Лена Ленина

Stars

Если бы я сам знал, что такое «звезда»! Я знаю только то, как быть «звездой», а точнее, «работать звездой». Все остальное для меня такая же загадка, как и для всех, а иначе все тогда были бы «звездами»!

Филипп Киркоров, певец, специально для книги Лены Лениной «Stars»

Настоящей звездой может быть тот человек, который готов пережить унижение и оскорбление, зависть коллег и предательство друзей, который, несмотря ни на что, сможет войти в одну реку дважды, чтобы, пройдя этот тернистый путь, оставить свой след навсегда в сердцах людей и в истории, внеся в нее то, что до него не делали другие.

Яна Рудковская, продюсер, специально для книги Лены Лениной «Stars»

Истинными звездами становятся уникальные и харизматичные люди, которым есть, что сказать и которые могут это сделать по-настоящему гениально.

Наталья Ветлицкая, певица и продюсер, специально для книги Лены Лениной «Stars»

Звезды – на небе. А на Земле прежде всего нужно быть Человеком с большой буквы. В шоу-бизнесе звездой называется человек, на которого хотят быть похожим, которому подражают и к которому хотят быть ближе. «Звездой» имеет право называться лишь человек, достойный во всех отношениях.

Катя Лель, певица, специально для книги Лены Лениной «Stars»

Судьбы, как звезды, загораются и падают. Звезда придуманная сгорает, а настоящая, даже самая маленькая, светится вечно...

Марина Хлебникова, певица, специально для книги Лены Лениной «Stars»

Настоящая звезда – это человек, чей талант освещает и указывает путь людям. Но именно это и обязывает звезд ко многому. Талантливый человек талантлив во всем, и Лена Ленина – прекрасное тому подтверждение. Общение с таким человеком – а книга это и есть общение с талантом автора – обогащает, радует, вдохновляет, а мне еще и льстит.

Настя Макаревич, солистка группы «Лицей», специально для книги Лены Лениной «Stars»

В шоу-бизнесе нужно постоянно раздувать огонь. Как только воздух перестает поступать, будь ты звезда со стажем двадцать лет или всего три года, твоя карьера заканчивается. И тебя очень быстро забудет публика. В любом возрасте, в любом состоянии, при любом артистическом статусе нужно постоянно работать. Как только ты остановишься, все сойдет на нет. Поэтому в шоу-бизнесе стать легендой, Звездой с большой буквы очень тяжело.

Прохор Шаляпин, певец, специально для книги Лены Лениной «Stars»

Раньше я просто завидовал звездам: их показывают по телевизору, а меня нет. Оказалось, что они совершенно обычные люди, но наделенные особым талантом. Сначала мне казалось, что это – иллюзия, создаваемая экраном. На самом деле, чтобы добиться возможности разговаривать с этими людьми как со своими соседями по подъезду, нужно самому чего-то достичь. А если бы простой человек подошел, например, к Филиппу Киркорову и сказал: «Здравствуйте, я вас видел по телевизору». Тот бы ответил: «Ну, видел, хорошо. Охрана, заберите».

Дмитрий Колдун, певец, специально для книги Лены Лениной «Stars»

Настоящие звезды, однажды вспыхнув, не гаснут многие поколения, а их свет притягивает к себе сердца и души.

Вячеслав Быков, певец, специально для книги Лены Лениной «Stars»

Если буквально, то «звезда» – это светило, излучающее энергию, обращающее на себя всеобщее внимание, получающее высокие гонорары. А если с юмором, то «звезда» – это крокодил, проглотивший самую яркую звезду по имени «Солнце». На него все обращали внимание, а он выпендривался.

Группа «Hi-Fi»: Митя, Тимофей и Катя, специально для книги Лены Лениной «Stars»

Введение

Звезды интригуют всех – зрителей, читателей, слушателей. Вот теперь еще и писателей. И писателям тоже хочется знать, каковы звезды в жизни, с кем они спят, где и как живут, что едят и какого цвета у них туалетная бумага. Но еще больше звездноориентированным писательницам хочется знать, как звезды докатились до жизни такой и что нужно сделать, чтобы, докатившись, не скатиться.

Чтобы получить ответы на эти вопросы, пришлось познакомиться со звездами мировой величины. Труднее всего было попасть к ним домой. Потому что звезды, как и прочие мультимиллионеры, не любят всех тех, кто может донести до налоговых инспекторов информацию посредством публикации своих ощущений. Но ощущений не удержать, и рвутся они «из бренного тела прочь».

Поэтому, в силу звездной солидарности, я воздержусь от описаний Рембрандтов и Шагалов на стенах звездных жилищ. Не любят звезды и беснующихся вне стадионов фанатов. Особенно у порога своего дома. Поэтому воздержусь и от публикации точных адресов, явок, паролей и кодов. Хотите номера домашних или мобильных телефонов? Пожалуйста. Только, из той же солидарности, без последних, ну хотя бы трех цифр. Итак, Pierre Richard +33608450... Gerard Depardieu +33609925... Claude Lelouche +33607083... Mireille Matieu +33146221... Sonya Riekel +33149546... Cristophe Lambert + 33608850... Patricia Kaas +33613832... В общем, не буду обременять вас всем списком, за всеми звездными координатами обращайтесь по адресу www.elenalenina.com.

Глава первая

Актер Пьер Ришар

Или о том, что Ришар живет не на Сене, а на ее правом берегу, о том, что делает по утрам его подруга, бывшая бразильская фотомодель, о том, какого цвета диваны у звезды, о том, снимается ли Ришар обнаженным, а также о том, у кого дети – метисы, и о том, почему Пьер не планирует накачать свои губы силиконом.

Несмотря на устоявшийся миф, великий французский актер Пьер Ришар живет не на барже на реке Сене. Живет он в престижном 16-м округе Парижа на улице Эмиля Ожье. Вот около этого старинного особняка мы и встретились ранним для шоу-бизнеса и поздним для банкиров утром без четверти десять с моим французским видеооператором Жилем и его звукорежиссером Дидье, помогающими мне снимать исходники для «Парижских откровений». Эту телепередачу на ТВЦ я продюсировала и вела на альтруистических началах, и потому она ни по каким законам арифметики не могла существовать вечно, а бывшее руководство канала можно было бы привлечь за вымогательство и бессовестную эксплуатацию тщеславных блондинок. С нами также был и фотограф, по совместительству мой братец, который, вняв моим настойчивым призывам, переехал во Францию и иногда промышлял фотосъемкой знаменитостей, не взирая на два своих высших образования. Вот видите, звезды интригуют не только писательниц.

Мы приехали рано, боясь опоздать и потерять хоть одну драгоценную минутку из тех жалких крох времени, которые уделяют бедным журналистам звезды и их пресс-секретари. И оказалось, не зря. Дверь в дуплекс, а Пьер Ришар занимает в этом доме два этажа – первый и второй открывалась трижды. Сначала из нее вышла молодая симпатичная девушка, и мы, только раскатав свою репортерскую губу на желтоватенькую сенсацию, быстренько закатали ее обратно, так как следом за девушкой выполз складной массажный стол. Точнее, девушка, несмотря на кажущуюся тщедушность, его вынесла. Нетрудно было догадаться, что такие руки, способные играючи поднять массажный стол, могли принадлежать только массажистке знаменитого тела. Затем дверь открылась еще раз – на этот раз, чтобы впустить молодого симпатичного парня. Наша репортерская губа снова затрепетала, но кроссовки и накачанные мускулы парня, да еще и слухи об устойчивой гетеросексуальности Ришара дали нам понять, что знаменитость ведет здоровый образ жизни и может себе позволить персонального тренера. Но когда дверь дома Пьера Ришара открылась в третий раз, наши папарацциевские побуждения были наконец-то удовлетворены – на утреннюю пробежку вышла подруга жизни Пьера, в прошлом бразильская фотомодель, и мы украдкой сняли ее удаляющийся симпатичный силуэт двумя нашими объективами.

Пробил час икс: я под прицелом камеры, не желающей упустить ни одного важного момента, нажала на кнопку домофона, предварительно, по телефону, указанную Пьером Ришаром, и мы вошли в святая святых.

Дверь нам открыл мужчина, внешне походивший на члена семьи бывшей бразильской модели, и черный кот, который впоследствии испортил своими коготками мою шелковую блузку от бравых итальянских парней Дольче и Габбана, когда я в ожидании конца спортивной тренировки знаменитости пыталась записать с ним на камеру дикторское вступление. Вместе с нами ожидал этого же конца ришаровский пресс-секретарь, который в тот день видел меня впервые и считал необходимым присутствовать при встрече. Всякое, наверное, бывало. Может быть, безумные журналистки пытались поцеловать звезду прямо в губы, предварительно не почистив зубы. Позже пресс-секретарь мне уже доверял, и поэтому я его больше не видела. Наверное, его успокоила моя ослепительная улыбка. В смысле чистоты зубов.

Коротая время, мы с включенной камерой осмотрелись. Гостиная была совмещена с американской открытой кухней, на барной стойке которой виднелась звездная чашка с остатками звездного кофе. Чуть поодаль на столе лежала огромная мозаика из кусочков фарфора – то ли звезда, то ли бывшая бразильская модель «творили» (от слова «творческий человек» в первом случае или от нечего делать во втором). Всюду были видны маленькие Пьеры Ришарики в виде кукол, картин и карикатур. В углу стоял синтезатор и шкаф с дисками. Наверху висели старые афиши с анонсами фильмов, в которых снимался хозяин дома. В отдалении видавший виды кожаный рыжий диван соседствовал с журнальным столиком, окруженным стульями интересной конструкции из кожи, шнуров и дерева. Все это оживлялось множеством растений и деревьев в кадушках.

Наконец одна из дверей отворилась и в зал вошел великий французский актер Пьер Ришар. Как я узнала впоследствии, Ришар родился Львом по гороскопу, что объясняло его широкую улыбку, доброжелательность, безграничное обаяние, то есть желание понравиться и произвести наилучшее впечатление.

