместнее будет слово «вгляд». Леша неощутимо проникал им глубоко-глубоко, до чего-то понятного только ему, изредка прикрывая остановившиеся зрачки желтоватой белизной не по-мужски длинных ресниц.

Танька однажды сказала мне:

– У него глаза цвета гречневой каши.

Потом, помолчав, добавила:

– С маслом.

– Это плохо? – спросила я.

– Я не знаю... но сварена эта каша круто-круто.

Петелина достала из сумки и протянула Леше что-то в узком конверте. Он взял его небрежно, не меняя позы.

Пробка тронулась с места, и я метров на пятьдесят отъехала от Sungatе.

Глава 7

По пятницам, в постный по православному календарю день, на «ферму красоты» приезжает священник Илларион, в миру Сергей Иванович Носов. Основная его служба происходит в небольшой церквушке Бориса и Глеба на восемнадцатом километре Рублево-Успенского шоссе.

Когда я впервые увидела его здесь, в этом старательно просчитанном и, наконец, совершеннейшем гламуре, я подумала, как же прекрасно вписывается божественное во все: убогое, нищее и ослепительно-богатое.

Батюшка шествовал по коридорам «фермы», будто клубясь в своей черной, с отсветом, атласной рясе. Его борода, усы и длинные, спадающие до плеч волосы из-под монашеского черного клобука проснежила ясная, чистая седина.

Его здесь любили. Все и сразу. За ненавязчивую, мягкую мудрость негромко, но четко произносимых слов, за постоянную готовность вникнуть в душевную сложность переживаний. За способность услышать в невнятном, путано-нервном исповедальном откровении самое главное, от того и покаянно-стыдливое. Я лично впервые от него услышала и осознала разницу между откровенным и сокровенным.

– Откровение, – говорил батюшка, – всегда поверху, над душой. А вот сокровенное всегда в ней, на самом-самом донышке. От чего? От того, что оно греховно по-настоящему. Грех прячется за сокровенность, и сокровенность, следовательно, греховность. А ну-ка, выковырните в себе то, о чем вы ни при каких условиях не признаетесь. Во-от, тут же и все поймете. Грешно. Сокровенно.

Мы любим задерживаться с Машкой и Танькой в молельной, чтобы послушать всегда задушевные и рассчитанные на ответную восприимчивость батюшкины проповеди-отпусты.

Ирка, хоть и крещеная, к причастию не ходила.

– Мой Бог во мне. Он про меня все знает. Зачем еще воздух трясти?

Отец Илларион на это говорил с едва приметной усмешкой в усах:

– Невольник – не богомольник.

Однажды я украдкой записала на диктофон одно поразившее меня батюшкино раздумье:

– Меня, грешного, Господи помилуй, интересуют не только моральные нормы, признанные людьми над собой, как законы всеобщие, но и непонятные законы души отдельного человека, и наложение этих законов, и их несовпадение. В сегодняшнем мире я, грешный, Господи, прости и помилуй, вижу единственную трагическую фигуру, через которую проходят все боли этого мира – женщину. Господи, спаси и сохрани ее, продолжательницу рода человеческого.

Уже поздним вечером, когда на «ферме» все угомонилось и стихло и мы с Машкой запрятались под свои одеяла, я услышала, что она плачет. Беззвучно, выдавая себя только дыханием.

Не включая ночника, я тихонько подсела к Машкиному изголовью:

– Хочется чего-то сказать, Маш?

Она отрывисто задышала:

– Хочется...

– Ну?..

– Не скажу... – Она высморкалась в бумажный платок.

– А отцу Иллариону?

– Сказала. – Она разрыдалась.

– А он? – переждав приступ, спросила я.

– Не скажу.

– Почему?

– Не спрашивай. Я боюсь.

– Накапать валосердина?

– Накапай.

Машка выпила успокоительное и затихла. Я подошла к окну. Там, за стеклом, в желтом фонарном свете опадала листва и не было никого-никого.

О том, что я увидела на Тверской, я не сказала Машке ни слова.

Глава 8

Олег с Ярославой торчали в пробке перед самым поворотом на Рублевку. Ярославе приспичило пообедать в A.V.E.N.U.E., хотя она прекрасно знала, что Олег просто на дух не переносит этой стеклянной кубышки в восьми километрах от Barviha Luxury Village. Вот именно эту «нелюбовь» Ярославе и нравилось изредка эксплуатировать в отместку за многое, чем периодически досаждал ее муж-олигарх.

– Бесить можно любя, – заявила ее героиня, тончайше закамуфлированная внешним лоском и тактом стерва, в дописанной утром главе. – Когда человек чего-то не хочет, а выказывать это ему никак не с руки... Показушное благородство... Он вроде вытянутой из бумажника купюры. Мни, сколько хочешь...

Ярослава любила на себя примерять образы своих героинь.

– Закажу себе кусок мраморной говядины с овощами на воке, – задумчиво дразнила мужа Ярослава. – Это по-японски. А на десерт... на десерт, пожалуй, тирамису с граните «Калуа». Ты как к японо-тайским вариантам?

Олег молча усилием воли давил в себе нарастающее негодование.

– Ты меня слышишь, дорогой? – Ярослава неслышно положила Олегу на колено левую руку с идеально отманикюренными ногтями.

– Слышу, конечно, – ничем не выдавая себя, улыбнулся Олег. – Мне бы просто жареной картошки с луком. И огурца, соленого и холодного.

– А на русской печи под лоскутным одеялом тебе не хотелось бы потом переспать? Не снимая валенок?

– С тобой? – непробиваемо подыграл Олег.

– А что?

Он метра на три, не больше, передвинул вперед Merсedes, потом отозвался:

– С тобой хоть сейчас.

– Молодец. Постоянная готовность номер один.

– Славка? – Олег откинулся на подголовник. – Ну чего тебе? Петляешь, петляешь, как лиса.

– Которая все равно прибежит в магазин. На воротник, – закончила Ярослава. – Да?

– Это все твои писательские понты.

– А ты у нас что, Лермонтов?

Олег вопросительно посмотрел на Ярославу:

– Это как?

Ярослава негромко и нарочито женственно продекламировала:

...Я не хочу, чтоб свет узнал

Мою таинственную повесть;

Как я любил, за что страдал

Тому судья лишь Бог да совесть.

– В принципе, да. Не хочу.

– Во-от по-че-му меня чуть-чуть начинают волновать кое-какие твои отвлечения.

– Можешь что-нибудь поконретнее?

– Не-ет... Что ты! – Ярослава изящно стряхнула сигаретный пепел. – Я еще в самом начале нового романа. В первых его главах.

– Ну и что? – дернул левой щекой Олег. Он не любил эти интеллектуальные кошки-мышки.

А она об этом тоже хорошо знала.

– Сюжет не позволяет пока вскрывать фабульного тайника. Главное сейчас, в первых главах, создать напряжение. Всколыхнуть интерес. Заинтриговать.

– Я заинтригован.

– Вот и замечательно. Кажется, пронесло. – Ярослава проводила взглядом вонзившийся в съезд на Рублевку кортеж правительственных машин с сиренами и мигалками.

Глава 9

Как же удивителен мир людей. Все знают друг про друга. Уж на что «ферма красоты», казалось бы, отделена и отгорожена от страстей внешнего мира и приглушенная замкнутость ее комфорта располагает к отъединению, ведь поступивший сюда сам, еще до порога «фермы», начал свою игру в прятки, избавляясь под руками пластических хирургов от чего-то, мешающего жить, а ведь это очень лично, сокровенно, здесь, на «ферме», через день или два все равно расшифрован, раскрыт, раскодирован.

Всезнайство не имеет границ, не зависит от количества вовлекаемых в его сферу людей. Главное, чтобы кто-то один что-то поведал кому-то другому...

Когда дело касается слухов, сплетен и пересудов, я вспоминаю, как однажды мой папа, услышав от мамы какую-то чушь про себя, которую ей, естественно доверительно и в самых благих целях, нашептали какие-то знакомые, усмехнулся и потом уже, глядя в тарелку с любимыми им пельменями с уксусом, процитировал Ахматову:

Но кто нас защитит от ужаса, который

Был доносительством когда-то наречен.

– А сплетня – это изначальная форма доноса. – Папа внимательно, из-под бровей посмотрел на меня своими умными карими глазами. – Абзац. Тема закрыта.

О том, что на «ферму» пожалует дочь экс-президента со свитой и что потребуется пять номеров, здесь знали все. Когда же среди обладателей выдраенных до блеска апартаментов дочки не оказалось, гламурный публикум «фермы» заметно разочаровался. За столик в ресторанчике садились совсем неинтересные тетки.

Да, все они были в хорошей одежде, да, от столика на пятерых незримо отплывал несмешиваемый, от того как бы слоистый аромат – букет французских духов. Да, все вновь прибывшие притащили с собой на «ферму» под перевязками и заклейками следы уже совершенных пластических операций, но в остальном, как это ни странно, они ничем себя не явили. Я подумала о том, как же – как же! – унифицирован мир гламура. А еще, а это уже вовсе парадоксально, что живущие в нем, стремящиеся в него обречены на одинаковость своей разницей.

Я сама обалдела от этой выскочившей из меня и в меня же попавшей формулки. И сразу поняла, что куча людей не захочет понять и принять ее. Чем? Да напрямую обжигающей правдой.

После завтрака к нам опять подтянулась бабулька в розовом Juicy Couture:

– Две из них, которые полненькие, после круговой. Они дочке какие-то двоюродные племянницы, а которая самая высокая, с отрезанным носом, мать друга друга ее мужа... Резались не здесь, кажется, за границей... И с носом у нее какая-то проблема.

– Очень интересно, – сказала Машка. – А еще две кто?

Розовый спорт-костюмчик так и расцвел:

– Как только что – расскажу.

– Не забудьте, – удержала серьез Маша.

– Что вы, что вы! А сейчас я бегу на дарсонвализацию, потом на лимфодренаж. Времени просто нет. Вы меня понимаете?

Мы с Машкой синхронно кивнули.

«Ферма красоты» оснастилась масштабно. Помимо перечисленных нашей «доносительницей» услуг здесь можно было получить курс «пассивной гимнастики» – электростимуляции, чтобы снять болевой синдром, убрать отечность и мобилизовать мышечную ткань; расслабиться и улучшить обменные процессы глубоким теплом – физиотерапией; восстановить, наконец, нормальное состояние поврежденных клеток микротоковой терапией.

В лечебных и профилактических кабинетах стояли, поблескивая дисплеями и прочими циферблатами, ультрасовременные аппараты, помогающие чуть ли не на треть сократить реабилитационный период.

Вновь приобретенная красота здесь, на «ферме», оберегалась и опекалась разумным нажатием и включением бесчисленных пультов, клавишей, кнопок, рычагов и разъемов.

На «ферме» можно было уютно припрятать себя в библиотеке, в домашнем кинотеатре, в Интернет-кабинете, сюда можно было, при особом желании, вызвать гадалку на картах, кофе или же экстрасенса и астролога.

Я включила двигатель своего «порша». Закурила. Пусть движок прогреется. Я собралась в КЛАЗКО за Танькой и Иркой. В приемнике ожил голос Пэрис Хилтон, поющей знакомое о «слепоте звезд».

Подруги сидели внизу, в холле. Неузнаваемые. Не закрытые платками участки на их лицах выдавали недавность сотворенного с ними. Отеки, синяки. Вообще черт знает что. Зрелище не из приятных.

– Зато потом, – я наиграла веселость, – все мужики – наши. Поехали, карета подана. Идите садитесь, а я на секунду к Отари загляну.

– Я с тобой не поеду, – сказала Танька. – Только что позвонил Артурчик, хочет меня сам подвезти.

– В таком виде?

Танька дернула плечиком:

– А что, зато эпатирует.

Я заглянула в кабинет к Отари, он устало сидел в кресле, держа в руке чашку кофе.

– Привет, доктор.

– Гамарджоба.

– Как прошло с девчонками?

– Все хорошо. У Тани нос трудный. Навозился. Ты ей скажи, чтобы береглась. Даже по телефону много не болтала. Я прочитал одну книжку американскую, по ринопластике, так вот они не только сильно сморкаться не разрешают после операции, но и долго говорить по мобильному. Странный перегиб, по-моему, но...

Я улыбнулась:

– Танька без телефона, что Мартын без балалайки.

– Это как? – заинтересовался Отари.

– Это из словарных запасов моей прабабушки. Хорошо выглядишь. Что-то в тебе не так... Ну-ка, ну-ка...

– Да мне Илюша из «Альтернативы» вчера делал Zoom, отбеливал зубы. Видишь? – Отари широко улыбнулся.

– Вылитый Дэниел Крейг.

– Новый Джеймс Бонд, что ли?

– Да-а... – подсластила я интонацию. – Приглядись.

– Не стоит... Грузин на англичанина, что негр на азербайджанца.

– Тебе видней, рада была тебя видеть. – Я чмокнула Отари в щеку. Он был одного роста со мной, в принципе ничего, но я люблю мужчин повыше.

Когда мы вернулись на «ферму», там был переполох. По телевизору в новостях сообщили, что на Арбате, возле своего дома, выходя из машины на парковке, был расстрелян киллером пивной бизнесмен Какаулин вместе с двенадцатилетней дочкой, которую он вез из школы. Зачем при этом был убит ребенок, было непонятно. Ужас!

А переполох поднялся, когда уборщица, принеся в четырнадцатый номер полотенца и постельное белье, которые здесь меняли ежедневно, сначала остолбенела, увидев в джакузи, заполненном чем-то кроваво-красным, мертвенно-белое лицо Зинаиды Какаулиной, жены только что отстрелянного бизнесмена. Завизжала, забившись в истерике, а затем выскочила в коридор с истошным криком:

– У-у-би-и-ли!

И слава Богу что на «ферме» всегда все готово: операционная, хирург, анестезиолог, медсестры. Томас Линджер, как на ходулях пронесшийся по коридору, выхватил Зинаиду из красной купели и на руках, не дожидаясь каталки, так же бегом дотащил ее до стола в операционной и быстро начал подключать к аппаратам искусственного дыхания и переливания крови. Сестрички перехватывали жгутами перерезанные руки.

Какое-то время на осциллографе томительно тянулась зеленая ниточка отсутствия жизни, и старшая медсестра, глядя на нее, прищурилась от напряжения. Томас Линджер вдруг отчаянно грохнул отмытым кулачком в область под левой грудью Зинаиды, и она, как бы выдохнув из себя немоту, задышала, а на осциллографе замерцали острозубые зигзаги.

– Вернулась... – шепнула одними губами старшая медсестра и трижды перекрестилась.

Глава 10

Я читала у Юнга, что существует закон «сохранения зла». По нему зло в этом мире не убывает и не прибывает. Оно только меняет формы. Поэтому зло обречено на бессмертие. Иначе нарушилось бы психическое равновесие, «темные силы», засевшие в подсознании, подвились, что рано или поздно привело бы к взрыву.

«...цитату из песни про горе...» – вдруг услышала я из невыключаемого Иркой радио, подчеркнув мрачный настрой этих минут.

До меня вдруг впервые дошло осознание только что услышанных слов. Здесь, на «ферме», сейчас, когда по всем углам переливалась и обсуждалась тема вчерашней попытки суицида, они, эти слова, добрели до адресата.

Ирка заплакала, скукожившись в кресле. Я молча курила, привалившись к широченному подоконнику. Ее состояние мне было понятно. Бездомность души, драматическая бесцельность переживаний, не разделенных поровну с кем-то равным и близким, мучила. Я знала, что это такое. Пережила.

– Бедненькая, – всхлипнула Ирка. – Она же вмиг потеряла все! Как? Как после такого жить?

Светло-розовый Juicy Couture уже сообщил нам подробности:

– Она, из четырнадцатой, до того еще... понимаете, да? Позвала к себе Инну Терзийскую. Вы в курсе – наш главный визажист, чтобы сделать специальный макияж после круговой. Она собиралась, так сказать, забыв о ретидэктомии, в первый раз выйти в свет. Мой хирург, Эдуард Шихирман, такой лапочка, потрясающе объяснил мне, что ткани лица со временем опускаются. Представляете?! Они просто не могут не опускаться. На них, представляете, действуют те же гравитационные силы, которые заставляют яблоко падать с дерева. Так вот, простите, я отвлеклась, Инночка – она прелесть! – она делает Зинаиде из четырнадцатой макияж, а в это время по телевизору рассказывают об убийстве ее мужа и дочери. Кошмар!.. А дальше, вообще... Мне Инна об этом рассказала. Я ей сама позвонила. Зинаида спокойно дослушала все, закончила макияж, расплатилась с Инной и ушла. Инна не знала, что она Какаулина, что она жена убитого... Представляете? А Зинаида вернулась в четырнадцатый, наполнила джакузи, переоделась в прелестнейшее белье от Agent Provocature, смыла с себя макияж, выпила вот такой бокал коньяка Bas Armagnac Gelas, тысяча девятьсот сорок третьего года, и пропорола маникюрными ножницами себе вены, представляете? Уже лежа в ванной...

Затеряться в существовании, потерять вдруг саму себя... Папа когда-то повторил дома это, сказанное ему одной из его пациенток на консультации. Он так и не смог приучить себя к отстраненному, неадекватно чувственному восприятию услышанного от них.

Иногда, сидя за барной стойкой дома, папа говорил удивительные вещи:

– Я бы до этого сам не додумался... Счастье, оказывается, как бы парадоксально это ни звучало, способно порою доказывать свое всесилие в несчастье. Покушаясь на самоубийство, человек тем самым избавляет себя от всех бед и душевных мучений, мешающих достижению счастья.

– Ирка, солнышко, а давай выпьем немного? – сказала я. – Водочки, для запаха, а?

Она посмотрела на меня сквозь узкие, залипшие прорези опухших глаз.

– Давай. Мне так хочется жить...

Глава 11

Танька сидела с Томасом Линджером в баре. За стойкой. Томас, в привычной для «фермы» светло-голубой служебной униформе с низким треугольным вырезом на веснушчатой груди, Танька в своем коричневом, бархатисто-мягком Juicy Couture.

Пили кофе. Молчали.

– Aujourd’hui je me sens mieux,[6] – почему-то по-французски сказала Танька.

Томас посмотрел на нее, чуть откинув голову, а затем очень нежно коснулся подушечкой среднего пальца гипсовой накладки на Танькином носу.

– Карашо.

– Да, – кивнула, улыбнувшись, Танька.

Томас, приблизившись к Таньке лицом, посмотрел на нее понятным для каждой женщины взглядом.

Она, прочитав в нем все как надо, отрицательно покачала головой.

Вчера, когда Артур, подкатив ее прямо ко входу на «ферму», вот так же призывно-вопросительно посмотрел на нее, Танька ответила словами, которыми ее напутствовал Отари после операции:

– В течение семи—десяти дней никаких физических нагрузок. Включая, включительно. Я выражаюсь понятно, Артурчик?

Во фразе Отари, процитированной Танькой Артуру, вместо слова «Артурчик» было слово «Коркина». А интонационно – точь-в-точь.

Томас, как и Артур в машине, на это, может только посемафорней, развел в стороны длинными руками: мол, что поделаешь, хоть и хочется.

Артур, правда, так же бессловно, но выразительно, на всякий случай поитересовался глазами насчет еще одного, так сказать, альтернативного способа. На что Танька хихикнула, не сильно раскрывая еще отекшие губы, которым было немного больно, как и всему лицу, а ответила запомнившейся от одной вокзальной официантки фразочкой:

– Буфет закрыт. Хадогов и ганбупгенов нету.

Глава 12

После ужина, вернувшись в номер, я сказала Машке, что хочу одна побродить по парку, и, утеплившись, вышла.

С минуту или чуть больше подышала возле гранитного вазона, попахивающего скорым снегом, сыроватым ветром, потом достала из сумки Vertu, подарок Димы, и набрала номер старшего администратора.

– Слушаю вас, – мгновенно отозвался ее приветливый голос.

– Это я, добрый вечер. Пожалуйста, прямо сейчас выходите из «фермы». Жду вас.

Я закурила, левой рукой приподняла меховой, из шиншиллы, мягкий воротничок своего пальто от Georgio Armani. Скоро зима. Снег. Скользкие дороги (а резину еще не меняла) и постоянная грязь на лобовом стекле автомобиля. Может быть, плюнуть на все, сесть в самолет, и через четыре часа, всего-то четыре часа... Белый песок под босыми ногами, теплое, как парное молоко, море и солнце, египетское, неизменно открытое, нежное...

– Добрый вечер, – сказала администратор, летящей упругой походкой спустившаяся ко мне по каменным ступеням. – Не заставила ждать?

– Нет. Замечательно выглядите.

– Спасибо. Стараюсь.

Она умела принимать поверхностную, ни к чему не обязывающую лесть. А выглядела сейчас действительно хорошо. В светло-сероватом двубортном полупальто из шерсти и трикотажа от PINKO. Шесть, в два ряда, красивых пуговиц, пояс с пряжкой и такие же пояски-перехваты над трикотажными манжетами рукавов.

– Я, по-моему, догадываюсь, о чем пойдет речь, – сказала администратор, не отрываясь, глядя в мои глаза. – Я узнала о случившемся на Арбате, а затем и в четырнадцатом номере, через тридцать семь минут.

– Это не оправдывает вас, – как можно мягче сказала я.

– Знаю.

– И что?

– Я уже отдала приказ всем дежурным по «ферме» держать постоянно включенными, но с убранным до новостных программ звуком, телевизоры. И немедленно сверять услышанные по эфиру фамилии с фамилиями наших клиентов. То же самое будет и у меня в кабинете. Я не могу простить себе промашку с Какаулиной... и готова понести...

– Достаточно, – остановила я администратора. – Слава богу, что Какаулину удалось спасти.

Глава 13

Лешина квартира была в ничем не украшенном, грузновато-тяжелом от однообразных рядов окон доме на Кутузовском, как раз напротив гостиницы «Украина».

– Стиль позднего КГБ, – сказал Леша, когда они впервые с Машкой, после ознакомительно-опустошительной ночи на четвертом этаже, в почти бесстенной, как бы распахнутой, когда-то трехкомнатной квартире с широченной кроватью на подиуме, спустились вниз, в ресторан «Zолотой».

Машке запомнилось, как Леша умело и хлебосольно грузил ее фуа-гра с лесными ягодами и вкуснейшим ризотто с белыми грибами, сыром и коньяком.

Лешина широкость ощущалась во всем: от восемнадцатилетнего виски Chivas Regal, штучно закрученных сигар Dannemann Artist Line, туалетной воды Prada до высоких лоферов от Salvatore Ferragamo.

Почти сразу после отъезда Леши в такую долгую командировку по Сибири она решила пойти к нему и навести порядок. Тем более что ключ от квартиры Леша доверительно, и при этом как бы между прочим, вручил ей, улыбнувшись своими красивыми губами.

– Живи и жди меня. Только очень жди.

Начитанность и общекультурная осведомленность Леши была неожиданна и приятна для Астаховой. При этом он никогда по-пижонски не выставлял это на обозрение. Он знал то, о чем говорил, читал то, что называл, и ценил в прочитанном то, что возбуждалось в нем новизной отношений и ситуаций, талантливо вымышленной авторами реальности.

– Вообще, Машенька, – сказал однажды Леша, – мне нравятся сильные переживания, они лучше всего очищают душу от сложного. После них остаются только предельно простые вещи... Голод, страх, холод, боль, усталость. А еще какое-то бессознательное понимание, что все в жизни просто и страшно. От того все мечты и желания упрощаются. До тепла, сна, еды, безопасности, своей крыши над головой – и все. А что еще? – Леша помолчал и вдруг как-то не стыкуемо с только что произнесенным добавил: – Я не люблю, Маша, сильно открытых пространств. И это – без комментариев.

Протирая от пыли книжные полки с такими привычно знакомыми Машке фамилиями: Гессе, Оруэлл, Вулф, Фриш, Хемингуэй, Селинджер, Апдайк, Камю, Кафка, Джойс, Набоков и etc., она на самой нижней нашла альбом с заметно потертой и грязновато-захватанной обложкой.

Машка, не задумываясь, машинально, не ощущая в себе ничего похожего на любопытство к неведомой жизни другого, раскрыла альбом.

С первой же страницы его на Машку очень внимательно посмотрели из-под надвинутых до самых бровей, выцветших от пота бандан четыре глаза: Лешины и... и... и... – Машка мучительно вспоминала, у кого она видела такие, и вспомнила – у личного охранника Иркиного Олега – Мишки.

Олигарх пригласил Ирку с подругами на двадцать второй этаж в Sky Lounge, в несусветно дурацком здании Президиума Академии наук на Ленинском проспекте. Здесь на открытой веранде в паузе между безликим цыпленком с соусом «Кимчи» и еще не поданным десертом Машка с бокалом новозеландского шардоне подошла к ограждению, чтобы отсюда с высоты посмотреть на Москву.

Михаил, посланный к ней глазами Олега, как-то неслышно возник рядом.

– Клево, правда? – вежливо спросил он. – Я – Мишка.

И Машка, не так уж часто употребляющая сленг, ответила предельно простодушно:

– Клево, если честно. Я – Машка.

Они рассмеялись. При этом Машка заметила, Мишкины глаза не смеялись. Смеялись рот, губы, щеки. Но не глаза. В их голубизне, за зрачками, скрывалась выжидательная внимательность.

А сейчас вот такие же глаза смотрели на нее с фотографии. Машка машинально провела ладонью по лицам Леши и Мишки. Приблизилась к ним и, вбирая в себя все-все, до мелочей: заношенный камуфляж, застиранные треугольники тельняшек, отсутствие пуговиц на карманных клапанах, небритость прожаренных солнцем, осунувшихся щек, кисти рук в беспальцевых перчатках, стволы оружия, сжимаемые пальцами правых рук с ободранными, но чистыми ногтями, – догадалась, как-то по-самочьи, интуитивно разгадала смысл Лешкиных слов: – Я не люблю открытых пространств...

Мишкины пальцы держались за ствол стечкинского пистолета-пулемета, а Лешины – за глушитель снайперской винтовки.

«Леша – снайпер, – сказало что-то в Машиной голове, и добавило: – Он умеет стрелять в людей».

Глава 14

Когда Ярославе Петелиной понадобились для работы над новым романом нюансы и подробности снайперского мастерства, она, поразмыслив, обратилась к Мишке, к которому почему-то, вот уже черт его знает почему, испытывала еще и никак не осознанную, периферийно-отдаленную, но тем не менее по-бабски настороженную заинтересованность.

Когда он, широкоплечий, высокий, затягивался в костюм от Brioni из тончайшего, с отблеском, темного вельвета, не застегивая на две верхние пуговицы белую рубашку от Gucci и так далее, Ярослава, каким бы ни был по многолюдности очередной прием, как бы кожей ощущала Мишкину близость.

Он был – телохранитель. И в этом неоднозначном слове Ярослава сначала как пишущий человек, а затем и как женщина чуяла странный и притягивающий смысл.

К тому же Водорезов успешно исполнил ее сугубо-личную просьбу, рассказав про постельные подвиги Олега с Иркой. И если что-то обеспокоило ее в этом известии, так это наличие у Ирки ребенка. Сонечки. К ней, по рассказам Мишки, Олег задышал очень неравнодушно. Поэтому Олегово превентивное блядство было изначально простительно ему, а вот душевное притяжение к чужому, очень маленькому человечку, опасным. У Петелиной детей быть не могло. Давнишний-давнишний аборт навсегда перечеркнул эту возможность.

Она безжалостно спросила у Мишки, почему он согласился постукивать на шефа, и получила на это не менее безжалостный ответ:

– Вы «Смерть коммивояжера» смотрели?

– Конечно, – хмыкнула Ярослава.

– Тогда должны помнить слова Чарли. Он сказал: единственное, что ценится в нашем мире, – это то, что можно продать. Смешно, ты всю жизнь торгуешь, а этого еще не поняла. Конец цитаты.

– Миша, – как-то после утреннего кофе, при Олеге, обратилась она к нему.

– Слушаю вас.

– У тебя после службы в Чечне сохранились контакты с бывшими... однополчанами, да?

– Да, да.

– Что – да, да? Я правильно употребила понятие «однополчане», или да – у тебя сохранились контакты с ними?

Мишка с непроницаемым лицом выслушал уточнения, всматриваясь в Ярославу с внимательной выжидательностью.

– Да, два да. Вы правильно употребили понятие «однополчане», и у меня кое с кем сохранились контакты.

– Прекрасно. А нет ли среди них какого-нибудь бывшего снайпера, а?

– «Какого-нибудь» и «бывшего» снайпера не бывает, – поморщился Мишка. – В вашем пренебрежении усматривается дилетантство.

– И что?

– Посредственных стрелкашей отстреливают в первом же стоящем деле. Дурак – он и в Африке дурак. Так что «каких-нибудь», а тем более «бывших», снайперов быть не может, – как по писаному повторил Мишка.

– Олег, ты слышишь? У-у... вот это диалог.

– А ты думала, – довольно улыбнулся Олег, не вслушиваясь в разговор.

– Михаил, милый, так вы сведете меня с вашим настоящим снайпером? – Ярослава уважительно подчеркнула слово «настоящим».

– Попытаюсь.

– И только.

– Мой однополчанин сейчас очень гламурный фотограф. И прежде всего, по цене.

– Как его фамилия? Мы за ценой не постоим.

– Алексей Беляков. Его фотосессии во всех глянцевых журналах.

– Ты знаешь номер его мобильного?

– Знаю.

– Так я, может быть, сама позвоню ему?

– Не уверен. Моя подача мощнее.

– Почему, Мишенька?

– Вам не понять. Мы перемазаны общей кровью. Он – моей, я – его.

Глава 15

Они встретились на Тверской. В ресторане Sungate, зазывающем самым дешевым бизнес-ланчем в разгар рабочего дня. Ярослава уже устроилась за столиком в нише у самого окна. С видом на безнадежно неподвижную автомобильную пробку. Пригубливая аккуратно накрашенными губами – Ярослава расчетливо истратила все утро на макияж у своего визажиста – вкусно пахнущий капучино, она равнодушно смотрела на притиснутые друг к другу машины, представляя, какая синтония, то есть аккумулированная всеобщим водительским раздражением энергия витает сейчас над Тверской. А еще, отделив, по привычке, от этого слова начало, припомнила, что синто, или синтоизм, – древнейшая религия японцев, обожествляющих своего императора.

– Добрый день, – учтиво склонил голову Леша. – Позволите присоединиться? Я Алексей Беляков.

– Добрый день, – продемонстрировала отшлифованную, выверенную до миллиметра полуулыбку Ярослава. – Рада вас видеть. Присаживайтесь. Я Петелина Ярослава.

Леша бесшумно и гибко скользнул в полуметровое расстояние от столика до кресла. Кресло при этом – это Ярослава подметила особо – он не отодвигал.

Она вдруг физически ощутила на себе плотность Лешиного взгляда. Темно-коричневые его глаза, не мигая, внимательно смотрели на нее. И с ней – Ярослава это видела как бы его глазами – все было в порядке. Ее золотистые, с платиновым отливом волосы плавно стекали от светлой полоски пробора на левой стороне головы направо, послушно прикрывая изящным полуовалом правый глаз и затем вольно раскидывались по плечу и груди.

– Какое прекраснейшее пикабу, – сказал Леша, чуть-чуть смягчив взгляд, – вот теперь я весьма сожалею, что не принес вам цветы.

Он заказал себе обыкновенный эспрессо, вопросительно взглянув на Ярославу, она отрицательно качнула головой, и, когда официантка отошла, вежливо поинтересовался:

– Так что же вас интересует в снайперском мастерстве?

– Умение убивать.

– Вот так и сразу? – Леша отвернул светлую голову к окну и зачем-то поправил ворот белой рубашки от Gucci, самовольно выбившийся на безворотниковую стойку сочно-желтой кожаной куртки от Brioni. – Думаете одно, а говорите то же самое?

– Не всегда.

Он без разрешения – Ярослава курила – выудил сигарету из пачки Vogue и прикурил от ее зажигалки.

– Перед встречей с вами я забежал в книжный магазин и полистал, не покупая, вашу «Белую вспышку».

– Я подарю... – отрепетированно продемонстрировала свою полуулыбку Ярослава.

– Благодарю. Я не люблю современное чтиво.

– Вот так и сразу? Чем же оно вас не устраивает?

Леша задумался, оперевшись подбородком на кисть левой руки.

– У Гумилева есть одна очень грустная строфа:

Есть Бог, есть мир, они живут вовек,

А жизнь людей мгновенна и убога.

Но все в себе вмещает человек,

Который любит мир и верит в Бога.

– Снайперы верят в него? – не сразу, а после паузы спросила Ярослава.

– Я еще не ответил насчет современного чтива...

– Простите, так чем же оно вас не устраивает?

– Безбожием. Я обратил внимание на концовку «Белой вспышки».

– И что?

– Это фуфло. Мне сейчас вспомнился один еврейский анекдот. Разрешите?

– Да ради Бога.

– Бережливые евреи долго думали, как бы покороче, поэкономнее телеграфировать бесчисленной родне о смерти дедушки, и сочинили: «Изя все». В поступивших в ответ телеграммах-соболезнованиях было еще короче: «Ой».

– Смешно, – сказала Ярослава. – Только к чему?

– Когда вас будет убивать профессионал, он освободит вас от слабости ваших способностей. Неумения воображать и додумывать. Зато ваше последнее «ой» будет услышано Богом. А это не больше «ничего», как у вас.

Петелина достала из сумки и протянула Леше что-то в узком конверте. Он взял его левой рукой, чуть-чуть приоткрыв указательным пальцем.

– Вы – левша? – спросила Ярослава.

– Амбидекстер. И левша, и правша. А что это? – Леша уронил конверт на скатерть.

– Заказ.

– Изучу на досуге.

– Острота желаний не предусматривает резины.

– Хорошо излагаете, – сказал Леша.

– Как и плачу, – исподлобья взглянула на Лешу Петелина. – Сразу, без всяких авансов.

– Не вижу, – сказал Леша.

– Изучите на досуге. – Петелина перевернула лицевой стороной и пододвинула Леше лежащую перед ней книгу.

– «Белая вспышка». С автографом?

– Своеобразным. В ней пятьсот страниц.

– И что?

– Если согласны, я оставлю ее на столе, а сама ухожу.

– И что?

– Там на каждой странице закладки с цифрой сто.

– И с портретом?

– Да. Американского президента Бенджамина Франклина.

Леша остановил на Петелиной свой пронизывающий взгляд.

– Что-то не так? – зябко повела она плечами.

– Я все складываю... – сказал Леша.

– В уме? – добавила иронии Петелина.

Леша никак не отреагировал. На несколько секунд он закрыл глаза, а открыв, спросил у Петелиной, улыбнувшись белозубой светлой улыбкой:

– Тебе никогда не говорили, что ты сука?

Петелина закурила. Затянувшись, она не сразу выпустила дым. Помедлив, спокойно ответила:

– Вот теперь... говорили. И что?

– Все остается на столе. И не дай бог, в памяти.

– О часе «Изя все» – сообщу. Как те евреи – одним «Ой».

Она выложила на стол пятисотрублевую ассигнацию, взглянула на себя в круглое, блеснувшее золотом зеркальце, убрала его, сигаретную пачку Vogue и зажигалку в сумку, встала, шевельнув плечами под темно-синим двубортным жакетом из шерсти от Dolce & Gabanna, и, не прощаясь, ушла, выстукивая высокими тонкими шпильками.

Глава 16

Звонок от Отари из КЛАЗКО нас рассмешил. Он позвонил Машке и попросил исполнить роль его невесты.

– Я тебе заплачу, как в Голливуде, только сыграй... – смеялся в мобильный Отари. – Сил больше нет, она меня изнасилует прямо на операционном столе. Без анестезии.

«Она» – была клиенткой из десятого номера, крашеная брюнетка под сорок. Достаточно высокая и даже чем-то приятная, с уже неоднократно подтянутым, но все равно несвежим, несмотря на усиленный макияж, потасканным лицом.

Сейчас «она» расслаблялась на «ферме» после стандартной липосакции в КЛАЗКО. От Отари был потребован не «сухой», а «влажный» вариант данной операции.

– Мне нужна wet, и больше ничего, – сказала она решительно.

– Пожалуйста, – ответил Отари. – Ваше желание для меня закон.

Присматриваясь к пациентке, к ее локальной форме ожирения, уже не реагирующей ни на какие физические упражнения и диеты, он выявил не только места отложений жира: бедра, внутренняя поверхность коленей, фланки – это боковые отделы талии, область передней брюшной стенки. Отари, как психолог, заранее угадывал присущие данной пациентке истеричность, повышенную эмоциональную возбудимость, экстравертивную невоздержанность, капризность, обусловленные материальной вседозволенностью и безволием.

«Она», будучи женой очень богатого человека, причем очень любящего ее, безнаказанно вытворяла с собой черт знает что, зная, что муж руководствуется по отношению к ней только одним принципом – «лишь бы дитя не плакало».

«Она» была постоянно под кокосом. Периодически поддерживая кайф вынюхиванием очередной, неизвестно какой по счету, дорожки. От этого у нее никогда не кончался хронический насморк, и везде, где бы ни появлялась наша мадам, после нее оставались мятые, нервно скомканные салфетки. Она категорически не желала иметь детей, о чем открыто заявила мужу:

– Моя фигура – твой клад. Не порть его.

Когда же Отари, благодаря заказанной wet липосакции, отличающейся от «сухой» (dry) только тем, что зона операции предварительно обкалывается раствором местного анестетика для разжижжения жировой ткани и более легкого ее удаления, откачал из мадам около двух с половиной литров жира и она, что естественно, заметно постройнела, на одной из перевязок услышал у своего уха горячий и прерывистый от сдерживаемой страсти шепот:

– Я хочу от тебя ребенка.

И без того разрывающийся от звонков телефон Отари теперь ежечасно высвечивал номер этой пациентки. Сдержанный и, казалось бы, намертво защищенный постепенно приобретенным иммунитетом от послеоперационных любовей грузин вдруг подустал и начал утрачивать способность вежливо уклоняться от этих безумных атак.

– Послушайте, Земфира Андреевна, – не выдержав, пошел на открытую ложь Отари. – На «ферме» в шестом номере проходит курс реабилитации моя невеста Мария Астахова. Сразу же после Нового года, в первую субботу января, нас зарегистрируют в Пречистенском загсе. А затем мы будем венчаться в Трифоновской церкви возле Рижского вокзала. Чем я могу это доказать?... Да завтра перед обедом приеду к вам на «ферму» и лично представлю вас своей Машеньке. Я очень люблю ее, Земфира Андреевна. Да-да... Мне тоже бесконечно жаль, что так получилось. Нет-нет. Тут уж ничего поправить нельзя... Да. До завтра. Я обязательно познакомлю вас со своей будущей женой и матерью своих будущих детей. Всего вам самого доброго.

Отключив мобильный, Отари, впервые за время работы в КЛАЗКО, вслух выматерился. Дежурная сестра и анестезиолог, присутствовавшие при всем при этом, засмеялись.

Глава 17

Это был цирк! За нашим столиком стало тесно и весело. Только что, минут десять назад, возле него была разыграна клевая реприза: «Жених и невеста».

Не дожидаясь, пока зал ресторанчика заполнился обедающими постояльцами «фермы», мы – Машка, Танька с приехавшим к ней Артуром, Ирка и я – тоже оккупировали свой столик. К нему рядом с Машкиным стулом заранее был пододвинут еще один стул. Для Отари.

И он появился. В светло-кремовом, в крупную клетку, четко приталенном пиджаке из викуньи от Uomo Collezioni, и такой же, в тон, хлопковой zegnaявской рубашке в полоску, темно-синих джинсах D&G и стильных ботинках на толстой подошве от Raulf Lauren. Отари, раскланиваясь со всеми, показывая всем белоснежные зубы, вальяжно, с достоинством, прошествовал к нашей компании и, припав на правое колено, протянул Машке роскошный букет нежно-снежных роз.

Я смотрела на сидящих в зале женщин и видела их глаза. Только женщины могут вот так вот вбирать и впитывать в себя исходящее от других счастье. Они воспринимают его как свое, одновременно переживая, что оно принадлежит не им.

Машка и Отари поцеловались. И Отари, поклонившись нам, распрямился и оглядел зал. Земфира Андреевна, уже под зарумянившим ее предобеденным кокосом, привстала со своего стула за крайним столиком. Она обожала аффекты и, привстав, нервно промакивала не вовремя потекший нос.

Отари подошел к ней. Галантно склонил аккуратно подстриженную голову, утром он предусмотрительно заехал к Лене Митрофановой, которая подровняла ему виски.

– Добрый день. Я, с вашего разрешения, Земфира Андреевна, ненадолго нарушу вашу трапезу. Пойдемте, прошу вас, я познакомлю вас с моей невестой, – он согнул локоть.

– Почту за честь, – отыграла на публику насморочным прононсом она.

Отари подвел ее к Машке. Маша встретила обольстительницу во всем своем блеске. Высокая, стройная, в синевато-сиреневой накидке Jil Sander, изящно обхватывающей ее тонкую шею, с рассыпанным по плечам и груди светло-золотистым пикабу. И уже почти успокоившимся от хирургических вмешательств, красивым лицом.

– Знакомьтесь, Земфира Андреевна, – сказал Отари. – Это моя невеста, Маша.

– Очень приятно. Очень... – расклеила губы она. И вдруг добавила: – Если пригласите меня на свадьбу, я подарю вам потрясающие сережки от Fine Lewerly.

Машка, улыбаясь, сотворила коротенький книксен.

– Прощайте, – сказала Земфира Отари. – Я отдаю вас. – Она махнула ладонью и промокнула нос очередной салфеткой.

Артур, которому Танька ничего не объяснила, отнесся к происходящему серьезно: он ничего не понимал. У Машки же был Леша? И при чем здесь тогда Отари?

Артур представил свой телефонный разговор с Беляковым.

– Привет, tough gue. Все снимаешь? Молодец. А тут был факт. Твоя замутила с хирургом. По-моему, всерьез. Насторожись. Я по-дружески.