Мы присели на рыжий диван и проговорили под камерой о том о сем минут сорок. Я узнала, что Интернет врет, задав Ришару вопрос, основанный на слухах, распространяемых великой паутиной. Я спросила звезду, известную своей уживчивостью с партнерами по фильмам, почему же ему не удалось ужиться с четырьмя женами.

– С чего вы это взяли? – удивился он.

– Нашла в Интернете, – с гордостью продемонстрировала я свою техническую грамотность и подготовленность к интервью. – Там я почерпнула информацию, что у Вас двое детей от четырех бывших браков.

– Бред какой-то. У меня действительно два сына, но жена была всего одна, мне что, теперь с этим Интернетом судиться, что ли? – недоуменно спросил Ришар.

Ответить я не смогла, потому что воображаемый судебный процесс над Интернетом перегрел мой процессор.

Да что я мучаюсь, вот он, наш разговор перед вами:

Elena Lenina: Est-ce que vous etes aides par les psychologues dans votre entourage cinematographique et est-ce que vous avez suivit une therapie psychologique?

Pierre Richard: Non, je suis meme allergique а да finalement, moi ma therapie psychologique c'est faire des films.

Elena Lenina: Est-ce que vous sentez que vous avez besoin de moins etre aime? Parce que vous avez beaucoup de reussites professionnelles.

Pierre Richard: Oui, mais on s'en lasse pas, j'ai une nature assez genereuse a l'egard du public et je m'attend a une generosite egale et comme j'ai un public qui est assez genereux avec moi alors c'est un echange. Et c'est pour cela que je ne me suis pas lasse depuis que je fais ce metier.

Elena Lenina: Mais on dit que l'on cherche l'amour du public quand on a manque d'amour pendant l'enfance.

Ax, да, ведь мы говорили по-французски! Для членов ОБИИЗ – Общества борьбы с изучением иностранных языков, так и быть, переведу... Была бы я ворчливой старой бабкой, то возмутилась бы: «Вам не только тут книжки пиши, вам еще и переводи...» Ну ничего, ворчливой старой бабкой я еще буду, а пока, так и быть, поработаю переводчиком.

Начала я с вежливого вопроса о том, есть ли у звезды психотерапевт. Пьер Ришар не подал виду, что готов меня выставить, не дожидаясь окончания интервью, и с выражением, показывающим, что он психически вполне здоров, ответил категорически:

– В конце концов, у меня даже аллергия на психотерапевтов, моя психотерапия – это съемки в фильмах.

Я, сделав вид, что аллергия – это еще не болезнь, но уже – не здоровье, продолжала в том же мило-агрессивном духе, почерпнутом мной из популярных французских ток-шоу, типа «оральный секс – еще не измена», и поинтересовалась, снижает ли профессиональный успех потребность в любви публики.

– Мне любовь зрителей не надоедает, – заметил Пьер, – я по природе очень щедр с моей публикой и жду от нее той же щедрости, а так как она достаточно щедра, получается неплохой обмен. Поэтому мне все это еще не наскучило с тех пор, как я начал сниматься.

Злой маленький психоаналитик во мне пропищал за меня:

– А говорят, что люди стремятся к публичной любви тогда, когда им не хватало любви в детстве?

– Я не могу ответить на этот вопрос, – ответил тем не менее Пьер, – так тщательно я не изучал себя, да и детство у меня было не очень несчастным, и я очень нежен с моей матерью, моими друзьями и зрителями.

– Если так все прекрасно, то давайте поговорим о грустном, – решила добрая я, – например, смерть близкого человека – это делает старше и мудрее? Учит философскому отношению к жизни?

– Я не уверен. В любом случае смерть близкого человека меня очень трогает и заставляет переосмыслить понятия и в особенности учит наслаждаться этим прекрасным подарком, каковым является жизнь, и может быть, это и есть то философское отношение к жизни, о котором вы говорите.

Меняю вектор, как настоящий разведчик:

– Можно ли добиться успеха без правильного питания?

– Самое трудное в успехе, – вздохнул актер, – это такой стиль жизни, который редко сопровождается здоровым питанием: нас часто приглашают в рестораны, но мы и сами имеем возможность пойти туда, поэтому там и питаемся.

– Вы тяжело перенесли переходный период в подростковом возрасте? – я развернула свой танк в новом военном маневре.

– У меня было особое детство, так как оно прошло в пансионе, а это само по себе достаточно травматично. Я был скорее физически слаб, но решил, что всегда можно себя защитить. У нас в классе были те, кто силен интеллектуально, и те, кто сильнее физически, я не относился ни к тем, ни к другим, но были и такие, кто смешил других, и это оказалось особой формой власти, так как их защищали те, кто был сильнее физически. В пансионе бывают кланы, и будучи слабым, но смешным, я оказался под защитой сильных.

Пьер засмеялся, а я подумала вслух, что остроумие – это наивысшая форма интеллекта.

– Кроме тех случаев, – продолжал улыбаться он, – когда все смеются над тобой, потому что ты – дурак.

Интересуюсь, чего бы он никогда не смог простить или забыть.

– Я думаю, что со временем все могу забыть, – грустно улыбнулся Ришар, – то есть правильнее сказать я ничего не забываю, но нужно время, чтобы простить. Меня несколько раз тяжело предавали друзья, и я до сих пор помню об этом. Думаю, что я простил, но общаться с ними не хочу.

Пытаюсь понять, какого рода были предательства, неужели и его обворовывал агент?

– Нет, – покачал головой актер, – у меня многие воровали, но не из кармана. Я часто давал деньги в долг, а мне их никогда не возвращали. Но были и предательства пострашнее...

Отказ любимой женщины?

– Я не считаю это предательством, это ее право...

Тем более что я с трудом представляю себе толпу женщин, отказывающих Пьеру Ришару.

Пьеру понравилась моя уверенность в нем:

– Это очень мило с вашей стороны.

А я пояснила, что дело не только в его природной щедрости и обаянии, но еще и в том неоспоримом факте, что успех делает любого человека чертовски привлекательным.

– Успех действительно делает нас увереннее в себе, – соглашается Пьер, – но это палка о двух концах. Когда успеха нет, мы живем в его ожидании, а когда он приходит – в страхе, что все закончится. То есть успех, с одной стороны, придает уверенности, а с другой – заставляет переживать и беспокоиться.

Снова задаю неудобные вопросы, но не потому, что недобрая, а потому, что работа такая:

– Участвовали ли Вы в фотосеансах обнаженным и случалось ли Вам в кино раздеваться донага?

На что получаю самый короткий в мире отрицательный ответ и вынужденно им довольствуюсь. Тогда, рассердившись, лезу в личную жизнь и спрашиваю, доволен ли Пьер ею.

– Да, – уверенно отвечает звезда, – полностью. У меня были проблемы, но я создал культ счастья, благодаря которому, если нет уж очень серьезных проблем, я радуюсь жизни. Я из тех людей, которые, просыпаясь утром, говорят себе: «Жизнь прекрасна!»

– Можно ли, – спрашиваю, – иметь нормальную личную жизнь, если Вы все время на съемках и в разъездах?

– Ну, нет, – заверил меня и всех заинтересованных Пьер, – я не всегда в разъездах, да и мне случается брать жену на съемки.

Любопытствую, хорошо ли ему спится накануне ответственных съемок.

– Я очень волнуюсь перед выступлениями в театре, – признается Ришар. – Кино не вызывает у меня таких сильных волнений, хоть мне и случается просыпаться раньше времени накануне съемок. А вот в театре я ужасно волнуюсь, особенно в день премьеры. И чтобы успокоиться, я делаю дыхательные упражнения.

– В наиболее трудные моменты, когда Вы на сцене, – спрашиваю Ришара, – кого бы Вы хотели видеть в зале для моральной поддержки и пущего куража?

– Всех тех, кого я уважаю за их ум и артистизм. На меня может произвести впечатление друг, который важен для меня.

Я продолжаю пытку:

– Можете ли Вы отправить e-mail и бродите ли Вы по Интернету?

– Нет, – отвечает мой герой.

– А как же вы общаетесь? – удивилась я, думая, что столкнулась с инопланетянином.

– Я звоню, – просто отвечает мне динозавр.

Я была так поражена, что решила, наверное, как в том анекдоте – «такая жизнь не нужна никому», и поэтому поинтересовалась, бывают ли у него мысли о суициде.

– У меня нет, но у некоторых моих друзей, которых я очень любил, видимо, были, и они покончили жизнь самоубийством. Я их не понимаю, потому что настолько люблю жизнь, не красивые автомобили и яхты, а именно саму жизнь, дружбу...

Я прищурилась и так, с китайскими глазами, задала философский и по-шоу-бизнесовски провокационный, вопрос:

– В каждом из нас есть женское и мужское начало. Что в Вас женского?

– Сила, – не задумываясь, ответил Пьер. – Я считаю, что женщины сильнее, особенно в ментальном плане, чем мужчины. Мужчины – это колоссы на глиняных ногах. Я всегда восхищался силой женского характера, а еще, может быть, потому, что они рожают детей.

Спрашиваю, кого он ненавидит и кто ненавидит его.

– Никого не ненавижу. А если кто ненавидит меня, я перестану с ним общаться и его как бы не будет в моей жизни.

Интересуюсь, к чему он нетерпим.

– Лично я радуюсь жизни, несмотря ни на что, даже на то, что нами руководят негодяи и некомпетентные люди, вне зависимости от страны, потому что они постоянно приводят нас к потерям.

– Каждый третий француз считает себя расистом, Вас это не шокирует? – спрашиваю я.

– Конечно, шокирует, – отвечает Ришар, – тем более у меня у самого дети – метисы. Расизм – одно из явлений, которое я не понимаю.

И напоследочек, как на посошок, вместо стопочки неприятную пилюлечку:

– Несколько слов о старости.

– Я нравлюсь себе сейчас, и поэтому мне не придет на ум убрать морщины вокруг глаз или накачать губы.

Записав необходимый минимум информации для интервью и желая проявить деликатность, я не стала злоупотреблять доброжелательностью великого актера и, вручив ему роскошную подарочную бутылку русской водки, дала команду команде сворачивать провода. Обнялись, расцеловались, попозировали на фотокамеру, и позже я еще не раз приходила в этот уютный дом, пользуясь медленно, но уверенно растущим кредитом доверия.

Глава вторая

Актер Жерар Депардье

Или о том, почему французские звезды любят алжирских детей и миллиардеров, о том, кто катается по Парижу на красном «Феррари», о том, сколько будет Елена плюс Жерар, а также о том, как Депардье и Винсент Перез стали нечужими, и о том, как русская блондинка оказалась в алжирской программе «Время».

По получении парижской прописки единственным моим контактом был адвокат, у которого я и спросила, пользуясь положением клиента, нет ли у него знакомых в кино, на телевидении и модельном бизнесе, то есть в тех областях, которые меня живо интересовали с детства, а впоследствии профессионально. Поскребя по сусекам и по макушке, добрый дяденька дал бедной девочке номер телефона одного из своих клиентов – руководителя модельного агентства. Правда, мужского. Но это уже были незначительные детали для начинающего бульдозера. Поль возглавлял крупнейшее агентство моделей-мужчин, потому что они ему нравились. Поэтому для того чтобы обаять его, мне пришлось потрудиться. Убедить Поля в том, что меня ждет великое будущее, помогли красноречие, вера в себя и банка черной икры.

Однажды Поль позвонил мне и, отрабатывая икру, а может быть надеясь, что я когда-нибудь действительно стану звездой и он, как мой агент, будет есть икру ложками, решительно потребовал собирать чемодан. Ему удалось включить меня в состав делегации французских деятелей кино, вылетающих на следующий день на частном самолете арабского миллиардера Калифы, ныне опального, а некогда известного своей любовью и щедростью к звездам, на правительственный прием в Алжир. Официальная часть программы заключалась во вручении копии фильма «Астерикс и Обеликс» бедным алжирским детям и обед с премьерминистром Алжира и его министрами. Неофициально же, по слухам, французские звезды, входящие в состав делегации, получали колоссальные гонорары наличкой, не облагаемой налогами. Если бы наш самолет потерпел крушение, то переживала бы не только моя маменька, но и весь мир. И приходится признать не из-за меня, а из-за огромного количества французских звезд, от концентрации которых на борту у меня перехватило дух. Ввиду полного отсутствия корреляции между теми, кого французы считают звездами и теми, кто считается ими в России, назову лишь пару фамилий, например Жерар Депардье и Винсент Перез, хотя французский светский хроникер захлебнулся бы, перечисляя штук двадцать имен французских кинозвезд первой величины. Но не только вы – я тогда и сама плохо знала французский киномир и поэтому, желая проверить, работает ли у меня фотоаппарат, по приезде в отель схватила пробегающего мимо замухрышку из нашей делегации на две головы меня ниже, подтянула к себе со словами: «Дай-ка я на тебе проверю, работает ли», вытянула руку и увековечила себя, как оказалось позднее, с самым высокооплачиваемым французским комиком Джамелем Дебузом, красный «Феррари» которого в Париже сопровождают толпы поклонников в любое время дня и ночи.

Перед обедом, даваемым премьер-министром в честь французских звезд, вся делегация собралась в холле отеля, и я впервые увидела Депардье в действии. Он подходил к каждому, похлопывал по плечу, похохатывал, припоминал имена детей, а главное – не забывал напроситься к модному режиссеру в новую картину. Блестящая актерская игра даже вне камер вкупе с пробивной способностью под названием «лучший мой агент – это я сам» – вот одна из первых выведенных мной формул успеха бренда «Жерар Депардье». Депардье шел по часовой стрелке, и я с ужасом чувствовала приближение ответственной минуты. Когда дело дошло до меня, я даже растерялась, выбирая, улыбнуться или залепить ему пощечину – настолько вульгарным было приветствие великого актера. Хотя декольте у меня было действительно довольно смелым для правительственного приема в мусульманской стране. Так что я сама виновата – напросилась. Но пока я еще не стала звездой и чтобы не лишать Поля блестящей перспективы поглощения икры ложками, я решила улыбнуться. И правильно сделала, так как Депардье тотчас же увлек меня на ближайший диван и в порыве энтузиазма не только дал мне номер своего мобильного телефона, но и самовыразился на клочке бумаги: Елена + Жерар = ... в этом месте нарисовал огромное корявое сердце, которое мои внуки смогут в случае материальных затруднений продать на интернет-аукционе.

Пока мы ворковали, одна из женщин особенно нервничала. Дело в том, что как и все микросообщества, французский киномир спит под одним одеялом. И сегодняшняя жена и мать двойняшек великого актера Винсента Переза, темнокожая Карин Сипла, пятнадцать лет назад, будучи известной моделью, родила Жерару Депардье дочку, которая прилетела с нами на самолете. При виде моего успеха у Депардье температура у этой любительницы французского кино поднялась на полградуса, она не выдержала, подошла и под каким-то бытовым предлогом переключила его внимание на себя. Воспользовавшись случаем, я тихонечко перешла к освободившемуся красавцу Винсенту Перезу, от которого любительница отклеивалась только по особой нужде – настолько опасно было оставлять его одного – по причине повышенной популярности у девушек. Познакомившись с необычайно милым и обаятельным Винсентом и чтобы уж совсем насолить любительнице, я взяла его номер телефона и краем глаза увидела, что та бросила Жерара и ринулась спасать свое, то есть своего. Тогда я снова вернулась на диван к Депардье, и так мы с любительницей совершили несколько замен на поле, переходя от Винсента к Жерару и обратно, пока всех не позвали к столу.

За столом я потеряла счет алжирским министрам и до сих пор путаю министра культуры с министром экономики. Кормили прекрасно, со свойственным арабам размахом и щедростью, чего не оценил только сидевший на диете Жерар, который ел умеренно и почти совсем не выпивал. Подсуетившийся Поль договорился с министром телевидения, что именно я от делегации выйду в прямой эфир аналога нашей программы «Время» в 20 часов по первому алжирскому каналу. И хоть я была далеко не самым известным представителем делегации, зато я была единственной блондинкой, а это для Алжира еще большая редкость, чем какие-то там французские кинозвезды. Кстати, алжирский первый канал, как оказалось, широко транслируется во Франции, так что арабская официантка из моего любимого чайного салона в Париже после моего возвращения во Францию еще долго относилась ко мне с подобострастием. Справедливости ради следует сказать, что не успела она позабыть об этом, как я пару лет спустя уже и сама зазвездила во Франции, так что ее авансом выданная восторженность с лихвой окупилась впоследствии. Но не будем забегать вперед.

Глава третья

Режиссер Клод Лелуш

О том, у кого семь детей, но пять жен, о том, почему болезнь мозга способствует честности у воров, о том, сколько тысяч человек участвует в массовках, о том, когда режиссеры принимают себя за Господа Бога, о том, где Клод прятался от гестапо, а также о том, почему счастья нет, а жизнь – это океан гадостей, и о том, кто сравнивает русских с самоубийцами.

Великий кинорежиссер был интересен мне не только как потенциальный герой моей программы «Парижские откровения», но еще и потому, что почти все девушки мира в возрасте от семи до семидесяти семи лет мечтают стать актрисами. Видимо, мой подростковый период серьезно затянулся, так как я мечтаю об этом до сих пор.

Ассистент великого кинорежиссера, имеющий простую до оригинальности фамилию Con (по-французски «Дурак»), долго томил меня в приемной. Ожидание затянулось настолько, что мой не успевший не только позавтракать, но и пообедать желудок решил, что поскольку он, видимо, мне никогда больше не понадобится, то имеет право свернуться в комочек и посмотреть, как я на это отреагирую. Я попыталась обмануть его, глотая слюну, но вкус слюны мне совсем не понравился, и это заставило желудок съежиться еще сильнее.

Наконец двери в кабинет отворились, и я увидела создателя фильма «Мужчина и женщина» и других не менее замечательных произведений. Интерьер помещения состоял из коллекции антикварных кинокамер и рыжих кожаных диванов. Невольно вспомнилось, что один известный деятель российского шоу-бизнеса называет кушетки в продюсерских кабинетах диванами для прослушивания. Но оказалось, что на них еще и сидят. Что мы с Лелушем и сделали. Клод по-отечески пожурил меня за размытость моего имиджа во французских журналах того момента – гламурная обложка журнала «Гала», изображающая благочестивую мать с сыном и одновременно, по контрасту, вульгарно-сексуальная бомба на обложке мужского журнала «Антревю». Лелуш посоветовал мне определиться, какой мне быть на самом деле. В тот момент я думала, что можно совмещать. Но время показало, что мудрец был прав – совмещать хлопотно. Я уговорила великого режиссера дать интервью моей программе у него дома под тем предлогом, что недопустимо, что народ, представителем которого я являюсь, не был проинформирован обо всех деталях его частной жизни. И раскланялась. После ужина мои отношения с желудком наладились, и мы с ним решили помириться.

Интервью происходило на одной из парижских квартир гения в присутствии оператора, осветителя и камеры со специальным прибамбасом, на профессиональном языке диковинно называемом «Стадикамом», позволяющем оператору не скучать во время съемок, а плавно без рывков елозить камерой по общающимся. Мы с Лелушем профессионально поменяли пять точек съемки, прежде чем расположились на кухне, где я великодушно предложила ему выпить его же чаю. Лелуш с его философским отношением к миру и добродушием в отношении блондинок согласился, а заодно рассказал мне о своих семи детях, пяти женах и миллионе фильмов. Но на провокации посудачить о звездах он не поддался и даже высказался несколько богохульно, в смысле – я могу решить судьбу актера, поэтому не могу себе позволить испортить ему карьеру. Зато похвалил игру одной из героинь книги, которую Вы (молодец!) держите сейчас в своих руках, – певицы Патрисии Каас, актрисы Клаудии Кардинале и любителя красивых женщин Джереми Айронса, сыгравших в его фильме «And now... ladies end gentelmen». Мне довелось его посмотреть, да и Патрисию придется скоро интервьюировать, поэтому с его обсуждения я и начала наш прикамерный и прифотоаппартный разговор.