Глава 18

По Волоколамке, в туннель под каналом Москва—Волга, мимо Тушинского рынка, под Кольцевой и – уже вырвавшись из мегаполиса – к знакомой, привычно-суетливой развилке, уводящей влево на Ильинку, а вправо, мимо поста ГАИ, под железнодорожными рельсами, по которым раскатывают электрички, мимо строящегося горнолыжного комплекса и старого Пенягинского кладбища – в Красногорск, к маме.

Сколько, сколько раз за свою уже сознательную жизнь Ирка проделывала этот путь? Не сосчитать. На автобусах и электричках, а потом и на самых разных машинах. Ирка любила маму, вырастившую ее без отца, водителя-дальнобойщика, умершего прямо за рулем от инфаркта. Мама до сих пор, чтобы не засиживаться дома, подрабатывала поварихой, и от нее всегда пахло чем-нибудь вкусным. А еще они были очень и очень дружны. Ирка могла довериться маме во всем, даже сокровенном, зная, что та никогда и ни при каких условиях не обидит ее непониманием или ненужным поучительством. Ирка в деталях и подробностях рассказала маме о напугавшей ее перипетии с Ярославой. О том, что она попытается видоизмениться под скальпелем у Отари.

– Прячься, – сказала ей мама. – За собственную тень. Береженого Бог бережет. А за Сонечку не бэ, – мама иногда забавно использовала современный слэнг, услышанный от Ирки. Не «бэ» в данном случае обозначало «не бойся». Дом, в котором жила мама, был хорошим. Крупноблочный. Девятиэтажка. Они въехали в него в самом начале восьмидесятых, когда он еще не растерял ароматов новостройки. По тем временам их трехкомнатная квартира на шестом этаже, с лоджией и балконом, с девятиметровой кухней, раздельным санузлом и потолками под два семьдесят пять, считалась роскошной. Летними вечерами из окна хорошо смотрелся Дворец культуры «Подмосковье» и, красиво подсвеченный уличными софитами фонтан. Первый этаж дома занимал самый большой в Красногорске книжный магазин, с когда-то очень популярным букинистическим отделом. Сюда постоянно наведывались библиофилы из Москвы. А чуть поодаль, на не очень высоком пригорке, вокруг которого когда-то был яблоневый сад и стояли деревенские избы, сейчас вытянулась школа, сада и домишек не стало, зато вольготно раскинулись спортивная и детская площадки.

Мама, раскрасневшись от радости и плиты, с удовольствием кормила Ирку и Сонечку варениками с замороженной еще с лета черникой.

– Мама, ты ушибла лицо? Да? – между прочим, с абсолютной непосредственностью поинтересовалась по-пятилетнему говорливая дочь.

– Ага... – улыбнулась Ирка. – Играли в мяч, в волейбол, вот мне мячом прямо по фейсу.

– Фейсу было больно?

– Сначала да, а сейчас не очень.

– Во-от, – попыталась развернуть тему Сонечка. – Это потому, что в мячик надо играть руками, а не лицом. Правильно, бабуля?

– Еще бы! Разве это дело, фейсом об мячик лупить.

– У нас во дворе Федька Гармошкин бегал-бегал и на свой же паяльник воткнулся.

– Какой паяльник, Сонечка?

– Ну нос, мама. Ты че, не понимаешь?

– А дальше что было с Гармошкиным?

– Кровь, любовь и слезы, – не задумываясь сказала Сонечка.

– Сама придумала? – поинтересовалась Ирка.

– А что тут придумывать? Так и было. Кровь – из носа. Любовь – от Федькиной мамы. А слезы – от обоих. Федька ревет, и мама его плачет. Как в кино по телевизору прямо.

Потом они пошли на улицу. Сонечке захотелось покататься на машине, и Ирка охотно покружила по знакомым улицам городка. Ей сейчас было очень хорошо. Маме она подвезла солидную порцию денег, Сонечка была рядом, разъяснившийся день грел через лобовое стекло солнечным светом; в приемнике с поставленного для дочки диска пел Иркин голос. Этот диск ей помог записать на профессиональной студии у Льва Лещенко, по дружбе, Олег. Лещенко сказал Ирке:

– Мне нравится, я позову тебя когда-нибудь спеть на моем концерте.

Была звезда, да вдруг сорвалась,

Упав с небес на дно пруда.

Была тропа, да затерялась,

Теперь не сыщешь и следа,

Теперь не сыщешь и следа.

Была краса, да все напрасно,

Коль ты ценить ее не мог.

Была заря, да враз погасла,

Ушла за дальний перелог.

Была ветла, да вдруг прогнулась,

Чтоб не ожить уже весной.

Была судьба, да разминулась,

Чтоб вновь не встретиться со мной.

Была сирень, да вся повяла,

Вся до цветочка отцвела.

Была любовь, до вот не стало.

И я не верю, что была.

– Ты чего, ты чего это, мамочка, а? – Углядела на Иркиной щеке мокрую дорожку Сонечка.

– Нет-нет. Мне хорошо... – Вытерла лицо платком Ирка.

– А разве от «хорошо» плачут?

Ирка подрулила к подъезду маминого дома. Выключила зажигание. Закурила.

– Ты мне не ответила, мама.

Ирка погладила Сонечку по золотистой головке:

– Плачут. Ты разве забыла, как бабушка говорит?

– Как?

– Мне так хорошо, что плакать хочется.

– А-а... – закивала Сонечка. – Но все-таки я вас, взрослых, не очень понимаю.

– И слава богу, – сказала Ирка. – Выходи, пойдем к фонтану.

Вот здесь-то, на звенящей детскими голосами площадке, уставленной всякими приспособлениями для разных забав, и оборвалось солнечное настроение Ирки.

Пока Сонечка с подружкой бегали вокруг закапанного палыми листьями фонтана, к Ирке подошли внешне приличные молодые парни. «Чеченцы» – почему-то мелькнуло в голове у Ирки.

– Зажигалку не дашь, красавица? – обратился к ней один из них. Голос у него был подсевше-нечист.

Пока он раскуривал сигарету, второй, от которого на Ирку пахнуло кинзой и алкоголем, приблизившись к зажигалочному огню, но не прикуривая, зыркнул на нее исподлобья настороженным черным глазом.

– Слышь, ты, сука, если не оставишь в покое сама знаешь кого, тебе и твоей Соньке пиздец.

Пальцы, державшие зажигалку, разжались, и она упала на землю. Второй наступил на нее каблуком фирменного ботинка и с хрустом растер об асфальт.

Маме Ирка сказала, что ей надо срочно в ее show-room. Только что позвонили.

– Что-нибудь случилось?

– Да так, – скривилась Ирка, – текучка. Что-то им там подписать надо.

– Тогда с Богом. Не гони, – сказала уже в дверях мама.

– И не плачь от хорошо... – шепнула ей в ухо, обнимая, Сонечка.

Глава 19

Заплакала Ирка уже на обратном пути, прижавшись к обочине напротив Пенягинского погоста. Ее затрясло от мелко и часто забившегося в ней испуга-озноба. Страх по-паучьи мохнатыми черными лапками обхватывал Иркино сердце, сжимая его до мучительной невозможности дышать.

– Господи, Господи... Богородица... – само собой зашепталось из Иркиных пересохших губ. – Прости меня и огради меня... и Сонечку мою... Я покаюсь, я все расскажу отцу Иллариону, только спаси и обереги, Богородица, миленькая, услышь...

Ирка только сейчас увидела и по-настоящему разглядела ясные лики Божией Матери, Иисуса и Николая-угодника на узкой пластинке-иконке, прикрепленной к приборной доске давно, по всеобщей и, скорее, безверной моде.

Богородица смотрела на Ирку понимающими добрыми глазами. Они по-маминому не осуждали и не корили. Они успокаивали, эти всевидящие глаза. Ирка потянулась к лику губами, и правой ладонью наткнулась на холодную твердость мобильного, лежащего на свободном сиденье. Богородица подсказывала Ирке, и та, схватив телефон, почти не глядя, на автомате, набрала Олега.

Примерно на пятый зазывный гудок трубка отозвалась любимым Олеговым баритоном:

– Слушаю вас. Попцов.

– Олег, Олег, – заторопилась, шмыгая носом, Ирка.

– Ты где? Говори.

– Возле Пенягиского кладбища. На Волоколамке. Еду в Москву. От мамы.

– Что-то серьезное?

– Да. Очень.

– Тогда так. Жми до нашего места на Патриарших. Буду там через сорок минут.

Ирка откинула мобильный, еще раз приложилась губами к иконке и закурила, жадно затягиваясь и не сразу выпуская дым.

Чудо, но ей стало легче. Хотя... нет... Ирка прислушалась к себе... Ей сделалось просто легко.

Глава 20

Возвращаясь в офис после разговора с Иркой, Олег расспросил Мишку, но тот ни о каких чеченцах даже не слышал.

– Да я сам во все это верю с трудом... Славка же вся из рафинада, – как бы сам с собой рассуждал Олег. – Тебе не кажется?

– Нет, – коротко ответил Мишка. – Она, как фанера.

– Какая еще фанера, капитан? – Олег назвал Мишкино послечеченское звание.

– Пятислойная. Спрессованная.

– Щупал, что ли? – Олег умел быть циничным.

– Глазами.

– Но что-то ты все-таки не доглядел, психолог, не доглядел. Поэтому приказываю: усилить наблюдение. Усилить, Водорезов.

– Слушаюсь.

Остановившись у входа в офис и выключив зажигание, Олег внимательно посмотрел на телохранителя:

– Пятислойная, говоришь?

– Говорю, – кивнул лобастой, с коротким ежиком волос головой Мишка.

Уже из кабинета, жадно хлебнув только что приготовленный секретаршей кофе, Олег позвонил Ярославе:

– Ты где?

– В World Class’е.

– Фитнесуешься?

– Какие проблемы, дорогой? – перевела разговор Ярослава, понимая, что муж просто так звонить не станет.

– Есть предложение.

– Слушаю внимательно.

– Давай отметим твою «Белую вспышку». Мне ее сегодня Макаров нахваливал. Говорит, в самолете читал...

– Где?

– Да я бы за «Марио»...

– Новое?

– Нет. Старое. Я – консерватор.

– Либеральный? – подначила Ярослава.

– А ты будто не знаешь.

– Знаю. Согласна. Во сколько?

– В двадцать ноль-ноль. Я закажу. Встретимся у входа. Как всегда.

– Слушаюсь, – скопировав Мишку, отключила мобильный Ярослава.

Глава 21

К вечеру на Москву лег снег. Недолгий. Пробник. Он сразу же ощутимо привнес в сложную замесь городских ароматов свою, принадлежащую только ему, снегу, ноту. Его быстро сметали с дорог колеса автомобилей, а с тротуаров – ноги идущих людей. И тем не менее он лег. Лоскутно мерцающий. Белый. Вкусный.

– Ничего такого не случилось. Просто ночью выпал первый снег, – рассматривая меню, задумчиво произнесла-напела Ярослава.

– Откуда это? – не поднимая глаз от своего меню в тяжелом кожаном паспарту, спросил Олег.

– Да с твоего какого-то безымянного диска. В твоей же машине.

– А-а... вспомнил. Это мне Лев Лещенко дал.

– Это не важно, – сказала Ярослава. – Простые слова, простым голосом, и вдруг ответная импрессия. Ничего такого не случилось, просто ночью выпал первый снег, – повторила она и без перехода сказала: – Я возьму моцареллу, помидоры бычье сердце, рыбу и все это под сассикай. Букет черной смородины с мятой, полагаю, смягчит остроту нашего разговора о Строговой... Ирине Михайловне? – достреляла рожок Ярослава. – Ты ведь ради нее затащил меня в это логово?

– Я буду говядину по-тоскански с белыми трюфелями. И водку. Не трогай ее, Славка. Не трогай.

– Вот так и сразу?

– Ты знаешь меня.

– А ты меня? – Ярослава откинулась в кресле.

Она знала, что смотрится хорошо. Она умела чувствовать это. Французы, молодцы, придумали о таких, как она, тонкого сложения женщинах определение «fausse maigre». Обманчивая худоба.

Сразу же после звонка Олега Ярослава, почти телепатически разгадав истинную суть разговора, все оставшееся до двадцати ноль-ноль время посвятила себе. Массаж, косметологический кабинет, тончайше исполненный макияж и, наконец, не совсем даже обычная укладка волос. Инна Терзийская, в график которой она врезалась как ледокол, разломав его пятикратно увеличенной оплатой, сотворила ей нечто подобное моделям Bottega Veneta, или а-ля «Тимошенко», плотно переплетенной косой, как светло-золотым кованным из волос обручем, охватив голову.

Оттенила она ее изящной, купленной все в том же бутике Bottega Veneta на Рублевке, двойкой: однобортный жакет-пиджачок на четыре пуговицы с накладными карманами и стоечкой-воротником к сексапильно расклешенной юбке до колен. Легко подобрала под нее темные колготки Woldorf, с поддерживающим эффектом от щиколотки до бедра. Такого же цвета туфли с оплеткой Vernie Sandal на высоком каблуке. И, наконец, сумка. Крокодиловой кожи.

– Что тебе надо, Петелина? – с какой-то усталостью в голосе вопросом на вопрос отозвался Олег.

Ярослава усмехнулась. Она как бы учуяла мат в этой партии.

– Жить.

– То есть?

– Не скромнеть в желаниях. Понимаешь? Стремиться исполнить их. И – защищать это исполненное. До конца. Ты знаешь, что такое любовь?

– Оп-па... я умею ее ощущать, чувствовать. Это не для слов.

– Конечно, конечно. Только для первой сигнальной системы.

– Мне этого предостаточно.

– А мне нет, дорогой. Мне этого мало. Любовь – это когда воображение торжествует над интеллектом. Так что ты и представить не сможешь своего отвлечения на Строгову.

– Угрожаешь? – улыбнулся Олег. Он в совершенстве владел вот такой вот безоружно-добрейшей улыбкой, всегда неожиданной и нелогичной, немного растерянной и неуместно доверительной, способной хоть на мгновение, но сбить с набранной высоты противника, опустить его, чтобы тот пропустил, не заметив, уже приготовленный удар.

– Я?.. Да ты что, мой милый? – Ярослава исполнила свою коронную полуулыбку. – Пусть будет все, как было. Богатей, спонсируй, благотвори, волочись, инвестируй. Но только со мной, – проговаривая эти слова, она уже знала, Олег сейчас наполнит бокал и рюмку и скажет что-то про мир на земле, встанет со своего кресла, подойдет к ней и демонстративно поцелует в губы. Она вопросительно посмотрела на него.

– Я объявляю войну. До полной твоей капитуляции. До конца. Думай!

Ярослава еще никогда не видела у Олега такого выражения глаз.

Обмораживающего и безжалостного.

При абсолютно добрейшей и обезоруживающей улыбке.

– Приятного аппетита. За твою «Белую вспышку».

Ярослава услышала, как прочитала, последние слова с маленькой буквы и без кавычек.

Глава 22

И вдруг Ницца. Позвонили в мою программу на канале «Домашний» из Chanel, поговорили, согласовали и – вот она, Ницца. Cфteґ d’Azure, Лазурный Берег, на который, как и в пятом веке до нашей эры, когда сюда пришли первые греки, неспешно, с галечным шорохом, наползает все такой же синий и ласковый, как поет Шафутинский, прибой, который «пусть тебе приснится».

У меня было всего два дня. На все: на съемки в фабричных интерьерах Chanel, на запись интервью с руководителями и мастерами, на деловые ланчи и просмотры уже накопившейся на фабрике кинодокументалистики.

А потом были мои, только мои поздние вечера, и я – снова, снова, снова! – не уставая, шлялась по широченному бульвару promenade des Anglais, с его шелковистыми пальмами и цветами, до бухты, забитой кораблями, яхтами и катерами, до светлого, от промытого галечника, пляжа.

В Ницце я бывала не раз – по делам одна и в ожидании приезда, так и не случившегося, когда-то любимого человека. Я свободно ориентировалась в мешанине извилистых улочек в старой части города, где черепично-красные крыши домов чуть ли не срастаются друг с другом, оставляя для солнца и неба лишь узкие полоски-амбразуры. А пижонско-понтовая набережная quai des Etats-Unis с самыми престижными ресторанами Ниццы, где только и можно понять, что такое настоящий буйабес, такой клевый рыбный супчик? Рекомендую. А знаменитейшее кладбище на холме Шато, с его – вы не представляете! – памятниками-шедеврами? А парк Альберта Первого с террасой и фонтаном Тритона? А музей Матисса и Марка Шагала?

Прибой пересчитывал и пересчитывал передо мной свои камушки. Дышалось легко и свободно. Я бесцельно ковырнула носком мокасин податливую гальку и снова, как всегда в Ницце, вспомнила. Под Краковом, в Тыницком монастыре бенедиктинцев, построивших свою крепость-обитель на круче над Дунаем, еще в одиннадцатом веке аббат-настоятель отец Плацед почему-то разоткровенничался передо мной и рассказал, когда я спросила его, что за необычный камень в его аббатском перстне.

– Это обломок гальки из Ниццы. Обыкновенной гальки с пляжа. Недалеко от бухты... Это было так давно. Она сидела одна. Очень красивая женщина. Она разрешила мне сесть рядом. Я был уже посвящен в монашеский сан. И прошел обряд целибата. Я влюбился в нее сразу. Это не объяснить. Мы промолчали до самого рассвета. А потом встали и поцеловались. Больше меня не целовал так никто. И она ушла. Совсем. Очень красивая женщина. Очень... Без имени. Я не спросил. Я почти целый день молился, прося Господа разрешить меня от настигшей меня любви. Безгрешной, но все равно греховной. А вечером я снова спустился с Английской набережной на пляж. Не смог этого не сделать и подобрал с того места, где стояла она... ее нога... у нее были очень красивые ноги... маленький камень, гальку, обломок которой и хранит мой перстень...

Мне стало грустно. Ну почему, почему рядом со мной никого? Ведь Франция, с ее Парижем и Ниццей, создана для двоих. Здесь просто нельзя, невозможно без теплой мужской ладони, ласково вобравшей в себя твои, такие же теплые, пальцы. Здесь, под этим солнцем и звездами, пальмами и тентами ресторанчиков и кафе, хорошо только тому, что соединено таким простеньким словом – «двое».

Я усмехнулась. В снятом для меня двухместном номере в отеле Negresco на набережной меня ожидала беременная Наташка, шеф-редактор программы.

Я совсем неохотно заставила себя подняться с галечника, отряхнуться и зашагать к асфальтовому языку, выводящему на promenade des Angleis.

– Хочу кофе. С миндальным круассаном... – мысленно сказала я себе, и увидела – кого бы вы думали? – Затуру – Сашу Затуринского, красавца мужчину, всегда напоминавшего мне Бениссио дель Торо.

Во всем белом, загорелый и ослепительный, не доходя до меня шагов пять или шесть, он, улыбаясь и широко раскинув руки, весело прокричал:

– Беги и прыгай! Ловлю!

И я побежала и прыгнула в его сильные, ловко поймавшие меня руки. Он шел и нес меня, как ребенка, не чувствуя веса, и радостно говорил, говорил целуя меня:

– Ну, блин! Ну, ты даешь!.. Это же надо так! Не ожидал... Иду себе, как этот... не с кем посидеть, пора уже кого-нибудь снимать, что ли, а тут вдруг ты, как мимолетное... вот это... как гений... трам-там-там-там-там.

Саша опустил меня на землю.

– Все. Я тут, рядом, в Palais de la Mediterranee. Ничего себе ночлежка. Я de luxe suite. По-привычке. Там такай ресторан! Пошли поболтаем. Я ужасно рад тебя видеть!

– Пошли, – сказала я. Это был подарок судьбы – встретить Затуру в Ницце. Но сначала все же пару слов о том, куда меня вел Саша и кто он сам вообще.

Palais de la Mediterranee – самый крутой в Ницце. Для очень-очень богатых. Сама его архитектура и отделка белоснежным камнем – уникум. Раритет. Внутри – офигенно изысканный стиль... От люстр и картин до паркета из какой-то, не помню какой, редчайшей древесины.

Сашина «ночлежка» – как изволил он сам выразиться, одна из двенадцати среди ста восьмидесяти восьми номеров отеля, de luxe siute. В ней нисколько не тесно, почти сто квадратных метров, окна на море, а внутри – хрусталь, бронза, мореный дуб, несусветной красоты кафель и все, что только угодно – от факса, компьютера и etc. до бара, про содержимое которого не хочется говорить.

Саша, весь на подъеме, так и носился по просторной гостиной, доставая из барных ящиков тарелки, бокалы, из шкафа какую-то сумку, а из нее – какую-то бутылку. Затуринский – гастрономический созидатель. Его фантазии принадлежат несколько самых замечательных заведений Москвы – Mon Cafeґ, Bed Cafeґ, Cipollino, Simple Pleasures. В проекте и разработке – Zatura-House. Саша сочиняет и доводит до первого посетителя все это, как писатель свои книги до точки.

Он богат. Он широк. Он красив. Очень весел. И – одинок. Но об этом чуть позже.

– Послушай, солнце, ты когда-нибудь пила Шато Петрусь?

Я, чтобы не разочаровывать его, отрицательно покачала головой, хотя с Димой однажды попробовала это удивительно вкусное красное вино. Впервые я услышала название «Шато Петрусь» от моего единственного друга-мужчины. Он смешно рассказывал, как купил ящик этого вина своему приятелю, который давно и безвозвратно жил где-то в Аргентине. С вином он привез ему московских гостинцев: колбасу, черный хлеб и воблу. Он прифигел, когда приятель открыл бутылку этого, почти за пять тысяч долларов за бутылку, вина, налил полный стакан, выпил залпом, а после закусил колбасой.

– Сейчас мы с тобой этого «Петруся» выпьем.

Саша ловко ввинтил сверкающий пробник в горло бутылки и легко, без усилия, вытянул длинную желтую пробку. На выходе она, простите, пукнула. Воображение коротко, крупным планом, показало виноградную лозу с обвисающими с нее тяжкими гроздями переспевших и стомившихся от этого темно-синих ягод, схваченных поверху серовато-серой солнечной изморозью-пленкой.

– А-а?! Чувствуешь? – Густое вино послушно стекло в хрусталь. – За тебя, солнышко. И чтобы все нам просто обзавидовались.

Мы чокнулись. И медленными, дегустационными глотками стали пить.

Вино было офигительным. Сказочным. Осязание не успевало смириться с диапазонной бесконечностью букета.

– Живут же люди! – восторженно сказал Саша, опуская бокал на стол. – Дай мне сигаретку. – Он потянулся к моей пачке, которую я уже успела выложить на стол. – Вот скажи мне, сколько лет мы собираемся пожениться?

– Что-то около трех-четырех...

– Вроде этого. Ты так и не снимаешь наш обручальный Chopard? – Он положил свою теплую ладонь на мою левую руку с кольцом на безымянном пальце. – По-моему, пора чем-то пополнить твою коллекцию. Так сказать, инвестировать в нашу любовь, а?

– Спасибо, – сказала я. – С меня ужин. Ты подарил мне тему.

– Какую? Для чего?

– Для статьи. Об инвестировании в женщин.

– Ты серьезно? Я же просто так сказал. А на самом деле, мне просто приятно сделать для тебя что-нибудь хорошее.

– Я знаю, Затура. А не женимся мы, потому что ты...

– ...перелетная птица?

– Да. И первым делом у тебя...

– ...самолеты?

– Ну а девушки?

– А девушки – потом, – почти допел Саша.

Он действительно заядлый летун, владелец двухместного спортивного самолета Long Ez и постоянный посетитель всех мировых авиасалонов. В последнюю встречу он затащил меня в Жуковский на какой-то самолетный парад и три дня взахлеб тусовался там, забыв обо мне.

– Как поживают твои детишки? – спросила я о разбросанных по всей Москве внебрачных Сашиных детях. Об этом он рассказывал сам, не скрывая.

– Отлично. Инвестируются по полной программе.

– А почему ты сейчас здесь, если не секрет?

– Тебе скажу. Хочу перекупить здесь одного классного повара. Композитора!

– Получается?

– У меня получится. Давай еще раз за тебя? Ты не поверишь, за минуту до того, как я встретил тебя на набережной, я именно о тебе и думал...

– Да ладно, – улыбнулась я.

– Не хотите слушать, не мешайте врать, как сказал мне один знакомый пилот. Честное слово! Я ведь приделан к тебе, как запасной парашют.

– Оригинально.

– Поэтому предлагаю. Спуститься вниз, в ресторан, и поесть что-нибудь средиземноморское...

– Потом?

– Потом обратно, взлететь сюда и... провести всю ночь, так сказать, в свободном полете. Как ты?

Я согласно моргнула.

Саша подошел ко мне, легко приподнял за плечи, и мы поцеловались. В нашем с ним случае это было равнозначно дружескому рукопожатию, как и все, чем отличались наши отношения. Они словно протекали под лозунгом невыносимой легкости бытия, заимствованной у Кундеры. Мы отчетливо понимали, что никогда не сможем быть вместе, и при этом нам было легко и понятно абсолютно все. Мы молча, глазами переходили от одних отношений к другим и никогда не вспоминали того, что было вчера. Мне когда-то было тяжело принять такую форму общения, но потом она была выбрана как единственная жизнеспособная модель соприкосновения с Затуринским. А он все же вплетен в тугую косу моей жизни, потому не стираем.

Глава 23

Тесен – ох! – как уж он тесен, весь этот мир людей.

Инночка Терзийская обмела ласково-нежной пуховкой подстриженную «под ноль» голову Ирки, сняла с ее плеч голубую накидку и, слегка опершись на Иркины плечи, долго-долго смотрела на отражение Строговой в зеркале.

Ирка тоже смотрела на себя – вот теперь уж точно! – неузнаваемую. Она, сдерживаясь от рвущегося из нее плача, сморщила лоб и поджала губы. От левого глаза вниз потянулась светлая мокрая нитка.

– Ты сейчас как Деми Мур из «Солдата Джейн», – попыталась отвлечь ее Инночка. – И ты знаешь, тебе идет. Ей-богу! – Она промокнула Иркины слезы салфеткой. – Я тут недавно делала голову Ярославе Петелиной, писательнице, она замужем за миллиардером Попцовым. Не знаешь? Ну, это не важно. Важно вот что – она просто в восторге от твоих романсов и твоего голоса. У ее мужа целый диск. У меня такого нет. Подари, а? Она расспрашивала о тебе...

– А ты? – сглотнув комок в горле, спросила Ирка.

– Сказала, что не знаю такую.

– Почему, ты же мне про нее...

– Ну, это две большие разницы. Если она тебя не знает, а расспрашивает, значит, хочет что-то узнать. Я, Ирка, в этом гадюшнике не первый год... расческой машу. Усвоила, кого надо слушать, а кому – говорить. Ля-ля-ля не для всех, бля!

Ирка улыбнулась.

– Ну вот... расцвела. Слава тебе, господи. И с чего ты на такое решилась? – Инночка маленькой ладошкой погладила лысую голову Ирки. – А теперь можно я у тебя останусь ночевать? Уже пятый час. Куда мне в такую рань тащиться? У тебя шампанское есть?

– Есть.

– Выпьем за «солдата Джейн» и спать. Ты хорошая, Ирка. Прорвемся!..

От Инночки Терзийской так и лучилось душевное тепло. Хотя, Ирка об этом знала, переживаний на ее долю уже выпало немало. Она одна, на съемной квартире, растила сынишку.

Глава 24

Когда наш самолет, разбежавшись до дрожи, отлетел от бетонки в Ницце и, набрав высоту, взял курс на Москву, я, отстегнувшись, раскрыла свой Sony и, привычно не глядя на клавиатуру, заиграла пальцами.

На одном из них так и искрилось, будто смеялось, надетое мне Сашей прямо в бутике возле прилавка колечко Graff. Оно, нарочно не придумаешь, было в тему.

...У меня есть один замечательно циничный друг. Он управляет компанией-производителем слабоалкогольных напитков, занимается тантрой и не обделяет вниманием ни одну девушку, чьи глаза могут быть охарактеризованы определением – «с поволокой». Когда-то его оптический прицел чуть было не словил в перекрестие меня, но я ловко вынырнула из-под него, и мы стали просто завтракать раз в три-четыре месяца в вечно людном по утрам Correa’s на Грузинской.

В начале ноября он пригласил меня на очередной плановый завтрак, и его внимание привлекли совсем новенькие de Grisogona на моем запястье.

– Красивые, – сказал он и провел пальцами по шершавому ремешку.

– Подарок... поклонника, – иронично и одновременно смущенно протянула я. – Сама удивилась. Пошла с ним в театр, поужинала один раз в «Вертинском», а вчера утром он прислал мне коробочку, и в ней – эти часы. Даже неловко...

– Перестань! Ни во что мужчина не способен влюбиться с такой пылкостью, как в собственный подвиг, совершенный ради женщины. А покупка таких часов подвиг. Финансовый.

– Это очень в твоем духе. Ты что, в свою обожаемую Дашу влюбился из-за потраченных на нее денег?

– Простая арифметика: чем больше усилий затрачено на женщину, тем обиднее ее бросать. Большие инвестиции, понимаешь, обязывают к постоянству. К тому же, если бы я заподозрил, что растратил столько денег, сил и времени на полное ничтожество, что стало бы с моей самооценкой?

У Дениса завибрировал мобильный, и совсем скоро он умчался на переговоры. У меня же оставалось до следующей встречи чуть больше часа, и я машинально стала прокручивать в голове его слова... Выходит, что женщина в современной действительности расценивается и как объект для инвестиций?

Тут стоит, наверное, сразу же отмести пошлую и гадкую плоскость «продажной любви». Это одна из древнейших финансовых операций: обмен товара на деньги – тела на купюры. Так сказать, краткосрочная инвестиция, и никто не додумается получать с нее процент.

Совсем другое дело – отношения. Свидания, походы в рестораны, поездки на курорты, подарки. Ведь ничто не проходит даром. Мужчина платит за совместные развлечения, а женщина с благодарностью смотрит на него, открывая в нем все больше привлекательных ее женскому сердцу качеств.

Двусторонний profit!

Довольно состоятельный мужчина убеждал меня, что никогда не расценивал свои отношения с женщиной через призму ее финансирования, настойчиво твердил, что все, что делает, для и ради нее, он делает исключительно чтобы сделать ей приятно, а взамен получить удовольствие от выражения ее лица, озаренного улыбкой благодарности. «Благодарности». Обратим на это внимание.

Абсолютное количество вещей в мире имеет свою цену. Но то, что не то чтобы бесценно, но на чем не болтается ценник... эмоции. Не жонглируя неуместной сейчас романтикой, признаюсь: да, чувства продаются. И именно они являются тем женским фондом, акции которого выставлены на мировые рынки «ценных ощущений», охотно раскупаясь за кольца, шубы и машины.

Итак – инвестирование в женщин. Надеюсь, что вы согласны – оно существует. Если же я убедила вас неокончательно, то внесу еще одну поправку-уточнение. В этом процессе нет ничего вульгарного. Просто то, что раньше, в советские времена, мы называли «ухаживанием»: походы в пельменные, бары, духи «Клима» и совместные поездки на остров Крым, теперь можно назвать «инвестированием» – с размахом посиделки у Новикова, блеск Chopard или Graff на пальчике и выходные в Европе... Все определяется, так сказать, финансовыми способностями инвестора.

Я заказала еще один апельсиновый сок и вспомнила некогда услышанные слова: «Женская красота, и твоя, как это ни печально, выражаясь на нашем, финансовом, языке, обесценивающийся актив».

То есть мужчины, инвестирующие исключительно в женскую красоту, скорее всего, из-за неправильно спрогнозированной рыночной ситуации, к сожалению, очень скоро потерпят полный финансовый крах из-за падения стоимости акций.

Это – «глупый инвестор». Правда, здесь есть еще одна составляющая: инвестирования женщины в собственную внешность. Походы в салоны, к косметологу, пластическому хирургу могут значительно продлить век женской красоты и привлекательности, но все же этот актив пустоват, если не поддерживается извне.

И вот вам другой, очень наглядный пример. У одного нефтяного магната есть довольно молодая любовница, обладательница модельной внешности, роскошных и нежно хлопающих ресниц и невероятно красивого изгиба спины. При всем этом богатстве она еще и студентка, изучающая финансовый менеджмент в одном из лучших университетов страны, куда была устроена не без его помощи, и проходящая практику в большой брокерской конторе, куда ходит ежедневно с девяти утра до шести вечера.

Вообще-то она могла бы всего этого не делать. Но она, да и этот магнат, прекрасно понимают, что красота, так сказать, отгорит, пройдет, а вот умение управлять активами с опытом и возрастом станет только крепче.

Он – «умный инвестор».

И это как бы еще один вариант инвестирования в женщин. Синонимом которому может послужить слово «помощь».

Мужчина, обладающий, в первую очередь, большими финансовыми возможностями, может активно помочь своей пассии в ее становлении. В его власти создать ей условия комфорта: хорошая квартира, машина, красивая и удобная одежда, и конечно же драгоценности, которые отлично поднимают настроение в дождливую или снежную погоду, которая в нашем родном климатическом поясе стоит большую часть года.

За эти вложения он получает связь взаимного доверия, существо, готовое болтать с ним часами, улыбаться одному его голосу в телефонной трубке и нежно поглаживать его по руке.

«Умный инвестор» бесконечно ценит в женщине способность выслушать именно его, а если она еще и понимает то, о чем он ей рассказывает, и, что уже совсем волшебно, может что-то посоветовать... Такая женщина становится бесценным капиталовложением.

Поход с такой вот красивой умницей в ресторан – уже не просто удовольствие. Это, прежде всего, возможность наблюдать за окружающими, подмечать промахи и удачи их поведения, складывать все это в копилку памяти.

Потом, в сжатом виде, рассказать об этом мужчине. И ему, безусловно, будет интересно узнать, как выглядят другие и понять, как может и должен смотреться он сам.

Вполне возможно, вы не откроете ему Америку. Но он непременно поймет, что вы думаете и анализируете. Думаете о нем и для него. Что его работа – читай его жизнь – вам интересны так же, как ему, что вы готовы посильно быть его помощником. А она – помощь – должна быть отблагодарена. Подарками! Инвестициями.

Недавно я стояла в пробке и слушала радио «Эхо Москвы». Тема: брак по расчету. Речь шла о том, что самые крепкие, так сказать браки-долгожители, те, что заключены по расчету. Нет-нет, говорилось не об оценке банковского счета, а об оценке совпадений взглядов, понимания жизни, взаимных потребностей и взаимных же ожиданий от будущего. Факт – при совпадении этих позиций брак, безусловно, имеет гораздо большие шансы на успех. И нет ничего дурного, если мужчина видит перед собой умную и красивую женщину, способную создать оптимальный климат для его профессионального роста, а женщина видит мужчину, способного идеально воплотить ее мечты о красивой жизни и всем том, что входит в банальное словосочетание «женское счастье».

Да-да. Мужчина может выступить своего рода воспитателем. Вместо родителей он подыщет и наймет преподавателей французского и итальянского, заставит писать диплом или станет потворствовать увлечению дизайнерством. Но все это при условии ответной отдачи.

Бездумно тратить деньги на безумную красотку. Тут «умный инвестор» обойдется парой походов в ресторан и, возможно, скромным колечком. Большие инвестиции привлекает все же ум, естественно, в сочетании с красотой. И это уже может вылиться в долгосрочный инвестиционный проект, который вполне рискует закончиться браком.

– Моя жена – банк. Я вкладываю в нее деньги сейчас, а процент получу позже. Но он будет очень высоким, – сказал мне хозяин компании хэдхантеров Миша. – Я очень долго подыскивал подходящую кандидатуру.

И я склонна ему верить, он профессионально лавирует в мире «кадров».

И все-таки запомните: подарками мужчина не способен купить женщину. И когда кто-то гадко и ехидно заметит вам, что вы встречаетесь с мужчиной потому, что он дарит вам красивые вещи, посочувствуйте, что этого опыта не пришлось и, наверное, не придется испытать автору этих высказываний. Мужчина, инвестируя в женщину, не покупает ее. Он, если хотите, предлагает ей контракт о взаимовыгодном сотрудничестве, он ценит ее красоту, ум, нежность, ласку, любовь и хочет, чтобы они сохранились как можно дольше.

Ну а если потом не случится, не выйдет голливудского happy end’а с фатой и свадебным тортом, это все равно будет ваш личный и бесценный опыт, сопряженный с необесценивающимися активами, то есть его подарками. Они помимо величины и чистоты каратов будут хранить самое дорогое – воспоминания. Вот они и в самом деле бесценны. Это память, ваше прошлое. Это невозможно купить или продать, это тот актив, тот жизненный опыт, который у вас невозможно отнять.

Бред Питт сумел сделать Дженнифер Анистон, а вместе с ней ювелирному дому Damiani и еще сотням женщин вот такой вот «вечный» подарок – обручальное кольцо собственного дизайна.

Их брак распался. Теперь невероятно красивая Джоли встречает рассветы с Питтом, а кольцо все так же продолжает лежать на роскошных прилавках.

Это был сказочно-романтичный поступок, ставший отличной инвестицией.

P.S. Есть неприятная порода мужчин, которые устраивают «расставание с конфискацией», то есть уходя забирают все то, что когда-то нежно преподносили вам в обмен на вашу радость. Но это лишь подтверждает слова моего партнера по завтракам Дениса – вы очень задели этого мужчину, его самооценка чересчур пострадала, он промахнулся в объекте для инвестирования и не может, по крайней мере какое-то время, нравиться самому себе. Но все же чаще конфискации не происходит. Или совершается она теми мужчинами, память о которых хранить не стоит. Мужчинам страшно смотреть на правду.

Легче найти новый объект.

Глава 25

Странно, наверное, но стрелять в Москве можно круглосуточно. Двадцать четыре часа подряд. Для этого надо всего лишь махнуть по столичным улицам до Октябрьского поля, немного не доезжая до поселка архитекторов на Расплетина, 5. Там, опустившись в грязноватый, как бы обесцвеченный безжизненным светом неоновых ламп, тировый комплекс «Хищник», вы можете выбрать из почти что полсотни видов стрелкового оружия что-то конкретно стыкующееся с вашим характером. Потом вас проведут по темным и неуютным переходам на огневой рубеж, где вы наконец получите из рук сопровождающего вас смотрителя, который и набьет обойму «Грача», то есть спортивного его варианта – «Викинга», – взвешенно и удобно вписывающегося в ладонь пистолета. Леша и Миша стреляли из «Викингов». В поясные мишени. Стреляли по пять «бахов»-выстрелов. На каждую из них смотритель надевал им по новой, отпрессованной в типографии бумажной полуфигуре. По двадцать пять дырок-пробоин в безликих головах каждый, и можно было становиться хозяином пяти стодолларовых купюр, которые Леша аккуратно засунул на время стрельбы в нагрудный карман смотрителя.

Успех «замазки»-интереса определялся кучностью, точностью прорванных пулями отверстий. Смотритель, ангажированный заранее всунутой ему «пятисоткой», отслеживал результаты. Да они и сами соображали по этой части. Мишка стрелял с обеих рук – правая кисть с пистолетом в левой. Леша по-спортивному, левая рука на бедре. Выражение лиц, оконтуренных черными полукружиями наушников, – одинаковое. Бесстрастное. С таким выражением играют в покер, рассматривают бриллианты и навсегда расстаются с женщинами.

Кстати, и по одежде они сейчас ничем не различались: черные утепленные кожаные куртки, черные шерстяные водолазки, темные джинсы, черные лоферы и черные, по брови, вязаные шапочки. Приложи их спина к спине, выйдет что-то сиамское, нераздельное.

Они стреляли подрядно, без интервалов. С одного вдоха. Получались почти что очереди. Та-та-та-та-та и снова та-та-та-та-та. Когда мишени подплывали к ним для смены, они, моментально оценивая качество боя, коротко взглядывали друг на друга. Леша на Мишку правым, а Мишка на Лешку левым глазом.

Было понятно, что оба идут ухо в ухо. Лешины пули калечили голову фигурно, он как бы нарочно выстреливал на ней дырки-глаза, дырку-нос и две дырки, одна к другой, рот. Мишка сливал пробоины в одну общую в самом центре, где лоб.

Все решилось в последней серии. Леша, посмотрев вопросительно на Михаила, демонстративно переложил «Грача»-«Викинга» в левую руку и, как бы не глядя, растатакал обойму. Во «рту» подплывшей мишени рвано «кричала» дыра.

Мишка, переменив руки, отстрелялся посбивчивее, не в такт, и его прострелы в мишени оказались раскладистее. Смотритель достал из кармана долларовую заначку-«замазал» и, ухмыляясь успевшим подзарости свежей щетиной морщинистым лицом, протянул ее Леше. Мишка, стянув наушники, развел руками: что поделаешь.

– Я налево только хорошо хожу, – сказал он Леше, и они, не сговариваясь, переместились в какой-то занюханный неказистый бар тира. Взяли по кока-коле и закурили. Часы на стенке показывали второй час ночи.

– Когда виконт встречается с виконтом, они беседуют, конечно, не о ком-то, а о виконтах... – сказал Леша.

– Это откуда? – спросил Мишка. – Забыл.

– Тридцатые годы. Париж. Хит Мориса Шевалье.

– Вспомнил, ты эту фигню мне под Буденновском выдавал, когда мы на Салмана Радуева лежали...

– Хорошая память.

– О нем или у меня?

– И о нем и у тебя.

– Почему ты его не снял тогда, на поле, когда они босиком по снегу бежали? Я же видел, что ты его вел. Скажи, дело прошлое, да и Радуева давно придушили...

– Когда-нибудь, капитан. Может быть. А сейчас о другом. – Леша достал из внутреннего кармана косухи конверт и протянул его Мишке.

Когда тот по-быстрому взглянул на Иркину фотографию и тут же снова вдавил ее обратно в конверт, спросил:

– Знаешь?

– Знаю. С какой целью интересуешься?

– Заказ.

– От моей...?

Леша кивнул.

– Двоит белокурва.[7]

– С кем еще?

– С кавказцами. Они на нее уже вышли. Напугали девку по полной.

– Ну?

– Хозяин впряг уже сильно.

– У них что с ней, – Леша постучал средним пальцем по конверту с Иркиной фотографией, – реально серьезно?

– Похоже. У нее есть дочка. А у Петелиной детей быть не может, вот она и напряглась, – Мишка показал глазами на конверт. – Срок заявила?