– Господин Лелуш, как появилась мысль снять этот фильм? – Мне захотелось познать таинство рождения шедевров, для наилучшего в них собственного проникновения.

– Идея этого фильма родилась на основе двух реально происшедших историй. – Лелуш удобно расположился на мягком диване гостиной. – Одна из них – история главного героя, которого сыграл Джереми Айронс. Лет пять-шесть лет назад ко мне в офис пришел человек, чтобы вернуть мне деньги, которые он украл из моего кабинета несколько лет назад. И тогда я спросил его, почему он возвращает мне деньги, так как я никогда не видел вора, который возвращает украденное. Он мне объяснил, что он суеверен и что два года назад у него обнаружили болезнь мозга и он должен был быть срочно прооперирован. Хирург сказал ему, что у него только один шанс из двадцати или пятидесяти, чтобы выжить. И этот человек дал себе слово, что если он выживет, то вернет все то, что украл за свою жизнь. В тот день он пришел ко мне вернуть то, что украл у меня. Еще я знаю, что он с этой же целью зашел в «Ван Клиф энд Арпелс» и к другим ювелирам, он объехал весь мир с целью вернуть украденное. Он сказал, что можно плутовать со всеми, кроме Бога. Таким образом он выполнил условия своего договора с Всевышним.

И я решил, что это замечательный сюжет для фильма, потому что у нас у всех есть долги, которые должны вернуть, мы все совершали в своей жизни более или менее неблаговидные поступки, и это прекрасная метафора для комедии. Это то, что касается главного героя. Теперь о героине Патрисии Каас. Несколько лет назад я снимал фильм с Жан-Полем Бельмондо в Зимбабве, и в отеле, где мы жили, в пиано-баре играла и пела пианистка. Это ужасно – девушки, играющие в пиано-барах, потому что их никто не слушает.

– Как певцы в ресторанах, когда вокруг все жуют! – встряла я, вспомнив, как однажды Александр Розенбаум на концерте в ресторане неожиданно прервал выступление и возмутился: «Я тут жилы рву перед вами, а вы – жрете! Имейте уважение к артистам!»

– Точно, – кивнул Лелуш. – Так вот, я увидел девушку, которая играла в баре на пианино. И никто ее не слушал. Она очень хорошо пела. Я спросил: «Что Вы делаете здесь, такая красивая, с таким прекрасным голосом?» Она рассказала мне историю своей жизни. Это была прекрасная история, и я решил когда-нибудь сделать из нее фильм. Итак, героиня похожа на ту девушку, которую я встретил в Зимбабве, а герой Джереми Айронса похож на того вора, который пришел ко мне несколько лет назад возвращать краденое.

– Почему Вы выбрали Патрисию, которая раньше никогда не снималась в кино? – Я надеялась, что Лелуш не уловит предательских, ревнивых ноток в моем голосе.

– Потому что она похожа на ту девушку из бара отеля. И еще Патрисия тоже начинала свою карьеру как певица пиано-бара, она даже пела на праздниках пива, что еще хуже, чем петь в пиано-барах. А также в ее лице видна та грусть, которую я искал для этого персонажа. Мне нужна была девушка грустная даже тогда, когда она улыбается. Я обожаю людей, у которых в лице есть ностальгия. Потом я провел пробы с ней. Я обожаю голос Патрисии. Героиня в фильме поет около пятнадцати песен, и мне нужна была хорошая певица. Я провел актерские пробы с Каас, и оказалось, что она еще и хорошая актриса.

– На Ваш взгляд, она хорошо играет? – спросила я.

– Да, но, на мой взгляд, она не играет, а значит, играет хорошо.

– Я Вас приглашаю попить чайку у Вас дома, – пригласила я Лелуша на его собственную на кухню.

– Я принимаю Ваше приглашение! – засмеялся он. Мы переместились на кухню и стали пить чай, продолжая разговор.

– Журналисты много писали о том, что во время съемок Патрисия влюбилась в Джереми Айронса, – поделилась я сплетнями из желтой прессы. – Это помешало Вам работать или помогло? И участвовали ли Вы в развитии этого романа?

– Я всегда боюсь, – поежился Клод Лелуш при упоминании о бульварной прессе, – когда актеры влюбляются на съемках, и их отношения развиваются быстрее, чем сценарий. Если между ними идиллия, то это прекрасно. Но если они начинают ссориться, то это катастрофа для фильма.

– Так, значит, это правда, что они влюбились друг в друга?! – воскликнула я.

– Не мне об этом судить, – с улыбкой остановил меня режиссер, – я свечку не держал. Я знаю много секретов, но я не имею права об этом рассказывать. Это их личная жизнь, а не моя. В некоторых случаях мне это помогает. На этот раз помогло. Когда я рассказываю по фильму историю любви, а актеры влюбляются на самом деле друг в друга, это великолепно, потому что им не нужно притворяться.

Требую занимательных подробностей о съемках.

– На съемках всегда происходит что-нибудь удивительное. Мы снимали на холмах Аллашафья в Марокко. Так звали целительницу, которой поклоняются местные жители и которая даже после смерти продолжает исцелять страждущих из своей могилы, и было очень любопытно видеть всех многочисленных участников съемочной группы – актеров, технический персонал, поднимающихся к вершине Аллашафья, чтобы загадать желание и войти в отношения с потусторонними силами этой страны. На мой взгляд, это один из самых впечатляющих моментов во время съемок.

Как человек, имеющий некоторый опыт в организации съемочного процесса, я с ужасом представила себе, как каждый день грузовики привозили на гору и увозили тонны аппаратуры и техники.

– Во время съемок, – понимающе разделил мой ужас Лелуш, – мы обычно долго живем в стране, где снимаем, неподалеку от места съемок. Я, например, приехал в Марокко незадолго до начала съемок для выбора натуры и прожил там около месяца со своими ассистентами и помощниками. А потом мы приехали на два месяца уже с актерами и техникой непосредственно для съемок.

– Вы жили в пустыне или каждый день с сотнями сотрудников и аппаратурой приезжали и уезжали? – продолжала ужасаться я.

– Мы жили в отеле недалеко от пустыни, – успокоил меня Клод, – куда каждый вечер возвращались все вместе.

– Но ведь это безумно трудно устанавливать, а потом собирать всю технику и декорации каждый день? – никак не успокаивалась я.

Лелуш решил меня навсегда лишить кинопродюсерских амбиций:

– У нас были вертолеты и грузовики. Это же целая армия – съемочная группа.

– И сколько человек в армии? – поинтересовалась я.

– По-разному. В те дни, когда снимается массовка, число ее участников достигает иногда две-три тысячи человек.

– Как же Вы управляете такой толпой? – Мои глаза, видимо, навсегда останутся округленными.

– Это и есть профессия режиссера, – улыбнулся Лелуш.

– Вы используете рации, как русская милиция?

– Да, – улыбка Клода переросла в смех, – как русская милиция.

– А что, – я продолжала выпытывать технические подробности, – громкоговорители, рупоры, как в старом добром кино, больше не используете?

– Используем, – признался Лелуш, – потому что тремя тысячами человек нельзя управлять только с помощью рации.

– В каждом Вашем фильме играет много звезд. Как они уживаются между собой и трудно ли ими управлять, в том случае если они капризничают?

– Когда я планирую съемки фильма, очень трудно предусмотреть, как совместить одну звезду с другой, – видимо вспомнив о звездных конфликтах, Лелуш сморщился, – этого господина с этой дамой. Но наступает момент, когда на площадке устанавливается приятный микроклимат, звезды становятся разумными, все прилагают усилия и все проходит хорошо. Во время съемок как раз все проходит скорее гладко. Трудности возникают вне съемочной площадки, в процессе написания сценария и диалогов. На съемках все уже проходит хорошо.

Спрашиваю Клода, часто ли возникают на съемках фильмов непредвиденные заранее трудности.

– Когда мы планируем съемки, мы предусматриваем гораздо больше проблем, чем их возникает на самом деле. Мы так боимся выбиться из съемочного графика, потому что съемки фильма так дорого обходятся, что ассистенты стараются предусмотреть все и не просто все, а даже больше.

– Что приятнее всего в Вашей профессии? – Мой банальный вопрос вызывает неожиданно богохульный ответ.

– В процессе съемок фильмов мне больше всего нравятся отношения, которые устанавливаются с актерами и техническими сотрудниками. Это волшебный момент, потому что в одно прекрасное мгновение ты уподобляешься Господу Богу, ведь ты управляешь судьбами людей. Ты можешь все изменить, ты можешь их наградить или наказать.

Ого! Оказывается, звездная болезнь поражает по обе стороны камер. Вот в такие моменты я чувствую себя гениальной интервьюершей.

– А как быть, – видимо, я всерьез готовлюсь к кинопроизводству, – если Вы уже отсняли несколько сцен с актером, а потом он вдруг закапризничал? Не переснимать же весь фильм сначала?

– Дело в том, что я не снимаю капризных людей, – с удовольствием раскрывает мне тайны своей профессии Лелуш. Наверное, он точно знает, что в таком адском труде никто не захочет составить ему конкуренции. Тяжелые последствия работы у него на лице – любой психолог скажет, что неспроста у Лелуша появился его знаменитый лицевой тик, в виде подмигивания, но я, как вежливая девочка, не стану заострять на этом внимания. – Я всегда предварительно делаю пробы, и уже там становится видно, капризны ли эти актеры. И если это так, я их не беру, потому что это большой риск для съемок фильма. Ко всему прочему, с этими людьми нужно надолго выезжать на съемки. Я выбираю только тех, кто легко адаптируется к ситуации и условиям. Мы делаем пробы. Для фильма, о котором мы говорим, я делал пробы с Патрисией, Джереми и Клаудией Кардинале. Когда я вижу, что у меня с ними складываются хорошие отношения, тогда я им предлагаю работать со мной.

– Говорят, что Джереми Айронс – большой ловелас, – снова не удержалась я от сплетен.

– Да, это правда, – честно признался за того Лелуш.

– Не ревновала ли Патрисия Джереми к другим участницам съемок?

– Знаете ли, великие бабники очень хитрые люди, – улыбается Клод со знанием дела, – и все свои интрижки они проворачивают незаметно.

– Вы тоже бабник? – Журналист не может позволить себе задавать такие вопросы, а блондинка может.

– Мне доводилось заглядываться на некоторых женщин, – расхохотался Лелуш. – Готов признаться лишь в одном – что предпочитаю женщин мужчинам.

Интересуюсь, как началась его режиссерская карьера, в каком возрасте он почувствовал, что хочет стать именно Клодом Лелушем – великим режиссером.

– Я захотел делать кино, когда стал в него ходить. Во время войны моя мать прятала меня в кинозале. Нас разыскивало гестапо. Так я познакомился с кино, проводя целые дни в парижском кинотеатре, потому что немцы не арестовывали людей в кинозалах. И так родилась моя страсть к кино. Поскольку я провел часть жизни в кинотеатре, то очень скоро я почувствовал, что больше счастлив в кинотеатре, чем в жизни. Люди на экране были красивее, умнее, смелее, чем на самом деле. И я решил, что кино – это лучшая жизнь. Я сказал себе: «Я предпочитаю общаться с людьми на экране, чем на улице». Я принял решение, что сделаю из этого свое ремесло и вся моя жизнь будет вращаться вокруг кино. Вот так выросла эта страсть. Да, кстати, и Россия сыграла очень важную роль в моей жизни.

– Но об этом мы поговорим в Вашей гостиной, – прервала его я не только потому, что устала сидеть известной точкой на жестком кухонном стуле, но еще и потому, что как профессионал чувствовала, что нужно поменять точку съемок – на диване.

– На диване так на диване. Женщина на диване. – Похоже, Лелушу понравилось словосочетание или он придумал название продолжению «Мужчина и Женщина». – Хорошо!

Итак, мы устроились на диване и я возвращаю его к нашим, российским баранам:

– Вы сказали, что Россия сыграла свою роль в Вашем становлении как режиссера?

– Да, я начинал свою карьеру как оператор новостей и в 1957 году приехал в Советский Союз на съемки короткометражного фильма. Я провел несколько дней в Москве, снимая на улицах тайком. И в один прекрасный момент я попал на съемочную площадку «Мосфильма», где снимался фильм «Летят журавли». Мне посчастливилось встретить Татьяну Самойлову, Алексея Баталова и, конечно, Михаила Калатозова, режиссера фильма. Два дня я пробыл на съемочной площадке, группа меня хорошо приняла, мне показали исходники фильма и его монтаж. Я влюбился в этот фильм, мне он показался великолепным, и глядя на то, как работает Калатозов, я решил, что тоже буду режиссером. То есть, глядя на движение камеры этого фильма, я решил престать работать новостийным оператором и стать режиссером. Вот таким образом Россия сыграла очень важную роль в моей жизни. И этот фильм остается моим любимым. И, кстати, именно я выбрал этот фильм для участия в Каннском кинофестивале. Известно, что он получил «Золотую пальмовую ветвь». То есть я, в свою очередь, сыграл решающую роль в международной судьбе этого фильма.

Доводилось ли ему работать с русскими актерами, спрашиваю. Оказалось, зря.

– Я не знаю новых актеров, я плохо знаю старых, – посетовал на наш промоушен Лелуш. – Русское кино не популярно во Франции. Но я хотел бы некоторые важные сцены моего будущего фильма снять в Москве. Скоро я приеду на несколько дней в Москву, чтобы познакомиться с актерами и с техническими специалистами, отобрать места для съемок.

– Из всех актеров мира, с которыми Вы работали, с кем было легче всего работать? Кто стал приятной неожиданностью? И наоборот, с кем Вам не понравилось сотрудничать? – засыпала я его вопросами, требуя желтеньких подробностей.

– Вы знаете, – задипломатничал Лелуш, – это не в моих правилах плохо говорить о людях.

– Тогда скажите хорошо. – Я была сама покладистость.

– Я буду говорить только о хорошем, – приободрился Лелуш. – Все актеры, которые снимались в моих фильмах, доставили мне огромное удовольствие от работы с ними. Потому что я делал пробы до заключения контрактов. У меня было два-три, может быть, больше – три-четыре разочарования в актерах, но для сорока фильмов это не много. И я конечно же оставлю эти разочарования в себе, потому что не хочу помешать актерской карьере. Может быть, в том, что мы не сработались с этими людьми, есть и моя вина. Но их не было много. Я думаю, что на сорок фильмов три-четыре маленьких проблемы с актерами – это не много. Потому что во всех остальных случаях все проходило отлично.

Предлагаю бросить жребий или поставить диагноз – тиран или демократ?

– Я стараюсь ясно выражаться, – ответил за виртуального психоаналитика Клод. – Я пытаюсь точнее объяснить, чего я хочу, и когда я знаю, чего я хочу – это достаточно просто. Я думаю, что только те режиссеры, которые не знают, чего хотят, становятся тиранами, чтобы спрятать свою некомпетентность. Я думаю, что, когда знаешь, чего хочешь, ты – не тиран. Я не люблю тиранов ни в политике, ни в жизни, ни на съемочной площадке. Я люблю дискутировать и все обсуждать, стараясь найти решение с актерами и с остальными участниками группы. На съемках нужно уметь быть терпеливым и вместе с тем очень быстро реагировать. Потому что, когда актеры в отличной форме – происходит чудо, и это момент, когда нужно броситься и успеть все снять.

Заговорили о том, где Лелуш черпает вдохновение, особенно необходимое при создании шедевров.

– Любовь к жизни, – коротко ответил гений. – На мой взгляд, жизнь – это океан гадостей, и каждый раз, когда мы достигаем конца гадости, – мы счастливы. Я не думаю, что счастье существует. Счастье – это искусство подходить к концу гадости, к концу трудности. Мне это чаще всего удается. Моя собственная жизнь не раз послужила для меня источником историй для моих фильмов. Я стараюсь жить как можно интенсивнее, по максимуму. И чем дольше я живу, тем сильнее у меня воображение, а чем сильнее у меня воображение, тем больше я хочу снимать кино. То есть для меня феномен созидания – главное в моей жизни. И очень важно, чтобы в моей жизни происходило как можно больше событий, потому что чем их больше, тем больше шансов, что это попадет на экран.

Когда мои герои так долго и красиво отвечают, я иногда отвлекаюсь и смотрю по сторонам. На этот раз по всем сторонам висели красивые картины. Интересно, он сам их собирал?

– Это картины художницы Шаблие о Париже, – перехватил мой взгляд Лелуш, – они изображают парижскую жизнь и иллюстрируют песни Шарля Тренэ. Я нахожу их очень веселыми. Это почти как кино.

На классический вопрос всех журналистов мира о любимом блюде Лелуш как человек, семья которого имела отношение к Востоку, конечно же назвал блюдо арабской кухни – кускус (для тех, кто с бронепоезда, поясню: похоже на плов, только вместо риса – пшенка, да и специи другие). Когда стало понятно с закуской, пришлось, при всем моем отвращении к спиртному, спросить про напитки. Услышать про минеральную воду я и не надеялась.

– Иногда я люблю выпить вина, – разочаровал меня и обрадовал некоторых моих российских знакомых Лелуш, – особенно бургундского. Еще я люблю пиво и обожаю водку.

Следующий мой вопрос про его грехи, в вышеупомянутом контексте, имел уже довольно факультативный характер.

– Мои грехи схожи с грехами всех тех мужчин, которые любят смотреть на женщин. – Лелуш почему-то пристально посмотрел на меня. – Хотя я в жизни никогда не приставал к женщине против ее воли, но если она ко мне пристает, я позволю ей добиться своего.

Отвела разговор подальше о греха и от его грехов и, как и положено в таких случаях как с пристающими, так и с позволяющими к себе приставать, заговорила о его семье. Заодно, поинтересовалась, что он считает своим домом.

– Я очень люблю свои дома. У меня их несколько, потому что у меня много детей. У меня их семеро. Поэтому мне нужен очень большой дом.

Зная, что дети у него от разных жен, но памятуя о его восточно-историческом бэкграунде, на всякий случай поинтересовалась, не живут ли все его дети вместе с ним.

– Нет, мы не живем вместе, но иногда мы все вместе собираемся, и тогда нам нужен большой дом. Как видите, мне нужно минимум семь спален, то есть мне необходимо иметь огромные дома. У меня есть один в деревне, один в снежных горах и один в Париже.

Я подозреваю, что он рассказал мне не обо всех домах, наверное, опасаясь, что его французский налоговый инспектор прочтет мою книгу.

При пожаре или переезде из дома в дом какую свою самую любимую вещь он берет с собой?

– Фильмы, – не стал оригинальничать Лелуш. – Я вожу с собой повсюду множество фильмов на кассетах и на пленках.

Неужели свои сорок фильмов? Какой самофетишизм!

– Это фильмы разных режиссеров, – улыбнулся Клод. – Мои картины всегда хранятся у меня в кабинете. Но у меня есть около пятидесяти фильмов, с которыми я живу, которые мне необходимо пересматривать.

Заговорили об одном из его новых проектов.