– Пока нет.

– А если заявит?

– Деньги не пахнут.

– Я – не за.

– Не парься. Я это по твоим глазам чувствую. Говори.

– У меня есть мысль одна, старлей.

– Ну?

– Может, словить ее на твою фотокамеру? Я ее в постель затащу, а ты нас – щелк?

– Думаешь, прокатит?

– Потягивает ее на «арнольдов». Я ее глаз видел.

– Давай, bodyguard, работай. Без мочилова спится без снов. Только...

– Понял. Я для нее вещмешок.

– Не переигрывай. Она не такая уж простая. Ушлая. До связи. Спать поехали?

Глава 26

Я была Дед Морозом. На Chanel в Ницце мне надарили кучу подарков. Всякие лосьоны, кремы, гели, маски, тоники...

Все это я разложила сейчас на столе в нашей с Машкой комнате и предложила девчонкам самим, на свой выбор, выбирать любое.

Конечно же я понимала, проблема выбора придумана чертом. Угодить самому себе при наличии высококачественного разнообразия – штука сложнейшая. Но Ирка, как истинная торгашка, решила все просто.

– Стоп! Стоп, стоп... – остановила она подружек. – Давайте без барахолки. Всего на столе всяких штук... – она пересчитала, – двадцать семь. Отворачивайтесь. А она будет спрашивать – кому? Поняли? Отвернулись...

Ирка быстро раскидала-разделила товар на три кучки.

– Себя я тоже отворачиваю. А ты, – скомандовала она мне, – говори кому.

Первая кучка досталась Машке. Она моментально вкинула руку. Вторая – Таньке. А третья, соответственно, Ирке. Танька спросила:

– А себе-то ты что-нибудь от Ниццы оставила?

– Конечно, – сказала я и вытянула кисть левой руки. На безымянном пальце смеялось колечко Затуры.

– Ух, ты! – выдохнула Машка. – Graff! Не расскажешь?

– Нет.

– Ни за какие деньги? – подначила Ирка, встряхивая «подпугачевским» париком. Я ее «солдата Джейн» еще не видела.

– Нет.

Танька приложила свою ладонь, со своим Graff’ом, к моей:

– Да... твой круче, каратов на шесть? Да?

Я улыбнулась и обняла подруг.

– Разве в этом дело, девочки?

– А в чем, в чем? – вцепилась Танька.

– Ни в чем, а в ком? – поправила ее Машка. – В ком?

– Военная тайна, – сказала я. – Срок не раскрытия сто лет.

Глава 27

Старинное греческое изречение – то, что человек любит превыше всего, рано или поздно его погубит. Не думаю, что обитательница десятого номера, Земфира Андреевна, знала о нем. Но то, что она превыше всего на свете обожала собственный кайф, причем от всего и во всем, что таило его или располагало им, от какого-нибудь необыкновенного белья до... но тут, мне кажется, она предела, как и горизонта, достичь не могла. За сиюминутное, вдруг из ничего возникшее наслаждение Земфира Андреевна отдавалась с ходу и вся.

Рыжий хирург из Сан-Диего Томас Линджер и не думал, вышагивая мимо десятого номера, ни о чем, кроме предстоящих осмотров-перевязок, когда навстречу ему выпорхнула в бирюзовом, почти не застегнутом халате Земфира Андреевна. Она только что, с минуту назад, втянула в себя кокаиновую дорожку и уже ощущала в себе позыв к захватывающей дыхание близости.

– О-о!.. – вырвалось из нее при виде сине-голубой униформы долговязого Томаса. – Вот тебя-то мне и не хватало... – Она решительно буквально рывком втянула его в номер.

Закрываться на ключ не было времени. Земфира Андреевна рывком спустила с него штаны и ярко-желтые плавки до белоснежных сабо и решительно плотно обхватила ладонью то, что моментально отозвалось горячим, пульсирующим, вздрагивающим набуханием.

– О-о!.. – задышала неровно и часто Земфира Андреевна, стряхнула с себя халат и, развернувшись к хирургу ровно поджаренной солярием и все еще упругой попкой и наклонившись, сама, она все любила делать сама, ввела в себя так желаемое сейчас, твердое и послушное...

Мужа Земфиры Андреевны звали Егором Яковлевичем. Его компания производила и продавала спецодежду. За пятнадцать лет существования она вобрала в себя более восьми тысяч человек персонала, и годовой доход ее дорос до четырехсот миллионов долларов.

Егор Яковлевич, шестидесятилетний, ухоженный, красиво поседевший, не очень высокого роста мужчина, приостановился возле мореного дуба двери, на которой отсвечивала начищенной бронзой цифра десять, поправил на левом локте похрустывающий целлофаном букет нежно-коралловых роз и без стука открыл дверь. Именно в это мгновение Земфира Андреевна зашлась в так хорошо знакомом Егору Яковлевичу за совместно прожитые десять лет, торжествующем визге.

Дальнейшие действия Егора Яковлевича можно было бы определить как автоматические. Он бросил букет себе под ноги, вытер об него темно-коричневые ботинки и, коротко шагнув к бесштанному и обалдело глядящему на него Томасу Линджеру, без размаха выстрелил в его заостренный худобой подбородок заученным еще в юношеские годы хуком справа.

Хирург как подрубленный свалился, уронив при этом стул и еще что-то. Голую, обхватившую грудь руками Земфиру Андреевну Егор Яковлевич за волосы выволок в коридор. И там, развернув, выдал ей по ее загорелой, все еще аппетитной попке увесистый пендаль-поджопник.

– И пошла ты отсюда на х..! – заорал он на всю «ферму». – Порву-у!

Дальше Егор Яковлевич творил вообще невообразимое. Он медленно шел по коридорам «фермы» и, набычившись, не видя перед собой никого и ничего, бил ногами во все двери. Если они открывались, он, как бы наново оживляя в себе только что запечатленное в десятом номере, бил кулаком в воздух и хрипло выкрикивал:

– Е...тесь, суки! У-убью...

И так до середины первого этажа, где Егора Яковлевича наконец-то скрутили охранники «фермы» и, заломив ему руки за спину «уточкой», приставили к стенке, пока медсестра не вколола ему прямо сквозь ткань брюк успокоительное.

Он вздрогнул, с минуту еще поматерился, а затем как-то безвольно, мешком опал на колени и зарыдал. Ребята-охранники отпустили его руки и, подхватив, отнесли в терапевтический кабинет.

«Ферма», как никогда, возбужденно зажужжала. Нонсенс шокировал всех. Но не самим фактом брутального коитуса. Нет. Пускай и вульгарно-случайного. Воинствовал, как всегда, наиболее информированный розовый Juicy Couture:

– Это же просто абстракция! Ну как, как можно при этом не закрываться на ключ? Да, конечно, всякое бывает, но выставлять интим напоказ, да еще собственному мужу, как говорит мой сын – армагедец! Ну вы только сами подумайте, муж с розами, так сказать на крылышках, а тут такая камасутра...

Все это ладно, так сказать, чего не бывает, если бы концовка, финал данного происшествия оказался не таким, каким он вышел. Вот такого на «ферме» никто не ожидал. Да и не мог ожидать.

Где-то часа через два, выспавшись на диване у терапевта, Егор Яковлевич открыл глаза и очень вежливо попросил разрешения принять душ, затем у стилиста привел свою внешность в полный порядок. После этого он вынул мобильный и кратко приказал:

– Срочно сто роз, самых-самых. Сюда, на «ферму». В десятый номер. Перед внесением позвонить. На все – тридцать минут. Время пошло.

Захлопнув мобильный, Егор Яковлевич поинтересовался:

– У вас, простите, чистого конверта не найдется?

– Пожалуйста.

Подойдя к окну, Егор Яковлевич, не считая, на ощупь, вытащил из кармана солидную, тысяч в десять, долю и вложил ее в конверт:

– Пожалуйста, когда я уеду, вручите это длинному и рыжему, которого я... И пусть он исчезнет отсюда сегодня же, я проверю.

А еще часа через три Земфира Андреевна и Егор Яковлевич, явно удовлетворенные друг другом, дружно, под ручку, во всем блеске, спустились в бар, где заказали по бокалу шампанского.

Я была в баре с девчонками и, приглядевшись к Егору Яковлевичу, вспомнила его. Он был рядом с Димой на одном благотворительном ужине. Дима представил мне его как очень хорошего делового партнера.

– Девочки, – сказала я, – я на минуточку.

– Добрый вечер, – склонила я голову. – Если не путаю, вы... Егор Яковлевич? Нас познакомил на какой-то вечеринке Дмитрий Стоянов.

– Да-да, конечно. – Он стек с высокого стульчика и галантно поцеловал мне руку. – Я вчера ужинал с Дмитрием Сергеевичем в «Павильоне» на Большом Патриаршем. По-моему, он в полном порядке. Он был не один. С обворожительной женщиной. Представил ее мне как невесту.

– Очередную, – хмыкнула Земфира Андреевна.

– А нам до этого, дорогая... – изобразил улыбку Егор Яковлевич.

– ...как до лампочки.

– Всего вам хорошего, – сказала я. – Простите за беспокойство.

Я вернулась к подругам.

– Ты что это? – спросила Машка. – Вы знакомы?

– Чуть-чуть.

Услышанное от Егора Яковлевича, если честно, больно куснуло. Вспомнились прочитанные у кого-то слова: отнять веру в красоту любви... страшное преступление.

Я вспомнила, как мы сидели с Димой в Форте Дей Марми, в только что открывшемся Grand Hotel Imperiale, на котором значилось не просто пять звезд, а пять с плюсом. Дима задумчиво крутил в руках бутылку:

– Супертосканское. Сассикай. Его пьют за взаимное доверие. А ты, мне так кажется, почему-то не веришь мне? – Он стал медленно разливать вино. – Почему?

– Потому что меня предавали. Мне трудно верить людям. У тебя хороший вкус, Дима, – попыталась перевести тему я и поставила бокал на стол. – Потрясающее вино.

– Я знаю, – сказал Дима и посмотрел на меня очень внимательно. – А ты все-таки поверь мне. Я не предам. Не бойся. Я – другой. За тебя.

– За тебя, – сказала я и отпила глоток удивительно вкусного вина.

Тогда я поверила, поверила, пове... до последовавшего через несколько месяцев финального разговора на Гарде. Сколько раз я прокручивала этот чертов разговор в голове? Не сосчитать... Пленка ведь была закольцована, и память кружила, кружила, кружи... И было обидно и больно понимать, что я страшно жалею об этой своей добровольной капитуляции, что она стала самой тяжелой, пока, в моей жизни.

– Ку-ку, ты где? Ау! – подтолкнула меня Машка. – Вот я насмотрелась на все на это и мне захотелось прочитать вам стихи.

– Чьи? – спросила слегка подкосевшая Танька. Она только что одолела третью текилу.

– Баратынского.

– А-а... – уважительно протянула Танька. – Это мой самый любимый поэт.

Мы с Иркой рассмеялись.

– Читай, Машенька.

Наслаждайте: все проходит!

То благой, то строгой к нам

Своенравно рок приводит

Нас к утехам и бедам.

Чужд он долгого пристрастья:

Вы, чья жизнь полна красы, —

Машка показала на нас пальцем:

На лету ловите счастья

Ненадежные часы.

Не ропщите: все проходит

И ко счастью иногда

Неожиданно приводит

Нас суровая беда.

И веселью, и печали

На изменчивой земле

Боги праведные дали

Одинакие крыле.

Пока Машка произносила все эти необъяснимо точно совпадающие с нашим настроением слова, я успела вспомнить, как маялась тогда, после Гарды. Судорожное расставание с Димой тянулось весь август. Непонятные и пустые переговоры по телефону, моя невысказанная тоска и его лживо-обнадеживающие обещания, нежные обращения, все это заставляло меня с какой-то болезненной ожесточенностью придумывать себе на каждый день кучу ненужных и глупых занятий, единственным предназначением которых было дотянуть до летних сумерек, пророчивших начало нового дня, в котором я все еще надеялась найти Диму. В один из таких пустых и терпких на вкус вечеров ко мне заехала Машка. Леша улетел в очередную командировку, и она, такая же брошенная, но все же в меньшей степени, чем я, не знала, чем себя занять. Мы записались на сеанс педикюра в Nail Room.

– Привет. Не мог раньше позвонить, переговоры.

– Привет, родной, – пыталась я подавить волну радости в голосе, которая стала раскатываться по мне, еще когда я увидела его имя, высветившееся на экране подаренного им Vertu.

– Что делаешь?

– Педикюр. С подругой. – Он никогда, ни разу не видел ни одну из моих девочек.

– Так поздно? Я соскучился.

– Я тоже.

– Приеду – позвоню. Целую.

Еще одна ложь. Еще одно обещание, которое не сбудется. Еще один повод, чтобы ждать завтрашнего дня....

– ...Вот это да, – сказала Танька, дослушав стихи. – Это же надо додуматься, что беда приводит к счастью...

– Иногда, – как-то грустно сказала Ирка.

Глава 28

Стук в дверь застал Таньку перед триптихом-трюмо, когда она, не думая ни о чем, втирала себе в лицо ночной крем.

Конечно, она видела себя, всегда неожиданную и как бы еще не засмотренную до привычки. Танька любила свои волосы, пикабу, теперь – свой обновленный носик и крохотную точечку родимого пятна, так идеально, по месту, над верхней губой слева, подаренную природой.

Артур всегда целовал ее родинку, ощупывая при этом горячим языком.

Танька подошла к двери и, не спрашивая, открыла. Перед ней стояла невысокого роста женщина с гладко зачесанными назад волосами лаково-черного цвета и миловидным, с припухлостями под карими глазами, приветливо улыбающимся лицом.

– Добрый вечер, Таня. Я – Сати. Жена Артура. Вы разрешите войти?

Танька растерянно, явно опешив, моргала уже отмытыми от туши ресницами.

– Ну... конечно, конечно. Входите.

– Спасибо. – Вошла в комнату Сати и прикрыла за собой дверь. – Вы только не волнуйтесь, Татьяна Юрьевна. Все будет хорошо. Вот увидите. Я разденусь?

– Конечно, конечно... – толдычила одно и то же все еще не отошедшая от всей этой внезапности Танька.

Сати сняла с себя и пристроила на вешалке у входа свой модно укороченный бомбер с меховым воротником от Celine, оставшись в светло-сером кашемировом кардигане поверх темно-синего топа из шелка.

– Мне все труднее и труднее натягивать на себя джинсы... – сказала, оглаживаясь перед зеркалом, Сати. – Скоро пятый месяц... – Она чуть застенчиво и непередаваемо удовлетворенно, а может быть, и уверенно-горделиво, но при этом удивительно мягко и торжественно, провела узкой ладонью по своему заметно приподнявшему пояс кардигана животу. – Я уже знаю, Татьяна Юрьевна, будет девочка. Представляете, к двум сыночкам прибавится сестренка?.. Полный атас, как говорит мой Артур.

– Конечно, конечно... – завела было снова Танька и вдруг рассмеялась: – Ну что я, как эта... гимназистка с презервативом... садитесь, Сати. Будьте как дома. И не надо меня по отчеству. Пожалуйста.

– С удовольствием, – улыбнулась Сати. – Я с собой вместо обязательного для таких случаев пистолета захватила бутылочку редкого супертосканского Vigorello от San Felice. Оно в противовес Сассикай, ты конечно же в курсе, было создано только из санджовезе и никогда не смешивалось с каберне совиньоном. У тебя есть пробник?

– Конечно, конечно... – расхохоталась Танька. – Вот ведь, прилипнет к языку... – она легко и быстро откупорила тяжелую темную бутылку. – А разливать тебе... – протянула она Vigorello Сати.

Сати, как истинный сомелье, плеснула в свой бокал совсем немного вина, раскрутила его и вдохнула бездонный аромат – все как надо... Она пригубила вино и только после этого наполовину наполнила бокал Таньке. – Теперь себе... Таня, милая, знаете за что? – Она подняла бокал. – За вас и за Артура. Вы принесли радость ему, и я не могу, не вправе не порадоваться этому. За вас, Танечка, за вашу милую, ласковую красоту.

Танька выслушала все это, не мигая. Перед ней сидела уверенная в своей доброте и как бы лучащаяся этой добротой прекрасная женщина. Танька почувствовала прилив тепла, ответно захватывающей нежности, подступившей к ее горлу, а потом глазам.

Они коснулись тонкими стенками бокалов и, дослушав хрустальный распев, сделали по глотку. Танька заплакала.

– Простите меня, Сати... Я ведь сначала... не знала... про вас, про тебя... Артур так ухаживал... Ты знаешь, мне почему-то вообще везет на женатых... – сказала Танька, улыбнувшись сквозь слезы. – Прямо непруха какая-то... на них же не написано. А они...

Сати протянула к ней свою узкую ладонь и положила ее на Танькину руку:

– Ты разве не знаешь, что донжуаны и донкихоты разнообразны до бесконечности?

– Теперь вот начинаю понимать.

– Артурчик не может не увлекаться. Его любовные эмоции вроде своеобразной валюты его мозга. И он – расточителен. Щедр.

Танька взглянула на свою руку, где на безымянном пальце искрился Graff. Сати отследила это и мягко, очень-очень по-дружески, спросила:

– Его подарок?

Танька виновато кивнула:

– Хотите, возьмите... – она начала стягивать кольцо. – Мне стыдно.

– Нет-нет, Танюша... – остановила ее Сати. – Вот это вы зря. Человек, который думает только о том, что он уже сделал, и не умеющий думать о том, что он делает, вроде мелодии, отстающей от аккомпанемента. Не знали?

– Ты занимаешься музыкой?

– Да, концертмейстер.

– Здорово. Я обожаю фортепьянную музыку. Когда мы жили в Дамаске, мама брала мне уроки игры... Не возьмете? – Танька провернула кольцо на пальце.

– Нет. Это твое. Понимаешь? А мне чужого не надо.

– И вы... меня?..

– Нет, Танечка. Нет. Я ничего не имею против тебя. Пушинку же нельзя подбросить...

– Почему?

– У нее нет веса для этого.

– Не понимаю...

Сати посмотрела на Таньку и улыбнулась:

– Легкость Артуровых увлечений вроде той пушинки. Они для него невесомы. Сдул и все. Давай, Танечка, еще по глотку вина и – провожайте меня. Я так рада была с тобой познакомиться. У Артура прекрасный вкус.

Танька проводила Сати до выхода из «фермы» и долго стояла в тамбуре между входными дверями. Она знала, что сейчас, вернувшись в номер, наберет Артура и выдаст ему категорическую, беспрекословную отставку.

Сати помахала Таньке рукой и села в машину. За руль. Танька, естественно, не могла слышать, как Сати, рассмеявшись, сказала, включая зажигание:

– Какие же они одинаковые... Господи... – Она представила себе, как Танька, вернувшись в номер, рассчитывается сейчас с Артурчиком по мобильному. И еще она подумала, что вот уже в третий раз исполняет одну и ту же роль. Каждая ее беременность сопровождалась очередной любовной интрижкой мужа. И Сати, таким образом, мастерски отточила роль женули-добрячки. Трижды купив разыгранное, как по нотам, доверие к себе и, в результате, освобождение от очередной лохушки.

Сати знала себя.

Знала, что умеет таить в себе под толстым-толстым слоем шоколада.

Это, скрываемое от всех, она еще никогда не вытаскивала на свет. Может быть, этого не потребуется никогда.

– Дай-то бог, – сказала вслух Сати, съезжая с Рублевки. – Господь троицу любит.

Глава 29

На этот раз Леша позвонил Машке из Красноярска.

– Как ты? – спросил он.

– Скучаю, – сказала Машка.

– Не надо, – ласково сказал Леша. – Я о тебе думаю. Тут по новостям передали, что ты за какого-то хирурга замуж выходишь. Когда свадьба?

– Леша, – Машка чуть не расплакалась, – кто это тебе такое?

– Танькин Артурчик.

– Он что, дозвонился до тебя?

– Да, а что?

– Но ведь это был розыгрыш, чтобы Отари, наш хирург, мог отвязаться от одной своей пациентки.

– А я и не поверил. Что же ты разволновалась? Во-вторых, кто бы тебе лучше меня фотосессию свадебную сделал?

– Все шутишь, да?

– Шучу.

– Ты еще долго будешь от меня скрываться?

– Машенька, милая. Что я тебе сейчас изреку по-латыни?

– Слушаю.

– Bene qui latuit, bene vixit. А?

– Кто хорошо скрылся, хорошо прожил.

– Умница. Я целую тебя. Не сердись.

– Да, да, да... – сказала Машка, выключая телефон.

– Что, что-нибудь не так? – спросила у нее Ирка, с которой они коротали время в библиотеке, перелистывая последние глянцевые журналы.

– Да нет, вроде все так, а все равно как-то все странно... И Артурчик зачем-то настучал ему о нашем с Отари розыгрыше, не понимаю я чего-то, Ирочка. Не просекаю. Все на грани какого-то предчувствия... Еще никогда и ни с кем вот такого не было у меня.

– Да любишь ты его, и все.

Машка замолчала, задумавшись, а потом, как всегда, вроде ни с того ни с сего, включив свою защитную реакцию, свойственную ей в ситуациях непонятных и не поддающихся контролю, заговорила стихами:

Нет мне в жизни ни ладу, ни складу.

Сколько глупостей сделано, страх!

Потому я все падаю, падаю —

И в своих, и в чужих глазах.

Только стриж меня и порадовал,

С визгом в небе прорезав черту,

Как он падает,

падает,

падает.

Для того, чтоб набрать высоту.

Глава 30

Томас Линджер, пластический хирург из Сан-Диего, покидал клинику. Он уже распрощался с медсестрами, врачами и вот пил свой последний кофе в кабинете у администратора.

Она ему нравилась. С первого взгляда. Но, это он понимал, ответного интереса к нему даже и не чувствовалось. Всегда одинаково внимательный взгляд таких красивых, почти по-мексикански, глаз и тщательно ограниченная деловыми отношениями вежливость.

Администратор напоминала ему мексиканку-анастезиолога, с которой он работал в клинике в Сан-Диего. Та тоже умела осаживать, остужать постоянно возникающее в нем вожделение к ней холодным уколом своих неподвижных глаз.

Это был его тип женщин. Именно к такому его влекло. И, странное дело, именно этот тип не принимал его, Томаса, отторгал, как нечто инородное. А он все равно, как бы назло самому себе, все наступал и наступал на одни и те же грабли.

Случившееся с ним в десятом номере и последовавшая за этим преждевременная вынужденная отставка, в принципе, не очень-то задела его самолюбие. Хирург он был классный, оставляемое им за спиной, пускай и окрашенное в желтые оттенки экстравагантной скандальности, было памятью о нем, Томасе Линджере.

Он только что рассказал администратору, что такое безопасный секс в Америке.

– Это... – Томас приподнял хирургически светлый указательный палец, – презервативы, во-первых. И... – Томас хлопнул ладонью по столу, – присутствие адвоката, во-вторых.

Он хохотнул, запрокинув рыжую голову с подсиненным отчетливой гематомой, так сказать, прощальным автографом Егора Яковлевича, узковатым подбородком.

В этот момент в кабинет к администратору вошла я.

Линджер, вставая, разогнул себя, как складной нож, галантно припал губами к руке администратора и, подхватив красивый кожаный баул, медленно прошагал мимо меня к двери.

– Конек-блядунок, – сказала мне администратор, улыбнувшись глазами. – Вы обеспокоены нашим происшествием?

– Да уж, нарастание, – я сделала акцент, – шумных событий на лицо.

– Хотите кофе? Или...

– Или... – кивнула я с улыбкой.

– Тогда я, с вашего разрешения, закроюсь на ключ? А то...

– Ворвется Егор Яковлевич?

– Вот именно.

Мы рассмеялись.

Мартель был хороший, мягкий.

– От этого не убережешься, – сказала администратор. – Мне запомнилась фраза у Гюго: ничтожные причины – самые опасные.

– Секс на вынос, это ничтожно?

– По нынешним временам – да.

Я покачала головой. Почему-то память мгновенно откликнулась когда-то таким реальным: закатное солнце в затонированном боковом стекле Диминого автомобиля. И наша стремительная, обжигающая близость с ним на заднем сиденье. Я еще не пришла в себя от ослепительного внутреннего взрыва, услышав как бы сквозь сон Димин голос:

– Толпа поклонников у ваших ног, как я хочу быть между ними...

– Ты и так там, – сказала я.

– Значит, это был опоздавший Пушкин.

– Задумались? – участливо спросила администратор. – Не берите в голову. Американца заменим на француза. Я уже навела нужные справки. Или на итальянца...

– Мне нравится ваша уверенность... и итальянцы, – сказала я.

– Спасибо. Кстати, вы в курсе, во сколько оценил Егор Яковлевич свой нокаут?

– Нет... – заинтересованно посмотрела я на администратора.

– Примерно в десять тысяч долларов. Он передал конверт с ними терапевту, тот мне, а я – Линджеру. Только что, перед вашим приходом.

– Круто.

– Линджер совсем не понял, за что ему такая оплата. Мол, за одноразовый секс, что ли. Тогда, говорит, я бросаю хирургию и перехожу в тафгаи по вызову.

– А вы?

– А я уточнила. Это – за одноразовый нокаут. Хотите еще?

– А он?

– Стал рассказывать, что такое безопасный секс в Америке.

– И что же?

Администратор пересказала, и мы, не сговариваясь, расхохотались.

Глава 31

Ирка позвонила из Внуково-3. Она еще никогда не бывала там.

– Ты только представь, здесь просто нет табло вылета. Здесь вообще ничего нет из того, к чему мы привыкли в обычном аэропорту, – тихо и быстро говорила она в трубку. – Ладно, все. Идут Олег с Мишкой. Потом расскажу...

Когда после завтрака Иркина Nokia детским смехом сообщила, что звонит Олег, Ирка подхватилась, моментально переоделась и выскочила из «фермы».

– Если можешь, приезжай к моему офису на Новинском, проводишь меня в аэропорт. Я – на пару дней в Лондон, – сказал ей Олег.

Они ехали и целовались с Олегом на заднем сиденье все того же Mercedes GL-500, отгородившись от Мишки автоматически поднимающимся, тонированно-непроницаемым стеклом-ограждением.

Ирка сделала ему все, что он захотел, и Олег, благодарный и удовлетворенный, задремал на Иркиных коленях. Ей тоже было хорошо. И не думалось ни о чем. В динамиках негромко стереофонировал ее голос. Она очень любила этот полузабытый дельвиговский романс:

...Зачем вы начертались так

На памяти моей,

Единой молодости знак,

Вы песни прошлых дней!

Не нарушайте ж, я молю,

Вы сна души моей.

И слова страшного: люблю

Не повторяйте ей!

Олег вздрогнул и проснулся. Сел. Растер лицо ладонями, будто снял с него паутину. Закурил.

– Ты знаешь, мне сейчас приснился сон. Чушь какая-то!..

– Расскажи, – нежно попросила Ирка.

– Да чушь просто, и все. Представляешь, будто во дворе офиса стоит здоровенный-здоровенный бинокль. Этажа в три. Не меньше. К нему лестница-стремянка приставлена. И я, значит, голый почему-то, по этой лестнице поднималось наверх и там – бултых! – в бинокль. Гребусь, гребусь к выходному стеклу, а оно вдруг, вот так вот, как эта перегородка, встает передо мной, и на ней перекрестие, как на оптическом прицеле у снайперского карабина...

– А дальше? – спросила Ирка.

– Все. Немного не по себе стало.

Мишка постучал в перегородку, и Олег, нажав кнопку, опустил ее.

– Подъезжаем.

– Вижу, – сказал Олег. – Ты сейчас минут пять посиди, покури. Мы с Мишкой сбегаем по делам и потом попрощаемся.

– А как твой самолет называется?

– Embraer Legacy. Зачем тебе это?

– Так, для понта, – улыбнулась Ирка.

Олег поцеловал ее и вылез из машины. Ирка тут же набрала цифры моего мобильного и, сообщив все, что увидела в аэропорту, вышла из машины.

Летное поле накрыл снег. Низкое, серое от облаков небо пронизывал блеклый, как бы подводный, свет. Самолеты стояли в пространстве холодными льдистыми птицами.

Ирка подошла к ярко раскрашенному шлагбауму, сняла с него пальцами чистый снег и сунула себе в рот. Она улыбнулась охраннику и увидела идущих к машине Олега с Мишкой. Охранник заставил подняться шлагбаум, и Мишка подъехал к небольшому зданию аэропорта. Из машины вышли все: сначала Мишка, потом Олег, прикрытый Мишкой, потом Ирка.

– Значит так, милая, – сказал Олег. – Ни за что не волнуйся. О твоей маме и Сонечке я уже подумал. Возможен скорый переезд. Еще обсудим. Подругам привет. И чуть что – вот по этому номеру. Это Мишкин. Он – твой бронежилет. – Олег обнял Ирку, поцеловал ее губы, сплетя свой язык с ее. Левой рукой он просунул в левый карман Иркиного бомбера пухлый конверт. – Спасибо тебе. – И пошел, не оглядываясь, к входной двери.

За всем этим наблюдала в многократно уменьшающий расстояние бинокль Ярослава.

Глава 32

– Хотите кофе? – спросила Петелина Мишку, когда он, проводив Олега, вернулся в Подушкино.

– С сахаром. Четыре куска. Как всегда.

– Так сладко? Не вредно ли? – Ярослава дружески улыбнулась.

– Все алкаши, бросившие пить, любят сладкое.

– Вот как?! А вы...?

– После Чечни. От ненужности. Вошел в такое пике... законченный синигал.

– Что это? – По-писательски насторожилась на незнакомое слово Ярослава.

– Синюга. От самоварной крутки не то что посинеешь...

– Страшно... – сочувствующе произнесла Петелина.

Мишка отпил кофе и поставил чашечку на стол. Поднял на Ярославу голубые холодноватые глаза. Она почувствовала их проникающую силу. И повела, как от озноба, плечами под очень свободной шелковистой рубахой-блузкой.

– Это самое страшное... – сказал Мишка, раскуривая сигарету. – Когда ты есть, а тебя не надо.

Ярослава, подобрав под себя ноги, уютно устроилась в кресле. Она не хотела спешить с тестовыми вопросами, но почему-то спросила:

– Как съездили во Внуково? С вами кто-нибудь еще был?

– Нормально. А с хозяином была Строгова.

– Ирина Михайловна?

– Она самая, – простодушно, как будто о чем-то ничего не значащем, подтвердил Мишка.

– И что? Подробности.

– Говорили они всю дорогу. Она ему по морде дала, – сливал дезу Мишка, выдерживая при этом внешнюю беспристрастность.

– Пощечину?

– Ага... Со всего маху.

– Это за что же?

– Хозяин сказал ей, что она ему надоела со всякими своими проблемами. У него и так ни на что времени не хватает.

– Так и сказал?

– А как еще по-другому?

– И тем не менее он ее наверняка на прощание поцеловал?

– Ну это как водится. Хозяин же человек культурный.

– И ты думаешь, это окончательно?

– Окончательней не бывает. Он ей отступные в конверте сунул, я видел.

Ярослава это видела и сама. Она прикрыла глаза и подумала, надо было бы Мишке дать диктофон.

– Может, я пойду? – Услышала она голос телохранителя.

– Куда-нибудь спешите?

– Ну... не то чтобы очень... А что?

Ярослава улыбнулась:

– Ты не помнишь, конечно... Но раньше в электричках такие открытки-самоделки продавали. На одной мне запомнилось... «зажгутся вечером огни, и будем снова мы одни».

– Не помню. Ну что? Я свободен? – как бы не услышав намека, давил на простоту Мишка. Он опять заметил в глазах Ярославы призывный блеск.

– Конечно, конечно. Кстати, ты, кажется, все еще холостяк?

– Причем, как говорится, закоренелый бакалавр.

– Это еще что такое? – рассмеялась Ярослава.

– Как что? – очень серьезно сказал Мишка. – Бакалавр по-английски – холостяк.

– Спасибо за урок. Идите, Миша. До завтра.

Когда он вышел, Ярослава допила кофе, ткнула пальцем в проигрыватель и снова с ногами, как можно уютнее, устроилась на теплой коже глубокого мягкого кресла. В камине игрался желтыми языками огонь. Боковые, старинного литья кенкеты рассеивали исходящий из холла свет. Тяжелые гардины закрыли и приглушили собой все, что творилось сейчас там, за бронированными стеклами окон.

А потом косо полетел снег. В соснах, елях и тополях с точильным подсветом запутывался ветер. Мишка неспешно рулил по размокшей, неверной от слякотной каши дороге и думал, все ли он так впарил Петелиной и так ли ушел от ее зазыва. Он знал о ее аппетите. Олег не хотел ее. Он сам об этом как-то сказал ему: «Надоела, как Верещагину черная икра», намекая на классного таможенника из «Белого солнца пустыни».

Ярослава, прикрыв глаза, вслушивалась в Шопена. На нее снизошло мгновение расслабленного удовлетворения собой, хотя она никогда до конца не доверяла таким ощущениям в себе. За годы жизни в «рублевочной» атмосфере она как бы открыла в себе какой-то дополнительный, новый орган для восприятия. Здесь все существовало по-примитивному на первый взгляд принципу начальной школьной арифметики – «один пишем, два в уме». И тот, кто не усваивал его, покупаясь на внешне открытое, такое вроде понятное «один да один» – без учета прикрытого учтивостью и обстоятельной искренностью «два в уме», – превращался в мишень для стрельбы по ней сплетнями и слухами. Она, ошибаясь и ушибаясь о рублевско-фальшивое доброжелательство, навсегда отучила себя от привычного нам всем невосприятия предугаданной или предсказанной опасности как реальности. Ведь обычно все мы подсознательно переводим ее в плоскость ирреального, каких-то суеверий, необоснованных ничем страхов, и этим, так нам кажется, уже защищаем себя.

Нет, она в этих случаях, как опытнейший парфюмер, остро и бдительно реагировала не на запах, к которому попривыкла, а на перемену запаха.

А перемены в Олеге начались... Шопен рассказывал о чем-то печальном, но печаль эта была светлой, прозрачной. Ярослава, вслушиваясь в знакомый, ставший почти что родным минор, как-то непроизвольно наложила на него слова Иркиного романса, с того якобы безымянного диска в машине Олега. У нее была уникальная способность мгновенно запоминать все, что ее хоть как-то, но заинтересовывало: тексты, цифры, цвета, звуки, лица. И вот сейчас Шопен как бы сросся с теми Иркиными словами:

Спасибо за цветы и за глаза,

За синий март —

Тревожный и прощальный.

И ничего, что этот день —

Печальный.

Печаль, как дым,

Уходит в небеса.

И белый лед,

И синяя вода,

И тот кустарник

За глухой дорогой

Освещены

Одной большой тревогой:

Печаль, как жизнь,

Уходит навсегда!

Жизнь с Олегом, от самого первого поцелуя на эскалаторе в метро, станция «Маяковская», до позавчерашнего «не хочу» и тут же последовавшего за ним храпа, просчитывалась и просматривалась, как денежные купюры на кассовой машинке-считалке.

Иняз. Она поступила только со второго раза, год проработав на часовом заводе. За три месяца до «красного» диплома мгновенная любовь с Олегом с испанского отделения. Ее с ходу зачислили в аспирантуру и предоставили возможность преподавания на младших курсах. Съемная комната в Дегунино. Загс и бутылка портвейна, на большее денег не было. Олег тогда задружился с ребятами из ЦК ВЛКСМ. Первый полуразбитый «жигуленок». Аборт. Тогда было не до детей. И – приговор. Детей больше не будет никогда. Какие-то неожиданные для Олега зарубежные финансовые курсы. Перестройка. И – свой банк, венчающий собой системную интеграцию. Ярослава только краешком уха тогда уловила, что подо все это легли немалые комсомольские деньги. Гарвард. Олег стал доктором, защитив сложнейшую диссертацию и в совершенстве освоив механику банковского development’а. Первый миллион. Усадьба на Рублевке. Недвижимость в Италии и Швейцарии. Огромный пентхаус в доме на Кутузовском. Роскошный офис на Новинском. Первые миллиарды... Она стала писать. Первый опубликованный роман... Второй, третий. Успех. И наконец, одиночество вдвоем. Все есть, и как бы ничего нет. Левые заходы Олега, и ее, теперь постоянные, усилия на удержание хотя бы видимости семьи. Теперь ей надо было защищать себя и свое. Недавно она, просто так, черт его знает с чего, купила с лотка какую-то книжонку про «революционный гламур». В ней она с ходу наткнулась на «классификацию лучших девушек Москвы и Московской области». Она подпадала под «женщину представительского класса», являясь «единицей, обладающей редким сочетанием идеальной внешности, воли и интеллекта, жить с которыми так же престижно, как и ездить на Viper и покупать острова».

Господи, Господи, Господи... Ярослава решительно встала и бесшумно, полы в коридорах и переходах усадьбы были выстланы ворсистым ковром, прошла в небольшую домовую молельню. Стены ее были увешаны редчайшими, древнего письма иконами. Здесь денно и нощно горели лампады.

Ярослава опустилась на колени перед ликом Владимирской Богоматери. Когда-то это была жутко черная и грязная доска, которую ей отдала старушка-соседка по Дегунинской коммуналке. Сейчас семнадцатый век был отмыт и отреставрирован мастером из Третьяковки.

– Богородице, – зашептала Ярослава, – Дево, радуйся...

Она любила Олега. Любила очень, очень, очень. И прося Пресвятую оберечь ее и Олега от всяких напастей, краешком мозга, какой-то маленькой извилинкой почувствовала, что что-то не так уж складно в обсказанном Мишкой расставании Олега с этой певучей долговязиной.

Что-то не так...

Глава 33

Машка вытащила меня на презентацию нового аромата YSL. И все было как всегда: массовка московских тусовок ладно и дисциплинированно перетекала из одного заведения в другое, предъявляя красивые, недавно отпечатанные пригласительные и старательно пытаясь залезть в объективы светских фотографов. Если на вечеринку был приглашен Леша, то мы могли быть уверены, что наши фотки появятся в одном из свежих номеров обязательных глянцевых журналов. На YSL Леши не было, он снимал недавно выигравшую сборную России. Мы с Машкой праздо шатались по залу. В одном из его углов я заметила высокого, стройного молодого человека. Светлое каре, пижонски торчащий краешек платка из нагрудного кармана пиджака. Его глаза ответно тормознули на мне. А через пару дней, на показе Лены Ленской, мы оказались vis-aґ-vis, каждый на первом ряду, но по разные стороны подиума. Встреча взглядов была чуть дольше. И наконец, еще через неделю, я встретила его на приеме в итальянском посольстве по случаю открытия гастрономических недель. А потом и на дегустации десертов в «Галерее».

В «Галерее» нам с Машкой достался шикарный столик в середине зала. За соседним восседал наш король ресторанов Аркадий Новиков, еще кто-то и тот самый, очень франтоватый молодой человек.

Проходя мимо, он вежливо кивнул, а на обратном пути остановился:

– Я – Саша Носик. – Он поинтересовался, какой десерт мы пробуем.

Потом, еще через какое-то время, мы встретились в Bellazio, что располагался за стенкой казино, в котором Танькин Артур проигрывал гонорар от очередной недавно проведенной им выездной вечеринки, а Танька часами просиживала рядом. Я, вспоминая, что здесь мы впервые ужинали с Димой, вяло прихлебывала чай с медом. Танька, обалдев от крутящейся рулетки и сигарного дыма, наоборот навалилась на еду. Под конец ужина я услышала слова из-за столика за спиной:

– Не оглядывайтесь. Буду стрелять.

Я обернулась. Это был смеющийся Саша Носик, мент из сериала «Возвращение Мухтара».

– Приходите завтра ко мне в «Аист». На Малую Бронную. У меня день рождения. Пожалуйста. – Он улыбнулся и поцеловал мне руку.

Дальнейшего у нас с ним не случилось. Что-то не срослось. Но взаимная приветливость и симпатия сохранились. И в «Аист», когда-то пропахшую горелыми ромштексами и перепрелой капустой столовку-стекляшку, а сейчас двухэтажный, изысканно благолепный уголок, я периодически приезжала, чтобы отведать молодых артишоков с гребешками и боттарга или спаржи на гриле с козьим сыром и маслинами «тапинаде».

На этот раз мы с Этери, руководителем клиники КЛАЗКО, решили остановиться на русской кухне. Этери заказала крабов и сельдь под шубой, а я – оливье с маринованным лососем. И выпить мы решили что-нибудь крепкое.

– Пошли они все... – сказала Этери, повторяя пальцами правой руки волнистый изгиб своего светло-каштанового пикабу. Она только что вернулась из Парижа с конференции по пластической хирургии, где познакомилась с самим...

– ...Бернаром Корнетт де Сен Киром... – Этери прикрыла свои, с постоянной загадочной теплинкой, глаза. На ней, невысокой, хрупкой, сейчас хорошо смотрелись черная кашемировая водолазка и зеленоватый жакет под пояс от Louis Vuitton.

– Ты бы? – очень понятно не договорила я.

– Да бы, – очень понятно рассмеялась Этери. – Он хорошо рассказал, как один начинающий карьеру пластический хирург сказал на приеме, пытаясь утешить молодую, очень толстую и некрасивую девушку: «Мадемуазель, важнее обладать внутренней красотой», а она ему на это ответила: «Когда я с моей внутренней красотой прихожу на дискотеку, то каждый раз ухожу одна». Мы выпили с ним кофе. И он сказал мне, что я...

– ...очаровательная, – закончила с улыбкой я. – Ты в этом сомневалась?

– Иногда... – сказала она, опуская ресницы.

Я уловила в интонации легкую грусть. Этери была свободна и очень любила своих дочерей.

– А как Париж? – попыталась переключить ее я.

– О... Это не город... Это – сон. Нас свозили в Жан де Бре. Сто двадцать километров от Парижа. На завод косметики Dior. Оттуда духи Poison и крем против старения Capture. И знаешь, что я там впервые услышала?

– Что?

– Что автор Шанель номер пять, думаешь, кто?

– Ну, мадам Шанель, естественно.

– No, she’s not. Твой соотечественник. Русский парфюмер Эрнест Эдуардович Бо. Он успел сбежать от революции во Францию. У него была блестящая сугемерная память на запахи. В те времена парфюмеры творили духи из масел. Смешивали их в разных пропорциях. Эрнест Бо первым добавил в эту смесь альдегиды. Очень нестойкие синтетические вещества. И сумел собственным ноу-хау их как-то закрепить. Получился, вернее, возник такой неожиданный округлый запах. Теперь это классика.

– Вот как, – сказала я, поморщив нос от воспоминая этого «классического» запаха. – Бо был, да сплыл. Почему?

– Не владел мерчендайзингом. Наукой раскладывать товар.

– Всего лишь?

– А ты подумай, подумай.

И в эту минуту, мы сидели недалеко от входа в VIP-зал, появился Леша. Мы мгновенно сошлись глазами. И, через короткую паузу, поздоровались. Пришлось. Официант предложил ему столик возле окна, и Леша сел боком к нам.

Говорят, что существует всего лишь тридцать шесть драматических ситуаций. Причем большая часть из них уже напрочь заезжена и не годится для дальнейшего использования. Но ситуаций мало, а людей – уйма. И каждый из них разнообразен до предела.

– Этери, милая, – сказала я. – По сюжету этого вечера я должна на минуту покинуть тебя и подойти...

– К Белякову? Он у нас в КЛАЗКО сделал очень хорошую фотосессию. – Этери, улыбнувшись, кивнула.

Леша был одет к вечеру. Красивый темно-синий блейзер и под горло светло-серая, тонкой шерсти водолазка.

– Вот не знала, что в Красноярске есть «Аист», – сказала я.

– Прошу. – Он встал и вежливо отодвинул стул, приглашая меня сесть. – Сегодня я уже в Иркутске, – сказал он, приподняв на меня свой пронзительный взгляд. – Жизнь, господа, в своей простоте гораздо неправдоподобнее самого изощренного вымысла. Это Куприн.

– Я у него, кроме «Ямы», пожалуй, ничего не читала.

Леша ногтем выщелкнул сигарету из пачки.

– Не помнить надо уметь.

Я пристроила подбородок между большим и указательным пальцем левой руки. Внимательно посмотрела в его густо-коричневые глаза, в них не было ничего, кроме внимательного спокойствия.

– Если честно, пока даже не знаю, забуду ли я эту встречу или расскажу о ней Машке.

Леша выдохнул сигаретный дым:

– Молчание – золото.

– Лучше бриллианты, – я тоже выдохнула из себя затяжку. – Вот было бы здорово, а? – Моя Маша с курьером получает небольшую коробочку в ленточках, а в ней – ах! – колечко от de Grisogono. Молчать надо тоже уметь.

Когда-нибудь – потом, потом... потом – я припомню и стану опять и опять возвращать к запомнившемуся мне сейчас, именно в это мгновение, выражению Лешиного взгляда. В нем была я. И впервые я – не как вообще кто-то из мира вокруг него, а я – как что-то необходимое, важное, увиденное впервые. Мне стало жарко...

– И на сколько же серий ты рассчитываешь растянуть этот сюжет? – спросил Леша и улыбнулся.

– Не знаю, – сказала я твердо. – Но если мне что-нибудь еще непонятно, так это как можно зарабатывать на фотосессиях такие деньги? – Я посмотрела на часы. – В Иркутске уже за полночь. Сладких снов.

Леша привстал, провожая меня глазами. И я чувствовала его взгляд затылком, спиной, ногами.

А с Этери мы еще проболтали около часа. Обо всем. О Томасе Линджере, о Земфире Андреевне, о только-только внедряемом ритуале красоты «Сакура», основанном на непревзойденном пока еще сочетании совершенных технологий и лучших косметических линий Японии, об интимной хирургии для мужчин и женщин, о Slim Up – новейшей процедуре борьбы с локальными жировыми отложениями и целлюлитом, надо заметить, очень болезненной. Мы с Этери, не сговариваясь, скривились, каждая вспомнив свои ощущения. И все это время из меня не уходило, живя как бы само по себе, врезавшееся в сознание ощущение необыкновенно выраженного открытия меня. Оно чуть угасло и на какое-то время заслонилось, когда я проехала поворот на Подушкино и мысленно оказалась в самой середине лета и в самой середине недели, когда прорывалась через ужасную пробку на Кутузовском. Потратив больше часа, я добралась только до Триумфальной арки. Кондиционер в машине не справлялся с небывалой для Москвы жарой. Дима звонил каждые десять минут и спрашивал, где я, настаивал, чтобы я выезжала на «встречку» и говорила какие-то кодовые слова гаишникам. А мне было как-то неловко перед всей этой кучей водителей, которые наседали друг на друга в пробке, что я вот так легко вырвусь из нашего общего капкана, а они так и останутся стоять, посылая мне в спину тысячи проклятий. Под вечерним обжигающим солнцем я сама себе напоминала эскимо, которое медленно растекается по сиденью. Не спасало радио, болтовня по телефону с мамой, Ирой, Таней, потом снова Ирой... Когда я наконец добралась до заправки ВР на съезде на Рублевку, я вышла из машины, купила бутылочку Vittel (хотя до встречи с Димой пила Evian) и, сев в машину, ловко выскользнула из своего зеленого, в пол, сарафана. Так я осталась в нижнем белье в компании с громко поющей о «слепоте звезд» Пэрис Хилтон и весело доехала до дома, ловя на себе несколько удивленные взгляды водителей.

– Я еду фактически голая, – игриво сообщила я Диме, когда он в очередной раз позвонил узнать, где я пропала.

– Жалко, что меня нет рядом.

– Я же к тебе еду. Так что ты еще успеешь получить от этого удовольствие.

– Не ко мне, а к нам. Жду. Давай быстрее.

В телефоне послышались гудки и я уже ехала по нашей подмосковной Швейцарии, открыла окно, сделала потише кондиционер и закурила последнюю, перед встречей с Димой, сигарету...

Очнувшись от воспоминаний я, уже теперь реально, закурила. Оставалось совсем немного до «фермы». И я вдруг отчетливо поняла, осознала, причем без какой-либо горечи и какого-либо сожаления, что Дима ни разу не посмотрел на меня так, как Леша.

Я для него не была открытием.

Глава 34

Все газеты – «КоммерсантЪ», «Ведомости» и «РБК» – сообщали о выведении акций Диминой компании на рынок IPO. Это было знаково. И очень значительно. Я, перелистав подшивки в библиотеке на «ферме», снова почувствовала тоску. Жизнь, как нарочно, тыкала меня носом в больное прошлое. Дима незримо присутствовал рядом со мной, напоминая о себе.

Я знала, что не нужно вспоминать то, что ты хотел когда-то запомнить. И все равно вспоминала и вспоминала. Конечно, это очень даже непросто – отыскать и сказать себе правду о себе же. Ведь что-то же во мне было такое, чего не смог понять или разглядеть Дима. «Скажи мне, милый, что тебе я сделала», – выплыла откуда-то знаменитая строчка.

В библиотеку вплыла Земфира Андреевна.

– Доброе утро, я только что из-под лимфодренажа. Надо, знаете ли, глотнуть чего-нибудь духовного. На газеты взглянуть. Мы с Егором Яковлевичем всегда начинаем день со свежей прессы.

– Земфира Андреевна, – ответив на приветствие, обратилась я к ней. – Вы не припомните, что за дама была с Дмитрием Стояновым, когда вы вместе ужинали в «Павильоне»? Уверена, от вашего внимания она не ускользнула. Ведь вы назвали ее «очередной»?

– А я такая. У меня на этот счет не заржавеет. Стоянов бабник известный. Он всех своих «новых» невестами называет. Известное дело... – оживилась и раскраснелась от этого оживления Земфира Андреевна. – Хотите, я ее вам сейчас покажу? Мне Егор Яковлевич всегда свежие фотки с курьером присылает. Сами понимаете, мы люди известные, только за порог – папарацци тут как тут. Вот я сейчас, сейчас... – Она двумя руками стала рыться в своей огромной лакированной сумке от YSL. – Вот они, любуйтесь... – Земфира Андреевна веером раскрыла передо мной цветные глянцевые фотографии.

Я увидела лицо Димы... такое знакомое... и родное... Мне даже почудилось, что я слышу запах его духов, его неизменных Zegna Sport.

– Это мы с Егором Яковлевичем, – наклонилась ко мне Земфира Андреевна, сообщая своим дыханием о недавно принятом горячительном. – А это вот очередная... Я не запомнила, как ее звать. Мне оно не нужно. Сериальная актриска... По-моему, ничего особенного. А?

– На вкус и цвет... – выдавила я, делано улыбаясь. – Нет-нет, что-то в ней есть...

Я еще раз внимательно пробежалась глазами по светлым, гладко зачесанным назад волосам, по красиво уложенному пучку над изящной шейкой, по ее глазам, улыбке и очевидной, еще не затасканной молодости. Дима что-то протягивал ей, поднося ко рту на ложечке, и она, раскрыв его, почему-то зажмурилась.

Я вспомнила. Я видела ее в Gold’s Gym’е. В спортзале. На Стадионе юных пионеров. Мы даже изредко шагали с ней по параллельным дорожкам. А теперь, видимо, пошли по одной, след в след.

– Сеанс окончен? – спросила Земфира Андреевна.

– Окончен, – сказала я. – Спасибо. Просто было интересно... – На кого Дима променял меня, но этих слов я не договорила. Они, горькие, так и остались на языке.

Я не сразу отыскала в своих вещах абонемент в Gold’s Gym, а найдя, сказала Машке, что мне надо в город по делам и что к обеду я, наверное, не успею.

Что, какая-то неволя тащит нас, женщин, когда мы встревожены и как бы запряжены в тревогу? Ведь все это бесполезно, поезд ушел, оставив после себя на пустом перроне багаж с воспоминаниями. Теперь, задним числом, понимаешь, что было сделано не так. Только продуктивно ли оно, это поздно пришедшее понимание? Почему от него становится еще более тоскливо и щемит на душе?

Вот под таким вот примерно тягучим соусом я проварилась до самого спортзала, где конечно же не нашла и не встретила ту, которую теперь кормил с ложечки мой Дима.

По привычке я выпила в баре грейпфрутовый сок, ко мне ненадолго подсел знакомый тренер. Спросил, что это я так долго не появляюсь в клубе. Я сказала, что лень. Это, во-первых, а во-вторых, нет времени.

– Все как у всех, – сказал Сережа, так звали тренера. – Хотите анекдот? В тему...

– Хочу, – ответила я.

– Летят два кирпича. Один прямо, другой тоже направо. У вас, я вижу, нет настроения. Вам бы сейчас пропотеть на дорожке, да в сауну, а потом в бассейн.

– Нет, – сказала я Сереже. – В другой раз. Мне, как тому кирпичу, направо.

В холле спортзала, запихивая себя в пальто, я абсолютно случайно стала свидетельницей чего-то, наверное, страшного. Не по мобильному, а по обычному телефону-автомату разговаривала совсем еще молодая симпатичная девушка-женщина. Ее подрезанные до желобка на шее светлые волосы были прихвачены сзади резинкой, отчего получившийся хвостик торчал как-то наивно и мило. На ней была белая адидасовская рубашка с молнией по груди, и такие же белые, с застежками под коленями, капри.

– Ты только что оттуда? Ну?.. Результаты анализов готовы? Мама, пожалуйста, ты знаешь меня... Ну чего ты?.. Говори, мамочка... Алло! Не молчи. Я ведь не плачу... Что? Очень плохие? Очень? – Девушка-женщина отняла трубку от уха и зачем-то посмотрела на нее. Снова приложила к уху. – Мамочка... мам... не надо... Я так и знала...

Я увидела, как по ее щеке, высвеченной изнутри ярким румянцем, зазмеилась мокрая дорожка.

Уже на самом въезде на «ферму» в Vertu позвонила администратор:

– Вы где?

– На парковке.

– Подождите меня в машине, вам посылка. Передам ее, а сама в КЛАЗКО. Две секунды...

– Жду.

Администратор протянула мне в окно какую-то коробочку, улыбнулась и быстрым шагом направилась к своему «опелю». Я вскрыла посылку. Внутри ее была еще одна бархатисто-синяя коробочка, совсем небольшая. Я приподняла тугую крышечку. Из-под нее так и брызнуло светом колечко. А на крохотном клочке бумаги я прочитала: «Конец первой серии».

Когда я вошла в нашу с Машкой комнату, она, вся сияющая, с влажными от радости глазами, кинулась ко мне:

– Ты посмотри, посмотри! Что мне Леша прислал! – Она протянула мне точно такую же бархатисто-синюю коробочку. В ней, переливаясь, тоже светилось кольцо. – Обалдеть! Ты представляешь, от Grisigino!

– Он что-нибудь тебе написал?

– Всего одно слово. Вот. – Я взяла из ее пальцев белый клочок бумаги и прочитала: «Целую».

– Всего только одно слово, – повторила Машка.

– Зато какое! – сказала я.

Глава 35

А сейчас я расскажу о недавнем эпизоде на «Домашнем», где я веду «День красоты». На него мои помощники-редакторы пригласили известного скандалиста и эпатажника, шоумена Отара Кушинашвили. Тему передачи сформулировал когда-то еще Оскар Уайльд: «Красота не обещает счастья».

Отар уже что-то, вполне внятно, успел сказать, когда подошли минуты рекламы и записного сюжета.

Мы, как обычно в подобных передышках, сгрудились в соседнем со студией отсеке, кто-то пил кофе, о чем-то болтали. Здесь сейчас никто не пользовался какими-то привилегиями. И Отар, которому визажистка только что подправила тон на лице и который уже явно заскучал от невнимания к себе, вдруг ни с того ни сего подкатил ко мне и, привстав на носки туфель, для чего-то заглянул мне в глаза:

– Что делаешь сегодня вечером? Давай переспим?

Это было сказано громко, и вокруг стало тихо. Нет, я не ударила его. Во мне вдруг возникло такое отвращение, что я даже пошире открыла глаза, что бы оно, гадкое и склизкое, вылилось из них на него. Теперь уже глаза Кушинашвили захлебывались этим. И он, не выдержав, как-то сник, повернулся и вышел из студии. Мне пришлось потом, продолжая эфир, сообщить зрителям, что, к сожалению, наш гость Отар Кушинашвили по непредвиденным обстоятельствам не смог продолжить свое участие в передаче.

Больше, к счастью, я с ним пока не пересекалась.

А вот зачем, для чего я решила припомнить это на бумаге, совсем другое дело. Действительно, прав, наверное, Оскар Уайльд, предполагая, что красота не обещает счастья. Как, наверное, и Стендаль, предполагавший, в свою очередь, что красота – это обещание счастья. Хамство Кушинашвили заставило меня вспомнить прочитанное у кого-то: «Приведи варвара в картинную галерею – и он ткнет грязным пальцем в шедевр».

В моей библиотеке есть книга о красоте, подписанная рукой маэстро пластической хирургии, «Микеланджело скальпеля», как его восторженно окрестил журнал «Шпигель», восьмидесятилетнего бразильца Иво Хельсио Жардиме де Кампос Петанги. Он, как никто другой в этом мире, считается непререкаемым авторитетом в области женской красоты. Он живет на неподдающемся описанию собственном трехкилометровом острове Илья-дос-Поркос-Гранде, по-женски изящные контуры которого омывают изумрудные волны Атлантики. Так вот, Иво Петанги сказал мне:

– Красота – это необходимость. Она дает мир душе. Но нельзя ее продавать только в качестве молодости. Это огромная ошибка. Недооценивание зрелости – слепота.

Вспомнив все это, я решила закончить свою историю об эпизоде съемок вот так. Видимо, Отар – некое своеобразное воплощение варварства, бездушия. Не понимая красоты, он пытается ткнуть в нее пальцем.

Глава 36

Ирка впервые побывала на исповеди у отца Иллариона. Она не могла не сдержать своего слова, данного Богородице после ошеломившей ее встречи с чеченцами. Она рассказала священнику все-все-все. При этом Ирка даже не думала, что кается. Она просто признавалась перед Господом во всем, что случилось с ней.

Ирка стояла на коленях, как делала ее мама, когда ходила к причастию. И выговаривать, переводить на слова то, что столько времени копилось в Иркиной душе, оказалось совсем нетрудным. Лик Богородицы незримо присутствовал перед ее глазами, а ему Ирка доверялась во всем.

Отец Илларион накрыл ее голову пахнущей ладаном епитрахилью и чуть слышно прочитал отпускающую грехи молитву. Ирка трижды поцеловала крест и Евангелие. Поднялась – высокая, худая, вся в черном. И открыто посмотрела на священника.

Он растроганно, ведь такое, до дна, излияние-покаяние случалось в его каждодневной практике крайне редко – прихожане обычно исполняли таинство наспех, поверхностно, безбоязненно, – эта же, грешница Ирина, принесла себя всю, и он, ее таинник, нежно тронув за плечи, поцеловал в голову.

– Ступай, милая, с Богом, я буду молиться за тебя, твою дочь и мать твою.

Глава 37

Как-то совсем незаметно в постоянную сутолоку, а порою и бестолочь текущих и текущих событий втиснулся вечер торжественной церемонии – вручение премии «Золотой ланцет» имени моего папы. Сама идея пришла в голову Этери. И она, со свойственной только ей очаровательной предприимчивостью, пробила, раскрутила и обеспечила так необходимый для подобного рода мероприятий пиар.

Залитый светом и всеобщим предвкушением чего-то необычного, зал Союза театральный деятелей на Страстном бульваре превратился сейчас в сплошное, и, наверное, смахивающее на «броуновское», движение и мелькание самых известных лиц. Лучшие пластические хирурги – цвет сегодняшних умельцев реставрации человеческого тела, – представители глянцевых и специальных журналов, руководители всевозможных профессиональных и общественных организаций сошлись здесь, чтобы узнать, кто же в этом году самый лучший среди действующих пластических хирургов, косметологов и молодых специалистов. Еще одна номинация – «признание» – предназначалась за вклад в развитие эстетической медицины в России. А еще один – специальный, спонсорский – диплом отдавался за мужество и самоотверженность при выполнении профессионального долга.

Цветы, улыбки, рукопожатия, поцелуи, смокинги, бриллианты, ароматы и, наконец, напряженная тишина перед тем, как я, ведущая, назову имя победителя...

Ну, конечно, мы приехали на «Ланцет» всей компанией. Машку привез Отари, продолжая разыгрывать романтические отношения, Таньку, дав слово, что просто исполняет роль кучера, Артур, а вот Ирку, нашего любимого «солдата Джейн», – вы бы видели ее в потрясающем вечернем платье – внимание! – Игорь Пасховер.

– Это еще что такое? – спросите вы.

Отвечаю – первый ее муж. Отец Сонечки. Худощавый, ухоженный, с красивыми, по-еврейски чуть грустными глазами и двухдневной, под темный каштан, щетиной на как бы удивленном продолговатом лице. Его принесло из Израиля, так сказать, сюрпризно. Шесть лет назад Ирка натолкнулась на него в своем доме в Красногорске, на первом этаже букинистического магазина, куда заглянула, чтобы потрепаться с подругой-продавщицей. Игорь, Ирка естественно еще и не думала, что будет об этом знать, держал перед собой какую-то с пожелтевшими страницами книгу. Посмотрел на нее, отрываясь от читаемого, и спросил:

– Простите, у вас дети есть?

Ирка немного смутилась:

– Да нет. Пока...

– Будут, – очень уверенно сказал Игорь. – У нас с вами будет девочка. И знаете, как мы ее назовем?

– Откуда?.. – рассмеялась Ирка. – Вы что? – Она покрутила у виска указательный палец.

– Я знаю, – сказал все так же уверенно Игорь. – София. Сонечка. И поэтому, пожалуйста, посмотрите сюда и прочитайте, я вас умоляю, этот абзац...

Ирка медленно прочитала какие-то странные для нее фразы: «...идивидуализация воспитания. Каждый сапожник, снимающий с ноги мерку, умеет лучше различать индивидуальности, чем современные педагоги в школе и дома, которые не могу прийти к живому сознанию этого нравственного долга. Ведь до сих пор воспитывают детей с половыми промежуточными формами (особенно среди женщин) в смысле возможного приближения к мужскому или женскому идеалу; совершают духовную ортопедию, пытку в истинном смысле слова...».

– Я устала, – сказал Ирка, захлопнув книгу. На ней было – Отто Вейнингер. «Пол и характер». Принципиальное исследование. 1909 г. Сфинкс.

– Мы сейчас отдохнем, – сказал Игорь. – Я ее покупаю. – Он отсчитал Иркиной подружке-продавцу какие-то очень большие по тем временам деньги. – Прошу вас, пойдемте. Тут рядом кафе. Все будет хорошо.

Все так и вышло. Они зарегистрировались через неделю. Ирка переехала к Игорю, известному в Москве стоматологу, в Большой Патриарший переулок, потом у них родилась Сонечка, а потом Игорь навсегда уехал в Израиль.

– Мне позвонила тетя Сима и сказала, что все наши уже здесь...

Ирка запомнила эти слова Игоря, но ехать с ним категорически отказалась. Они очень по-деловому, мирно расстались. И Ирка стала хозяйкой роскошной трехкомнатной квартиры, по нынешним временам, просто бесценной.

«Золотой ланцет» шел на ура. Да и я, честно говоря, была в ударе. Инночка Терзийская сделала всех нас ох, ох, ох! Поэтому мне было спокойно под всеми этими взглядами-приглядами, которые я постоянно ловила на себе. Куча фотографов беспрерывно мигала своими блицами, в зале становилось все оживленнее и доброжелательнее. В конце концов, тут была публика свободная, самодостаточная, не закомплексованная каким-либо дефицитом.

Когда все «ланцеты» ушли к своим обладателям и наступила пора фуршетов и танцев, я вышла в паре с Гришей Горбуновым, тридцатитрехлетним пластическим хирургом, только что получившим премию из моих рук в номинации «Открытие года».

Я знала про него очень много. Он простоял рядом с папой в операционной не один год, и это он рассказал мне историю про то, как однажды к папе на консультацию пришла женщина с огромным носом. Папа конечно же подумал, что речь пойдет о нем, а мадам попросила убрать у нее с лица какую-то совсем незначительную морщинку. Когда с морщинкой было покончено, папа, как бы невзначай, поинтересовался, что дама думает про свой нос, на что получил ответ, что нос у нее божественный.

Мы танцевали с Гришей с удовольствием. Мы знали друг друга. И между нами когда-то слоился такой платонический, очень стерильный роман, тогда же Гриша заявил мне:

– Когда тебе будет двадцать пять, то есть через семь лет, я на тебе женюсь.

Сейчас, пританцовывая, я спросила его не без ехидцы:

– Ну, когда ждать от тебя сватов?

Гриша, большеглазый, красивый, расхохотался:

– А ты все так и ждешь?

– Ага, – сказала я. – Сложила ручки на коленках и жду у окна.

Танго было агрессивно-тактичным. Такие мгновения хороши обалденным бездумием, возможностью притупления всего, до этого остро торчащего из души. Я люблю танцевать. Все – от вальса до престарелой ламбады. Мир кружился, расплескиваясь светом, ритм захватывал и подчинял. Не было ничего – времени, возраста, обязанностей и обязательств. Не было забот, долгов и тревог. Дыхание становилось все чаще и чаще. Сердце стучало все громче и громче.

Гриша, запаленный, сказал мне:

– Ты меня уплясала.

Я посмотрела на него с сожалением:

– Ты – слабак. И еще... стареешь.

По залу объявили, что всех, кто принимал непосредственное участие в церемонии награждения, просят собраться для финальной фотосессии. Собрались. Человек пятнадцать. В два ряда. Первый сел, второй, в котором я рядом с Этери, встал. Заперемелькивались фотовспышки. Репортеров оказалось в два раза больше. Пошли всякие веселые подначки и шутки. Было суетливо и весело. И вдруг, в этой безликой мешанине фотоаппаратуры, я увидела глаза Леши. И то выражение в них, что помимо моей воли запомнилось мне. Лешины глаза, открывая меня, восхищались мной. Это – факт. Моей не придуманной сейчас радостной возбужденностью, изящно сфантазированной и исполненной Инночкой укладкой волос, моей загорелой кожей и открытой шеей. Моим элегантнейшим вечерним платьем в пол от Bottega Veneta.

Леша смотрел на меня, а объектив его какой-то сложнейшей камеры будто сам по себе подмигивал то закрывающейся, то открывающейся диафрагмой.

«Как же так? – подумала я. – Если он „вернулся“ из Сибири и, так сказать, решил полностью легализовать себя, почему же он в первую очередь не сообщил об этом Машке».

– Улыбайтесь, господа, улыбайтесь!!! – кричали нам папарацци, и мы, послушные и довольные, улыбались.

Глава 38

Полагаю, московские дамы в курсе, что в нашем мегаполисе принято гадать на кофейной гуще. Эта мода пошла от приехавших когда-то выходцев из Грузии и Абхазии и постепенно, укоренилась. Перестала быть модной, а сделалась обычной, чуть-чуть щекочущей нервы приправой в жизни скучающих и подуставших от однообразности достатка женщин.

Кофейную гущу-то, как карты, не передернешь. От этого интрига завлекательней. И, извините за случайное наложение смысла на смысл, погуще, что ли.

У Таньки была знакомая гадалка, жившая недалеко от станции метро «Аэропорт». И как-то мы собрались поехать все вместе к ней. Я впервые участвовала в подобном, поэтому так внимательно впитывала в себя весь этот, довольно-таки странный, процесс-ритуал.

Лидия Петровна, симпатичная, средних лет женщина, в прошлом жительница Сухуми, со светлым каре, внимательными, проницательно-сосредоточенными черными глазами, улыбчивая, доброжелательная, не спеша, при нас в трех кофемолках тщательно перемолола зерна. При этом она периодически проверяла степень помола, перетирая крупку между большим и средним пальцами правой руки. Затем, при нас же, она стала варить кофе в большой, до блеска начищенной джезве, перемешав будущий напиток только один раз. Когда кофе начал закипать, Лидия Петровна сняла джезву и аккуратно разлила в четыре одинаковые, без украшений фаянсовые чашечки на блюдцах. Кофе получился ароматный, с пенкой.

– У кого есть пузырики на пенке, пальчиком снимите и вотрите в затылок, – улыбнулась Лидия Петровна. – Это к прибыли.

Про мою чашку, стенка которой испачкалась при наливе, она сказала, глядя на меня черно-маслинными глазами:

– Это – к неожиданности. Приятной. Когда ваш кофе, – это она уже говорила для всех, – чуть-чуть остынет, пейте его маленькими глоточками и думайте про то, что на сердце лежит. С чем-то вы своим ко мне пришли, да? Вот об этом и думайте. Только не дуйте на кофе, нельзя.

Мы сделали все как надо. И выпили все, что было в чашечках, почти до гущи. Лидия Петровна стала брать каждую чашку, круговыми движениями размешивать оставшуюся взвесь и затем выливать на блюдечко. Сами опустевшие чашки она, перевернув вверх донышком, ставила на чистую, оклеенную под мрамор столешницу. И каждые несколько минут переставляла их на новое место, покуда под чашечками перестали образовываться мокрые кружки.

– Все, – сказала Лидия Петровна. – Время смотреть.

Она взяла Танькину чашку. Таньке хотелось узнать, что там придумал Артур, почему не отлипает от нее?

– У него крест терпения. И от этого он на большой тяжести. У вас с ним – раскол. Навсегда.

– Может, у нее кто-то новый на горизонте? – вставила Ирка.

Гадалка внимательно присмотрелась к кофейным разводам на стенке чашки:

– Три точки. Это и три дня, и три недели, и три месяца...

– Что? – встревоженно спросила Танька.

– Будет тебе новый.

Машке выпало зеркало.

– Зеркало, – сказала гадалка и посмотрела на Машку, – это к переменам. Причем к хорошим. И ключ. К чему-то новому. А еще... еще ты будешь на свадьбе.

– С кем? – удивленно выдохнула Машка.

Лидия Петровна усмехнулась:

– На свадьбе узнаешь.

Ирке она сказала коротко:

– Тяжесть. Потом свадьба.

Мне – еще короче:

– Дальняя дорога.

Глава 39

Когда-то давным-давно... так и захотелось сказать, когда деревья были большими, мы гуляли с папой в парке под тихо садящимся на нос белым и пушистым снегом. Я остановилась, задрала голову в ярко-красной, связанной прабабушкой шапочке и вдруг произнесла странное слово:

– Снебапад.

– Что, как ты сказала? – наклонился ко мне папа.

Я повторила:

– Снебапад, он же с неба. Вон оттуда... – Я взмахнула рукой в руковичке. Папа рассмеялся и, подхватив меня на руки, закружил.

А сейчас Москву снег просто топил. Он шел всю минувшую ночь, все утро, и сейчас, в третьем часу пополудни, он нисколько не убавил силы. Я уже третий час маялась в очереди на шиномонтаж в мастерской на Котельнической набережной. Город свихнулся. Все кинулись переобуваться, срочно меняя летнюю резину на зимнюю. Я уже выпила два стаканчика кофе из автомата и дважды сходила в туалет, решила все текущие проблемы по телефону, накурилась до горечи во рту, когда наконец молоденький паренек в замасленном комбинезоне и с плеерными вкладышами в ушах загнал мою машину на подъемник. Руки у него были быстрые и ловкие. И я, наслушавшись натужного подвывания пневматического гайковерта, вышла из мастерской на воздух.

Утром Маше позвонил Леша, сказал, что в субботу приедет на «ферму» и передал привет мне. Она была счастлива, беспрерывно лезла с поцелуями ко мне, а я видела перед собой его глаза.

«Ну зачем, зачем мне все это?» – думала я. И все равно возвращала и возвращала к себе возбуждающую меня – и с этим я ничего не могла поделать – искренность Лешиного любования мной.

– Готово, – сказал мне мастер, выдернув плеерные ушки. – У вас классная тачка. – Он любовно огладил грязной ладошкой крыло моей машинки. – И вот что я вам скажу еще, вы только не обижайтесь, ладно? – Он очень простодушно поморгал глазами. – Вы сегодня самая красивая из всех, кто был у меня...

Я удивленно и вопросительно посмотрела на измазанное лицо парнишки.

– Правда, правда. Это у меня такой прикол, проводить свой кастинг. Вкалываю и конкурс красоты веду, – он улыбнулся. – Вы сегодня моя мисс...

Я рассмеялась Хорошо. Свободно. И услышала зов своего Vertu.

– Алло!

– Здравствуй, солнышко, – сказал мне Дима, как будто между нами не было никакого разрыва и многомесячной паузы в общениях. – Сегодня четверг?

– Ну да... Ты об этом у помощника мог спросить.

– Что делаешь завтра?

– Не знаю.

– В пять, во Внуково-3. Водителя пришлю.

– Что брать?

– Себя.

– Вы в порядке? – участливо спросил меня замасленный ценитель женской красоты.

– В еще каком! – сказала я ему и показала поднятый вверх большой палец.

Глава 40

Если вам когда-нибудь доведется проснуться на широченной кровати под шелковистой, небесного цвета простыней и, еще не открывая глаз, услышать накатистый шум прибоя, облизывающего где-то совсем поблизости пляжный песок, потом снова зажмуриться от ласковости солнечного света в распахнутых окнах, вдохнуть в себя пропитанный зеленью оливковых рощ, цитрусовых садов и цветов воздух, может быть, вам покажется, что вы в раю.

Вы – на Сицилии. На самом солнечном острове в мире. В стариннейшем городке Таормино, вскарабкавшемся на склон, под которым отсвечивает бездонной синевой одна из красивейших бухт – Маццаро. В пятизвездочном отеле Mazzaro Sea Palace. В номере класса suite with swimming pool, в котором есть все, включая небольшой бассейн.

– Ты – как сурок, – сказал, поцеловав меня в губы, Дима. – Доброе утро. Вставай. Кофе будем пить на яхте.

На Диме, загоревшем, подтянутом, были светло-голубые джинсы и красная футболка.

– Иди окунись в бассейн и на выход. Жду.

В пятиметровом, с морской водой, сверкающем голубизной кафеля бассейне я мысленно прокрутила в голове наш вчерашний ужин при свечах, сервированный прямо на террасе номера.

Коктейль из лобстеров и petto d’oca attumicato – копченая утиная грудка – мне, а Диме – равиолли с баклажанами и pesce alla eoliana – запеченный морской окунь с картофелем, помидорами и каперсами.

– Это франчакорта. Итальянский ответ шампанскому, – Дима показал мне наполненную чем-то розовым бутылку. – У этого вина сорокалетний юбилей.

– У нас с тобой тоже... – сказала я с улыбкой, намекая на наш четырехмесячный перерыв в отношениях.

Дима с хлопком открыл бутылку и наполнил бокалы, посмотрел на меня:

– Любовь пытается задержать свою судьбу. Я не помню, кто это сказал. Но, повторяя эти слова сейчас, я вижу твои глаза и вижу в них понимание этих слов. Вот за это, солнышко, давай и выпьем, за понимание.

Мы, не чокаясь, попробовали вино. Вкусный игристый напиток, наполняющий рот розовой свежестью.

– Я думала о тебе, – сказала я.

– Я тоже, – ответил Дима.

– Я думала больше, – поддразнила я.

– А я – лучше, – в тон отозвался Дима.

– Классический разговор диалога пинг-понга.

– Я вдруг очень захотел увидеть тебя.

– На Сицилии?

– Да, – сказал Дима. – Именно здесь. Для каждой женщины есть свое место в мире. Я в этом уверен. Ты – для Южной Италии. И только. Я не представляю тебя на Аляске.

– А в чукотским чуме? С медвежьей костью в зубах?

Он рассмеялся.

Я же перебила этой глупостью чуть не вырвавшийся из меня вопрос – какое место на планете Дима отвел своей новой невесте, сериальной актрисе?

Негромко играла музыка. Внизу, под нами, во все стороны разбегались огни и совсем близко, всего-то в пятидесяти шагах, поблескивало Тирренское море. В нем можно было купаться до середины ноября.

– Ну как твои дела? – спросил Дима.

– Нормально, а твои?

– Не жалуюсь. Как всегда, дел полно, не хватает времени. Цейтнот.

– Я это заметила, – как-то грустно сказала я.

– Не надо, – сказал Дима. – Мы же сейчас вместе.

– Красиво, – сказала я и, помолчав, добавила: – А красота не обещает счастья.

– Я знаю, – как-то отрешенно сказал Дима. – Мне с тобой хорошо. Ты умеешь почувствовать, когда тебе говорят «да», хотя ты ни о чем не спрашивала.

– Знаешь, – сказала я и посмотрела в Димины глаза. – У меня сейчас двухэтажное состояние.

– Не понял.

– На одном этаже говорят одно, а на другом – думают совсем другое.

– Понял, – сказал Дима. – Игра в прятки?

– Да, – сказала я, – peek-a-boo.

– Пикабу? – переспросил Дима, заинтересовавшись.

– Вот именно, – подтвердила я.

О том, что происходило еще полтора дня, мне, простите, рассказывать не хочется. Я объелась красотой до отвала. Глазами, ушами, обонянием.

Мы ходили на яхте, обедали в каких-то прибрежных деревушках, танцевали на террасах в ресторанчиках. Мы поехали к вулкану Этна, но заблудились в указателях, плюнули и вернулись в Таормино. И конечно же мы посидели на горячих от солнца каменных скамьях древнейшего греческого амфитеатра. С западной его стороны хорошо просматривалось заснеженное изголовье Этны на общем фоне безоблачной, плавящейся в солнечном свете синевы. Мы сидели на руинах третьего века до нашей эры и ели «гранита» – ароматное мороженое, которое придумали еще древние римляне, научившись замораживать его в снегу с вершин гор.

Мы не выясняли ничего, мы, не сговариваясь, плыли по течению не нарушаемого никем week end’a. Неожиданно проснулся Vertu. И было очень странно услышать здесь, в третьем веке до нашей эры, голос Леши:

– Вы где?

Я рассмеялась:

– На Сицилии. Завтра буду в Москве.

– Тогда коротко. Жду вас в «Zолотом» на Кутузовском. Начиная с восьми вечера. В понедельник.

На обратном пути в Москву Дима молча надел мне на левую руку часы Chopard. И только подъезжая к «ферме», я, посмотрев на них, увидела, что они не заведены. Они стояли на половине первого, часе, когда самолет взмыл в небо над Сицилией, отбрасывая скользящую тень на остров, обещавший счастье еще очень давно, но так его и не давший. Дима нарочно, со смыслом остановил время.

Глава 41

– А про что наша жизнь?

Этот вопрос задали не мне, но в моем присутствии. Женщина, стоявшая впереди меня у прилавка, заваленного дисками и кассетами с фильмами, чересчур уж занудливо и капризно пытала продавщицу, пожилую и явно уставшую, о смысловом содержании «Глянца», за которым я, кстати, как раз и пришла.

– Вы мне скажите, про что это? – постукивала накладным ногтем по ярко нарисованным на обложке диска губам дотошная покупательница.

Продавщица, пытаясь сохранить спокойствие, улыбалась:

– Про жизнь.

– Про какую, какую жизнь? – стучал накладной ноготь. – В ней-то про что?

– А про что наша жизнь? Ваша, например? Берете или нет?

– У вас – нет, – фыркнула обладательница накладных ногтей и с вызовом, вскинув голову, застучала на высоковатых для нее шпильках к выходу.

Так про что наша жизнь? Я ненужно и тем не менее неотвязно гоняла в себе эту прилипшую к сознанию вопросительную фразу.

Мне не хотелось, но я все же собралась и пошла, через три часа после возвращения в Москву, на тусовку в салон Oz Garsia, к пригласившей меня Свете Вальер, хозяйке салона. К тому же центральной фигурой тусовки был пластический хирург из Парижа Бернард Айо. И все было как всегда: мельтешение лиц, дежурные комплименты, типа: ах, какой у вас загар! И где вы его купили? Целование рук и щек, перестрелка глазами и конечно же непременное – «один пишем, два в уме». Я с удовольствием встретилась с Бернаром и легко договорилась с ним обо участии в моем очередном «Дне красоты» на «Домашнем».

Затем он начал свой импровизированный мастер-класс по блефаропластике – пластике век. Бернар, симпатичный, улыбчивый, обратился ко всем и попросил какую-нибудь даму выйти к нему.

И вот надо же – нарочно не придумаешь! – на подиум к парижанину вышла – ну, догадались? – конечно же та, «очередная» Димина «невеста».

В черном из бархатистой ткани платье без рукавов, с высоким стоячим воротником, немного свободным в талии и зауженным под коленями подолом. Azzedine Alaia как бы рассек его пополам крупной, сочно блестящей застежкой-молнией, снабдив прорезанными на бедрах карманчиками.

Все это по привычке я отметила сразу, а вот на чем будто споткнулась и больно ушиблась – так это на ее часах, обхвативших ремешком тонкое запястье левой руки. Это был Chopard, точно такой же, как сейчас на моей руке.

Я сдернула его с себя уже на улице, выскочив из салона. Размахнувшись, я грохнула часы о стенку, подобрала и запустила остатки куда-то в темноту, в кусты, на которые бесшумно и безвестно садился снег.

Меня колотило. Я нервно выкурила сигарету, сидя в машине. И по мобильному заказала в знакомом турагенстве две путевки в Баден на третье января. Для себя и для мамы. А потом зарезервировала еще две, может, кто-то из моих девчонок тоже захочет сменить обстановку. Вот после всего этого я и поехала в «Zолотой», опаздывая как минимум на полчаса.

«Ну и черт с ним... – думала я. – Если надо, то подождет».

Леша приветливо-сдержанно встретил меня, галантно не выказав ничем чуть-чуть подкисшего от долгого ожидания настроения. Я быстро сделала заказ – ризотто с морепродуктами. Сицилийская кухня все еще недалеко отошла от меня.

– Что будем пить? – спросил Леша.

– Evian. Я за рулем. Хотя... если честно, хочется виски.

– Тогда Chivas Regal, – заказал он. – Вызовем пьяного водителя.

– Я в «Zолотом» впервые, – сказала я, что бы хоть чем-нибудь разрядить бессловесность первых минут общения.

– А я с вами тоже вот так в первый раз.

– Какое совпадение! – подыграла я.

– Мне не нравится это слово, – сказал Леша.

– Чем же?

– А сами покрутите его, прислушайтесь... Сов и падение. Я не люблю убитых птиц.

Он прочитал удивленную настороженность в моих глазах.

– Маша наверняка вам сказала, что я снайпер?

– Сказала, – кивнула я.

– Нет ничего печальнее безжизненного падения простреленной на лету птицы.

Мы посмотрели друг другу в глаза. Почему-то мне было легко это делать.

– А еще мне Маша сказала, что чего-то боится, – сказала я.

– Я знаю.

– Каким образом?

– Образом? – Леша скользнул ладонью по своей светлой голове. – Любая профессия заряжает своей энергией, и чем круче она, тем сильнее напряжение.

– А мне от вас не страшно, – сказала я, не успев задержать в себе эти слова.

Леша подпер свое светлое, приятное моим глазам лицо левой рукой. Ненадолго прикрыв длинными, с почти не заметной рыжинкой ресницами глаза.

– Знаете, я не хочу, – сказал он, – переходить с вами на «ты»...

– Почему?

– Потому что вы первая, с кем мне хотелось бы оставаться на «вы».

Леша сказал эту фразу с какой-то необыкновенной тональности интонацией. В ней звучала, звучала... я не могу подыскать в себе точного слова...

– В аристократических семьях, – как бы продолжая уже начатое, сказал Леша, – а я очень люблю аристократические хроники... «Буденброкки», «Сагу о Форсайтах». Пруста с его безуспешными поисками утраченного времени... Так вот, в аристократических семьях из поколения в поколение воспитывалось невероятное уважение к людям. Причем вне зависимости от образования или социального происхождения.

Я только сейчас поняла, что услышала в Лешиной интонации, – уважительность.

– Почему же этого нет сегодня? – спросила я, ощущая некоторую корявость заданного вопроса.

– Потому что наша с вами жизнь сегодня не про это... – Леша сделал глоток виски. – Жил в прошлом веке в Москве очень хороший поэт... Борис Абрамович Слуцкий. Фронтовик... – с акцентом на этом слове в Лешиной интонации уважительность как бы возросла, усилилась. – Он четырьмя строками всего, как патроны в обойму, вогнал всю суть нашей жизни. Хотите?