– Это фильм я вынашиваю вот уже тридцать лет. Он о человеческой природе, а это очень глубокая тема. Подготовка к съемкам уже заняла два года, да и сами съемки займут не меньше года. Я очень надеюсь, что мне удастся снять его. Это будет самая сумасшедшая картина из всех, которые я сделал. Истории мужчин и женщин, проходящие через века. Легенды веков. Это фильм о человеческой природе, о мужчинах и женщинах, которые переживают одни и те же истории. Я думаю, что мы не все о себе помним. В истории человечества есть две-три истории, которые повторяются, как будто бы этого никогда не было.

– Ну конечно же это рождение, любовь и смерть, – полезла я, перебивая а-ля Канделаки, поперек батьки в пекло.

– Нет, не только это. Скорее обычные истории. Я думаю, что из поколения в поколение мы проживаем одну и ту же жизнь, мы с каждым разом совершенствуемся, но я думаю, что жизнь – это череда повторений, в разных декорациях и в разной одежде. Я уверен, что все в жизни меняется, кроме главных удовольствий: любовь, еда, путешествия. И эти удовольствия не эволюционировали, хотя человечество претерпело прогрессивные изменения во всех областях, кроме этих, которые трогают нас до глубины души. Об этом фильм. Он показывает, что люди Средневековья были так же счастливы, как и мы, потому что эти главные вещи не меняются.

И еще немного о России.

– В 1957 году я приезжал в Россию, лет десять назад я снова посетил Москву в качестве президента Московского кинофестиваля. И каждый раз я уезжал из этой страны счастливым. Для меня за границей самое главное – люди, а не пейзажи. Даже самая прекрасная страна в мире ничего не стоит, если жители этой страны не такие, как нам бы хотелось. Я обожаю вашу страну именно благодаря вашим людям. Москва – очень красивый город, но я предпочитаю Москве москвичей. И еще у вас потрясающая кухня.

Неожиданный поворот потребовал пояснений:

– Что Вы ели в России?

– То же, что и Вы. Извините за банальность, я ел икру, как все. – Это где это он видел такую «банальность», чтобы все россияне ели икру? – А еще я очень люблю борщ.

Ну, это еще куда ни шло, и я хоть и вегетарианка, но поправку приняла. Кстати, как он представляет себе русского человека? Водка и икра?

– Нет, для меня это образ кино, потому что ваша страна породила много великих кинематографистов. Для меня русское кино намного более значительное, чем американское. – Лелуш сделал моей стране самый большой по его киномеркам комплимент. – Да, это правда, и особенно это касается кинематографического изобразительного ряда. Я не имею в виду сюжеты, я имею в виду изображение и пластику, которые в русском кино сыграли важную роль. Не сейчас, конечно, но был период, когда русское кино интересовало меня больше других. Что я люблю в России, так это русскую бесшабашность. У нас создается ощущение, что в русских есть что-то от самоубийц. Я люблю людей, которые играют со своим здоровьем. У нас создается такое впечатление, когда мы видим, как русские пьют. Я бывал на одной вечеринке в Москве и видел типа, который поглощал литры водки, я был очень впечатлен. У русских такое крепкое здоровье, которого нет у нас. У меня есть ощущение, что Россия – это страна, где все возможно, где рациональное и иррациональное уживаются вместе. Но лично я люблю в России это самое иррациональное.

На этой трогательной ноте мы и свернули камеры.

– Спасибо Вам, Елена. – Напоследок Клод Лелуш превратился в сказочную фею. – Я придумал для Вас очень красивую роль в моем следующем фильме.

Представив себя на мгновение шестой женой и сто двадцать шестой музой, я вздрогнула и больно уронила себе на ногу сумочку. Прощались по кинолицемерной традиции как лучшие друзья, и, пользуясь распространенными среди французов клише о поцелуях Брежнева, я уверяла Лелуша, что у нас, в России, на прощание все целуются восемь раз в губы. С удовольствием поверил. Или сделал вид, старательно целуясь. Умница!

Глава четвертая

Певица Мирей Мотье

О том, как заработать пятьдесят тысяч евро за пару часов, нажимая на одну и ту же кнопку, а также о том, кто поет громче и гораздо лучше иерихонской трубы.

Среди моих неравнодушных к блондинкам приятелей есть один гений, известный фотограф Андрэ Pay. При всей своей скромной внешности он невероятно талантлив – иначе чем объяснить, что средняя стоимость фотосеанса у него стоит пятьдесят тысяч евро? Он сотрудничает с самыми модными журналами Парижа и Нью-Йорка и делает обложки дисков Майкла Джексона, Патрисии Каас, Милен Фармер и Мирей Матье.

– Эленале, – позвонил мне однажды утром Андре. Он немец по происхождению и поэтому добавляет к имени «ле» – аналог суффикса «чк» в уменьшительно-ласкательной форме, – ты хочешь познакомиться с легендой советского и японского народов?

Французы подтрунивают над слегка вышедшей из моды Мирей Матье, но она действительно очень любима русскими и жителями Страны восходящего солнца. Что касается моего ответа на вопрос, то скорость звука «да» в таких случаях превышает скорость света.

Приехав в специально арендованную для этого случая фотостудию, я наблюдала, как работает с Мирей не только Андрэ, но и десяток ассистентов, визажистов, стилистов, парикмахеров и других необходимых фотоиндустрии людей.

Мирей оказалась удивительно миниатюрной – метра полтора, веселой и певучей. Без всякого аккомпанемента она с легкостью заполняла мощным и чистым голосом со своим знаменитым южным акцентом, раскатывающим букву «р» все четырехсотметровое пространство студии, напевая в промежутках между съемками, во время смены одежды и даже грима. Рядом со мной стояла ближайшая помощница Мирей – ее родная сестра Мари, которая посвятила свою жизнь служению гению, случайно оказавшемуся в их многодетной семье. Видимо, служение гению занимает слишком много времени, потому что ни та, ни другая из сестер свои семьи так и не завели.

Насладившись прекрасным пением, полюбовавшись разнообразными фотофильтрами, скрывающими морщинки, и выучив наизусть, какое количество ватт освещения необходимо для полного превращения в красавицу, я удостоилась чести быть сфотографированной с гением Мирей другим гением Андрэ. Я не гений, поэтому никто не обеспокоился тем, чтобы меня потом отретушировать, поэтому на фотографии я хоть и в два раза моложе Мирей, выгляжу так же хорошо, как и она.

Глава пятая

Модельер Соня Рикель

О том, у кого черный дом, о том, что надо прекратить войны, о феминистках и стилистах-мужчинах, о том, кто ненавидит давать советы, о том, кто мягкий и ужасный, а также о том, как казаться стройнее, и о том, когда я становлюсь гермафродитом.

Королева трикотажа казалась недоступной – целых два месяца я добивалась встречи, вернее добивала ее сладко-стильно-женственного, как это водится в мире моды, пресс-секретаря. До такой степени, что, казалось, он без меня заскучал после интервью, потому что самолично позвонил через несколько дней неожиданной свободы от моих звонков и предложил внести меня в список VIP-клиентов, имеющих тридцати-процентную скидку на все товары марки Мадам.

Накануне торжественного Дня приближения к трону один мой приятель, французский фотограф, узнав, что я иду домой к Соне Рикель, злорадно похихикал и загадочно предупредил, что меня ждет «черная дыра». Мое воображение оказалось недостаточно сильным, чтобы предугадать, что речь идет не о метафоре. Сонина квартира действительно представляла собой ну если и не черную дыру, то черную нору, стены который выкрашены черным, а пол – темно-синим, с редкими вкраплениями ярко-красных пятен по всему интерьеру, типа портрета хозяйки кисти самого Энди Уорхола. На многочисленных полках стояли миллионы серебряных фигурок и статуэток. Как потом оказалось, подношения подданных.

Королева протянула мне худую руку, запахнула меховой воротник на декольте и царским жестом предложила присесть в одно из двух установленных в центре гостиной кресел-тронов эпохи какого-то из Людовиков. Сама же скинула черные босоножки и удобно расположилась в другом, поставив на пол около него стакан с минеральной водой. На Соне было черное трикотажное платье, черные чулки, черно-рыжий лисий меховой воротник (плевала она на зеленых!) и ее знаменитая рыжая прическа под кодовым названием – гнездо. Невыразительный пожилой седоватый брюнет, официально или не очень выполняющий обязанности мужа, покинул зал.

Свет выставили, камеры зажурчали, я заулыбалась. Мадам Рикель сделала положенный реверанс в сторону России, расхвалив русских женщин и посокрушавшись, что не знает «великого и могучего». Я бы поверила, если бы не слышала этого от каждого второго дающего интервью и не говорила подобных комплиментов сама на иностранные и иногородние камеры.

В слабой надежде на то, что сумею раздобыть кость, которую будет обгладывать мое изголодавшееся любопытство, я закидывала королеву вопросами. Но Соня не поддалась ни на провокационные вопросы о конкурентах, ни на вымогательство советов по стилю для россиянок. Зато с удовольствием разразилась речью о том, что нужно прекратить войны. Мы обсудили с ней политические события в мире, стиль мебели в ее гостиной, способ управления кнутом и пряником, ее одесские корни и эмигрировавших родителей, а также то, что будет модно следующей зимой. Когда я вот так принимаюсь расспрашивать, заставляя бедного, а чаще все-таки богатого интервьюируемого припоминать каждую мелочь, я становлюсь придирчивее любой хозяйки, решившей во что бы то ни стало обнаружить где-то пыль, ускользнувшую от внимания горничной.

– Говорите ли Вы по-русски? – начала я, памятуя о Сонином происхождении.

– Имя у меня русское, но мои родители родились уже во Франции, и я, к сожалению, не говорю по-русски. – Соня махнула хвостом меховой накидки. – Но я нахожу этот язык очень красивым, сумасшедшим, объемным, очень мягким и богатым.

– Некоторые люди легко добиваются успеха, а другие – вечные неудачники. – Мне хотелось узнать, как становятся миллиардершами. – Существует ли секрет успеха?

– Знаете ли, успех – это нечто очень простое, – сказала Соня, сидя в кресле эпохи Людовика XVI в роскошном огромном доме, заставленным антиквариатом, в самом дорогом районе Парижа, – мы не знаем, как он приходит, это какое-то таинство. Известный американский писатель Фолкнер говорил: «Что такое успех? В конечном итоге, успех – это двадцать процентов таланта, двадцать процентов везения, двадцать процентов работы и двадцать процентов чего-то приходящего неведомо откуда». Таким образом, успех – это что-то совершенно недоступное пониманию, чем мы не можем управлять. Успех приходит неожиданно, и тогда возникает проблема – что с ним делать? Как его использовать? Бывают люди, к которым успех приходит ненадолго, а потом он пропадает, ускользает и больше не появляется. Успех – это то, что можно схватить, что иногда вертится вокруг нас и вместе с нами. Но следует сказать, что это одновременно еще и огромная работа. То есть я не думаю, что успех – это что-то очень простое.

Похоже, сама не знает, иначе как бы она пришла к выводу, полностью опровергающему первоначальный постулат.

– Какие черты характера помогают Вам добиться успеха? – Я попробовала зайти с другой стороны.

– Я думаю, что мы не до конца знаем себя. Самое трудное – это осознать, что в тебе есть хорошего, что – плохого, что в тебе красиво, а что отвратительно. В чем секрет вашей индивидуальности – это дано знать не многим. И мало-помалу с годами вы познаете себя и замечаете в себе черты, которые можно использовать, но даже это еще не все. Нужно быть в постоянном сомнении, в ожидании.

Я не знала, с какой стороны и подступиться, чтобы раскрыть эту раковину с целью извлечения жемчужины успеха:

– Какие черты Вашего характера Вам мешают добиваться еще большего успеха?

– Сомнения. Неуверенность. – Отвечая, Соня, видимо, тоже сомневалась и не была уверена. – Я говорю себе каждый день: если завтра я не буду продолжать работать в полную силу, то у меня пропадет талант и меня покинет удача – я упаду, и у меня не будет ничего. Иногда я чувствую, что то, что я есть сегодня, то, что я делаю сегодня, что все, чего я добилась, – все зависит только от меня.

– Какую роль играет удача в успехе? – задала я вопрос, будучи абсолютно уверенной в ответе: «Никакой!»

– Самое важное – это судьба, – Мадам полностью опровергла мое представление о том, что мы сами – кузнецы своего счастья. – К несчастью, мы не управляем судьбой. Судьба может настигнуть вас, когда вы переходите улицу. Также на Вас может свалиться... Мы, по-моему, можем пройти сквозь судьбу. Вы переходите улицу, машина могла бы вас сбить, но этого не происходит. И вы проходите сквозь успех...

Интересуюсь, приходилось ли ей начинать все с нуля.

– Я каждые полгода начинаю все с нуля, – удивилась моему вопросу Соня.

Ну конечно же коллекции! Семен Семеныч! Как я могла забыть?! И дело тут не в отчетно-бухгалтерском периоде.

– В каждой своей коллекции я высказываю то, что для меня важно, – великодушно пояснила королева трикотажа, – но появляются новые впечатления, и они становятся основой новой коллекции. Я начинаю двигаться по-другому, я играю с новой гаммой, я беру новые ноты, я все делаю иначе. Я никогда не использую то, что уже было мною воплощено. Я полностью убиваю прошлое, остается только то, что может стать началом нового, потому что, если бы я топталась на месте все эти тридцать лет, меня бы попросту не было. Я всегда говорю, что женщина, которую я одеваю, – это женщина с улицы. Она постоянно находится в ожидании и полностью зависит от всего, что происходит в мире вокруг всех нас. Можно сказать, что мой успех – в том, что я внимательна к этим женщинам.

«Вот так все поубивает, а что же останется?» – про себя подумала я.

– Я сохраняю фундамент, – как будто услышала мой немой вопрос Соня, – конструкцию того, что сделала. Моя работа имеет стиль, неповторимый почерк. И именно на этом фундаменте я продолжаю творить дальше. Это дает мне возможность идти вперед. Я должна сделать каждую коллекцию абсолютно новой. Теракт, произошедший в Америке 11 сентября, война в Афганистане, другие события – все это должно получить отражение в моих коллекциях. Я думаю, что стиль женщины зависит от перемен, происходящих в человеческом сообществе. Я убеждена в этом. Если бы все эти тридцать лет я находилась в башне из слоновой кости, я была бы всегда одной и той же, и женщина, которую я одеваю, никогда бы не стала современной.

Зная, что каждый гениальный человек по-своему сумасшедший, я спросила у королевы о ее сумасшедших мечтах.

– Я хотела бы остановить все войны в мире, потому что это безумие. Это и есть моя мечта.

Масштабы сумасшедшей Сониной мечты оказались слишком велики для меня, и я попросила ее помечтать о чем-нибудь менее сумасшедшем или более осуществимом.

– Я бы хотела собрать всех женщин мира вместе и обратиться к сильным мира сего: «Все! Прекращайте! Хватит! Мы уже устали от вранья, убийств, мести, разрушений, насилия! Хватит!»

Все-таки я настоящий ментальный гермафродит, и мужское во мне иногда борется с женским. И вот сейчас во мне взыграла на этот раз мужская солидарность, и я возмутилась:

– А почему Вы решили собрать именно женщин? В мире закончились миролюбиво настроенные мужчины? Или Вы думаете, что в мире нет женщин-преступниц, террористок или убийц?

– Конечно есть. Но сейчас у власти в основном мужчины.

А в этот момент вместо меня Соне возразила феминистка во мне:

– Вы тоже в каком-то смысле у власти.

– Нет. Я не обладаю политической властью.

– А Маргарет Тэтчер или Ангела Меркель? – не унималась феминистка.

– Есть женщины, которые имеют политическую власть. Я согласна с Вами, что власть не зависит от пола. Но я думаю, что женщины, если бы они объединились все вместе, могли бы сказать: «Мы протестуем». Потому что мужчины не смогли бы этого сделать. Я недавно разговаривала со своей приятельницей о том, что сотрудники ООН на всех этих огромных ассамблеях призваны защищать мир, а они соглашаются со всеми этими войнами, с тем, о чем даже думать ужасно. Это же стыд! Вы меня спрашиваете, есть ли у меня нереальная мечта. Я говорю – да. То, что женщины могут остановить войны, наверное, мое заблуждение, но именно оно и есть моя сумасшедшая мечта – объединиться и постараться сделать что-то: построить госпитали в Афганистане или заниматься детьми в Иерусалиме. Но этого так мало. Известные актрисы выезжают, как леди Диана, к детям, пострадавшим под бомбами... Ну и каков результат? Никакого... Вот в этом заключается моя сумасшедшая идея: объявить забастовку в знак протеста против насилия.

Я предположила, что мадам тоже немного феминистка.

– Я действительно феминистка, – тряхнула рыжей челкой модельер, – но я не способна одна, даже если сделаю огромную рекламу, заявить, что я объявляю забастовку. Это не остановит ту сумасшедшую войну, которая происходит сейчас в мире. Чтобы заставить других немножко двигаться, нужно очень много работать. Нужно, чтобы вся Франция, все европейские страны сказали: «Вы должны прекратить драться, насиловать женщин и убивать». Почему мы убиваем каждый день алжирцев, к чему это ведет, зачем? Невозможно представить себе, какой ужас происходит в мире. Но он происходит.

Из области пацифистских фантазий возвращаю Соню в ту область, в которой она имеет стопроцентную власть, – в моду.

– Единая линия, единый стиль, единый почерк, что переходит из одной Вашей коллекции в другую? Что объединяет все Ваши коллекции?

– Это почерк. Представьте, Вы прочитаете одну фразу известного писателя – Толстого, Гоголя или Пруста, и сразу можете определить, кому она принадлежит, по почерку.

– Как можно узнать почерк Рикель?

– Я думаю, что он узнается по силуэту, по походке; одежда как бы следует за женщиной, обволакивает ее.

Отмечаю, что Соня вся в черном, и спрашиваю, как будто бы ответ не очевиден:

– Какие цвета вы любите?

– Да, я люблю черное, – улыбается, замечая мой взгляд, Соня, – но в моих коллекциях много светлых и ярких цветов: желтого, голубого, белого, серого. Я в принципе использую всю гамму, я люблю цвет. Я люблю смесь цветов, хотя отдаю предпочтение черному, потому что это грация, это силуэт, это походка, это текстура. Черный цвет гравирует, делает скульптурным, я думаю, что другие цвета тоже очень важны, но они всего лишь аксессуар.

– Вы знаете все женские секреты. Как сделать женщину стройнее, красивее? – У кого что болит, а у пухленьких российских журналисток болят лишние граммы.

– Нет никаких секретов, чтобы быть стройнее.

– Чтобы выглядеть стройнее? – исправилась я.

– Можно использовать темные цвета, но если женщина будет сильно затягиваться, то все равно будет видно, что она полная. Скорее нужно использовать неприлегающие ткани. Но я не из тех, кто дает советы. Я никогда, с самого начала моего присутствия в моде не давала советов. Каждая женщина должна найти свой стиль, она сама должна видеть в зеркале, что в ней красивого, а что некрасивого.

– Ну а если у нее нет вкуса и она не способна определить, что ей идет? – взмолилась я за половину женщин на улице.

– Пусть ищет. – Соня был непреклонна в своем нежелании помогать безвкусному ближнему. – Она должна найти, она должна изучить себя. Знать саму себя, уметь показать, что у нее есть красивого. В бутике продавщица говорит: «Какая Вы красивая в этом костюме!» Не верьте этому, потому что ей наплевать на то, что Вам идет. К несчастью, это действительно так. Задача продавцов – продать эти вещи, им все равно, идут они женщине или нет. Но это не относится к моим продавщицам – к ним Вы можете прислушиваться, к другим – нет.