– Хочу.

– «Мелкие пожизненные хлопоты по добыче славы и деньжат к жизненному опыту не принадлежат».

Какое-то время мы помолчали. Ели. Виски согрело меня. И во мне будто растаяла какая-то холодная заноза от увиденного на руке «сериальной актриски». Рояль ненавязчиво выбирал беспечальный мягкий минор.

Я думала о тонкости грани между плохим и хорошим в человеческой жизни. Что-то схожее с обычным монтажом. Смена одного, еще не до конца перечувствованного, на другое.

– Что у вас будет с Машей? – спросила я, посмотрев в Лешины глаза. – Она же изрезала себя под вашу маму!

– Ничего, – сказал Леша, – моя мать... – он покачал головой, – я говорю вам об этом первой... понимаете? – Лешин взгляд набрал густоту. – Вам знакомо такое понятие – полиандрия?

– Не очень, – честно призналась я.

– По-русски, если очень брутально, простите, это блядство. Многомужие.

Я опустила глаза, предугадывая, что Леша расскажет дальше.

– Вы правильно предугадываете, – сказал он. – Мама гуляла. Отец подолгу отсутствовал. Мореман. Он утонул где-то возле Японии. Мать приводила к нам, мы жили в коммуналке, большая такая комната на Малой Бронной, гостей, прятала меня за ширмой и... Я боялся только одного, что отец узнает про это. Потом она подсела на иглу. Ее нашли мертвой возле Крылова на Патриарших...

– Маша не знала об этом. Она увидела вашу маму на фото и хотела...

– Угодить мне?

– Это – прямолинейно, – сказала я.

– Да уж, – согласился Леша. – Мы разойдемся красиво.

– Разве красота возможна при этом?

– Как понятие – нет. Как замена его этим словом, да.

– Маше будет больно, – вырвалось у меня.

– Это не смертельно, – сказал Леша, и я утонула в его глазах. – У каждого из нас две судьбы: та, которая привела вот к этому моменту, и та, которая могла бы привести нас к чему-то другому. Не так уж часто происходит схождение этих двух судеб.

– Что-то сейчас сошлось?

– Это – прямолинейно, – сказал, улыбнувшись, Леша.

– Да уж, – я улыбнулась в ответ. – И мы разойдемся...?

Леша не дал мне договорить:

– Мы не разойдемся. Нам не дадут этого сделать.

– Кто? – Я почувствовала холодок на своей спине.

Леша закурил, я – тоже. В темном стекле ресторанного окна хорошо просматривался Кутузовский с летящими по нему машинами и, как на проявленной пленке, Белый дом.

– Английский джентльмен, оказавшись на необитаемом острове, строит три дома. В одном он живет, в другой он ходит, а в третьем его ноги не будет никогда.

Я вопросительно посмотрела на Лешу.

– Вот в этом, третьем доме, и живут те, кто помешает... – он не договорил. – Маша сказала вам, кто я?

– Да! Я же вам об этом сказала.

– Запомните и никогда никому не говорите, пожалуйста, снайперы всегда мишень.

– Как страшно...

Леша улыбнулся:

– Умереть нестрашно. Страшно не родиться. Может потанцуем, а? Я попрошу тапера сыграть что-нибудь помедленнее...

Глава 42

Утром каждой из нас в номер принесли какие-то конверты, которые оказались приглашениями на свадьбу Анечки в Ritz Carlton, который заменил надоевшую и безликую стекляху на Тверской. Для нас всех, знавших Анечкину «одиссею» с олигархом, это стало событием радостным и шумно обсуждаемым за завтраком на «ферме».

Анечка выходила замуж за Толю Храмова, средней руки бизнесмена, без взаимности любившего ее еще со школы. Я видела Толю всего пару раз, и он мне запомнился своим не очень сильным заиканием. Он был хозяином, по-моему, трех небольших магазинчиков, торгующих дорогими велосипедами, скутерами и запчастями к ним.

Чем уж он добил-таки «с-с-свою н-не-н-наглядную Анечку» – я не знала. Но в самую последнюю встречу с ней – до этих приглашений в Ritz Carlton – она мне сказала, немного смущаясь:

– Толя сделал мне предложение. Он на руках нес меня от машины до самой квартиры. Он живет на третьем этаже, на Новослободской.

– Это в который раз? – со смехом спросила я.

– Нес на руках – первый.

– А предложение?

– Ты нехорошая, – махнула на меня рукой Аня. – Такое, всерьез, первое. Мне с ним хорошо.

– Как же я за нее рада, – вздохнула Машка. – Как хорошо, когда кому-то хорошо. Если бы меня кто-нибудь, вот так, со школы...

– То че бы было? – подначила ее Ирка.

– Мать-героиня, – за Машку ответила Танька.

– Ой-ой-ой! – заойкала Машка. – Глаза у вас завидущие.

– А-ага, – развела руками Ирка. – Теперь у нее лисапедов, хоть на Tour de France поставляй.

– А ты-то, – в свою очередь подкусила Ирку я, – сама на велике можешь?

– Нет, – сказала Ирка. – Как в детстве в мусорный бак вмазалась, с тех пор не хочу.

– Теперь вот что, – сказала я, – есть два зарезервированных места в Бадене. Желающие могут присоединиться.

Девчонки переглянулись.

– Я еду с мамой. Кто еще?

– А меня после «Ланцета» Леша позвал на недельку в Австрию. На лыжи, – как-то смущенно сказала Маша. – Я не умею. Только на заднице с горки каталась.

– Ну ты и темнилка! – обрадовалась Танька. – Че раньше не кололась?

– Да как-то так...

– А если я с Сонечкой? – неуверенно поинтересовалась Ирка.

– Здорово, – сказала я. – Значит, договорились. А ты? – спросила я Таньку. – Что у тебя с Артуром?

– Все. Доступ к телу прекращается. Я ему сказала, что второго пришествия Сати не выдержу. Отвали.

– А он?

– А с него как с гуся вода. Пропел мне «прощайте, скалистые горы» и уехал. Хоть бы какой-нибудь импортный хирург объявился. Одна я совсем, одинешенька... – Танька понарошку завсхлипывала.

– А Новый год, – сказала я, – встретим здесь, на «ферме». Я организую так, чтобы мы были одни.

– Клево, – сказала Танька, – я подыщу кого-нибудь за это время.

– Я – за, – сказала Машка.

– Я – тоже, – завершила референдум Ирка.

– Супер! Значит, надо за подарками валить, а то все раскупят! А пробки числа с двадцатого будут просто нереальные! Подарки!!! – От радости я захлопала в ладоши, предвкушая бешеные траты.

Глава 43

День был сер. И падающий на летное поле Внуково-3 снег тоже был почему-то серым. Ветер налетал порывами. Сыроватыми и хлесткими. Видимо, от этой ненужной снегу влажности он и подутратил свой первоначальный окрас.

Водорезов взглянул на часы. Самолет Олега из Минска опаздывал. Уже на полчаса. Мишка щелчком отбросил окурок и вошел в здание. Сел напротив окна и, почти на глаза, натянул черную вязаную шапочку.

Утром он еще раз сыграл вничью с Петелиной. Она, демонстрируя ему без сомнения красивые ноги, не прикрытые халатом, курила за кофе в холле.

– Миша, – сказала она ему, – неужели вы не догадываетесь, чем я сейчас обеспокоена?

– Догадываюсь.

– Чем же?

– Вы волнуетесь, чтобы у хозяина все было в порядке.

Ярослава внимательно, с легким прищуром посмотрела на Мишку.

– Вот интересно... что вы хотели сказать, вместо того что сказали?

Миша помолчал. Он просчитывал верность ответного хода.

– А что... я могу, – он чуть-чуть развязал «вещмешок». – Вам вот так, как я подумал, или по-интеллигентней?

– Мне интересен первый вариант.

– Тогда не обижайтесь, – Мишка выдохнул сигаретный дым. – Не спи, где работаешь, и не работай там, где спишь.

– Браво, – сказала Ярослава и прикрыла ноги. – Верность сторожевого пса. А вот если бы, скажем... матч перенести на нейтральное поле? Я, Миша, это так... гипотетически... Одна моя героиня, я вчера об этом писала, задается вопросом, что лучше? Быть Гамлетом или Дон Кихотом? Что лучше? Тысячу раз ошибаться или не ошибиться ни разу? А?

– Мне, честно говоря, надо ехать за Олегом Владимировичем, – сказал, поднимаясь с кресла, Мишка. – Я подумаю.

Он рассказал обо всем этом Олегу, пока они ехали до съезда с МКАДа на Ленинский. Олег слушал Мишку молча, не перебивая. Вот опять к нему возвращалось то, о чем он целых два дня не думал в Минске. Ярослава подкрадывалась к нему, скрадывала его со спины, из-за ветра – Олег любил полевую охоту и понимал ее лисий ход.

– Я заправлюсь, – сказал Мишка, вставая у заправочных пистолетов на BP.

– А я пойду и возьму кофе, – сказал Олег. – Спешить некуда.

– Мы с Лешей, – сказал Мишка Олегу, когда они уединились за крайним столиком возле окна, – мозговали один вариант. Я кладу ее на себя, а Леша сработает это на пленку. Предъява будет конкретная. А?

Олег зачем-то поправил ворот тренча из темной шелковой шерсти от Burberry. Серо-голубые глаза смотрели как бы внутрь себя. Так смотрят перед тем, как в чем-то открыться или, наоборот, закрыться навсегда.

Мишка чувствовал, почти физически, чудовищную варку внутри Олега.

– Почему вы боитесь ее... Олег Владимирович? – разрубил затянувшуюся паузу Мишка. – Может, перекусим крючок, на котором она вас держит?

– Будь другом, возьми мне грамм сто коньячку.

– И конфетку? – улыбнулся Мишка.

– И конфетку, – не поддержал его тона Олег.

Он выпил конъяк залпом и раскрутил обертку трюфеля. Понюхал зачем-то и положил его на пластмассовую столешницу.

– Ты слышал про Тимура Забаева?

Мишка кивнул. Мол, кто же его не знает, чеченца, владельца казино, ночных клубов и пары отелей.

– Я когда-то отмыл ему очень большие деньги. Ельцин вбухивал тогда в Ичкерию не считая.

– Остались следы? – спросил одними губами Мишка.

Олег кивнул.

– Тимур еще тогда клеился к Ярославе. И... гад... рассказал ей об этом.

– Вот откуда Иркины чеченцы?.. – сказал Мишка.

Олег снова кивнул.

– Она, сука, сука, у них такой уговор, чуть что – может звонить ему.

– Оплата натурой? – непонятно отчего спросил Мишка.

Олег привычно поджал губы.

– Мне на это... наплевать, – не сразу закончил фразу Олег.

– А может... Тимура? – спросил Мишка.

– Нереально... – покачал головой Олег. – Я думаю, вы с Лешей решите эту задачку.

Мишка вопросительно посмотрел на Олега.

– Подожди... – Олег взял свой стаканчик и сам пошел к кассе. Там ему налили еще. Вернувшись, он выудил из стаканчика мизинцем какую-то крошку и сказал: – Я в своей жизни шесть лет не пил и не курил и не встречался с женщинами. А потом пошел в школу. В первый класс. За тебя, капитан. И за Лешу. Будьте богатыми.

– И за Ирку? – спросил Мишка.

Олег кивнул и влил в себя содержимое стаканчика. На трюфель он даже не посмотрел.

Глава 44

Иногда, когда думаешь за своих героев, испытываешь странное состояние: ты видишь не себя в герое, а героя – в себе. Ты докуриваешь его сигарету, долго глядишь на цифры мобильного, зачем-то идешь к бару и, наливая пахучий коньяк, продолжаешь видеть того, кому сейчас будешь звонить.

Кавказ умеет лепить мужские лица. В них никогда нет ничего лишнего. Подсушенная скуластость и подчеркнутая четкость рисунка губ. Глаза – всегда – с размытым контуром и смотрят по-птичьи открыто, почти не мигая. Общее выражение кавказских лиц – жестковато-оценочное. В нем преобладает ожидаемое или просчитываемое обладание разглядываемым. Глаза кавказца смотрят только на то, что важно сейчас. Они лишены российской мечтательной дымки. Подглядывать вообще, романтически бесцельно, они не умеют. Увидел – значит для чего-то. Рассмотрел – значит зачем-то.

Ярослава не так-то уж часто общалась с Тимуром Забаевым. Несколько раз танцевала с ним на гламурных тусовках типа Millionaire Fair, пересекалась на парижских Неделях мод и вечеринках Vip Night Party TruTrussardi, пила коктейли на открытиях каких-то бутиков, но конечно же никогда не смогла бы забыть того, теперь уже, казалось бы, такого давнего, разговора с Тимуром в его Bentley на Ленинских горах.

На нее тогда из чуть-чуть подсвеченного приборной доской сумрака салона в упор смотрели его глаза.

– Я очень хочу тебя, – сказал Тимур. – Поэтому слушай...

Он кратко, почти телеграфно, сообщил Ярославе о многомиллиардном отмыве через банк Олега.

– Теперь он у меня вот здесь. – Тимур сжал кулак. – А ты хочешь спрашивать, зачем я тебе про это?

Ярослава сморгнула.

– Я очень хочу тебя. Потому знаю, и это будет... вы с ним... – он развел руки. – Понимаешь? С такими, как ты, жить трудно. Я – смогу. Он – нет... Потому потом, когда тебе с ним станет... – Тимур медленно провел указательным пальцем по своему горлу. – Ты наберешь вот такие цифры... запоминай, – он показал их на пальцах, – и скажешь... Тамерлан. Я скажу, где... ты станешь моей. Чеченцы умеют ждать. И исполнять.

Ярослава закурила. Она представила себя в постели с Тимуром. Нет, он не будет рвать на ней белье. Она разденется сама. Он подойдет к ней, обжигая сухим, очень жилистым телом. Он возьмет ее на руки и отнесет на кровать. Посадит на самый край. Встанет перед ней на колени и, разведя ее ноги, войдет языком в нее.

Она почувствовала, как набухли соски ее груди. Надо будет убирать троих: Мишку, Лешу и Ирку. Зато Ярослава сделает Тимуру все и столько, насколько хватит его, но не ее сил. Она знала себя, давным-давно вычислив все свои пороки-тайности. Олег так и не докопался до них, уйдя сначала в свои миллионы, а затем и просто в нежелание ее как женщины. Накопленная нереализованность, заполненная чеченской плотью, станет Олегу отплатой, отместкой, плевком, уроком. Он от нее никуда не денется. Тимур прибьет его к ней страхом. А уж чего он боится, она знала.

Вчера, уже за полночь – Петелина любила работать ночью, – она перелистывала свои рабочие блокноты, в которых набрасывала пришедшее на ум, фиксировала что-то необычное в увиденном, услышанном и прочитанном.

Трагедии бывают двух видов, наткнулась она на выписку из Оскара Уайльда, одни – когда вы не получаете желаемого, другие – когда вы его получаете.

Ярослава раскрыла последний номер журнала Elle, там она обратила внимание на фотосессию с «Золотого ланцета». На одном из снимков была Строгова с каким-то худым высоким евреем.

Любовница Олега смотрелась. В открытом вечернем платье, с неожиданно наголо стриженной головой. Мишка сказал, что это ее бывший муж и что он зовет ее к себе в Израиль, где у него своя стоматологическая клиника.

– Наверное, она уедет, – сказал Мишка, не сказав, откуда у него такая информация.

Ярослава не поверила ему. Она сейчас доверяла только себе.

Она никому никогда не отдаст Олега. То, что получит Тимур, не уронит ее в собственных глазах. Наоборот, подожжет в ней задутое Олегом. В конце-то концов, Ярослава допила и снова плеснула в бокал янтарный коньяк, кто об этом узнает? Кто помнит кроме спецов-ориенталистов, что пирамида Хеопса и храм Афродиты построены на доходы от проституции? На средства, подаренные дочери фараона ее мужчинами.

Ярослава рассмеялась. Она «капитулирует» перед Олегом. Выйдет к нему с высоко поднятыми руками. Ты этого хочешь? Пожалуйста. Но все это, после того как не станет троих. Вот для чего она сейчас наберет на мобильном те, показанные ей в Bentley на Ленинских горах пальцами Тимура, цифры.

– Тамерлан, – сказала Ярослава и, через секундную задержку, услышала:

– Да. Завтра в семнадцать. Mariott на Петровке. Идешь в тридцать пятый.

В мобильном зазвучали гудки.

Глава 45

Леша припарковал свой «лексус» недалеко от входа на «ферму» и, еще не выходя из машины, увидел Машку, высматривающую его из-за дверей. Он позвонил ей из цветочного бутика на Рублевке, где ему не спеша, как бы наслаждаясь тем, что она делает, собрала и составила букет из свежайших роз очень красивая девушка. Леша спросил разрешения и, не прикладываясь к видоискателю, от груди, привычно «расстрелял» ее мягко работающей затвором камерой.

Иногда в такие минуты ему думалось: и тут и там – на снайперской винтовке – оптика. Здесь, чтобы мгновенно схватить и, может быть, обессмертить. Там, наоборот, показать, как незримо выскользнет, навсегда покидая тело, душа. Всему дана двойная честь – быть тем и там. Предмет бывает тем, что он в самом деле есть, и тем, что он напоминает. Леша любил эти ахмадулинские строчки. В них он ощущал какую-то отчетливую маршевость, выстукивающую наступательную приговоренность невидимого им лицемерия.

Он вылез из машины и, еще не закрыв дверь, помахал Машке рукой. Она, любуясь им, машинально отметила, как красиво сидят на нем светло-коричневая куртка из кожи с трикотажной, рельефной вязки кокеткой и плотные, того же цвета, брюки из твида.

Леша захлопнул переднюю дверь и открыл вторую, где на заднем сиденье лежали букет и кофр с репортерскими принадлежностями.

Со всем этим он вошел в открываемые улыбающейся Машкой двери в холл «фермы». Он протянул ей букет и нежно поцеловал.

– Ну-ка, ну-ка?.. – Леша с выражением удовольствия на светлом лице обошел подругу. – Тебя не узнать... ты знаешь? – Он, что-то прикидывая, прищурился. – Ты чем-то походишь...

– На твою маму? – радостно вышепнула Машка.

Леша, улыбаясь, кивнул. Он играл вот такого себя сейчас безошибочно. Главное, до поры не расплескать Машкиной радости.

– Пошли, – сказала Машка, – тебя там все ждут. – Она, обращая Лешкино внимание, крутанула на пальце его кольцо.

Когда они вошли в бар, мы – я, Ирка и Танька – встали и зааплодировали. Леша галантно перецеловался со всеми и сел, безо всякого смущения, свободно разглядывая нас.

– Фантастика, – сказал он. – Такое ощущение, что я в клумбе. Это ж надо! Какие вы красивые... Может, я на конкурсе «Мисс мира»?

– В жюри, – вставила я и почувствовала на себе остро скользнувший Лешин взгляд.

– Моя бы воля, я бы на вас всех надел корону. Давайте выпьем за вас. О-о, мое любимое виски! Это ты? – Леша потянулся губами к Машкиной щеке.

– Chivas Regal, – сказала она, смущаясь. – Я знаю...

Леша разлил виски по тяжелым стаканам, посмотрел на нас.

– У меня сегодня философское настроение. И, глядя на вас, я вспомнил... – Он покачал стаканом и льдинки звонко ударились о стекло. – Может быть, и парадокс... судите сами – женщин на старость откладывать нельзя. И еще... вот долдонят, долдонят, оторвав от Достоевского, красота спасет мир. А ведь там, за этими словами, не точка, а запятая. Федор Михайлович знал, где поставить знак препинания. Красота спасет мир, если она добрая. Я предлагаю выпить за вас, с уверенностью, что ваша красота обязательно спасет мир... какого-нибудь одного, достойного вас человека.

А потом, наболтавшись и слегка опьянев, наобедавшись и наужинавшись, мы оставили Машку и Лешу вдвоем в Машкином номере, из которого я опять переехала в свой.

Леша наснимал нас во всех видах. Особенно долго он почему-то возился с Иркой. И наконец отыскал, придумал какую-то странную точку съемки. Иркина напрочь остриженная, в черных волосиках голова с шейкой, на которой отсвечивал искорным светом крестик, обсыпанной бриллиантовой пылью, лежала на покрытом белоснежной простынью опущенном до предела стоматологическом кресле. Фон был таким же. Абсолютно белым. Мы с Машкой держали еще одну, специально отглаженную для того простынку.

Леша попросил Ирку чуть-чуть повернуть голову и посмотреть в камеру левым глазом, нарочно направляя на него свет, чтобы вызвать слезную влажность. И добился-таки. Иркин глаз заслезился, и камера Леши вобрала в себя этот неповторимый момент.

– Я назову это «сон», – сказал Леша.

– Ты останешься? – спросила Машка.

– Вот... думаю... – не сразу отозвался Леша.

– О чем? – чтобы только не молчать, спросила Машка.

– Я уже говорил, у меня сегодня философское настроение... Минор. В такие минуты в башку лезет черт знает что.

– Ты говори, говори. Я люблю тебя слушать.

– Вот, пожалуйста. Кто-то определил одно из совершенств любви...

– Какое?

Леша очень внимательно посмотрел на Машку:

– Знать меру в обнаружении своей близости к кому-либо.

– Но это же как в какой-то инструкции? – У Машки заблестели глаза.

Леша усмехнулся:

– Может быть...

Машка порывисто выпрямилась в кресле. Она смотрела сейчас на Лешу растерянно-призывно:

– Я догадливая. Ты сейчас уйдешь, но, пожалуйста, не бросай меня совсем. Лешенька...

Леша выщелкнул из пачки сигарету. Закурил. Встал и подошел к темному от наружной мглы окну. Долго смотрел на пустынный, присыпанный снегом парк.

– Вот, снова вспомнилось... Сыпал снег. Стояли двое у окна. Каждый думал о своем. Ей казалось, что стоит одна. А ему казалось, что вдвоем.

– Леша... – совсем не в тему спросила Машка. – Давно хочу спросить, откуда в тебе такая начитанность?

Он, не оборачиваясь, ответил:

– Мы с Мишей после Чечни почти что экстерном прошли курс филфака.

– Зачем?

– Чтобы забыть, как убивают людей.

Машка заплакала. Беззвучно. Одними глазами.

Леша подошел и встал перед ней на колени:

– Не плачь. Я нарушу инструкцию. Я останусь.

Глава 45

Они встретились на Патриарших, в Иркиной квартире. Водорезов, буквально на секунду, тормознул возле входной двери, выпуская Олега, и тут же уехал опять колесить, чтобы оторваться, если он был, от «хвоста».

То, что Петелина «задвоила» с Тимуром, он высчитал быстро. Да и Олег почти физически ощутил перемены в жене. Обычно присутствующий в ее глазах голодный и как бы выжидательный блеск потускнел, да и в самой Ярославе появилось что-то новое, по-кошачьи замедленное, сыто-плавное.

Олег, чисто тестово, заранее предвидя реакцию, положил как-то ночью свою ладонь на бедро Ярославы. И тут же ее рука аккуратно сняла ладонь.

– Извини, но я не хочу, – тихо сказала Ярослава и повернулась к Олегу спиной. – Спи.

Только войдя к Ирке, Олег тут же, у порога, стал раздеваться. Через минуту они уже были в постели. Несколько мгновенных сплошных поцелуев и объятий, а потом... Их тела, понимая друг друга интуитивно, меняли позы, мир от этого как бы закручивался вокруг них и уходил, уносился куда-то со всеми своими проблемами, заботами и напряжениями.

Нет, ничего не придумала жизнь со времен Адама и Евы прекраснее, чем взаимный, желаемый секс. Внутренний взрыв от синхронного, венчающего собой накапливаемую для него неизъяснимую прелесть взаимослияния, не сравним ни с чем. Вот почему человек, научившийся всему находить подмену, со времен Адама и Евы бессилен перед заманивающей, властной силой секса.

Ирка и Олег лежали молча, утомленные друг другом. Его голова лежала на Ирином животе, и он, дыша носом, чувствовал удивительно вкусный аромат согретого любовью тела.

Мобильный, который Олег засунул под подушку, подал голос. Олег нехотя, усилием воли заставил себя приложить его к уху.

– Все, как просил, Олег Владимирович, – услышал он голос Водорезова.

– Через десять минут, – сказал Олег.

Ирка, не одеваясь, смотрела на сборы любимого человека. Она понимала все. И принимала все. Когда Олег уже полностью был готов к выходу, она, голая, прильнула к нему.

– Не начинай, – сказал Олег, целуя ее в кончик носа. – Я тебя люблю. Все будет хорошо. Новый год будешь встречать без меня.

Ирка замкнула дверь и подошла к столу. На нем стояла так и не откупоренная бутылка, а рядом с ней распухший от содержимого синий конверт.

Глава 46

На этот раз они отстрелялись без всякого интереса. Леша с левой руки. Мишка – с правой. На приплывшие к ним из сумрачной глубины тира пробитые мишени они взглянули в полглаза. Знакомый смотритель, в нагрудный карман которого уже была воткнута «пятисотка», удовлетворенно подольстил:

– И где это вы так насобачились?

Леша, потянув за козырек, надвинул ему бейсболку почти что на нос.

– В Караганде.

На выходе с линии огня они повесили наушники на специальный щит и по грязноватым затоптанным переходам прошли в бар.

Часы показывали половину второго ночи. И в «Хищнике» любителей пострелять было немного. Как всегда, взяли по баночке кока-колы, а Мишка, подумав, еще и упаковку чипсов.

Лешка взглянул на него, и Мишка оправдательно поморщился:

– Все вредное почему-то охота.

– Глубокая мысль. Надо записать.

Они закурили. Задумались. Мишка так аппетитно хрустел чипсами, вкусно пахнущими жареной картошкой и немного уксусом, что Лешка тоже отсыпал себе в ладонь горстку маслянисто-желтых лепестков.

В принципе, они уже знали все. О выходе Ярославы на Тимура, и о том, что происходило у них в Mariott’e... Мишка сумел воткнуть за подкладку петелинской сумки «жучок», а потом благополучно изъял его. Они прослушали запись в Лешином Lexus’e, предварительно «прозвонив» салон на наличие тайной прослушки. GL Олега был «засвечен». Ярослава повела игру всерьез. Вот почему теперь им, Леше и Мишке, нужно было держать ухо востро. Они были в «заказе». Забаев дал Петелиной слово. Каждый раз, кончая в гостинице, Тимур выдыхивал из себя:

– Отплачу-у...

А Ярослава, задыхаясь, выстанывала сквозь стиснутые истомой зубы:

– Троих...

Как ни странно, острота ситуации действовала на Лешку и Мишу успокоительно. Так было и там, на чеченских тропах. Чем ближе подступала «безглазая», то есть смерть, тем расчетливее, а значит, хладнокровнее, становилась готовность встретить ее.

– Все решает франшиза, – сказал как-то Олег Мишке. – Разница между стоимостью и выплаченной суммой.

Леше эта фраза тоже пришлась по душе. В ней он уловил распевность, укладываемую в поэтическую строфу, а в данном случае, связанном с их дальнейшей судьбой, на франшизу, как на кон, ложились три жизни. И тут было не до поэзии.

Они уже обсудили до мельчайших деталей возможность отстрела Забаева. У Мишки на это стояло особо. Пока он воевал в Чечне, от него ушла Люська, жена. Причем спутавшись, как назло, именно с чеченцем, хозяином какого-то продуктового магазина на Молодогвардейской. Мишка истово ненавидел чеченцев. Там, в Ичкерии, он лично клал в цинковые гробы своих ребят, с которыми только что, под дождем или снегом, делился последней банкой тушенки или последней автоматной обоймой.

Франшиза решила в пользу Тимура. Его убийство поставило бы на дыбы всю чеченскую мафию, прочно и надолго закоренившуюся в Москве.

– Сталина на них нет, – сплюнул табачную крошку Мишка.

Им понравилась услышанная в какой-то криминальной программе по телевидению история о том, как Сталин и Жуков за неделю полностью вычистили от блатных и воров послевоенную Одессу. Они тогда там охалпели. Грабили, раздевали и убивали народ, не боясь ничего. Сталин приказал Жукову, и тот, в свою очередь, приказал немедленно пригнать в Одессу два товарных вагона с гражданской одеждой самых разных размеров.

Весь офицерский состав, находившийся в городе, в приказном порядке был переодет и переобут. Вчерашние фронтовки вышли на улицы, ведя под ручку своих «возлюбленных». Парочки «обжимались» в те вчера и ночи в самых криминальных закоулках Одессы. Естественно, блатари клюнули на «фраеров». Подступали к ним, поблескивая «фиксами» и финками. И гибли тут же, расстрелянные в упор...

– Не проходит, – твердо сказал Леша, закрывая тему Тимура.

– А... – начал было Мишка про Ярославу.

– Тут будем думать до пота. Помнишь ковбойский анекдот? Послушай, Джон, вчера моя кобыла сломала себе ногу бутылкой... Жалко, но пришлось пристрелить.

Мишка улыбнулся и слизнул с ладони последнюю горстку чипсов.

Глава 47

Нового «импортного» хирурга звали Гийом Легри. Он заменил на «ферме» уволенного Томаса Линджера. Средних лет, не очень высокого роста и довольно плотного телосложения доктора из Ниццы тут же окружила своим вниманием Земфира Андреевна. Таньке француз не понравился. Мелковат. Да еще с какими-то щетинистыми, желто обкуренными усами. Фу!..

Земфиру Андреевну устраивало главное – Легри специализировался на протезировании молочных желез. Около года назад в Германии супруга Егора Яковлевича обновила свою бюст вживлением в него круглых силиконовых имплантов. И все было хорошо. Егора Яковлевича обновленная грудь партнерши вполне устраивала, а вот Земфиру Андреевну, неустанно читающую все о пластической хирургии, вдруг обуяло желание заменить круглые протезы на анатомические, каплевидные.

Учитывая ее компетенцию в данном вопросе, ее стремление к какому-то неосознанному, совершенству – предела не было. Она обаяла француза, отгадав в нем, обычно прикрытого деловой угрюмостью, кобеля, которому по вкусу вот такие, как Земфира Андреевна, сучки. Уж чего-чего, а она была профессионально «демимонденкой». Конечно, сегодня этого слова не услышишь. Оно ушло вместе со своим временем. И на смену ему поступили куда более брутальные определения. Но Земфире Андреевне нравилось все французское, и ее нисколько не принижал буквальный перевод demi mande – полусвет. Кокотки, куртизанки, содержанки в прочитанных Земфирой Андреевной романах правили бал, попадая в историю умением овладевать душами и кошельками – о-го-го! – каких мужиков. От королей и кардиналов до всяких там принцев и герцогов. Одна только Миледи, мадам Винтер из «Трех мушкетеров» – вот уж на кого хотелось бы походить Земфире Андреевне – запросто заткнула бы за пояс всех этих нынешних... светских львиц.

– Хочу анатомическую форму, гладкую оболочку и наполнитель физраствор. Это возможно? – мурлыкала Земфира Андреевна, стоя топлесс перед Гийомом Легри.

Он, внимательно рассмотрев и опальпировав то, с чем ему придется иметь дело, закивал головой:

– Да-да. Я как будто знал, говорил сегодня именно о таких с месье Артемьевым.

Короче, Земфира Андреевна привычно легла на операционный стол. Она не думала ни о чем. Все в ней, в ее существе, было, как всегда, безоблачно и ясно. При этом она была при деле. Не наедине с собой, когда ее единственным собеседником становился «кокс» – сыпучая кокаиновая дорожка. Об этом она своему Гийому, конечно, не сказала. Кайф – дело интимное. Не то что секс, где необходим партнер, да еще и хорошо тренированный.

Ей сделали внутривенный наркоз, и она, засыпая, успела красиво, как Миледи, подмигнуть хирургу из Ниццы.

Гийом начал с левой груди. Очень четко сделал скальпельный разрез вокруг ареолы и, погрузив пальцы, нащупал кончик прежнего импланта. Захватил его и стал аккуратно выводить. Вывел и бросил на специальный поддон.

Пауза. Несколько секунд. Он откинул назад голову, снимая напряжение шейных мышц, и услышал голос анестезиолога, дамы с очень серьезным лицом:

– Падает пульс.

Он взглянул на монитор и сам увидел меняющиеся цифры. Шестьдесят пять... шестьдесят... пятьдесят пять...

Анестезиолог и она же, по необходимости, реаниматор – уже колола Земфире Андреевне адреналин и одновременно другим шприцом – атропин. Надо было немедленно возбудить, взбудоражить инъекциями сердечную мышцу.

А пульс катился и катился вниз. Гийом заклеил пластырем разрез вокруг ареолы и... приготовился делать закрытый массаж сердца.

Анестезиолог кивнула ему: мол, давай. Он наложил ладонь на ладонь, начал ритмичные качки. Раз. Два. И – Раз. Два...

Пульс сходил до критических сорока ударов в минуту. Одна из сестер, выскочив из операционной, позвала Отари. Он в соседнем кабинете консультировал даму на предмет предстоящей липосакции.

Отари решительно вошел в операционную, мгновенно оценив ситуацию. На осциллографе как раз и возникла – прямая, как дорожка кокаина, – ниточка отсутствия жизни.

– Дефибриллятор! – рявкнул Отари.

Анестезиолог, зная все сама, протянула ему блестящие утюги разрядников.

Он приложил их к грудине Земфиры Андреевны.

– Разряд!

Ниточка на осциллографе даже не вздрогнула. Пошла вторая минута с момента остановки сердца.

– Разряд!

И – слава богу – сердце завелось.

Старшая медсестра уже вызвала из Чазовского центра реанимобиль – специально оборудованную всем необходимым машину.

Гийом, не снимая маски и операционных перчаток, как-то растерянно вжался спиной в шкаф с инструментами. Отари подошел к нему и, успокаивая, потрепал по плечу:

– Все ок! Завели.

Они вместе с медсестрой в четыре руки перебинтовали грудь Земфиры Андреевны. Как раз подоспела бригада «скорой помощи». К этому времени пульс и давление почти восстановились.

– Увозим? – спросил у Отари врач «скорой».

– Да. Я с вами.

Земфиру Андреевну, не подозревающую ни о чем, переложили на каталку, затем поместили в теплое нутро реанимобиля. Тут же подключили к приборам, фиксирующим пульс и давление. Отари сказал:

– Вы это... на всякий случай, приготовьте дефибриллятор.

И точно. Он как в воду глядел. На полдороге к Чазовскому центру сердце Земфиры Андреевны споткнулось и еще раз попыталось остановиться. И снова – дважды – разряды с отдачей попытались разбудить в нем жизнь. И разбудили. Завели!

Отари просидел рядом с Земфирой Андреевной в реанимационной палате до рассвета. Он в полудреме услышал, как она, очнувшись, шумно зевнула, жадно вдыхая воздух. Он подсел к ней на кровать.

– Где я? – спросила она у Отари. – Почему ты, а не мой Гийом? Что случилось?

Отари взял кисть ее левой руки и положил подушечки указательного и среднего пальца на запястье, измеряя пульс.

– У вас была остановка сердца, теперь все в порядке. Но если ты не завяжешь с кокаином, тебя не спасти.

Кто его знает, может быть, и впервые в обычно пустоватых глазах Земфиры Андреевны шевельнулось что-то иное, по-детски беспомощное.

– Спасибо тебе... спасибо.

Отари вернулся на «ферму» и разбудил меня, прекрасно понимая, что я уж точно его никуда не выдворю. Я вообще воспринималась многими моими знакомыми, как «скорая помощь», которая, как известно, готова ко всему круглосуточно.

– Все в порядке, – сказал он, – дай мне что-нибудь выпить.

Я достала из бара коньяк и стакан. Он наполнил его до краев и без отрыва выпил.

– Я посплю на диване? Пару часиков, да?

Глава 48

Папа любил запоминать, а затем при случае использовать за письменным столом или в разговоре всякие красивые, не привычные на слух, понятия-определения. От него я впервые услышала про «бритву Оккама» – философский принцип о том, что сущности не следует умножать без необходимости.

Мнительных, заранее пугающихся скальпельного вмешательства клиенток, но при этом страстно желающих сделаться, как... ну, кто-то там... к тому же еще жадно накачивающих себя всякими слухами и сплетнями о пластике со стороны, папа неожиданно переключал-осаживал мягко заданным вопросом:

– Вы знаете, что такое «бритва Оккама»?

Обычным ответом было, что это такой хирургический инструмент.

Папа, умеющий красиво улыбаться, качал головой и объяснял:

– Нет. Вот вы чего-то боитесь. Или что-то боится вас. Да? Да. Отсюда вы безостановочно прокручиваете в себе всякие разные гипотезы – что со мной будет? А вдруг? И так далее. Таким образом, вы, не зная об этом, используете «бритву Оккама», то есть множите, как бы нарезаете в себе все новые и новые гипотезы, порождающие, в свою очередь, все новые и новые вопросы. Ситуация от этого не проясняется, правда? А все более и более опутывается страхами, обеспокоенностью, напряжением. Вам это надо? Нет. Поэтому уберите и спрячьте подальше вашу «бритву».

Я вспомнила об этом, когда Машка и Ирка стали обеспокоенно обсуждать какое-то не такое поведение нашей Таньки. Вот уже два дня она как бы отсутствовала, пребывая в незнакомом для нас задумчивом настроении. На все наши вопросы она улыбалась и неопределенно пожимала плечами:

– Ну че вы, как эти... все в порядке.

«Бритва Оккама» нарезала свою гипотетическую колбасу.

– Влюбилась? – прикидывала Машка.

– А может, подзалетела? – предполагала Ирка.

Я в референдуме занимала позицию наблюдателя из ОБСЕ. Поживем – увидим.

И вот вчера, уже за полночь, в мою комнату постучали. Пришла Танька. Вся на взводе. Она втиснулась в кресло и попросила:

– Налей мне вина... пожалуйста.

Танька сделала глоточек и закурила мои сигареты. Всегда не переносила эту ее привычку.

– Ты только не смейся, ладно?

– Не буду, – сказала я с готовностью, не понимая, в чем дело.

– Я написала рассказ. Вот... – Она вытянула из дольчегабанновской сумки бумажные листы, протянула их мне: – Читай.

Название было как выстрел: «Хотелось бы, чтобы она умерла».

Я посмотрела на Таньку. Красивая. В гладком зачесе назад, при полном make-up’е, она возбужденно блестела глазами.

– Это ты про кого? – спросила я.

– Про Петелину. Ты читай, читай.

Я побежала глазами по строчкам:

«...Успокаивало одно, успокаивало, что она все-таки умрет, но умрет не так, как умирают все. И еще хотелось бы и было, пожалуй, самым важным, чтобы случилось это раньше собственного траурного шествия с небольшим числом друзей, знакомых и конечно же обязательных в таком случае соглядатаев; не хотелось быть центром внимания собравшихся, которые, одетые в наряды преимущественно черно-серых тонов, вначале с грустью – положенной в подобных обстоятельствах – в глазах и непременными гвоздиками, четное количество, в руках, тихо постояли у холмика с запахом влажной свежей земли, затем, как водится, посидели за общим столом, вначале вспоминая о чем-то, а затем, постепенно, будто забыв о назначении нынешнего собрания, стали говорить о собственных проблемах, обмениваться последними новостями, строить планы, уславливаться о встречах: „Тьфу-тьфу, постучим по столу, дай бог при иных обстоятельствах“. Но самым главным был вопрос качества перехода ее в бездыханное состояние. И, пожалуйста, во всех деталях!

Совершенно исключались варианты, подобные сообщениям о несчастных случаях: «...такой-то и такой-то случайно и внезапно стал жертвой подстерегающего его у подъезда хулигана, который, сняв шапку с головы жертвы, совершенно неожиданно проломил голову последней глыбой льда, слетевшей со свистом с крыши. В результате дыхание остановилось почти мгновенно, не заставив жертву корчиться в судорогах, царапать ногтями лед и захлебываться в крови. Дворники усердно работали последующие три дня, а затем спустились с оголенных крыш и вновь принялись посыпать солью тротуары и разгребать сугробы во дворах».

Не устраивала темная зимняя ночь с метелью, гололедом под шугой, заиндевевшими щетками, пытающимися справиться с холодной работой и наконец-то провалиться в тепло автомобиля; усталость, задумчивое предощущение теплого душа и согретой постели; не нравился внезапный сноп света от мчавшейся навстречу машины – оказалось, были плохо отрегулированы фары и пришлось включить дальний свет, не хотелось слышать визга тормозов, видеть колеса, пытающиеся зацепиться за дорогу, затем яркое пламя до небес, проснувшееся от встречи машины с дубом-великаном, дремавшим до поры до времени у обочины. Двери заклинило, все сгорело за считаные минуты, и пожарных встретили лишь черный снег – траурное покрывало, железный скелет с пустыми глазницами и обуглившийся пень – весной вокруг него появятся робкие росточки, которые, может быть, лет через сто заменят своего отца-великана.

По большому счету, можно было довольствоваться авиакатастрофой: непременно над морем, желательно за час до окончания восьмичасовой пристегнутости к креслу – ноги немного отекли и спина устала, наконец-то наступившей внутренней расслабленностью (все-таки, согласитесь, редко кто получает большое удовольствие от того, что находится на высоте десять тысяч метров и зависит от множества подстерегающих неожиданностей), с начавшейся легкой болтанкой: «Наш самолет попал в зону турбулентности, просим оставаться на своих местах, командир корабля сделает все возможное, чтобы полет доставил вам как можно меньше дискомфорта». Но нет! Пилот не справился с дискомфортом, а видимо, лишь добавил больше «дис»: кого-то начало тошнить, кто-то панически молился не существовавшему до сих пор Богу, кто-то, вцепившись ногтями в ручку кресла, пытался представить себя на аттракционе в парке Горького – тогда так же кружилась голова и что-то перемещалось из желудка ближе к пищеводу – с тех пор, подъезжая к Крымскому мосту, сами по себе надевались невидимые шоры. Перекошенные улыбки и округлившиеся глаза стюардесс, пока еще сидящих на своих местах, внезапно погасший и теперь слегка мерцающий свет – включилось аварийное освещение, эти почему-то неприятные, слишком яркие стрелочки вдоль кресел, ведущие неизвестно куда, на которые обычно не обращаешь внимание и даже позволяешь себе потоптать их, а сейчас не можешь оторвать от них взгляд, будто готовишься броситься наперегонки с ними по первой команде – убедительная просьба: никаких фальстартов! Всеобщий гомон прерывает уже никчемная команда надеть маски, а затем и жилеты: «Они находятся под каждым креслом, не волнуйтесь, хватит всем, даже останутся. Поверьте, они в отличной форме, абсолютно новые, еще ни разу не плававшие. Только, пожалуйста, не раздувайтесь раньше времени в салоне самолета!» Сердце оказывается почему-то где-то под языком, в животе становится все холоднее и холоднее, крики, треск, летающие сумки, стаканы, люди и, наконец, мощный удар снизу: кажется, огромный кулак поддал по невыпущенным шасси. Все, темнота! Ну уж если позволить себе совсем размечтаться, то последнее, что промелькнет перед глазами, это широко и гостеприимно разверзнутая многорядозубная пасть!

Однако от этого впечатляющего варианта приходится отказаться по трем причинам: во-первых, она не имела бы возможности да и способности осознать что-либо в эти минуты, во-вторых, до последней секунды – до встречи с блестящими представителями морской фауны – надеялась бы на спасательный жилет, надувной плот, на случайно оказавшийся поблизости трансантлантический корабль с веселой гурьбой сноровистых спасателей-водолазов-водоходов, и, наконец, в-третьих, это было просто негуманно, почему, собственно, вместе с ней должны пострадать остальные, примерные и прилежные пассажиры, к которым у нас нет никаких претензий. Именно по этой причине мы вынуждены отказаться от этого весьма красочного и сочного варианта.

Хотелось, чтобы она умерла, так хотелось, что внутри все сжималось от сладостного предощущения этого, но чтобы смерть была не банальной и мгновенной. Вот! Наконец-то подобрались к нужным определениям: мучительно, осознанно, беспомощно, безвозвратно и так, чтобы душа ее, не пройдя мытарств, вечно маялась.

Что же, теперь исключается внезапная болезнь, сопровождаемая длительной операцией, затем знакомство с господином Рентгеном, химиотерапией, метастазами, вновь господин Рентген и, наконец, традиционная кахексия, редкое, прерывистое, поверхностное дыхание, тоны сердца едва прослушиваются, пульс редкий, слабый, бледные руки с синеватыми ногтями, кислородная подушка, обезболивающие – из-за них дни путаются с ночами. К большому сожалению, все вышеперечисленное не подходит, так как, возможно, будет сопровождаться состраданием, участием и, упаси бог, горем окружающих, а этого как раз бы и не хотелось! Не хотелось категорически!

Примерно по тем же причинам исключалось падание в ванной – скользкий пол, лопнувший, как спелый арбуз, череп с растекающимся кровавым содержимым; укус гремучей змеи – они предпочитают почему-то теплый климат; случайно застрявшая в гортани косточка какого-либо экзотического фрукта или простая семечка – не знаю, ест ли она семечки, – так уютно устроившаяся, что не помогла даже немедленная трахеотомия, которая вдруг окрасила все вокруг в веселый красный горошек, посиневшее лицо, глаза, вылезающие из орбит, – тужтесь-тужтесь, уже показалась головка! – и, наконец, судороги, с постепенно стихающими подергиваниями некоторых, особо живучих частей тела. Не подходило неаккуратное обращение с кухонным ножом, так как могло привести максимум к молниеносному сокращению перерезанных сухожилий и красной луже, испачкавшей плитку на полу. Да и готовить она, представляется, не любила и не умела, предпочитая выходы out – тусовка и все такое. Перерезать сонную артерию во время мытья окон она вряд ли смогла бы – стеклопакеты достаточно прочные, да и окна она никогда не мыла, предоставляя это развлечение, как, впрочем, и все остальные хлопоты по дому, специально отобранной, почти незаметной в присутствии окружающих женщине (немолодой, замужней, не представляющей никакой угрозы!). Кстати, по той же причине исключалось падание из окна во время вышеозначенной процедуры – с переломом нижних конечностей, разрывом печени, селезенки, почек – чего там еще? – мочевого пузыря; повисшей головой, болтавшейся из стороны в сторону на уцелевших связках и жиденьких гладких мышцах, когда санитары грузили все это месиво в специальный черный мешок, чтобы доставить ее к месту разборки, а затем сборки, с нанесением специального make-up’а. Нет! К тому же во дворе могут оказаться дети, и совсем не хотелось, чтобы они вскрикивали по ночам, страдали энурезом и бежали с обильными слезами в родительскую спальню: «Мама, мне опять приснилось...» Ну, естественно, стрессы в детстве ведут к неприятным невротическим расстройствам в период зрелости, и остается лишь уповать на встречу с кропотливым психотерапевтом, который сможет докопаться до потерявшегося в памяти черного мешка и связать его с возникающими приступами удушья, трепыханием сердца, томительным изныванием в лифте, изводящим иногда так, что приходится подниматься пешком на N-й этаж, если рядом не случится попутчика, отправляющегося выше: «... регулярные сеансы психотерапии, прием успокоительного, психотренинг, и, я уверен, мы справимся с этой проблемой».

Довольно симпатично выглядел вариант повешения на собственном длинном кашемировом шарфе, обмотанном вокруг шеи, но все же пытающемся дотянуться кончиком до пола кабинки лифта; но, во-первых, в лифте может оказаться попутчик, во-вторых, вдруг она сама сможет дотянуться до красной кнопки «стоп», и, наконец, в-третьих, створки лифта, случайно закусившие развевающиеся хвосты шарфа могут не выдержать веса ее тела; тогда, в лучшем случае, она перестанет носить шарфы, или переедет на нижний этаж.

На электропроводку в доме тоже нельзя было положиться, электропроводка в доме, как назло, была новой, медной, исправной и упакованной в специальный гибкий негорючий шланг, да и ожидать, что она примется чинить утюг или выкручивать патрон перегоревшей лампы просто нелепо. Как же быть? Так хочется, чтобы она умерла!

Успокаивает только одно, успокаивает только то, что она, несмотря на относительную молодость и не вызывающее жалоб здоровье, все-таки умрет. Умрет ночью, когда Господь Бог, в которого она никогда не верила, заставит ее среди ночи открыть глаза, почему-то онеметь и оцепенеть, поняв вдруг, что вся ее жизнь лишена какого-то смысла и предназначения, кроме разве что того, чтобы любить себя и не замечать, как она приносит несчастья, страдания не знакомым ей людям; она вдруг поймет, что всю жизнь брала, что ей хотелось, чаще чужое; сколько при этом врала, для того чтобы вызвать к себе участие. Скольким людям изранила души и искалечила жизнь! Хотелось бы – всегда думаешь о людях лучше, – чтобы когда она наконец поняла свое ничтожество, никчемность, лживость и подлость, хотелось, чтобы это так поразило ее мерзкую душонку, что заставило остановиться сердце и дыхание; к утру она, заметно охладевшая, превратилась в куклу, с открытыми глазами и ртом, превратилась в то, чем, собственно, и была при жизни.

Успокаивало одно, успокаивало, что она все-таки умрет, но не так, как умирают другие...»

Я перелистнула последнюю страницу и закурила. Встала, подошла к к бару и налила вина.

– Ну? – спросила Танька. – Чего ты молчишь?

– Думаю... Не торопись.

Я выросла в медицинской среде: папа – хирург, мама, бабушка, тетя – психотерапевты. Поэтому знала, что такое эмпатия, проникновение в чувства, понимание другого по собственным ощущениям. Кстати, это был самый простой способ диагностики. Танька заболела фобиями Ирки. Перенесение их на себя вызвало в ней стремление как-то помочь подруге, защитить ее. А работа в глянцевых журналах и участие в рекламных кампаниях напомнили о возможности переложения своих переживаний и эмоций на бумагу.

– Ты хочешь сейчас своей оценки как писателя или человека, закрывающего своей душой душу другого?

– Не знаю, – сказала Танька. – Просто... накатило. Почему нас, мы же не воровки какие-то, за нашу любовь, мы же привязываемся к мужикам не за деньги, готовы убить, и вообще... Ты же это не хуже меня знаешь. Чуть что, и мы – бляди... Почему мы всю дорогу только прячемся, прячемся, прячемся?

Я внимательно вслушивалась в эту захлебывающуюся, переполненную эмоциями Танькину речь. Она в ней подступала к извечному и от того безответному. Вечные, перетекающие из одного времени в другое вопросы потому и оставались вечными, так как из века в век оставались неразрешимыми.

– А ты могла бы убить? – спросила я Таньку.

– Кого? – вздернулась она. – Петелину?

– Не конкретно. А вообще?

Танька задавила докуренную сигарету в пепельнице.

– Наверное, нет. Я могу только хотеть, чтобы она умерла.

– Это тоже способ убийства, – сказала я.

– Да ладно?!

– Конечно. Мысли же материальны.

– Тогда, может, порвать это? Сжечь? – Танька схватилась за свой рассказ.

– Не надо. Ты написала, как думала. Это здорово. Потом, ты же не Николай Васильевич.

– Это точно. А то два дня как беременная ходила.

– За твои роды, – сказала я. И мы звонко чокнулись.

Глава 49

По телевизору, он включен в моей комнате постоянно, но с выключенным звуком – это дает эффект присутствия, не люблю тишины одиночества, – случайно шло интервью с Отаром Иоселиани. Симпатичный старик-кинорежиссер, только что приехавший из Парижа, очень спокойно, затягиваясь сигаретным дымом, говорил, глядя на меня с экрана:

– Не по нашим сценариям пишется жизнь... Вот все задумываются, как жить на этом свете? Как?.. За всех не скажу. А вот у меня есть только одно-единственное желание, чтобы у нас всех было бы время жить. А где жить – это уже не важно. Понимаете, не вертеться, как белка в колесе, а просто жить.

Это запомнилось, засело. Не знаю почему, но я, в свои двадцать пять, почувствовала себя – это не объяснить – значительно старше. Моя наивность была, так сказать, с сединой. Может быть от того, что пока еще все мои романы заканчивались печально.

По радио в моей машине зазвучала знакомая мелодия. Очередная «фабрикантка» пела: «забери солнце с собою...». Эта строчка меня доставала. Я услышала ее впервые в Ашхабаде, куда прилетела вместе с Димой.

– Здесь, как в Северное Корее, – предупредил меня заранее Дима. – Постоянное наблюдение и тотальная прослушка. Можно говорить только о счастье.

И мы целые две ночи были счастливы. Вино, фрукты... это было время жить. А сейчас, после Сицилии, Дима ни разу не позвонил мне. Почему? Почему... И эти часы? Вернее, дуплет часами? Может, он и своей «невесте» подарил часы с приостановленным, со смыслом, заводом? Кстати, и Леша тоже – с кольцами от de Grisogono... Тоже – дуплет?

Я вдруг схватила Vertu и набрала цифры Диминого телефона. После четвертого гудка он ответил:

– Слушаю...

– Это я. Может, встретимся?

Не окрашенный ничем голос Димы ответил:

– Не могу. Я занят.

Все. Я перестроилась в крайний, для «чайников», ряд и поползла, сдерживая рвущуюся к глазам обиду. В такие минуты мне просто необходимо было дозвониться хоть до кого. И я набрала, впервые, Лешу. Нет, сегодня был явно не мой день.

– Абонент временно недоступен... – бездушно сообщила мне автодама.

Глава 50

Завтракали, в основном, молча. Что-то придавило наше настроение. Может быть наружный атмосферный раскисляй. Ненужное никому потепление, коктейль из дождя с мокрым снегом, низкая, затяжелевшая облачная муть, в общем, самое время забиться на диван под мягкий, пахнущий Lalique плед и ни о чем не думать. Как говорят немцы, устроить себе день «пуховой перины».

Поедая свои кукурузные хлопья, я изредка взглядывала на девчонок. Как всегда, аккуратненьких, чистеньких, красивых. Еще с детства от мамы я знала о существовании такой, почти болезненной, зависимости от своих близких. Причем порою неизлечимой. Суть ее – в гипертрофированном чувстве долга, доведенного до абсурда самопожертвования, которые иногда похуже, чем черствость и эгоизм. А мы с девчонками действительно сроднились, воссоединив в нечто неразрывное, общее, все, что переживалось нами, радовало или мучило нас.

В принципе, все они – Машка, Ирка и Танька – уже отошли, выправились от перенесенных хирургических вмешательств. Они могли смело покинуть «ферму» и как бы заново окунуться в бытие гигантского мегаполиса. Я очень осторожно затронула эту тему в разговоре с Машкой. И она вдруг сказала нечто странное и в то же время понятное:

– Понимаешь, это словами не скажешь... Есть куда, и некуда. Понимаешь? Там, – она махнула рукой на окно, – надо вертеться, вертеться, вертеться...

– Как белка? – припомнила я Отара Иоселиани.

– Ну да, – подтвердила Машка, – но не жить. А здесь меня никто не трогает. Не лезет в душу. Не лапает взглядом. Понимаешь? Там, – она снова показала рукой на окно, – их такое количество!..

И я вдруг открыла для себя еще одно предназначение «фермы». Не психотерапевтическое. Нет. Не комфортно гламурное. «Ферма» предоставляла возможность ухода в мир вне реальности. Без всего. Социального и коммунального. Сам факт лечения – хирургических изменений своей внешности, пускай не природных, а придуманных самим постояльцем «фермы» – становился «крышей», «бронежилетом», затвором от надоевшего, вводящего в депрессию соприкосновения с суетой, именуемой людьми жизнью.

А она, жизнь, к примеру, заговорила с нами вчера в лице Отари, присоединившегося к нашей компании в баре после только что доведенной до конца операции на Земфире Андреевне. На этот раз Гийом Легри лишь ассистировал. Он до сих пор переживал случившееся.

Отари, глотнув виски с Perrier, вдруг сказал:

– Можете меня не слушать. Это не важно. Но вот чем я больше делаю пластических операций, тем больше и больше я думаю: зачем вы их делаете? От судьбы не уйдешь, скальпелем ее не изменишь. Не спрячешься. Зачем это вам? Зачем? Вы же такие хорошие. Не понимаю, чего вы хотите. Да, нож, кровь... запах ее, я без этого не могу, но это... профессия. А кто ее сочинил? Для кого? Вы, – он обвел нас своими уставшими глазами, – и для вас. Я еще со студенчества запомнил страшную фразу Паскаля: меня ужасает вечное безмолвие бесконечных пространств... Не слушайте меня. Я, наверное, устал.

После затянувшейся до упора паузы Машка вошла в тему пушкинскими строчками:

– ...Но, как видно, печаль минувших дней в моей душе чем старе, тем сильней...

– Вот-вот, – подхватил Отари. – Откуда знаешь? Хорошо.

Глава 51

Я заглянула, предварительно позвонив, к администратору. Она уже приготовила кофе и крохотные рюмочки.

– «Бенедектин». Натуральный. От Легри. Он очень... – она не договорила и без того понятное.

– Вот и хорошо, что так, – сказала я, пригубив обжигающий, вязкий на вкус ликер.

– Гийом собрался было уехать. Говорит, кто теперь к нему пойдет?..

– А вы? – спросила я.

– Я? – Она игриво блеснула глазами.

– Понятно, – сказала я.

– Он мне про схожесть с Роми Шнайдер и так далее...

– А вы действительно...

– Я знаю. Один типаж. Иногда это помогает, вот как в случае с Легри.

– И только? – подыграла я, чтобы приглушить тревожный отзвук происшествия. Оно конечно же было, как говорят космонавты, нештатным. И чувствительно пробежавшимся по номерам «фермы». Всем нам свойственно переносить чего-то случившееся с кем-то на себя. Администратор, не захотев поддержать игривость, спокойно сказала:

– Все врачи, сестры провели и ведут успокоительную работу. Я особо поблагодарила Отари.

– Я тоже.

Она внимательно посмотрела на меня.

– Испугались?

Я кивнула.

– Все рассуждают про жизненный опыт... А обстоятельства-то всегда разнообразнее. Вам тут, чуть не забыла, прислали что-то большое и тяжелое. Унесете? – Администратор принесла к столику «это», упакованное в оберточную бумагу и обтянутое капроновой бечевкой. – Я прикинула... сантиметров шестьдесят на сорок.

– Донесу, – сказала я, – кофе и ликер замечательные.

Глава 52

Четыре портрета – мой, Иркин, Таньки, и Машки – под стеклом, в тонированных под старое дерево багетах. Я поставила их в ряд, один к другому, на диване. Сама села в кресло напротив.

«Надо же, – подумала я, – как это Леша смог углядеть в нас такое?»

Я, видимо, шла куда-то, чем-то озабоченная, а меня кто-то окликнул. Камера точно схватила всю правду. Интерес, любопытство, даже легкий испуг от неожиданности и, наконец, удовлетворение от разгаданного раздражителя. Полуоборот-оглядка, динамика ожидания в напряженном профиле, полуулыбка... Неужели это я? Если по правде, я попривыкла к своим фотосессиям, глянцевые журналы не обходили меня своим вниманием и я почему-то, не знаю почему, не очень нравилась себе вот такая, фотографическая. Казалось, что я не «получаюсь». И что в жизни я совсем другая. Такое – общеизвестно.

Лешин портрет открывал не просто мою внешность. С ней у меня было все в порядке. Чуть поярче, чуть потускнее. Раз на раз не приходится. Он показывал меня во мне. Умную, настороженную, доверчивую, обманываемую. Никогда, до этого портрета, я еще не видела в себе подобного. Оказывается, невидимость душевных свойств материализуется до осязательности. Зрачок моего левого глаза под поднятой от неожиданности бровью будто рассказывал про мою незащищенность.

«Неужели все это увидят все?» – подумала я и нервно сглотнула подкативший к горлу комок.

Танька смеялась. Вовсю. Она запрокинула голову с разметавшимися русыми волосами. Рот был раскрыт и влажен. Зубы сочны и белы. Даже в таком положении угадывалась красивая четкость Танькиного профиля. Но конечно же губы... Куда там Джулии Робертс! Танькин рот так и притягивал глаза мужиков. Чувственный, большой, сексапильный. С таким человеком, как Танька, жить можно было бы весело и беззаботно.

Машкино лицо, снятое Лешей, заставляло думать. Он взял ее объективом в упор. Почти что вплотную. Но при этом перекрыл саму оптику чем-то невидимо-сетчатым. Машкины широко раскрытые глаза смотрели не прямо, а немного вниз. Отчего и возникло ощущение отрешенности и задумчивости. Ее светлое пикабу только подчеркивало это. Мне вспомнились слова прабабушки:

– Когда человек рождается, к нему с неба спускается душа. Это хорошо. Но людей теперь стало много рождаться, и потому душ на всех не хватает. Вот некоторые и живут без нее, без души-то...

Машкина душевность была очевидна, даже как-то преизбыточна, что ли... Не в плохом смысле, конечно, а как бы в чересчур обнаженном. Такое, я уже знала, отталкивает. Отпугивает. Ведь мало кто не знает, что бывают люди умнее своих талантов, а бывают, наоборот, глупее. Машина душевность была сильнее ее характера. Это прочитывалось в ее красоте. Отсюда и возникала, ощущалась печаль... Вспомнилось: «словно ветром тронуло струну»...

И, наконец, Ирка. Ее отражение. Я уже рассказала, что навыдумывал Леша, снимая Строгову, но то, что получилось – не пересказать. Иркина голова с мелким-мелким ежиком только привставших после тотальной стрижки черных волос на тонкой, гибко изогнутой шее была отделена от всего. Она как бы покоилась на нереальной, какой-то ангельской белизне. А дальше, я не могу... Ее слезинка, выкатившаяся на нижнее веко полуоткрытого или, наоборот, полузакрытого левого глаза, спорила своей искристой прозрачностью с бриллиантовой пылью на крестике. И вот эта, казалось бы не стыкуемая взаимосвязь и перекличка между рожденным душой и изготовленным руками, вдруг стала реальной, живой, и от этого щемяще захватывающей сердце.

Первой ко мне пришла Машка, потом Танька, потом Ирка. Они, не сговариваясь, молча уселись напротив самих же себя. Я отошла к окну. Когда я повернулась к подругам, то, честно говоря, чуть не заплакала. Девки, сраженные чем-то, впервые открытым в себе, прижались друг к другу и беззвучно нюнили.

«Вот что такое красота, – подумала я. – А вы говорите...»

Глава 53

Позвонил Леша. Я написала эти два слова и задумалась. Как просто – «позвонил Леша». А если попытаться углубиться в эти воссоединенные глагол и существительное, буквы? Если попытаться дешифровать это воссоединение? Ведь, чтобы глагол стал поступком, действием, его непременно что-то должно подвигнуть, подтолкнуть на это.

Я легко восстановила в себе Лешин портрет. Его лицо. С внимательным темно-коричневым взглядом. Его светлоту – от белесых волос на правильного контура голове до такой же белесости бровей, ресниц и двухдневной щетины.

Мужчины не имеют права быть красивыми. Это мое убеждение. Красота – привилегия женщин. У мужчин красота перерастает в смазливость. Не правда ли? Какое это противное слово. Привлекательность, вот чего вполне достаточно для человека мужского пола. Внешность Леши была привлекательной. Даже небольшая оттопыренность его ушей как бы подчеркивала, усиливала общую внимательную наблюдательность, исходящую от Леши. Я попыталась сопоставить два облика: Лешин и Димин. Первый смотрелся открытей, а второй – привлекал, так и захотелось сказать, «покерной» непроглядностью. Если вам когда-нибудь доведется присутствовать при серьезной игре мужчин в покер, всмотритесь в их лица, когда они, получив карты, вчитываются в их содержание, медленно-медленно приоткрывая, только себе, их масти и звания. Так вот, Дима утрачивал «покерность» только в постели... Что в ней мог утратить Леша, я не знала.

– Алло, – сказала я в трубку.

– Это я. Беляков. Здравствуйте.

– Здравствуйте, Леша. Рада вас слышать.

– Взаимно. Но в данный момент вы перед моими глазами.

– Каким образом?

– Изумительным. Вы еще не купили декабрьский Vogue?

– Нет, а что?

– В нем, на... двести пятьдесят второй странице ваше High Life, личное дело.

Я вспомнила, в начале осени ко мне приезжали из Vogue, снимали, и мы о чем-то беседовали.

– Я поздравляю вас, – сказал Леша. – Выход на Vogue, да еще в заключительный годовой его номер – успех. Удача.

– Спасибо вам, Леша. Вы обрадовали меня. Я почти волнуюсь...

– А я только предвидел вашу способность к прямоте. Теперь убедился. Вы умеете быть открытой.

– Это плохо? – спросила я.

Леша помолчал.

– Чтобы создать темноту, надо много света.

– То есть?

– Ваша открытость – ваша закрытость. Вы – редкий человек, это непросто.

– Я знаю.

– Всего вам...

Я не дала ему договорить:

– Леша...

Он, в свою очередь, не дал договорить мне:

– Мы еще увидим друг друга.

Его мобильный отключился. Я не успела ему сказать... что хотела бы встречи с ним. Но, может быть, и слава богу, что не успела.

Я заторопилась вниз, на первый этаж, где в холле работал ларек с прессой. Железным и непререкаемым правилом его деятельности было – немедленное пополнение всем свежим – от газет до журналов. Декабрьский Vogue был на прилавке. Целлофанированный. Блестящий. С серебряными буквами понизу обложки, словно кричащими – РОСКОШЬ.

Я сорвала целлофан. Я раскрыла двести пятьдесят вторую страницу. Там была я – сидела на ней возле окна, обхватив свою левую руку правой. В топе, жилете и юбке из шелка от Alexander McQueen. И на что-то внимательно смотрела, демонстрируя читателю Vogue только левую половину своего лица.

Позвонила администратор, Этери, еще кто-то и еще кто-то... Vogue есть Vogue. Отари, позвонив из КЛАЗКО и поздравив меня, добавил вдруг очень неожиданное для меня:

– Слава отнимает право на неудачу.

Поздним вечером, оставшись наконец одна, я зажгла восковую церковную свечу перед ликом Божьей Матери. А еще одну поставила на стол.

В этом неверном колеблющемся освещении мое лицо на Лешином портрете стало еще более вопросительным... Я смотрела на себя и думала... Удачливый человек вместе с удачей приобретает и непреходящий, беспокойный характер. Папа постоянно жил с ним. С беспокойством, заражая им и меня и маму. Но, может быть, жизнь без покоя и есть тот самый умысел? А?.. Может быть, именно в сердечной обнаженности, в душевной уязвимости заключена та плотность зоркости, без которой, как бы это ни было парадоксальным, ошибаться нельзя, и поэтому ты ошибаешься?..

Глава 54

Новый год был на носу. И пора было подумать обо всем, что с ним связано. Мы с девчонками не относились к тем, кто загодя, так сказать планово, готовит подарки. Я терпеть не могу пресловутой, смертельной, на мой вкус, стабильности и размеренности каждого дня, которые, будто под копирку множатся в жизни. Я не принимаю прогнозируемую жизнь. Так растут овощи на грядке. Да, у меня есть ежедневник, в котором я записываю все свои встречи и дела, но это должно касаться только работы, в остальном мне гораздо симпатичней спонтанность. Я никогда не знаю, где проведу лето, но уверена, что где-нибудь обязательно проведу, что сделаю в последнее воскресенье месяца и куда пойду вечером. Папа всегда говорил маме, которая нервно складывала вещи перед очередным отпуском: зачем беспокоиться, к моменту выезда из дома все вещи будут сложены в чемодан.

То ли дело сумасшедшая сутолока, бестолковость, взвинченная раздражительность от беспрерывной путаницы, что кому подойдет, безумный шопинг-бродяжничество от одной витрины к другой! Полторы, ну максимум две недели предновогодней лихорадки! Все-таки это здорово, в самый последний момент всполошиться, вспомнив, что Новый год отменить невозможно и что еще никто не отказался от одной из самых приятных необходимостей – выражать тепло отношений красивыми, упакованными в звонко хрустящую бумагу с разноцветной ленточной перевязью подарками.

Москва стояла в глухой пробке. Мы с Машкой, переезжая от одного магазина к другому, потратили три часа на Садовом, которое, казалось, судорожно умирало, раздираемое желанием водителей поскорее попасть домой и все успеть перед Новым годом.

У Астаховой как у бренд-директора «Глобус Гурмэ» было достаточно связей в гастрономическом и алкогольном мире столицы. Этим мы тут же и воспользовались, для того чтобы напрямую, в компании Simple, заказать на праздничный стол все напитки: несчетное количество Moet&Chandon, водки, виски, вина... всего, что пожелают гости. А зная, что горячительного много быть не может, даже если оно не выпьется в ночь с тридцать первого на первое – не пропадет, мы вернулись на «ферму» в моей машине, доверху загруженной коробками со спиртным.

– Круто сэкономили на перевозке? – подначила Танька.

– Нет, испугались, что могут побить по дороге, – отмахнулась Машка, с трудом выползая из переполненного салона.

Основными ориентирами для шопинга стали ЦУМ, «Подиум», «Калинка Стокман», «Весна» и недавно открывшиеся «Времена года». ГУМ я никогда не любила из-за его бестолковых линий, в которых вечно путалась.

В «Весну» мы приехали с Танькой и Машкой. У Астаховой была двадцатипроцентная скидка в Bosco, к которой прибавлялись еще двадцать, сэйловские, предновогодние. Получалось сорок процентов! Рай для таких ненормальных, как мы! Машкина карточка стала для нас эстафетной палочкой, которая передавалась из рук в руки каждой, кто уже твердо наметил очередную покупку. Мне позвонил Отари, чтобы узнать, чем мы занимаемся, и решил к нам присоединиться. Он был свободен от операций, так что в нашем полку прибыло, и мы, теперь вчетвером, носились по магазину.

– Где карта?

– Она у Машки.

– А она где?

– На втором, в Kenzo.

– А я в Etro кое-что нашел, я к ней!

– Потом спуститесь ко мне, мне тоже карта нужна!

Вот так, по-птичьи, но вполне информативно перекидывались мы между собой часа три, до самого закрытия. А потом – да здравствует штамп! – усталые и довольные, осели там же, в кафе «Весна».

– Ну что, по шампанскому? – спросил Отари.

Мы подняли руки. От шампанского так и накатило ароматом скорого праздника.

А уже в самый канун Нового года мы с Танькой и Иркой шопинговали, пытаясь выбрать что-то очень нужное для наших мам. Я всегда откладывала эту покупку напоследок. Маме трудно было угодить: хотелось купить что-то особенное, но при этом мамочка очень любит функциональные, полезные вещи, потому я всегда мучаюсь с подарком. Хотя на ее последний день рождения я, кажется, угадала. Я подарила ей ангелочка от Lalique и сказала, что, когда меня не будет рядом, он будет нашептывать маме, как сильно я ее люблю. Она улыбнулась.

На этот раз, мне так кажется, я тоже угадала, купив в Mercury золотой браслет. Дело в том, что, сколько я помню родителей, мама из каждой поездки привозила себе браслеты и носила их все вместе. Папе нравилось, когда на ее руках позвякивала эта золотая вязь.

– Как? – спросила я у девочек.

– Узнаем уже завтра, – сказала Ирка, и мы поехали, так как неодаренных мам было еще много.

Глава 55

Новый год, Новый год!

Праздник из праздников!

Конец и начало!

Елку на «ферме» поставили в канун католического Рождества, делая уступки тем, кто принадлежал этой вере. Это была огромная, пушистая и пахучая елка в самом центре ресепшн. Администратор за завтраком с улыбкой предложила постояльцам поучаствовать в украшении, и все, словно дети, стали рыться в коробках с игрушками, выискивать те, что больше всего нравились, и увлеченно водружать их на елку. Мы тоже охотно повозились вместе со всеми, а когда я отошла в сторону, чтобы посмотреть, как смотрится только что подвешенный мной шарик, то подумала о том, что все мы похожи на такую вот странную группу из детского сада: большие тетьки, а словно октябрята. Звезду на макушку поставил Отар, он как раз заехал посмотреть приходившую в себя после операции Земфиру Андреевну.

Глава 56

У нас в семье есть традиция – Новый год – только дома. Уже потом мы могли поехать к друзьям, но ровно в полночь, когда вся страна вслушивалась в бой курантов, надо было быть за домашним семейным столом.

Когда бокалы звонко касались друг друга в торжественную минуту и первые шаги нового года были обмыты, начиналось распаковывание подарков, которые скапливались начиная с двадцать пятого декабря и нервировали до самого праздника. Мама тайком от нас с папой, они вместе – тайком от меня, а папа... все улучали минутку, чтобы доложить свой. В конце концов не было свободного места под нашей домашней елкой. Маленькие и большие коробочки, все подписанные и так магнетически приманивающие, дожидались новогодней ночи, когда мы окружали елку и с нетерпением рвали аккуратные обертки.

Детство окрашено именно этим.

А вот с возрастом, с полноправным вступлением в самостоятельную жизнь, я разгадала другой секрет удовольствия – стало куда приятнее смотреть на тех, кто распаковывал мои подарки.

Дарить, оказывается, это очень большая радость.

Глава 57

Самым трудным был выбор меню. Задача решалась на два: заказать готовое или приготовить все самим?

«Контрольную» про меню решил приезд на «ферму» наших мам. А к тридцать первому «ферма» оказалась в полнейшем нашем распоряжении. С нее на праздники съехали все, кроме охраны и нас.

Еще тридцатого с утра мы с девчонками съездили на Дорогомиловский рынок, где купили все, что надо: мясо, рыбу, овощи, фрукты и даже умудрились раздобыть внесенную в «черный список» черную икру. Из «Глобус Гурмэ», куда мы просто не могли не заехать из-за лояльности к Машке, мы взяли маринованную рыбу, которую офигительно готовит их шеф-повар Хорхе Севилья.

Мамы вовсю хозяйничали на кухне «фермы», мы – на подхвате. «Поварятами, поваришками», как сказала Иркина мама. Вечером того же дня я съездила в «Азбуку вкуса». Я очень люблю ходить вечером по продуктовому магазину. Самое интересное – наблюдать за людьми, которые пришли за продуктами, и угадывать, что за ночь им предстоит. Вот аккуратная, в костюмчике Max Mara женщина, толкающая перед собой тележку с парой йогуртов, одной бутылкой красного, молоком и сырным ассорти. Она явно живет одна. Вот двое молодых и стильных ребят, которые, видимо, совсем недавно вышли из дома, так как от них резко пахнет духами. Собираются в гости. Набрали фруктов и мнутся в винном отделе, выбирая между Moet и сухим итальянским вином. А вот и пара. Он гораздо старше, с седыми и, даже издалека видно, шелковистыми волосами. И она, с распущенными каштановыми волосами, прибранными солнцезащитными очками, которые явно не нужны в это время суток, в джинсах и кожаной куртке. Идут и набирают колбасу, фрукты и вино. Он идет на некотором расстоянии и не выпускает ее из виду. Ясно, что он в нее влюблен, а она лишь позволяет это делать. Извечный сюжет одноактной пьесы, подумала я. Такое уже проходила.

А меню вышло замечательным.

Домашним.

Новогодним.

И очень объемным.

Традиционный оливье, холодец, запеченные поросята и утки с золотистой и хрустящей корочкой, рыбные и мясные нарезки, пирожки, селедка под шубой, рязановская заливная рыба, а в середине ночи мы планировали все выйти на улицу и жарить шашлыки под падающим снегом и пускать фейерверки.

– Бар будет прямо в сугробах! – возбужденно предложила Ирка.

– Вы мандаринов не купили, – заметила мама, копаясь в только что привезенных мной пакетах.

Кто тогда, в ту минуту, мог предположить, что вот их-то будет навалом... потом.

Глава 58

Про то, как мы ели, как мы пили, как пели и смеялись, как танцевали и говорили разные тосты – не пересказать. За столом, панорамно, сидели: Машка, Танька, Ирка и я, наши мамы, Этери с дочками, Отари, Леша, мои знакомые пластические хирурги Илья Сергеев с женой Аней и Эдик Шихирман с супругой Нелли, Анечка Кострова с женихом Толей Храмовым, Затуринский с очередной подружкой, Дима, владелец компании, производящей слабоалкогольные напитки, с Дашей, Миша, хозяин хэдхантерской конторы, с женой, Инна Терзийская, и все они, кто хотел, привезли с собой своих друзей с женами.

Сколько было рассказано анекдотов!

Как нам спела Ирка!

Как мы с Затурой станцевали рок-н-ролл!

Как Машка читала стихи, ей только табуретки и Деда Мороза не хватало!

Запомнилось мамино, очень краткое:

– Выпьем за хороших людей. Их так мало осталось.

Запомнился анекдот Шихирмана:

– Встречаются два крейсера: американский и русский. На русском паника, суматоха, капитан бегает, кричит: «Кто кинул валенок на пульт? Кто кинул валенок на пульт?». Американцы посмотрели на беспорядок и говорят: «У нас в Америке такого нет»! Русский капитан: «Да нет больше вашей Америки! Кто кинул валенок на пульт?»

Запомнилось, как Отари жонглировал кинжалами, а потом, один за другим, всадил их в заранее повешенную мишень для дартса метрах в десяти от себя.

Запомнилось, как Илья Сергеев, нарисовав на белом листе черную загогулину, потом с завязанными глазами на память, почти безошибочно, разрезал-повторил ее ланцетом.

Леша почти беспрерывно фиксировал все на камеру. А когда девчонки принесли его портреты, все офигели. А Леша сказал пастернаковское:

– Корень красоты – отвага.

Ни я, ни Машка, ни Танька, ни Ирка, а уж всем нам вместе эрудиции не занимать, этого не знали. А потом, перед уличными шашлыками и фейерверком, по «ферме» и нашему ресторанчику динамики общего оповещения строгим командным голосом в мгновенно наступившей тишине, объявили:

– Внимание! Просьба всем присутствующим выйти на улицу. Повторяю...

И мы всей гурьбой, предчувствуя что-то необычное, вывалились на пахнущий снегом свежий парковый воздух.

В это же время к ступеням, ведущим ко входу на «ферму», стал приближаться задним ходом новенький, ну прямо с иголочки, самосвал. Приостановившись, он зашумел поднимающимся вверх кузовом. Еще секунды – и из него прямо на ступени вывалилась гора свежайших хвойных веток с невероятным количеством перемешанных с ними мандаринов.

Вот эта да!

Вот это номер!

Вывалив ароматное содержимое, кузов стал медленно возвращаться на место. По заднему борту его четко бросались цифры номера – Д2504СС.

Все аплодировали, не понимая кому.

И только я, одна я, мгновенно расшифровала их значение.

Д – это Дмитрий. 25.04 – дата нашего знакомства. СС – Сергеевич Стоянов.

Это ошеломило меня. И я, не отдавая отчета, звонко поцеловала стоящего рядом со мной Лешку.

Новый год продолжался. В холле гремела музыка, и все танцевали.

Машку уплясывал не знакомый мне чей-то знакомый.

Глава 59

Сочинять ничего не надо было. Ярослава с героиней своего нового романа – тончайше закамуфлированной гламуром и тактом стервозой – пили кофе перед открытым компьютером в номере на воде – Rehendi Presidentail Suite – эксклюзивного комплекса Taj Exotica Resort & Spa на Мальдивах, в живописнейшей лагуне всего-то в восьми километрах от столицы архипелага Мале.

Настоящей изюминкой – ахом этого сьюта – был бассейн, тоже на сваях, в шестьдесят квадратных метров, над растворенной бирюзой лагуны, откуда глаза уже не могли поспеть за бесконечностью синевы Индийского океана.

Олег задремал рядом, на массивном лежаке красного дерева, накрытом упругим, послушным телу матрасом, в какой-то немного смахивающей на тюремную по расцветке – широкие темные и белые полосы – одежде.

Ярослава только что описала, как ее стервоза, купаясь и нежась в no shoes, no news безмятежности и неге, безо всяких известий с «большой земли» и прочих dress-codе’ов, подступала к моменту чрезвычайно важного для нее разговора с ненавидящим ее, но и не могущим разорвать отношений с ней мужем-олигархом.

Она знала, как он не может терпеть никаких стихов. Поэтому нарочно, будто только что вспомнив, с легким распевом – его-то олигарх ненавидел больше всего – прочитала вслух всего две строфы:

Луна стоит на капитанской вахте,

На сотни верст рассыпался прибой,

И, словно белая трепещущая яхта,

Уходит женщина, любимая тобой.

Телеграфируйте в пространство, дорогая,

Что бриз и рейс вас сделали добрей,

И я рванусь, за вами, содрогаясь,

Как черный истребитель в серебре.

– По-моему, здорово, – вдруг совсем неожиданно заговорил Олег. – Сама сочинила?

– Ну что ты... – улыбнулась Ярослава. – Теперь так не умеют. А мне интересно, чем эти строфы тебя достали? Ты же стихов на нюх не переносишь? Колись, Лелик.

Олег сел. Закурил и посмотрел на Ярославу, привычно поджимая губу:

– Тебе этого не понять.

– Почему, дорогой? – нежно-нежно проворковала стервоза.

– Потому что, – сказал олигарх, выдыхая из себя сигаретный дым, – наши взаимопонимания с тобой разошлись, как две селедки в океане.

– Образно, – сказала Ярослава и потянулась за сигаретой.

– И правдиво, – сказал Олег.

Пауза. Оба смотрели себе под ноги. Там, сквозь стеклянную панель в полу, разноцветно перетекала жизнь обитателей кораллового рифа.

– Ты знаешь, что есть истина? – ковырнула стервоза.

– Знаю, – твердо сказал Олег. – Когда ты растворишься в пространстве, – он посмотрел в переливающуюся, брызгающуюся солнечным светом синеву, – отлипнешь от меня навсегда.

– А вот еще Гераклит считал, – сказала Ярослава, – расходящееся сходится, и из различного образуется прекраснейшая гармония, и все возникает через вражду...

– Это трудно понять, – сказал олигарх, – без поллитры не разберешься.

– Наша вражда не продуктивна и бесперспективна, – сказал Олег.

Ярослава шевельнула лицом: мышцами лба, губ, щек. Ее стервоза доставала из рукава козырную карту:

– Ты когда-нибудь слышал миф античный о полене Мелеагра?

– Наверное, нет, – одновременно сказали Олег и олигарх, муж стервозы.

– Хочешь расскажу?

– Валяй, – сказали Олег с олигархом. – В сказочном мире самое время для сказок.

– Мифы – не сказки, – улыбнулись стервоза и Ярослава. – Но об этом я тебе в другой раз...

– А вдруг его не будет?

– Значит, останешься при своей... – она не договорила.

– При своей чего? – насторожился Олег.

– Темноте. Успокойся. Это не страшно. А вот теперь слушай сам миф... – Ярослава сделала глубокую затяжку и загасила окурок в хрустальной пепельнице. – При рождении Мелеагра парки сказали его матери, что он умрет, как только в очаге догорит полено. Мать тут же вытащила полено и спрятала его. А потом выросший Мелеагр убил братьев своей матери, и мать бросила полено в огонь. И Мелеагр умер, как только оно сгорело. Причем, слышишь, Лелик, умер, когда никто на него не нападал, не ранил, не убивал.

Ярослава со стервозой помолчали. Олег очень внимательно смотрел на жену.

– Догадываешься, о чем речь? Полено Мелеагра – твое прошлое. Ты мне однажды объявил войну. Так вот, – Ярослава и стервоза как бы воткнули в Олега указательные пальцы, наставили их на него, – я принимаю вызов. И буду воевать с тобой до полной, твоей, капитуляции. И, если потребуется, сожгу твое полено. Говорю об этом в последний раз. Я тебя никогда и никому не отдам.

Олег еще ни разу не видел у Ярославы такого выражения глаз: обмораживающего и безжалостного.

При абсолютно добрейшей, стервозно-обезоруживающей улыбке.

– Крепка, как смерть, любовь. Это из Библии. Думай.

Ярослава подошла к краю бассейна. На ней было всего только две ярко-тканевых полоски. Стройная, красивая и сильная, такой подобранной, как бы пружинистой красотой.

– Как же здесь хорошо! Господи... – она раскинула тонкие гибкие руки и неожиданно, спиной назад, остро и пенно, вонзила себя в темно-синюю чистоту бассейна.

Глава 60

У Анечки Костровой был полностью сложившийся взгляд-вид на собственную внешность в день свадьбы. Во-первых, она не хотела никакого церковного обряда.

– Я – грешница, – сказала она Таньке. – Все. Венчания не будет.

Во-вторых, Анечка не желала белого цвета на себе. Отсюда разом отпал поиск банального, пускай и роскошного, свадебного наряда.

– В-третьих. Ты слушай! – говорила она Таньке, вызвавшейся помочь ей в предторжественной суматохе. – Встретились на земле два счастливых человека. Наконец-то. Не мальчик и не девочка, понимаешь? А молодая дама и молодой мужчина. Они уже наломали в своей жизни дров. Им надоело ломать их. Поэтому все должно быть максимально просто и красиво. Я уже вижу себя в темном, в пол, с небольшим треном вечернем платье из плотного шелка. С узкими рукавами до запястий, вот отсюда, от окончания ключиц. И светлым-светлым, в тон телу, шифоновым закрытием декольте спереди и сзади. Я такое нашла в рекламном альбоме Bottega Veneta. Поедем туда покупать. В их бутик, на Рублевке. Толя оденется сам. В белый атласный смокинг со всеми смокинговыми прибамбасами. Это будет символизировать два главных цвета в жизни. Их постоянную смену. Как день и ночь.

– И ты будешь... но-о-ченька, но-очка те-е-мная, да? – исполнила, с выползающим наружу подтекстом, Танька.

– Перестань, – засмущалась Анечка. – Поехали. С обувью и украшениями у меня все в порядке.

Потом уже, в ресторане Ritz Carlton, они обстоятельно и дотошно обговаривали все желаемое для главного вечера в жизни, как сказала Анечка, с Константином Ребровым, на редкость обаятельным человеком, который, знакомясь, выложил информацию о себе:

– Я – event manager. Это значит, я помогу вам во всем. От транспорта, который доставит вас в Ritz Carlton, до транспорта, который развезет всех по домам. Все, что будет происходить между тем и тем, будет тщательно разработано в специальном сценарии. Все, все, все. От меню, музыки, цветов и количества «горько» до чаевых на выходе из отеля.

Танька с интересом вслушивалась в эту профессиональную подачу, стараясь при этом не выказывать этого интереса явно.

Константин – в ней даже что-то екнуло – понравился Таньке. Высоким ростом, за метр восемьдесят, спортивностью, запахом какого-то классного парфюма, возможно, что это был итальянский Wood, выбритой до блеска скуластостью и ямочкой на упрямом, спецназовском подбородке.

– Чуть-чуть о себе. Для взаимодоверия, – продолжал Константин. – Мне в январе будет двадцать восемь. Я не женат. И не был. За плечами иняз. Два языка в совершенстве. Мастер спорта по теннису, – он галантно склонил голову перед Анечкой. – Обожаю организовывать и проводить свадьбы. Всегда есть надежда, что вдруг от чьего-то счастья отломится, в лице какой-нибудь незнакомки, и мне мой кусочек тоже. А? – Константин хорошо и белозубо улыбнулся. – А вы само очарование, – сказал Константин Анечке. – Не волнуйтесь, с этой минуты и до последней погашенной свечи я ваш. Вот мои контактные телефоны, – он протянул Анечке и Таньке визитные карточки. – Можете меня тревожить круглосуточно.

– Какие у него голубые глаза! – зажмурилась Танька, рассказывая нам про Константина за ужином на «ферме». – Я в них – утопленница! Держите меня!.. А главное, главное... О-о! Он, наконец-то, не женат.

Честно говоря, такой сияющей, будто подожженной изнутри, мы свою Таньку не видели давно.

Глава 61

Не спалось. Минувший день выдался до предела суматошным. Что-то, в самый последний момент, как всегда забыли. Мама, к примеру, дневной и ночной кремы, Ирка – фен для Сонечки, а я – набоковскую Аду, которую таскаю с собой в последние несколько поездок. Наш рейс на Вену, от которой до Бадена тридцать с небольшим километров, задержался. На три с половиной часа. Москву завалило снегом. Короче, пока мы долетели, а потом добрались до нашего Schloss Weikersdorf Residenz & Spa, четырехзвездочного отеля, округа стала западать в сумеречную вечернюю мглу. Еще студенткой я на сутки оказалась здесь с родителями и их друзьями. Набродившись по городку, компактно разбросанному среди зеленых холмов Венского леса, мы присели в какой-то кафешке. Папин приятель курил и разглядывал прохожих, а потом заговорил сам с собой:

– ...человеком правит образ самого себя. В каждом из нас живет чужой образ нас самих. И мы должны с ним ладить. Быть с ним в мире. А он, зараза, такой неудобный. И – самовольный. Поэтому чаще всего человек вынужден лгать самому себе, и этими актами лжи мы сохраняем баланс-равновесие в этой вот... – он показал глазами на курортную публику, – подвижной реальности.

Мама негромко посапывала рядом. И мне было хорошо рядом с ней.

Не спалось – не мучительно. Нет. Это было состояние покоя, яви, без какой-либо примеси обеспокоенности. Думалось как-то рвано, компьютерным стилем. Разглядел. Прочитал – и сменил картинку. Впереди еще были какие-то новые, несколько новых дней. Несколько дней. Несколько...

Глава 62

Мама поехала катать Сонечку на пони в центр верховой езды, а мы с Иркой, уже объевшиеся гламуром и всеми прелестями «маленькой Вены в акварели» – так обозвали курортный Баден знатоки, – засели в уютном Хайригене, взяв по бокалу пахучего вина.

– Я, наверное, уйду от Олега, – сказала Ирка. – Я уже давно хотела сказать об этом.

– Кому? – уточнила я.

– Тебе.

– Вот с этого места, пожалуйста, поподробнее, – улыбнулась я.

– Понимаешь, это, наверное, не объяснить... С тех пор как меня напугала Петелина, а потом эти... чеченцы... я будто разделилась надвое... Меня теперь две. Понимаешь?.. И одна из них всю дорогу врет другой. Успокаивает этим. Понимаешь? А та – не верит. Эта врет, врет, врет, а эта... она задумывает во мне что-то страшное...

– Что, Ирочка? – спросила я как можно мягче, понимая, что подруга говорит о проскопической, загадочной способности человека чувствовать события, которые еще не произошли, а иногда даже видеть их.

– Я не могу тебе этого сказать...

– Почему?

– Боюсь. Будто, если скажу, так это и будет.

Я потянула вино. Не глотая, подержала во рту. Вкус слегка отдавал черносливом с едва уловимой хересной горчинкой.

– Я не знаю, Ирка, но почему-то допускаю, что Олег любит тебя. По-настоящему. Ты представь такое. Представь... В мужчинах бывает. На них, как на яблоне. Одна ветка высохла, ее спилить надо. А другая, рядом, в цвету...

– Я это знаю, – закивала Ирка. – Кто ж ее, Петелину, от него отпилит?

Под рукой у нее заливистым сонечкиным смехом засмеялась Nokia. Ирка прижала мобильный к уху.

– Алло... Здравствуйте... Кто-кто?.. Лев Валерьянович Лещенко? Не может быть!.. – Иркино лицо вспыхнуло. – Я сейчас в Бадене. Нет, без ухажера. С дочкой и подругой. О-о... Здесь очень хорошо. Тепло, тепло! Розы цветут. Я слушаю вас... В «Олимпийском»?.. Ваш бенефис?.. Что?!. Как певице?!. Лев Валерьянович... Нет, нет. Я очень хочу. Для вас... Вы не представляете, как я постараюсь. Послезавтра мы вернемся в Москву. И сразу на репетицию?.. Господи. Спасибо. Я тут же вам позвоню. Я целую вас... Спасибо.

Ирка опустила мобильный, посмотрела на меня мокрыми глазами.

– Лещенко включил меня в программу своего бенефиса. Я буду петь в «Олимпийском» два романса. Один, про печаль, он хочет со мной дуэтом, а второй... я сама... Он передал мне привет от Олега.

– Вот здорово! – обрадовалась я. – Такое надо отметить. В Rosenkavalier. Ты же восходишь как звезда! Не плачь.

– Это от радости, – сказала Ирка, сморкаясь в салфетку. – Лещенко не забыл. А я думала он так... тогда.

– Человека можно определить по его способности обещать.

– Это кто? – спросила Ирка.

– Это – Ницше, – сказала я.

Глава 63

А у Леши с Машкой в то же время была своя Австрия. Вместо лыжных трасс Капруна, Кицбюэль, Майрхофена и Санкт-Антона, первоначально задуманных им, – Машка все равно на лыжах могла стоять только на асфальте, – Леша запланировал по два дня на Вену, Зальцбург и озеро Фушль.

Он буквально начинил, набил Машкину душу очарованием и красотой от увиденного, услышанного и прочувствованного в этих восхитительных городах Европы.

Дворцы, соборы, площади, замки, рестораны, клубы, картинные галереи, ночные клубы, бары, варьете и знаменитейшее казино слились в Машкиной памяти в калейдоскоп красок, звуков и ароматов.

Они слушали в Венской опере «Волшебную флейту».

В Государственном музее искусств – не хотели отходить от полотен Брейгеля, Дюрера, Тинторетто, Рубенса, Тьеполо, Веласкеса и Рембранта.

В ночном казино, у стола с рулеткой, – Машку до этого никто не приводил в подобное заведение – Леша рассказал ей про знаменитого актера Шона О’Коннери, который однажды, в трех партиях подряд выиграл более ста тысяч долларов.

– Все три раза он ставил на номер семнадцать, представляешь? – Леша развел руками. – Шанс выпадения одного и того же числа три раза подряд составляет один к 46656. Жуткое везение.

Машка, вдруг похолодев глазами, сказала Леше:

– Поставь на семнадцать. Я сейчас выиграю.

– Сколько будешь ставить? – очень спокойно спросил Леша.

– У тебя тысяча долларов есть?

– Найдется.

– Купи фишку, а поставлю я.

– На семнадцать?

– На семнадцать.

Крупье запустил шарик, и Машка, закаменев лицом, аккуратно положила тысячный кругляшек в задуманный квадрат.

Леша внимательно наблюдал за Астаховой. В нем азарта не было. Он уже давно приучил себя контролировать его, а вот Машка сейчас играла всерьез. Она ждала выигрыш. Она жаждала его. Она отдалась азарту.

Замедлился, обессиливая, рулеточный ход... и шарик со звуком – такой можно услышать только в казино – скатился и лег в помеченную цифрой семнадцать ложбинку-расщелинку.

Машка зажмурилась.

Крупье как ни в чем не бывало придвинул к ней горку из тридцати шести тысячных фишек.

– Забери их, – сказала сквозь зубы Машка, – и пойдем отсюда. Мне плохо.

А еще был Зальцбург.

С Музеем Моцарта.

С туром по городу и предместьями, где когда-то снимался знаменитейший фильм «Звуки музыки».

С неповторимой барочной архитектурой Старого города.

С Кафедральным собором, где когда-то крестили маленького Амадея.

С Getzeidegasse. Улочкой, сплошняком, дверь к двери, из магазинчиков и бутиков.

Свою последнюю ночь в Австрии они привели в одном из самых роскошных отелей Европы, замке пятнадцатого века Schloss Fuschl. Чьи-то руки сложили его из белого камня на самом берегу озера Фушль. И долгое время он служил резиденцией архиепископов. Может быть, от этого замок-отель был как бы пропитан истинным аристократизмом и породистым, корневым благородством.

Ужинали в номере Tower suite. При свечах. В раритетном ампире, одевшись соответственно. Леша – в смокинге от Valentino. Машка в вечернем платье от Giorgio Armani.

Пили черное вино The New Black Wine от Clos Triguedina.

– Оно производится в количестве всего трех тысяч бутылок, – сказал Леша. – А выпить я его хочу за тебя, Мария. Потому что это наш с тобой последний вечер.

Машка замерла. Полным именем ее называла только мама.

– Постарайся дослушать меня до конца. По-моему, я не обидел тебя ничем. До этой минуты. Но, если по правде, то правда обижать не должна. Встань, поднимись, пожалуйста, над так называемой собственностью. Моя жизнь, по ряду причин, не может принадлежать никому, кроме меня. Я – бесперспективен. Потому что ты знаешь, кто я. Прощай и прости мне все сразу. – Леша залпом выпил бокал.

А с Машкой... с Марией... случилась истерика. Но не такая, каких каждый из нас насмотрелся. Не было крика, визга, рыданий и слез, ругани и битья посуды. Не было вырванных волос и драной одежды. Не было лютой ненависти в глазах и сжатых до белизны кулаков. Не сыпались пуговицы и не сжигалась бумага...

Машка медленно встала с кресла и задула свечу перед своим прибором. Медленно подошла к Леше. Он поднялся на встречу. Она взяла его голову своими ладонями и приблизила к своим абсолютно сухим глазам. Поцеловала Лешу в губы, не ощущая холодности. А потом, отстранив Лешино лицо от себя, стала бить по нему ладонями.

Слева!

Справа!

Слева!

Справа!..

Леша стоял недвижно. И не моргая. Только светлая голова его подрагивала от пощечин. Почему-то ему вспомнилось, как его бил по лицу грязный заросший чеченец, когда он случайно, всего на полчаса, оказался в плену под Ведено, нарвавшись на засаду и тут же был освобожден Мишкой со своими ребятами.

Машка вернулась к своему креслу. Подняла свой бокал:

– За тебя, Алексей Беляков. Прощай и прости мне все сразу. Я ненавижу траурных вин... – Она снова подошла к Леше.

«Сейчас, наверное, плеснет мне...» – подумалось ему.

Машка раскрутила темную жидкость в бокале. Принюхалась.

– ...хотя... надо все же попробовать, хотя бы раз... – Она, глядя на Лешу, выпила вино. – Ничего особенного.

Глава 64

В пятницу, как всегда, на «ферму» приехал отец Илларион. Отслужил обедню, исповедал и причастил всех, кто этого хотел, а потом, когда в молельной остались только он и я, я подошла к нему:

– Батюшка, позвольте поговорить с вами.

– С удовольствием, – он осенил меня крестом. – Слушаю, дочь моя.

Я вздохнула. Сколько всего раскрутила вокруг нас с девчонками жизнь... Один только рассказ Астаховой про разрыв с Лешей чего стоил. А душевная смута Ирки? А обездоленность Танькиной души? Да сама-то я что в этом безжалостном мире?..

– Почему, батюшка, наше добро отплачивается недобрым? Почему красота беззащитна? Почему мир наполнен неискренностью и бездушием? Почему, задавая все эти вопросы вслух, человек обречен на безответность?

Отец Илларион, дослушав весь этот выплеск, молча повернулся к образам и опустился на колени.

Я не последовала за ним. Я стояла, прислушиваясь к потрескиванию свечей и неясному, еле слышному проговариванию молитвенных слов.

Наконец отец Илларион встал с коленей и подошел ко мне. Теплой и сухой ладонью провел по моей щеке.

– Я тебе сейчас скажу, – он улыбнулся, – о чем ты, возможно, не слышала. Человек, хотя и теоретически, может обойтись без желчного пузыря, селезенки, миндалин, аппендикса, одного из двух легких, одной почки, двух пятых крови, двух пятых печени, большей части желудка и даже половины мозга. Представляешь?.. А без чего он не может?..

– Без Бога? – Я недоверчиво поморщила нос.

– Ответ неправильный. О Боге большинство вспоминает от страха.

– Тогда без чего же? – спросила я.

– Без вдоха и выдоха. И, значит, «без Мене не можете творити ничеготе». Случилась беда, тебя, слава богу, она, по годам твоим, обошла.

– Это очень уж глобально, – сказала я. – А сейчас каждый занят самим собой... Дышит и выдыхает для себя.

– Как рыбы?

– Похоже, – улыбнулась я, представив себе что-то аквариумное.

– «Макбета» Шекспира читала? – неожиданно спросил отец Илларион.

– Конечно.

– Помнишь, там ведьма вещает? «Добро во зле, а зло – в добре».

– Забыла, – честно призналась я.

– Хорошо, что способна на честность. А теперь к ответам на твои вопросы. Они, если ты их только услышишь, без толку. Слушать и слышать – разные вещи. Запомни и обмысли душой – каждое доброе дело привлекает к себе внимание врага нашего спасения – Диавола. Это сказал архиепископ Иоанн. А вот Преподобный Амвросий Оптинский отвечает тебе дальше. Не много таких людей, которые терпят скорби и гонения за одну благочестивую жизнь. По сказанному от Апостола: «Вси, хотящии благочестно жити, гонимы будут». Все те, остальные, терпят скорби и болезни для очищения прежних грехов или для смирения горделивого мудрования.

Я вздохнула.

– Безответно, да? – спросил отец Илларион.

– Рыбам проще, – сказала я.

– Ступай с Богом, – сказал батюшка. – Я буду молиться за тебя.

Я поцеловала ему руку и медленно вышла из молельной.

Перед глазами почему-то стояла прозрачная стенка аквариума, где пузырился из тоненького шланга воздух, а на меня смотрела не мигающей черной бусиной глаза какая-то плоская рыбина, дыша шевелящимся открытым ртом.

Глава 65

Счастья вообще не бывает. К примеру, в природе. Оно принадлежит только роду человеческому, и рассказывать о нем, о счастье, как и о нежности, почти невозможно. Я это открыла давно – счастье и нежность бессловесны. Они говорить не умеют.

А тут – Анечкина свадьба. Самый главный, счастливый и нежный вечер в ее жизни. Я видела и слышала все: цветы, свечи, наряды, подарки, тосты, аплодисменты, вальс Мендельсона, поцелуи, улыбки, смех, взрывы хохота, радостные крики и возгласы, разноцветье гастрономического изобилия на столах, хлопки шампанского, попытки хорового пения... Если про что-то забыла, простите.

Анечка была бесподобна. Счастье клубилось вокруг нее и выплескивалось из ее невыразимо красивых, широко раскрытых счастьем светло-серых глаз. По правде, мне еще ни разу не довелось участвовать в свадебных пиршествах. Моих подруг Гименей пока еще обходил стороной. Да и сама я – к слову пришлось – к венцу не спешила. Поэтому, если бы я, скажем, не знала, что это свадьба, я бы, наверное, вряд ли отличила эту гульбу от тех, в которых уже поучаствовала. Всяких там дней рождений, юбилеев, презентационных и прочих жрачек-застолий.

Мы сидели за столиком вчетвером. Отари не пришел. Был занят. Леша... ну тут все и так ясно. Вот с этого момента я расскажу о том, чем для меня лично обозначился Анечкин вечер.

Константин Ребров, event menager свадьбы, в роскошном сиреневом фраке – Танька отпала – вышел на люди со своей соведущей... да, той самой, Диминой «сериальной актриской».

На ней так и переливалось шелковой голубизной вечернее платье от Roberto Cavalli.

Она, тут хочешь не хочешь, а надо быть объективной, смотрелась классно. Я впервые услышала ее имя и фамилию.

– Вероника Токарева! – объявил Константин.

А дальше пошло и поехало. Ребята действительно держали всеобщий настрой в руках.

Я видела, видела, как плакали мамы Анечки и Толи Храмова, как молодые припадали друг к другу, отцеловывая очередное «горько», видела первый свадебный вальс молодоженов, видела, как вприсядку сбацал «цыганочку» совсем еще не старый отец жениха...

Но это все как бы периферически. По касательной. В центре моего внимания была Вероника Токарева. А она была неистощима в своей обаятельной веселости. Она умела неплохо петь, Ирка отметила это, танцевать, декламировать. Она обходила столики по кругу, общаясь со всеми, как со своими друзьями, причем достаточно свободно, без излишнего «амикошонства». И когда во второй раз наведалась к нам, то вдруг, наклонившись к моему уху, неожиданно шепнула:

– Уделите мне, пожалуйста, две минуты.

На ее левом запястье, перед моими глазами, искрился – еще не разбитый, подумалось мне, – Chopard.

– Ты че, ее знаешь? – вонзилась в меня всевидящая Танька.

– Конечно, – мол, кто ж ее не знает, кивнула я.

Танька уже успела станцевать с Константином и была на взводе.

Машка вела себя индифферентно. Не то чтобы равнодушно ко всему происходящему, но и без видимого интереса. Что-то ковыряла в тарелке, с кем-то сходила сплясать, но в основном молчала.

Ирка была на уровне. Нарочно подошла к Анечке и выпросила у нее ее Толю на танец.

Наконец случилась возможность-пауза для нашего разговора с Вероникой.

Теперь я ее видела совсем близко. У нее был заметный шрамик на правой щеке. Как-будто кто-то полоснул по ней чем-то острым когда-то.

– Я вас знаю по «Дню красоты» на «Домашнем». Мне очень нравится, как вы это делаете. Я решилась обратиться к вам... – она заглянула в мои глаза. – Мне нужен хороший пластический хирург.

Я вопросительно посмотрела на Веронику.

– Грудь. Увеличить. Извините, это вас не касается... но у меня из-за нее, так мне кажется, проблемы с партнером...

– Серьезные? – вырвалось у меня.

Она вздохнула:

– Он перестал мне звонить...

Если честно, хотя я понимаю, что наживаться на чужом горе грех, я вдруг оттаяла. И мне стало жалко ее.

– Вы поможете мне?

– Легко, – сказала я. Достала из клатча визитку и протянула Веронике.

– Это больно? – спросила она совсем уже по-детски.

– Нет, нет, нет, – рассмеялась я. – Звоните.

– Большое спасибо вам! – Она по-дружески потянулась ко мне губами. – До встречи.

Я, да простит мне Бог, счастливая, побежала к Анечке, выпрашивать ее Толю на рок-н-ролл. Я уже отметила, как он клево танцует.

Глава 66

Олег приехал на «ферму» без звонка. Ирка спала у себя в номере. Прилегла просто так и вдруг провалилась в сон. Ей снилось черт знает что... Какая-то бескрайняя кухня. Вся в пару, дыму, клекоте кипящих кастрюль, почему-то оранжевого цвета, и немыслимо огромных коричневых сковородок, на которых с шипением, треском и лопаньем масляных взрывов подпрыгивали бесчисленные глазуньи. Самое страшное было в том, что глазуньи моргали...

– Ма-а-ма! – позвала изо всех сил Ирка и... проснулась.

Перед ней, у ее изголовья, на коленях сидел Олег и нежно-нежно смотрел на нее.

– Тебя что-то напугало? – спросил он и поцеловал Иркины губы.

Она заплакала. Села. Стерла ладошкой слезы.

– Хочешь кофе?

– Нет. Спасибо. А вот коньячку бы махнул, – он показал на стол, где среди сплошных розовых букетов на самом краешке стояла бутылка Hine.

– И я... чуть-чуть... – улыбнулась Ирка.

Когда они выпили, Олег спросил:

– Кто это тебя так? – Он показал рукой на Лешин портрет. – Слов нет, потрясающе!

– Леша Беляков. Есть такой фотомастер.

– Не знаю, – соврал Олег. – А работа... хоть сейчас в Третьяковку.

– В ней фотографий не бывает, – сказала Ирка.

– Может быть, и зря. Ну как ты?

– Хорошо, – сказала Ирка. – Скоро в «Олимпийском» буду петь. С Лещенко. Два романса... уже репетируем.

– Нравится?

– Не то слово! Ты не представляешь...

– Рад за тебя.

– Придешь на концерт?

– Не уверен. Ты же понимаешь... я вот сюда на такси. Мишка повез «хвост», а я сюда. Соскучился... у меня всего полчаса.

– Хватит, чтобы попрощаться, – сказала Ирка и очень серьезно посмотрел на Олега.

– Не понял?

Ирка закурила.

– Я очень устала, Олег. Очень. От этой... беспрерывной игры в прятки. Отпусти меня. Пожалуйста. Я не хочу быть твоим горем. Мне от тебя ничего не надо. Ни-че-го.

Олег растерялся. Он еще никогда не слышал вот таких интонаций. В Иркином голосе не было привычно-петелинского нажима на собственничество, звучащего подтекста на право владения им. В нем, Олег это услышал, была обессиленная нежность и какая-то неизбывная боль.

– А как же я? – спросил Олег, не контролируя себя. И это спросил не он – олигарх Олег Попцов, «небожитель», как окрестила его и ему подобных желтая слэнговая пресса, а абуревший и зароговевший от постоянного напряжения человек, превративший себя в нечто непрерывно считающее, высчитывающее, исчисляющее.

Так может спросить только душа.

И Ирка услышала это – душой.

Когда такое случается, ангелы прикладывают пальцы к губам. Ти-и-ше! Потому что нежность говорить не умеет.

– Я очень, очень тебя люблю, – сказал уже в холле Олег. – Не бросай меня.

Ирка, не мигая, смотрела в его глаза.

Они часто-часто моргали.

Как те, на приснившихся огромных сковородках...

Олег нырнул в желтое такси, а Ирка с неимоверным трудом задавила так и рвущийся из нее крик: «Ма-а-ма!..»

Глава 67

В середине ночи я усадила себя за стол. За компьютер. Захотелось выдернуть из сознания, так сказать, отбомбиться накопившимся и уже мешающим.

Было полнолуние. Парк за окном копил и копил контрасты. Черность древесных стволов и крон. Матовая светлость крытых снегом пространств. Все застыло в недвижности.

Я закурила очередную сигарету и побежала пальцами по клавишам:

...В конце уже немного обеленной снегом осени я поехала на очередную, третью Millionaire Fair. Вечернее платье, шуба из черной норки в пол и конечно же украшения, подаренные теперь уже бывшим молодым человеком, но от этого не потерявшие ни блеска бриллиантов, ни теплоты, которая согревала уши и пальцы. Теплоты от воспоминаний и главного, на мой взгляд самого бесценного в жизни, опыта, который никогда не проходит даром. Об этом написал Оскар Уайльд, заметив, что и отрицательный опыт тоже опыт. Странно рассуждать о прошедших и отживших отношениях с точки зрения отрицательности или положительности их. Они окрашены акварелью нежности и чувств, потому – безоценочны, а потому вечны в душе каждого человека. Но это так, лирика, та самая «тройка», о которой писал Гоголь в «Мертвых душах» и без которой невозможно представить размышления современной, цинично-расчетливой, ироничной и амбициозной, но при этом очень уязвимой, девушки.

Итак, стоя в очереди на парковку перед «Крокусом», я подозвала охранника и попросила поставить мою машину поближе ко входу.

– Нельзя, – равнодушно ответил он мне.

– Но это же Россия, здесь можно все, что нельзя, – попыталась выторговать себе место я.

– Здесь камеры, нельзя. – И он начал отходить от моей машины, а потом, остановившись, заглянул во все еще открытое окно и нагло спросил: – Девушка, а вы честно заработали на такую машину?

– Да, абсолютно. – Я закрыла окно и поехала в подземный паркинг.

Откровенная и едкая фраза весь вечер крутилась в моей голове. Еще больше меня озадачивал собственный ответ: да. Но ведь, если разобраться, даже работая много и упорно, я пока не заработала сама, именно трудом, ни на эту машину, ни на эти украшения, которые привлекают оценочные взгляды... Да и смешно и зачем кому-то доказывать, что я и как заработала. Только родившись, Пэрис Хилтон, можно сказать с пеленок, могла ездить в Bentley и летать на частном самолете с полным осознанием права на все это.

Мне двадцать пять лет. И я не зарабатываю «один миллион двести тысяч долларов в год», как Ксения Собчак, о чем писал августовский номер Forbes.

Тогда откуда многое из того, что у меня есть?

Нет-нет, я честно ответила тому нахальному парковщику, которого видела два раза в жизни: первый и последний. Я абсолютно честным путем получила все, что составляет красивые и удобные атрибуты моей жизни.

Если сделать паузу, уверена, в вашей голове родится простой и общеизвестный способ, которым пользуется большинство женщин: они получают все от мужчин. Но разве стоит их обвинять в этом? Разве стоит удивляться тому, что, как и естественный отбор, перетекание мужских материальных активов в женские украшения, шубы и машины есть некий природный процесс. Ведь еще в каменном веке мужчина, убив мамонта, тащил его в пещеру, где женщина, восхищенная его добычей, оценивала способности охотника и примеряла наряд из кожи убитого, теперь почти мифического животного.

Все это никак не тянет на открытие, но вот угол, под которым я предлагаю на это посмотреть, может все же показаться несколько неожиданным.

Итак, нет ничего порочного и пошлого в процессе зарабатывания денег. Работа должна быть оплачиваемой, иначе она теряет свою ценность, необходимость. А отношения мужчины и женщины – это тоже работа. Даже самые безоблачные и романтичные, овеянные химическим притяжением и физиологическим совпадением, они складываются из мелких, почти бытовых эпизодов, которые и заполняют паузы между химией и физикой, становятся в результате самой частой причиной расставаний.

Эта работа, так сказать эпизодическая, выполняется чаще всего именно женщинами, которые вкладывают в отношения не материальные, а моральные составляющие.

Вытирая пыль или нарезая салат, женщины прокручивают в голове, будто в мясорубке, вчерашнюю ссору, его слова, свои слова, в то время как он обсуждает с партнерами новый контракт или жалуется приятелю, вперемежку с деловой информацией в e-mail’е, на то, что «кажется, она меня совсем не понимает».

Это самое «непонимание» выражено в названии американской книги, автора которой я не запомнила: «Женщины с Венеры. Мужчины с Марса». Мы априори говорим на разных языках, мы не можем добиться досконального, абсолютного взаимопонимания, насколько хорошо ни изучили бы привычки и вкусы друг друга. При этом мы можем воспользоваться нашими способностями, психо-интеллектуальными ресурсами, чтобы восполнить эти пробелы взаимонепонимания.

Банально, но правда, когда приходит время менять летнюю резину на зимнюю, подключать Интернет или покупать очередную шубу, мы обращаемся к мужчине. Он умеет, знает и, главное, готов это делать. Здесь не требуется психологической оценки, анализа ситуации и выбора правильных слов, а нужна всего лишь конкретная операция: финансовая или физическая. Нет, не подумайте, что я воспринимаю мужчину как утилитарный рычаг финансовой помощи и поддержки. Просто я понимаю: современному, деловому и очень занятому мужчине проще и удобнее в каждодневной жизни выступать именно в такой роли. К тому же анализом и прогнозированием он занимается на работе, не стоит заставлять его работать еще и с вами.

И вот именно здесь наступает ваше время. Партию разыгрывать уже вам. Простейший пример. Поход в ресторан. Это не просто удовольствие, а возможность, созданная именно для вас, наблюдать за сидящими рядом, за соседними столиками, подмечать их манеру поведения, то, как они говорят с официантом, как обращаются к своей спутнице или собеседнику, как листают меню, и аккуратно складывать все это в копилку памяти. Вот такое, в мелочах, будничное поведение людей часто открывает в них гораздо больше, нежели отрепетированные, отшлифованные выступления на деловых переговорах или приемах.

Потом, насладившись и вечером, и кухней в ресторане, я посоветую вам поделиться наблюдениями, в сжатом виде, со своим мужчиной:

– Помнишь соседний столик? За ним сидел такой симпатичный мужчина в синем джемпере. Знаешь, он обращался к официанту на «ты», и мне показалось (именно показалось) это грубым. Пускай это официант, но фамильярность этого, очень приличного внешне, мужчины не барство, а отсутствие уважения. И мне кажется, уважения к самому себе и к своей девушке.

Вот увидите, в следующий ваш поход в ресторан он, то есть ваш мужчина, подчеркнуто станет обращаться к официанту на «вы». Примеры подобных комментариев и наблюдений найдутся у каждой, и часто они касаются не посторонних людей, а друзей, с которыми вы с опаской знакомитесь, а потом они превращаются либо в союзников, либо же – во врагов.

Друзья, это отдельная тема, и вот здесь надо быть особенно осмотрительной. Критика друзей нередко становится началом критики вас, с полной потерей сначала контроля над отношениями, а следом и потерей самих отношений.

Один мой приятель часто говорит, что мужчины еще большие сплетники, чем женщины. Только делают это они по-другому. Мужчины любят болтать ни о чем, любят обсуждать других, но занимаются этим только тогда, когда именно им этого хочется; вытянуть его на подобный матч с вашей подачи – тяжело. Однако, если он находится в удачном расположении духа, то это может оказаться не просто приятной болтовней, но стать и вполне полезным для него, а значит, и для вас разговором. И тут все зависит уже именно от подачи. Критика, обвинение в отсутствии вкуса его друзей и окружения часто воспринимается мужчиной как обвинение, предъявленное лично ему. Если они ТАКИЕ, как же он с ними общается? Он такой же? Надо быть аккуратней. Стоит уделять внимание не фактам и причинам, а следствиям, то есть тому, что можно подметить из оговорок, манер, комментариев. Используйте ваши уши и глаза как магнит, притягивающий метафизическую информацию.

Вовремя подмеченная осечка его друга может оказаться для него ценной и при этом никак не оскорбляющей его самого информацией. Скользя по наблюдаемой поверхности, не копайтесь в тонких материях человеческих качеств, не занимайтесь морализаторством и вешанием ярлыков.

– Послушай, а почему Мишка говорит так со своей помощницей? На «ты», будто приказывает... «посмотри почту», «позвони тому-то». Без имени... Что, интересно, она о нем говорит своим подружкам? – задайте этот вопрос-комментарий. В конце концов, вы же не с идиотом живете! Дайте ему возможность самому ответить на эти вопросы. И, поверьте, он ответит на них правильно, сделает выводы, которые окажутся для него гораздо более значимыми, нежели те же самые слова, но сказанные вами.

Заметив грязную обувь или липко-оценивающий взгляд приятеля, которым тот одарил девушку, стоит заговорщически шепнуть своему мужчине про это на ушко и подмигнуть, и он тут же примерит это на себя, сравнит и примет к сведению. Поверьте, ему нужно и полезно, а главное, интересно узнать, как выглядят другие, и понять, как может и должен смотреться он сам. Главное умение женщины, и я знаю об этом на примере мамы, – никогда не учить мужчину, но уметь правильно расставлять акценты. Интонация и акцент, знак вопроса или многоточие в конце предложения порождают если не диалог, то внутренний монолог, завершение фразы. А как она закончится, зависит именно от вас, от того, как вы расставили знаки препинания. «Казнить нельзя помиловать»...

Абсолютной удачей можно считать приглашение пойти со своим мужчиной на деловой ужин. Я убедилась на собственном опыте, что можно сторицей вернуть мужчине все деньги, потраченные на ваш вечерний наряд и укладку. Для этого стоит просто внимательно наблюдать за его партнерами, присутствующими на ужине, ловить их жесты и смены выражения лица, для чего важно смотреть на них, когда говорит он. Свое же красноречие стоит припрятать, приберечь. Ведь впереди вас ждет ваша сольная партия. После ужина, удобно расположившись в машине, поймав любимую радиоволну и похвалив его за мастерски проведенные переговоры, переходите к анализу. Не секрет, что похвала лучше всего располагает мужчину, настраивает его на волну слушателя. Поделитесь с ним своими наблюдениями за его партнерами. Вспомните все детали их, так сказать, телесноориентированного поведения: говорили они, сложив руки на груди, будто закрываясь, или открыто раскинули их, отводили глаза, описывая все прелести будущего сотрудничества, теребили что-то в руках или нетерпеливо постукивали ногой, и, главное, что было на их лицах, когда говорил он. Внимание, уважение, скука или пренебрежение? Эта информация, как смешно бы это ни звучало, может выступить неким барометром делового климата, перспектив сотрудничества.

Да, вполне возможно, вы не откроете ему Америку, но он поймет, что вы умеете наблюдать и анализировать, думаете о нем и для него. Что его работа, читай – жизнь, вам интересна так же, как ему, и что вы готовы помочь, насколько это вам доступно. Именно вам. Он, скорее всего, ничего не скажет, но нежно посмотрит на вас, умиленный вашей наблюдательностью и преданностью, вашей готовностью хоть как-то коснуться той сферы его жизни, которая дарит ему невероятный выброс адреналина. И вашим, чисто женским, с Венеры, пониманием вещей, отношений, людей.

Да, я честно ответила тому парковщику!

Я честно заработала эту машину, как и все остальное!

Я наблюдала, я анализировала, я хотела и получала удовольствие от возможности подмечать особенности поведения моего бывшего молодого человека и его коллег.

Я смотрела на его отношение к ним, и их – к нему, главным образом потому, что пыталась, по-своему, лучше понять его самого, что он думает и чувствует. И сам анализ был для меня увлекательным, я словно крутила кубик Рубика. Мне искренне была интересна его работа, потому что это была еще одна грань человека, которого я любила. И ему было приятно, что, даже когда он не со мной, то есть физически-то да, рядом, но говорит с другими, я все равно с ним, я слушаю и запоминаю, а потом делюсь с ним впечатлениями. У него было недостаточно времени на разговоры и романтику, и свою благодарность он выражал в подарках, никак не окрашенных налетом пошлой и гадкой «подачки» или «оплаты». Он тоже получал от этого удовольствие, такое же, как я, находясь просто рядом.

Я работала над отношениями.

Я исполняла маленькую эпизодическую роль.

Я тратила свое время и внимание.

Я читала «Коммерсант» и «Ведомости», чтобы быть в курсе того, что есть его жизнь.

Я работала! А он был мне за это благодарен.

P.S. Недавно я оказалась на дне рождения подружки довольно известного в финансовых кругах человека. Они очень трогательно сидели рядом, постоянно перешептываясь и подмигивая друг другу.

Половину приглашенных составляли друзья и партнеры этого мужчины. Пригласила их девушка.

Выводы делайте самостоятельно.

Глава 68

Если бы не моя наследственная среда обитания – папа, мама, бабушка, тетя – врачи, – я бы, наверное, никогда бы не смогла узнать, что такое vis a tegro.

Папа, рассказывая об этом, не переставал удивляться:

– Все вроде понятно, а вот как это? Не пойму. Как это – вне разума, наперекор. Физиологическая абстракция.

Речь шла о таинственной механике человеческой венозной системы. Как ни странно, кровь в ней движется от низкого давления в сторону более высокого. Вот это изумительное наоборот известно уже сотни лет и называется – vis a tegro – движение против тяжести.

Я вспомнила об этом не случайно. Машка, Ирка, Танька, да и я конечно же всю дорогу исполняли свой vis a tegro. Танговая эта латынь, так мне услышалось, – безжалостно формулировала суть нашей жизни.

Мы, как бабочки, летели на подманивающий свет нежности, всегда, особенно по началу, горячий, и, как правило, обжигались.

Может быть, существует биологическая программа неверности? Попил и – больше не хочется пить? Почему или от чего так укоротился нынешний срок распада интереса?

К примеру, вот я... С кем бы мне ни довелось повстречаться, слететься на маячные проблески надежды, как правило, тут же предлагали мне замуж.

Без цветов. Без колец. Без сватов.

Они какое-то время представляли меня своим приближенным как невесту. Сулили, сулили, сули...

Почему ж я, впрочем как и Машка, Ирка и Танька, до сих пор в свободном полете? Не замужем? Почему вообще нынешнее поколение молодых, сильных, красивых, умных, предприимчивых женщин не тяготится, не озабочивается одиночеством.

Нынешнее vis a tegro как кайф. Простите подобную ересь.

Я как-то посмотрела по телевизору кусочек какого-то чемпионата по тяжелой атлетике. И мне запомнилась низкорослая, коротконогая и бесшейная спортсменка, подсевшая под тяжеленную штагу. Она-таки рывком подняла ее на раскинутые по блестящему грифу руки. И я уловила в ее залитых напряжением глазах какую-то, простите, оргазматическую сладость.

Vis a tegro.

Что ж, поехали дальше.

Против течения.

Времени нужно время.

Глава 69

В «Новинском пассаже» на Садовом премировались «Самые удачные бизнес-проекты года».

Это был дебют премии, которая потом, по замыслу, должна была стать ежегодной.

Но первое – всегда первое. Отсюда – повышенное внимание прессы, купившейся на не совсем ясную формулировку-название мероприятия и широту охвата номинантов.

Отмечались самые разные отрасли: лучшие школы, спортивные клубы, магазины одежды, гастрономы, салоны красоты, медицинские учреждения и так далее.

Тусовка обещала быть многочисленный. Я заметила, обилие праздников не уменьшает количество желающих засветиться. Может быть, это от того, что праздник и праздность – синонимы. А уж что абсолютно точно, так это увеличивающаяся как на дрожжах нынешняя праздность.

– Жить, господа, стали лучше, да? Веселее?

Если это так, то прекрасно.

Время жить. Помните Отара Иоселиани?

Мы, как всегда, приехали «жить» всей компанией. Машка, Танька, Ирка, Отари, Этери. Я почти сразу же увидела среди людей с фотокамерами Лешу. Когда мы пересеклись в «броуновской» толкучке перед открытием церемонии, я попросила его подвезти меня на обратном пути. Леша заинтересованно посмотрел на меня своим темно-коричневым взглядом.

– Моя машина на техосмотре. А я поеду назад не на «ферму», а к маме, на Васильевскую.

Он, я это почувствовала, хотел что-то спросить, но не сделал этого, а только сказал:

– С удовольствием. Я буду ждать у входа.

В номинации «Самый удачный проект гастрономического магазина» победил, конечно, «Глобус Гурмэ» с недавно открывшимися филиалами на Покровке, Ленинградке и во «Временах года».

Это был slamdunk. В буквальном переводе с английского – бросок в корзину сверху в высоком прыжке. А в переносном, бытовом смысле – слэмданк – верняк, попадание в «яблочко».

Магазин на Покровке мне лично нравится больше всего. Он стал конкурентом «Азбуки вкуса» на Александра Невского в моих ночных покупках.

Получать премию и статуэтку вышла Астахова. Машка. Разом от этого неожиданного похорошевшая и оживившаяся.

Все-таки это очень приятно – видеть, как публично, под музыку и аплодисменты, награждают дорогого для тебя человека. Признание красит. Общественное – вдвойне.

Я подумала: вот чем надо лечить наши депрессии и смурнату. Минута в аплодисментах и фотокамерных вспышках омолаживает. Реально. Внутренняя обрадованность – непревзойденный очиститель души. Мы буквально зацеловали Машку, пока она не уселась на свое место.

А под самый конец церемонии вручались премии в области медицинских проектов. В номинации «Центр красоты и здоровья» участвовали пять компаний, и среди них наша «ферма». Пока шло все это перечисление, я почувствовала, ощутила на себе азарт, охвативший моих подруг. Все они, я это видела, держали скрещенные пальцы, а Танька перекрестилась.

Еще бы... добровольное заключение сделало «ферму» почти что домом. Чем-то родным.

Ну?..

На сцене вскрывался конверт. Ведущий, специально растягивая резину напряжения, вызвал на сцену Этери, чтобы она, в качестве специального гостя, вручила приз...

Ну же?!..

– Я прошу подняться на сцену генерального директора, руководителя и автора проекта, очаровательную хозяйку «Фермы красоты ”Зазеркалье”»...

Ведущий, балаганно удлиняя гласные, чуть ли не пропел имя и фамилию.

Я выползала из ряда лицом к девчонкам.

Они офигели.

Они не знали, что я и есть полноправная и единоличная хозяйка «фермы». Хотя эта тема, с момента открытия ее, нет-нет да и обсуждалась постояльцами заведения. В их глазах читался один и тот же вопрос: почему ты нам об этом не сказала? Я им, конечно, потом все объясню. Но сейчас мне хотелось самой для себя на это ответить... Наверное, потому, что не хотела говорить о том, во что сама до конца не верила. И даже когда «ферма» заработала, я не до конца понимала, что это все мое и происходит со мной. До конца я поняла все только сейчас.

Такое нынче время. Вопрос – кто есть кто? – оставил далеко за спиной вековечное – быть или не быть?

Я шла на сцену за признанием.

Оно венчало такое количество пережитого, перетерпетого, что я, честное слово, еще не успела обрадоваться.

Вспомнилась чья-то хохма: слава – тяжелое испытание для тех, кто ее лишен.

Вот сейчас, от этой минуты – я это понимала – начнется какой-то новый отсчет моей жизни.

Что он принесет мне?

Ведь vis a tegro продолжается.

И надо снова подсаживаться под тяжеленную штангу.

Глава 70

Леша вел свой «лексус» не торопясь. Вечерняя, уже уходящая в ночь Москва, была, как всегда, покрасивей дневной. Рождественское обилие подсветки нарядило дома, улицы, площади.

Все комплименты были уже сказаны. Оценки церемонии – поставлены. Удивление и последующая уважительность от впервые услышанного, что я – хозяйка «фермы», высказана.

Тянулась пауза – подход к чему-то, что невозможно заранее предугадать и спланировать.

– Сегодня мне улыбнулась удача, – сказал Леша.

Я посмотрела на его профиль.

– Мне хотелось побыть с вами... вот так. Как сейчас.

– А в чем была сложность? Позвонили бы...

– Это не объяснить, – сказал Леша.

– Поэтому не понимаю, – улыбнулась я.

Он коротко взглянул в мою сторону.

– Когда хочется поговорить о многом... говорить как бы и не о чем.

– И все-таки, ну... Говорят, не с чего ходить, ходи с бубей.

– Это картежный штамп, – улыбнулся Леша. – Для жизни он не годится. Ничего просто так не бывает. Я расскажу вам для начала про свой вчерашний сон.

– Вы любите рассказывать сны?

– А что? В вашем вопросе подтекст... Мол, пацанам такое не в масть, да?

– Ну, что-то вроде... – кивнула я.

– Нет. Я не люблю рассказывать сны. Потому что почти их не вижу. Я приучил себя: спать или не спать. На войне. Сны – это работа. А работа – это силы. Их, в принципе, надо беречь. Вот так, если вкратце.

– Что же вам такое приснилось, если об этом захотелось рассказать?

– Вам. Простите, что перебил.

– Спасибо, – сказала я.

– За доверие. Вы это не договорили?

– Да.

– Теперь ответное спасибо вам... За то, что поняли, что я испытываю к вам. Приснилось, что я высоко в горах... Очень высоко. И справа на скале вижу такую гладко-гладко отшлифованную квадратную поверхность. Я тут же понял – это для моей, собственно, эпитафии. Я стал смотреть на блестящий квадрат, и по нему, как на компьютере, побежали слова. Строфа. А я ведь никогда не сочинял стихов. Я люблю поэзию, но сочинять не умею. Вот во что все сложилось...

Жизнь, как сигнальная ракета,

Как в неизвестное бросок.

Все было. Где-то, где-то, где-то...

От смерти лишь на волосок.

Мы подрулили по Второй Брестской к Васильевской.

– Налево, – сказал я. – Подъезжаем. Вот к этому подъезду... Здесь, на втором этаже, я живу. Хотите в гости? Я познакомлю вас с мамой.

– Нет. Спасибо. – Он вопросительно посмотрел на меня.

Я поняла. Он хотел чего-то не услышанное от него.

– Я не знаю, что сказать вам. Мне стало почему-то холодно...

– Как в горах? – спросил Леша.

– Нет. Как в морге.

– Давайте покурим? – сказал он. – Мне нужно еще чуть-чуть из вашей жизни.

Мы закурили.

– Скоро в «Олимпийском» будет бенефис Лещенко, в нем будет петь Ирка.

– Я в курсе. Через Водорезова.

– Придете?

– Нет. У меня в этот вечер очень важное дело.

– Жаль. Ирка готовится...

Леша усмехнулся:

– Все к чему-то готовятся... У меня к вам просьба. Сейчас мы выйдем, и я вам в подъезде передам вот этот кейс. – Он показал рукой на заднее сиденье. Там поблескивал светлым рифленым металлом объемный чемодан. – Он тяжелый. Я поднесу его прямо к вашей двери. И уйду. А ключ от него, вот он... – Леша протянул мне странную металлическую пластинку на цепочке. – Без него его можно только взорвать. Сохраните.

Я внимательно, с широко раскрытыми глазами слушала все это.

– Если что-то со мной случится... Только тогда. Понимаете? Только тогда... Вы откроете кейс. И для вас он откроется. Для всех других – нет. И последнее. Вы... моя вера. Пойдемте.

Глава 71

Девчонки накрыли стол в Машкином номере. Все – самое-пресамое. Черная и красная икра, семга, осетрина, суши, нарезки, заказали что-то из Марио. Про выпивку нечего и говорить, ее еще с Нового года осталось навалом. Пей не хочу.

Отари привез цветы, несколько букетов офигенной красоты. Когда все утряслось и все уселись вокруг стола, слово взяла Танька:

– Все уже, в принципе, сказано. Я предлагаю выпить за наших героинь, за каждую, а потом, так сказать, заслушать доклад нашей самой главной «темнилы»... Тебя, тебя, – Танька показала на меня. – На тему: «Как и что нужно сделать, чтобы стать крутой». Возражений нет? Поехали.

Конечно, конечно, моя премия и публично названный хозяин «фермы», то есть я, стало чем-то оглушительным, сенсационным для нашего «дома».

Разом, и очень ощутимо, изменилась атмосфера вокруг меня. Вы понимаете, о чем я... До премии я была здесь такой же, как все. Постоялицей. Жилицей. Релаксирующей гражданкой. Кому-то нравилась. Кому-то нет. Какая разница?

А вот теперь все смотрели на меня – кроме, естественно, девчонок – с подчеркнутой теплотой, под которой так и угадывалось – «один пишем два в уме».

Я, что тут скрывать, была готова к этому.

Замысел «фермы» родился под небом Италии. Там я в хорошую, добрую минуту изложила его Диме. С мельчайшими подробностями и даже финансовым обоснованием. Здесь необходима поправка-дополнение. Замысел «фермы» был впервые озвучен под итальянским солнцем. А уж сколько на него было истрачено времени до того, теперь уже не важно. Конечно, у меня были помощники. Платные и бесплатные. Но наконец замысел был уложен в три страницы компьютерного текста. Он назывался: «Реабилитационный центр, или „Ферма красоты“.

Я наизусть помню первоначально заложенные в проект единовременные затраты...

...помещение, рассчитанное на пятнадцать номеров, – общая площадь не менее 800 метров. Ориентировочная стоимость – 1 500 000 – 2 500 000 долларов.

...техническое оснащение центра от 150 000 до 300 000 долларов.

...пока невозможно точно определить зарплату обслуживающего персонала и охраны центра.

...реклама центра от 20 000 долларов в месяц.

...планируемый доход:

...стоимость койко-места 300–500 долларов в день

...при 100 % загруженности это составляет от 130 000 до 250 000 долларов в месяц

...при реализации всех предложенных направлений, чистая прибыль центра может составлять около 10 000 000 долларов в год.

На другой день, на яхте, покачивающейся на млеющей в безветрии глади озера Гарда, Дима равнодушно, как бы между прочим, этаким покерным, то есть абсолютно бесстрастным голосом, сказал:

– Я дам тебе пять миллионов. Стройся. Но... все сама. Ты меня никогда не побеспокоишь проблемами «фермы». Это условие.

– А потом? – растерянно вякнула я.

– Это когда – потом? – хмыкнул Дима.

– Я не знаю...

– Потом, когда из меня посыплется песок, ты мне бесплатно вернешь молодость... визуальную. Извини. Я делаю это только потому, что верю в тебя. Когда-нибудь ты это поймешь.

Два человека в мире сказали мне о своей вере в меня и признали меня как свою веру.

Дима и Леша.

Банкир и снайпер.

И оба – были со мной и как бы не были.

Все это на долю секунды мелькнуло во мне, так что девчонки вряд ли заметили мои ретроспекции.

– Слово предоставляется... – завела было балаган Танька.

– Мне, – остановила я подругу. – На вопрос, как и что нужно сделать, чтобы стать крутой? Отвечу одним словом. Надо любить. И не важно, кто он. Олигарх или event manager. Любить надо мужчину. А не его деньги. И, может быть, когда-нибудь эта любовь аукнется возможностью построить «ферму». Подробности во второй серии. За вас!

Это было всего лишь начало.

Мы умели и любили посидеть вот так, в объединяющем нас единодушии.

...

Глава 72

Мама – не всегда, а в какие-то только ей понятные минуты, – уходит в себя и начинает пересматривать наш домашний архив. Я только могу предположить, что она при этом чувствует. Разговоры, то есть встречи со своим прошлым, – это тоже жизнь. Странная, конечно, в прошедшем времени, как бы задним числом, но тем не менее жизнь.

У меня же тоже она есть. В два раза, по сроку, короче, чем у мамы, но я, как и она, изредка переношу себя из «сегодня» в какие-то, только для меня значимые, «вчера».

Перелистывая специальные медицинские книги, в одной из них мама обнаружила закладку из нескольких страниц с текстом.

Это, наверное, были тезисы. Папины наброски чего-то, что когда-нибудь станет полновесной статьей или статьями. Мама отдала эти страницы мне, и я вечерами вчитывалась в папины мысли.

Папа был удивительный человек. Вот о чем он думал:

...Пластический хирург не занимается проблемами оздоровления. Его интересуют вопросы красоты и внешности, а красота пока еще не является медицинским параметром.

...Парадокс, агрессивное неприятие пациенткой результата операции может диаметрально противоположно отличаться от мнения хирурга. Совсем не лукавя, он наслаждается своей работой, объясняя пациентке, что она ничего не понимает. То есть доктор воспринимает внешность пациентки не как некую неделимую сущность, а лишь как комбинацию анатомических субстратов, к каждому из которых он применил свои навыки и на каждом из которых реализовал свои мануальные потенции. А пациентке все это – по барабану. До лампочки. Она, новая, не нравится себе.

...Если операция прошла удачно и результатом доволен и врач и пациентка, то, прежде всего, следует дождаться затихания естественной реактивной эйфории.

...Через два месяца с момента протезирования груди позволительно вернуться к той степени активности, которая была до операции. Но тут пациенток подстерегают опасности другого порядка. Маргинальные изменения самооценки. Грудь, наполненная силиконом, начинает провоцировать стеснительность и зажатость или, напротив, превращается в некий фетиш – предмет постоянного любования. Особенно печальны проявления второго варианта: искусственное завышенное собственного «Я» влечет за собой необоснованные претензии и требования к окружающим. Психиатрам знакомы пациентки, у которых после удачного эндопротезирования молочных желез появлялась сексуальная хищность и агрессивность.

...По-человечески легче понять пациенток, которые вдруг начинают стесняться сделанной операции. В них просыпается чувство, что разумная и целомудренная женщина никогда не прибегнет к помощи силикона или скальпеля для улучшения своей внешности.

...Невозможно. Невозможно избавиться от целлюлита. С этим следует смириться. Единственным надежным антицеллюлитным способом является факт рождения мужчиной.

...Полагают, что будет разгадана тайна залечивания ран без шрамов. Это произведет революцию в медицине. Возможно, для достижения этих целей будут использоваться эмбриональные клетки: известно, что раны эмбрионов заживают без образования шрамов.

...Сообщение из США. Жировой аспират, изымаемый при липосакции, с успехом можно использовать для получения стволовых клеток. Они послужат основой разнообразным частям человеческого тела – для замены поврежденных заболеванием или травмой. Вопрос о применении эмбриональных клеток надо начинать не со слова «если бы», а со слова «когда». Хотя некоторые спешат, считая, что это «когда» уже «теперь».

...Внезапный параксизм. Возникший вдруг комплекс тотального недовольства собой. Пациентка не может избавиться от мысли, что хирург «воспользовался ситуацией, а ведь знал, что без операции вполне можно обойтись...».

...Медицина и косметология – области, где вопрос о правилах корпоративной этики стоит особенно строго. Неразумное нарушение их может привести к непредсказуемым и печальным последствиям, связанным со здоровьем пациентов.

...Психологи хорошо знают феномен общей жизненной неудовлетворенности, а также низкой степени удовлетворенности от приобретения. И здесь почти равнозначно, о каком приобретении идет речь – о новой шубе или сделанной пластической операции.

...Около 10 % женщин, сделавших пластическую операцию, расценивают результат как безупречный. Около 80 % отмечают улучшение. Но при этом отмечают ряд сопутствующих недостатков, с которыми они мирятся, но о которых постоянно помнят.

...Молодой доктор заканчивает стоматологический факультет медицинского института, затем – ординатуру в челюстно-лицевой хирургии, потом – какие-нибудь краткосрочные курсы по эстетической хирургии (чьи дипломы не имеют юридической силы) и начинает делать пластические операции, своими результатами загоняя себя в карьерную могилу и роняя престиж профессии в глазах пациенток.

Ну нельзя стать пластическим хирургом за несколько недель!

Должна быть многолетняя фундаментальная подготовка. Однако пластических хирургов у нас нигде не готовят. И как их готовить, если официально такой профессии нет?

Нет профессии – нет и образования. Когда будет – неизвестно.

Глава 73

Vertu подал голос.

– Алло, – сказала я, еще находясь под впечатлением от папиных набросков.

– Добрый день, – отозвался голос администратора. – Пожалуйста, прямо сейчас зайдите ко мне.

Мгновенно сообразила – что-то стряслось. Администратор по пустякам не тревожит. Быстренько переоделась, сменила тапочки на туфли и вышла из номера.

Минут через пять все стало ясно. Я только что читала про это в папиных набросках. На «ферму» пожаловал «господин Параксизм». В психиатрии он называется по-другому: дисморфофобия. Но суть от этого не меняется – это комплекс недовольства собой, своей внешностью.

Гийом Легри, виновник случившегося – сейчас не время для поиска более эфемерных понятий, – растерянно, как нашкодивший пацан, сидел, зависнув носом и прокуренными усами над чашечкой с кофе. И курил, курил, курил...

Но начнем по порядку. В четвертом номере проживала ничем, кроме скромности и этакой заметной незаметности, не выделяющаяся мадам. Тридцати пяти лет. Наталья Васильевна Ерошина. Брюнетка. Симпатичная. Она поступила на «ферму» с желанием «всего лишь на размер увеличить грудь».

Само собой разумеется, что такое событие в жизни женщины – протезирование чего-то на собственном теле – не могло не наложить определенного отпечатка на последующее поведение и самоощущение Натальи Васильевны.

Администратора еще в самом начале, при оформлении документов, насторожил будто невзначай вкрадчиво заданный вопрос:

– А у вас женщин хирургов нет?

Администратор отреагировала отдрессированной деликатностью и душевностью:

– Я вас понимаю... я сама живу с эндопротезами. У меня от рождения был первый номер. А сейчас – третий. Хотите покажу?

– Нет-нет. Что вы?..

– Вы стесняетесь чужих рук?

– Мужских... – опустив глаза, уточнила Наталья Васильевна.

– Напрасно. Поверьте, мужчины... – администратор со смыслом посмотрела ей в глаза и улыбнулась, – ...это делают лучше. А с вами будет работать замечательный хирург из Франции. Из Ниццы. Сами понимаете, что это за городок. Гийом Легри. Там он звезда.

И все вроде бы дальше пошло как по маслу. На «ферме» уже знали, что муж Натальи Васильевны президент крупной компании, торгующей парфюмерией и косметикой. Что детей у них нет. Такая информированность «фермы» была поразительна. Откуда и каким образом происходила утечка данных и как она обрастала сплетнями, установить и приостановить это не представлялось возможным.

Гийом с Натальей Васильевной был предельно чуток и учтив. Он знал – опыт есть опыт, – что выбор новой груди – занятие не из легких. И, рассматривая все возможные варианты, предвидел растерянность клиентки.

К тому же она привела себя на показ к хирургу, предварительно перелопатив кучу медицинской литературы. Ей даже было известно безапелляционное мнение журнала Cosmopolitan о том, что имплантанты могут разорваться в банальных ситуациях, например в самолете.

– Какие глупости! – сказал Гийом. Он показал Наталье Васильевне ипмлантант, бросил его на пол и встал на него всем своим весом, даже попрыгал. – Мой вес – восемьдесят пять килограммов.

Они переговорили обо всем: о капсулярной контрактуре, о синдроме Мандора, о нарушении чувствительности в области соска и ареолы, о смещении имплантанта, то есть обо всем, о чем бы лучше не думать вовсе. А в результате Гийом направил Наталью Васильевну в клинику Ильи Сергеева, с которым был неплохо знаком и который, первым в Москве, занялся 3D-моделированием груди. Для чего?

Для того, чтобы она заранее могла увидеть компьютерный вариант своей будущей груди. Илья Сергеев сканировал грудную клетку Натальи Васильевны, подставляя на компьютере выбранный иплантант и показал ей трехмерную картинку обновки.

Ей все понравилось, и она, успокоенная, подписала договор об операции.

Гийом Легри провел ее блестяще. Реабилитационный период прошел без каких-либо осложнений, и Наталья Васильевна съехала с «фермы». За почти полуторамесячное ее отсутствие про нее здесь, конечно, забыли.

И вот сегодня – каких-то минут сорок пять назад – взрывная волна параксизма выплеснула Наталью Васильевну из Москвы и докатила до кабинета Гийома Легри.

Не стоит описывать весь ор и скандал, которые учинила такая неприметная вроде бы брюнеточка. Она буквально кидалась на француза, она обвиняла его во всем. Она разбила графин...

– Я хочу быть такой, как была! – визжала Наталья Васильевна. – Вытащи из меня свой вонючий селикон! Я вас тут всех засужу!..

Подоспевшие охранники с трудом увели ее в кабинет к психотерапевту. И тут она – как говорится – зашлась.

– А ты еще кто тут такой?! А-а?! Тоже голубой? Все вы тут... Я по глазам вижу, хватит мне своего дома! Педики проклятые! Не-на-ви-жу-у-у...

Наталья Васильевна рухнула на колени и завыла. По-бабьи. Как на похоронах.

– Сейчас она спит. Накололи, – сказала, заканчивая эпопею администратор. И вопросительно посмотрела на меня.

Я знала, что делать. Я набрала телефон мамы:

– У нас здесь истерика. Да, дисморфофобия... И ненависть ко всем мужикам. Муж у нее... Да. Спит. Накололи реланиумом. Пожалуйста, мамочка, приезжай прямо сейчас сюда. Жду тебя.

Я отключила мобильный.

– Мама уладит все. Она офигенный психотерапевт.

Я подсела к Легри:

– Вы здесь ни при чем. Не берите в голову. Все будет хорошо. Ну... не везет вам на русских, давайте дальше пробовать, привыкнете. В Москве все по-другому, еще чуть-чуть – и вам даже нравится будет, – попыталась ободрить его я.

Мама проговорила с Натальей Васильевной почти четыре часа. Ерошина выглядела после разговора успокоенной, уверенной и знающей, как ей быть дальше. Сейчас в город. Потом назад на «ферму». Теперь уже в девятый номер.

Мы с мамочкой спустились в бар. Взяли кофе.

– Мам, ну что там было?

– Конечно, чего хорошего... с мужем... Она застала его за этим. Он уже больше года с ней не спит. Она думала, из-за сисек. Думала, что любовницу нашел... ну, почти не ошиблась, кроме пола. В общем, первое – надо убрать имплантанты. Чтобы не напоминали о ситуации. Стать самой собой. Перестать комплексовать. Что касается секса, я ей предложила самое простое. Вызвать мальчика. Заплатить. И получить удовольствие.

– Ма, а откуда такая осведомленность? – подколола я ее.

– Вас с девочками послушаешь, и не такое узнаешь, – улыбнулась мама. – А со своим «голубым» я ей посоветовала не торопиться. Надо перенести всю ответственность на него. Пусть он сам разбирается, как быть дальше. Теперь у меня еще одна пациентка.

– А насчет хирурга?

– Я ей объяснила, что женщин пластических хирургов нет. А те, которые есть, не стоят того, чтобы их советовать. Я предложила пойти к опять Легри. Заодно и гештальт получится, то есть целостность, законченность ситуации. Кто поставил, тот и вынул.

– Супер. Спасибо, мама. – И я снова почувствовала себя маленькой, как и всегда, когда мама мне в чем-то помогала. И это было ужасно трогательно.

Глава 74

Ровно в десять я вышла из подъезда на Васильевскую. Дима стоял возле своей отполированной машины. Мы поцеловались, и Дима галантно распахнул передо мной заднюю дверцу. Сам он обошел машину и сел рядом, сразу же взяв мою ладонь в свою.

В салоне было тепло. Пахло чем-то приятным. Я прислушалась и поняла – это запах Диминой туалетной воды – Zenga Sport.

С этой минуты время как будто остановилось. Дима был рядом со мной, и между нами отсутствовала многомесячная пустота.

Он позвонил мне на «ферму» сразу после отъезда мамы. Как всегда, очень напористо сообщил, что я должна сделать, и вот...

Я смотрела на него. Он смотрел на меня.

Я не знаю, я только чувствую, что это такое. Мужчина, к которому тебя так притягивает, – это засловесно. Неизъяснимо. Ведь нежность-то говорить не умеет. Она нема, от своей нежности.

– Как ты? – спросил Дима.

– Все хорошо, – сказала я. – А как ты?

– Нормально, – улыбнулся Дима.

– Куда мы едем?

– В небо.

– По земле?

– По Дмитровскому шоссе. Я не поздравил тебя с премией...

– Поздравь.

Дима нежно-нежно поцеловал меня.

– Давай покурим, а то я даже не знаю, что сейчас говорить, – сказала я.

– Ты кури, а я посмотрю. – Дима не переносил, когда я курю, как и сам табачный дым, потому я только покрутила пачку сигарет и засунула обратно в сумку.

Возле какой-то церквушки у светофора мы повернули влево. И метров через двести подъехали к автоматическим воротам коричневого цвета. За забором белело здание с зеленой крышей, а рядом с ним, как бы привставая, расправлял желто-красную оболочку воздушный шар.

Здесь, вокруг стартовой площадки, лежал снег. В городе его съела двухдневная оттепель. День выдался светлым. Поэтому общая многокрасочность радовала глаз.

Я покачала головой:

– Что ты такое выдумал?

– Да вот... – Дима показал рукой на аэростат, к корзине которого подрулила наша машина.

Мы натянули на себя теплые комбинезоны, а на ноги меховые унты. Я еще раз оценила купленные в середине осени Uggi, которые стали моей любимой обувью, всегда лежавшей в машине.

Шар к этому моменту набрал всю положенную для полета полноту.

– Прошу вас, господа, проходите, – улыбаясь, пригласил нас в корзину молодой симпатичный пилот. – Предлагаю для начала и смелости немного коньяку. Желаете?

Мы согласно кивнули. Выпили. Пилот поставил поднос с бокалами на плетеный столик, посмотрел на нас и спросил:

– Поехали?

– Поехали, – сказал Дима.

Как же это было здорово! Корзина чуть-чуть поскрипывала. Пилот на какое-то время включал поддув, а в основном, подъем-всплыв к светло-облачному небу сопровождался потрясающей и охлажденной чем-то неземным тишиной.

Москва оставалась внизу каким-то запутанным, серым кроссвордом. И мы жили в нем. Что-то постоянно разгадывая. «Почему, почему? – подумала я. – Мы лишены способности летать? Ведь это так клево, уметь подняться над... собой, да?..»

Дима протянул мне рюмку:

– Знаешь, за что бы хотелось сейчас выпить?

– Знаю, – сказала я.

– Серьезно? – спросил с удивлением в глазах Дима.

– Как всегда.

– Тогда скажи...

– За высоту.

– Точно, – кивнул Дима. – За нашу с тобой высоту.

– А бывает еще не наша?

– Давай выпьем сначала.

Мы проглотили коньяк.

– На какой мы высоте? – спросил у пилота Дима.

– Восемьсот метров.

– Спасибо, – сказал Дима и посмотрел на меня: – Не надо снижать высоту.

– Чем?

Он показал пальцами вниз:

– Земным. Я ведь тебя понимаю.

Я вздохнула:

– Там, на земле, когда я думаю о тебе и наших с тобой отношениях, я знаю текст своей роли. Это очень длинный монолог.

– Говори, у нас есть время, – сказал Дима.

– Попробую... Скажи мне, что такое между нами?

Он ответил не сразу:

– Вера.

– А это что такое?

– Лучше апостола Павла не скажешь – осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом.

Я прислушалась к только что произнесенному. Покрутила в себе удивительные слова – уверенность в невидимом, уверенность в невидимом...

– Ты уверен в нем? – спросила я.

– Я – да, а ты?

– Наверное, тоже. Я хочу в него верить. Хотя, Дима, мне бывает... трудно. Мы-то есть, то нас нет. Искрим, как плохо скрученные провода. А вдруг перегорим?..

Дима помолчал и наклонился, чтобы наполнить бокалы.

– Я убежден, что всякое созидание и разрушение диктуется потребностями души, а не словесными заверениями.

Мы медленно плыли над Москвой. Над тем, чем мы жили. Больше мне не хотелось говорить ни о чем. Все сейчас было понятно и ясно. Мы – нераздельно-отдельны. Наверное, такое было всегда.

Мы шли на снижение. И небо с его отчетливой облачностью тоже будто опускалось с нами. Нарастал городской шум. Приближались дома, дороги, бегущие по ним машины. Дима вдруг обнял и поцеловал меня. Мне так хотелось остаться вот в этом воздушном шаре с Димой, между небом и землей, in the middle of nowhere.

Глава 75

Ирка сидела в гримерке. В «Олимпийском». Над ней колдовала Инна Терзийская. До выхода на сцену оставался час с небольшим.

Она смотрела на себя, как бы не узнавая. Перед ней в зеркале было что-то другое. Оно, это отдельное от нее, было абсолютно спокойным.

– Ты, Ирка, как Зоя Космодемьянская... Непробиваемая. Это надо же! Уж я-то насмотрелась... У-у! На мандражисток. У одной от страха перед эфиром зубы стучат, другая беспрерывно в туалет носится. А ты – железная. Кошмар! Ну о чем ты молчишь? Не хочется говорить?

Ирка кивнула.

– Ну и молчи, молчи... Я тебе завидую. По-белому. Ты такая красивая. Выйдешь на сцену – все ахнут.

Иннины руки под этот разговор безостановочно что-то подрисовывали, оттеняли, растушевывали. В гримерку заглянул и вошел Лещенко. Пригляделся к Иркиному лицу.

– Э-эх, где мои семнадцать лет?! Я бы... все будет отлично. Смотришься... рафаэльно. – Он наклонился к Иркиной щеке и поцеловал. Потом вышел.

– Какой он клевый... никакой пластики, а выглядит... – сказала Инночка. – Знаешь почему? Потому что всю дорогу на людях. Положение обязывает.

Ирка почти и не слышала Инну. Вчера она смоталась в Красногорск. К Сонечке и к маме. Ну и, конечно, ей было интересно, что написал из Израиля бывший муж. Мама сказала, что письмо уже неделю лежит.

От письма, Ирка это почувствовала, так и пахнуло призывной тоской. Игорь манил ее к себе. В небольшой городок.

В свой недавний приезд в Москву он рассказал Ирки, что все, кто после сорока уехал в Израиль, больны одной мукой – они любят в России что-то несуществующее. А те, кто не прижился к Израилю, тоскуют потом о чем-то, несуществующем в нем.

«...Может быть, я мечтаю о тебе, – писал Игорь. – Как о чем-то нереальном. Может быть... И вот воображаю твою красоту, твой голос, который всегда со мной».

Мама, прослушав весь этот зов, сказала:

– Вчерашний борщ со свежим, только что сваренным, не мешают. Что нам там делать?

На концерт мама ехать отказалась. Наотрез.

– Я с тобой отсюда буду. А ты уж там, в «Олимпийском» своем, сама. Вот и Сонечка присопливилась. Я уж с ней дома буду.

– Совершенству нет предела, – сказала Инна, снимая с Ирки защитный пеньюар. – Давай одеваться.

Ирка через голову натянула на себя потрясающее светло-кремовое платье от Prada, с треном и декольте.

Из украшений на ней были только бриллиантовые звездочки в ушах. Подарок Игоря. И обсыпанный бриллиантовой крошкой крест на гибкой шее.

Глава 76

У Петелиной день пролетел незаметно. С семи утра до девяти тридцати – Олег уехал в аэропорт, там его ждал самолет на Копенгаген, – она просидела за компьютером. Ее стервоза задумала очередную пакость. Зная о пристрастии своего олигарха к мимоходному удовлетворению сексуальных позывов, она наняла очередную «золушку», смазливую, уже испорченную Рублевкой девицу. В качестве прислуги. Стервозе нравилось копить и коллекционировать в своей душе вулканы. Похотливость олигарха будет стоит ему очень дорого. Стервоза расставила по дому видеоглаза. Ими, в очень удобный для нее момент, он и посмотрит на себя. И станет выкручиваться... вложениями на ее счет.

В одиннадцать Петелина была в приватной комнате ресторана «Эль Гаучо». На Садово-Триумфальной. И, хотя заведение открывалось только в двенадцать, для Тимура стол был накрыт на час раньше.

До тринадцати тридцати Тимур, так ему казалось, вытряхнул из Ярославы все, до последней эмоции. Она же была удовлетворена главным – сегодня, на выходе из «Олимпийского», Ирины Строговой, Алексея Белякова и Михаила Водорезова больше не будет...

Ну а уж потом, перекусив салатом из вяленой утиной грудки со стручковым горохом, кенийской фасолью, рукколой и шпинатом, украшенным малиной и голубикой, Петелина отправилась в SPA-Mosaic на Рублево-Успенском шоссе.

Здесь до девятнадцати тридцати были массаж, пиллинг, обертывание, сауна, маникюр, педикюр, укладка и макияж.

Особенно ей понравилась процедура «Гламур», сотворившая с чуть подуставшей кожей ее лица удивительное – она мгновенно отозвалась каким-то неподдельным внутренним сиянием. Бледность ушла, уступив место румянцу, будто Ярослава долго-долго гуляла по морозу.

Знакомая мастерица объяснила:

– В состав средств марки Bellfontaine ввели натуральный порошок жемчуга. И вы, приглядитесь, стали жемчужиной.

К двадцати двум часам, об этом очень строго был предупрежден Водорезов, Ярослава должна была быть у служебного входа в «Олимпийский».

Глава 77

После отлета Олега Миша провел почти весь день у Леши на Кутузовском. Отоспался, посмотрели вместе пару серий нашумевшей «Ликвидации». Потом не спеша пообедали в «Zолотом».

О том, чем они будут заняты возле «Олимпийского», начиная с 22.00, они обговорили до метра и секунды.

Леша специально съездил с ним к этому дурацкому, без окон сооружению – гигантской бетонной шайбе, заброшенной «развитым социализмом» в центр Москвы.

И вообще, они разговаривали мало. Курили. Думали. Каждый о своем.

Леша часа полтора вылизывал свой «винторез». Гражданский, очень компактный вариант снайперской винтовки Knight’s SR-25 с быстро снимаемым глушителем. Длина ее со стволом не превышала пятидесяти сантиметров.

Мишка, разглядывая протертые детали, резюмировал:

– Ну американцы... Все посвистывали с нашей винтовки Драгунова.

– Все, да не все, – сказал Леша, прикладываясь к трубе оптического прицела.

– Ты про патрон? – спросил Мишка.

– И про него. И вот про консольное крепление ствола. И вот про эту оптику...

Потом они надели под рубашки бронежилеты, как бы примеривая их, но подумав снимать не стали.

Глава 78

Мы, Танька, Машка, Отари и я, знали – Иркин выход в середине второго отделения.

Первое прошло на ура. Зал был набит до упора, любил Лещенко.

И он, это факт, работал с неиссякаемым обаянием.

Он исполнял свои лучшие песни.

Владимир Винокур вел бенефис, ухохатывая публику и вызывая на сцену соучастников Льва Валерьяновича – Аллегрову, Киркорова, Газманова, Бабкину и так далее.

– В перерыве в буфет, для храбрости, – сказал Отари.

Глава 79

– Строгова, ваш выход через восемь минут, – объявил по динамику оповещения женский голос. – Просьба пройти к сцене.

Ирка глубоко-глубоко вдохнула в себя пропахший косметикой воздух гримерки.

– Я пошла? – зачем-то спросила она Инну Терзийскую.

– С Богом, – отозвалась она и зачем-то еще раз скользнула по Иркиному лицу пуховкой.

Ассистентка режиссера как раз подбежала на своих шпильках к гримерке, из которой выходила Строгова.

– Лев Валерьянович уже ждет. Поспешим.

Она не видела промелькнувших перед ней лиц и фигур знаменитейших певцов и певиц, их парфюмерного аромата, их мгновенной, оценочной приглядки – а это еще что такое? – до встречающей Ирку улыбки Льва Валерьяновича.

– Смотри на меня. Вот отсюда, – он показал ей на тканевое ущелье, за которым была сцена, – я сам объявлю тебя. И позову. Ты меня слышишь? Ау-у...

– Слышу, слышу, – сказала Ирка. – Не волнуйтесь.

Лещенко рассмеялся:

– Ирочка, ты мордочку-то расслабь. Ну-ка, как ты умеешь улыбаться?

Она улыбнулась.

– Вот так и пойдешь ко мне, – он провел по ее лицу указательным пальцем правой руки. – Я пошел. Слушай...

Лещенко вышел на сцену и, под обвальные аплодисменты, подошел к рампе. Он был привлекателен. В белом смокинге и идеально сидящих на нем светло-голубых брюках. Высокая стойка его рубашки из влажно-синего шелка была расстегнута на две пуговицы.

– А сейчас, друзья, – сказал Лев Валерьянович, – я попрошу... тишины. Сейчас на эту сцену, и вообще впервые на концертную сцену, выйдет еще не знакомая вам... Ирина Строгова. Для разминки мы споем с ней дуэтом. Романс, который вы еще не слышали. Ирина Строгова, пожалуйста, запомните... еще один, поверьте на слово, безусловный талант... Встречайте аплодисментами Ирину Строгову! – Лещенко, улыбаясь, поманил к себе Ирку из-за кулис.

Ирка вышла, и световой луч-сноп повел ее к Лещенко.

Поверьте, уверенно женственная походка как бы подчинила зал. Да и сама Иркина стройность в облегающем ее платье и конечно же такая неожиданная обстриженность ее головы с красивой свободной улыбкой на красивом лице подожгли зал.

Лещенко посмотрел на оркестр, перетерпел последние замирающие хлопки и кивнул.

Они запели.

И пели, понимая о чем поют:

Была звезда, да вдруг сорвалась,

Упав с небес на дно пруда.

Была тропа, да затерялась, —

Теперь не сыщешь и следа.

Была краса, да все напрасно,

Коль ты ценить ее не смог.

Была заря, да враз погасла,

Ушла за дальний перелог.

Была ветла, да вдруг прогнулась,

Чтоб не ожить уже весной.

Была судьба, да разминулась,

Чтоб вновь не встретиться со мной.

Была сирень, да вся повяла,

Вся до цветочка отцвела.

Была любовь, да вот не стало,

И я не верю, что была.

Как же долго не мог успокоиться зал... И сколько было цветов!.. Я смотрела на Ирку и не могла, не могла сообразить – как? откуда? – в нашем «солдате Джейн» такое?..

Кому подвластно растолковать чудо, таящееся в каждом из нас? Почему мы не видим, не чувствуем его?

Но... вот... снова... зал затопила тишина. Скрипичная дрожащая высота пронзила ее на вылет, и зал услышал:

Что ты не можешь мне простить?

Ума? Иль сердца? Иль удачи?

Тут что-то есть – и не иначе,

За что-то ж надо – не любить!

Я знала эти слова, хотя Ирка не так уж часто напевала их своим «анныгермановским» голосом. И всякий раз они доставали меня, добираясь в душе до того, что я бы никому не хотела раскрывать.

Что ты не можешь мне простить?

Что невпопад права бываю?

Что добродушья не скрываю?

Что не умею подло мстить?

Что ты не можешь мне простить?

Последний оркестровый аккорд вместе с Иркиным голосовым распевом медленно таял в необыкновенной, прозрачнейшей тишине.

Ирка плавно согнулась в поклоне.

Зал зашелся в аплодисментах, криках «браво» и свисте.

Ирку завалили цветами.

Глава 80

Лешин «лексус» стоял метрах в восьмидесяти от служебного входа в «Олимпийский». Напротив него темнела мечеть. Леша видел, как из сумрачной глубины, слева от навеса, прикрывающего вход в дирекцию, подрулил «хаммер» Водорезова. Мишка и Ярослава остановились под какими-то флагами на бетонной стене.

Мишка закурил.

Петелина посмотрела на наручные часы. В правой ее руке был мобильный телефон.

Леша видел в ночном прицеле ее лицо. Ее пикабу, волнисто огибающее правый глаз.

Он тоже держал мобильный в левой руке.

Звонок.

– Да, – сказал Леша.

– Изя все, – услышал он. – Жди.

Ярослава поднялась на одну ступеньку входной лестницы.

И в эту минуту из дверей повалили люди. Леша увидел сияющие лица Ирки, Машки и Таньки.

Звонок.

– Да, – сказал Леша.

– Ой, – услышал он. И чем-то звериным в себе, угадал на себе чей-то прицел.

Голова Ярославы, с какой-то ухмылкой в губах, встала в «кресте» ночника.

Леша успел увидеть, как наперерез чему-то кинулся скачками Мишка.

Он, видимо, успел перекрыть собой невидимую линию огня.

Пулевой удар опрокинул его.

Леша мягко добрал предварительный спуск и придавил крючок.

Мишкин рывок под пулю спас Лешку.

Он был бы убит ею.

Вторая сошла со смертельной точки и проткнула Леше правую челюсть, ломая зубы.

Почему он не потерял сознание сразу? Непонятно.

Леша, чувствуя как замокает кровью его «маска-шоу», передвинул себя на водительское место.

Кинул винтовку назад, за спину, и нажал на газ.

Через тротуарные бордюры он выгнал «лексус» на подиум, к Олимпийскому проспекту.

Вырвался, не обращая внимания на охранника, махавшего ему, на проезжую часть и, нарушая все и вся, сделал разворот в сторону Садового.

Налево.

Мимо театра Образцова.

Еще раз направо на улицу Фадеева.

Налево. На Чаянова.

По ней до Первой Тверской-Ямской.

Здесь – повезло.

Он перепрыгнул через Тверскую.

И на Васильевской у знакомого подъезда, уткнулся в бордюр.

Выдернул ключ зажигания.

Все.

Глава 81

Я с девочками – Иркой, Машкой и Танькой – подвезла мою маму к дому.

Все молчали.

Да и о чем сейчас можно было говорить...

Ирка плакала.

Ее праздник закончился кровью. Она видела, как, странно раскинув руки, спиной назад падала Петелина.

И в эту минуту я увидела Лешин «лексус».

Я припарковалась рядом. Выскочила и открыла дверь Лешиной машины.

Он лежал на руле.

Левая его рука в перчатке с обрезанными пальцами свисала с сиденья.

Указательный и средний пальцы вздрагивали.

Это было все, чем он мог еще позвать меня.

Послеточие

Peek-a-boo – книга-коса.

В нее туго заплетены реальность и вымысел.

В ней то, что я надумала к сегодняшнему дню.

А теперь пора прощаться:

Машка, пока, одна.

У Таньки в разгаре роман с Константином Ребровым.

Ирка с Олегом. Кажется, у них все будет хорошо.

Отари по-прежнему «бакалавр»-холостяк.

Следствие по делу об убийстве Петелиной закрыто из-за отсутствия или недостаточности улик.

На Ваганьковском кладбище ей поставлен роскошный, из мрамора, памятник. Возле него уже не раз замечали Тимура Забаева. Наверное, от него можно было ждать мести, вендетты, да чего угодно... но Ярослава – красивая женщина, всего лишь красивая и желанная женщина, а не мать или сестра... К тому же бизнес – важнее похоти.

Говорят, что человека, очень похожего на Михаила Водорезова, видели в Анголе.

Я ухаживаю за выздоравливающим Лешей Беляковым и разговариваю по телефону с Димой Стояновым.

Ой, чуть не забыла!

Земфира Андреевна завязала с кокосом и перешла на травку.

Ciao.

Примечания

1

Вы можете зайти. У нее все в порядке (англ.).

2

Позволите? (англ.)

3

Конечно, милочка (англ.)

4

Конечно, милочка (англ.)

5

Крутой парень (англ.)

6

Сегодня мне лучше (фр.)

7

Белокурва – молодежный слэнг – блондинка.

Content

Яна Лапутина
Игра в гейшу. Peek-a-boo

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Послеточие

Примечания