Я оглянулась вокруг. Этот огромный темный дом наполнен несчетным количеством предметов. Огромные стеллажи за нами ломились от миллионов маленьких серебряных статуэток. Сколько же нужно людей, чтобы собрать все эти вещи для переезда? Стесняясь задать этот вопрос – а вдруг Соня не планирует переезжать и ее дизайн ей нравится? – я спросила что-то невинное об окружающей обстановке.

– У меня очень много вещей, которые мне достались от моих родителей, предков – книги, например. Я очень люблю читать. Книги – часть моего космоса, моей жизни. Для русских это, наверное, очень важно. Русские ведь очень много читают.

Я как модная писательница многомиллионных бестселлеров не могла самодовольно не кивнуть. Но не стала педалировать эту тему, чтобы не обижать Сониных французов, читающих существенно меньше наших соотечественников.

– А еще я обожаю маленькие безделушки. Мне всегда можно сделать приятное, подарив маленькую вещицу. – Соня недвусмысленно приглашала приходить еще. – Когда друзья не знают, что мне подарить, замечая, что у меня все есть, я отвечаю: – Маленькие штучки. Я очень люблю вещички из серебра, это тоже очень по-русски, это русское во мне.

Соня Рикель продает свои творения по всему миру, и продает много, а случается ли ей, интересно, самой покупать?

– Я приобретаю вещь только тогда, когда уверена, что мне она точно нравится: в какую-нибудь статуэтку из фарфора или кости я всегда влюбляюсь и покупаю. Я покупаю, мне дарят, или я делаю так, чтобы мне подарили. Что касается одежды, это гораздо труднее. Я редко покупаю одежду не своего Дома. Только в случае, если я нахожусь в России, или в Японии, или в Америке, или я покупаю одежду для своих детей. Как правило, я ношу свою одежду, потому что одежда других дизайнеров – это не мое пространство. Мой мир – это то, что я создаю для других и для самой себя. И те вещи, которые я создаю, как правило, идут мне, моим друзьям, моим сестрам.

– А как Вы научились одевать женщин, ведь они такие разные? – любопытствую я.

– Вовсе нет, представьте, что Вы идете в кондитерскую и перед Вами множество разных пирожных: шоколадные, ромовые бабы, эклеры. Кондитер использует одну форму, но все пирожные разные. Так и я: создаю одежду для разных женщин, но в одном стиле моего Дома моды. Все не обязаны быть такими, как я или как Вы. Мы, женщины, можем быть одеты в одном стиле, но мы будем разными, если будем использовать разные цвета, броши, пояса, воротники, носить в разной манере.

Заговорили об интерьере. Видя полное разнообразие стилей в одних только хозяйкиных креслах, делаю вслух преступное предположение, что мебель для Сони не так уж важна. Слово уже вылетело, когда я вспомнила многих моих знакомых модельеров, в свободное время создающих дизайн очков, сувениров, автомобилей, стиральных машин, тканей и мебели.

– Ничего нет такого, что не важно для меня, – подтвердила королева свой дизайнерский перфекционизм. – Например, эти старые сосновые кресла эпохи Людовика XVI – подарок моего дяди. Еще есть другие авангардные кресла, здесь смесь разных стилей.

Шарю глазами в поисках модного у новых русских хай-тека.

– Нет, – мотает головой модельерша. – Хай-тек я вовсе не люблю.

От стиля перешла к молекулярному анализу Сониной мебели.

– Мебель из каких материалов и тканей Вы предпочитаете?

– Я очень люблю сосну, окрашенное дерево, соломенную мебель. – Сонин ответ привел бы в восторг мою фэн-шуй-продвинутую маменьку, и она потом мне бы всю плешь проела, приводя Сонечку в пример.

– Какой совет Вы бы могли дать людям, которые купили новый дом или квартиру? Как нужно выбрать свой стиль для того, чтобы отдекорировать дом? Как выбрать мебель?

– Еще раз скажу, что я никогда не даю советов, – получила я по заслугам. – Я ненавижу давать советы. Я обожаю, когда женщины сами берут себя в руки. Почему я должна давать советы? Это женщина, которая декорирует квартиру, будет там жить, спать, она будет там заниматься любовью, там она будет растить своих детей.

– А если она необразованна в искусстве декора?

– Она должна учиться. Мне все равно, это не моя проблема, я не хочу в это вникать. Я люблю сама декорировать, я бы могла декорировать гостиницы, больницы, но не дома. Каждый должен найти собственный стиль и дизайн. Это она должна решить, любит ли она подушечки или нет. Какие кресла ей нравятся, любит ли она цветы или зеркала. Я думаю, что это вопрос привычек, отношения к жизни. Это не жизнь должна нас вести, а мы должны вести жизнь.

Неугомонная журналистка решила пойти другим путем:

– А если бы Вам подарили новый дом в Москве или на Сэн-Барте, как бы Вы его обставили для самой себя?

– Я бы сделала его по-толстовски, то есть очень по-русски.

По-толстовски – это значит очень просто, а по-русски или по-ново-русски – это значит такой кич, что совсем не просто.

– Вовсе нет, не просто, – не соглашается Соня со мной в трактовке босоногого толстовского стиля. – Это очень близко к тому, что Вы видите здесь: подушечки, камины, дерево, самовары, картины, книги. Я бы смогла это сделать. А вот на Сан-Барте я бы сделала все совсем в другом стиле – я бы сделала дом ближе к морю, например с большими плитками на полу, под старину, в стиле 20-х годов. Почему нет?

Как и любая женщина, оказавшаяся в такой непредусмотрительной близости к законодательнице моды, требую секретных модных подробностей из первых рук о новой коллекции.

– Что я сделала для новой зимней коллекции? – уточняет Соня, запутавшись в рое моих шкурных вопросов. – Очень много мехов. Наконец-то вернулись меха. Это очень по-русски. В России ведь не могут жить без мехов. В новой зимней коллекции много облегающих вещей, аксессуаров, очень много воланов, манжет, много воротников из меха, очень много интересных ботинок, сапог, много аксессуаров разных цветов: серого, серо-небесного цвета, который мы видим в окне. Это романтично, может быть немножко по-английски, по-японски, даже немножко по-русски. Это такая беспорядочная коллекция. Почему беспорядочная? Потому что мы еще создаем ее. Есть еще много платьев, капюшонов, пальто, даже «капри».

– С постоянной угрозой терроризма в воздухе во всем мире будет ли меняться мода? Это будет более мирная, спокойная, романтическая мода?

– Мир изменился, и все поняли, что произошло. Мир ранен. Все поняли, что 11 сентября мы пережили трагедию. Не знаю, есть ли у Вас это чувство, у меня оно есть: чувство опасности, чувство ожидания, что произойдет нечто страшное, я это ощущаю постоянно. Я думаю, что боюсь не только я, многие люди живут с этим чувством неуверенности и опасения. И в то же время, что мы можем сделать? Мы должны продолжать работать. Если я прекращу работать, лучше не будет. Понятно, что мир был ужасным образом травмирован и мы никогда больше не будем такими, какими мы были раньше, как минимум в нашем сознании.

Частью моей обязательной журналистко-менеджерско-любопытствующей фигурной программы является вопрос о том, каков мой интервьюируемый как руководитель. Каждый из них выбирает свое положение по шкале от деспотизма до демократии, а заодно делится своими секретными кнутами и пряниками.

– Я удивительно мягкая со своей командой, – фигурально гладит себя по голове Соня, – очень простая, но я могу быть ужасной. В какой-то момент я могу сорваться, и если что-нибудь не по мне – это конец. Наказания я не практикую. А вознаграждения – это работать со всеми вместе, в команде. Я считаю, вознаграждение для них – это быть рядом со мной. Я думаю, что работать с таким творцом, как я, очень тяжело, потому что постоянно что-то происходит: каждые пять минут звонит телефон, ко мне часто приходят и что-нибудь спрашивают. И потом мы дискутируем. Привилегированные отношения с теми, с кем мы работаем, – вот это вознаграждение для них. Я не знаю другой награды, кроме мягких душевных отношений. И когда эти отношения прекращаются, вот тогда это становится драматичным.

Нежелающих говорить о деньгах французов очень трудно подтолкнуть к демонстрации содержимого кошелька. Понимая все-таки, что российский рынок для Сони, как и для других модельеров, привлекателен, интересуюсь, как идут ее продажи в России.

– Я не знаю цифр и не хочу их знать, и одновременно я очень близка к России по тысячи других причин, которые Вам известны. Мне нравится, что там все налаживается. Я вижу, что мои духи популярны в России. Моя одежда там хорошо продается. Я думаю, что русские женщины очень близки мне. Они очень красивые, умные, в них есть некоторый романтизм. У них походка, которую я люблю. Поэтому русская женщина хорошо смотрится в одежде Рикель.

Приглашаю Соню, пользуясь случаем, передать привет гипотетической российской женщине.

– Я хочу сказать этой женщине, что я очень близка к ней. Может быть, она хотела бы быть похожей на меня, но и я хотела бы быть похожей на нее. Я чувствую близость с ней, почти интимную. Я обожаю быть вместе с ней, быть друг напротив друга, быть даже приклеенной к ней. Мне нравится мысль о том, чтобы стать настоящими подругами. Я люблю эту близость между женщинами не в смысле лесбиянства, а просто близость двух женщин – это прекрасно!

Так-так, зашевелился во мне бесстыдный желто-прессовый червячок, значит, если среди мужчин в моде много гомосексуалистов, то значит, среди женщин-модельеров тоже должно быть много лесбиянок?

– У меня нет такого впечатления, что в создании моды задействовано много женщин-лесбиянок, – опровергла мои предположения Рикель. – Я не могу быть уверенной, но я таких не знаю. Среди знакомых мне женщин, которые делают моду, все нормальные женщины, если их можно назвать нормальными.

– Каких известных в мире создательниц моды Вы любите? – В моем вопросе слово «любите» прозвучало без сексуального подтекста.

– Сегодня среди женщин, кто у нас есть, одна японка...

– Или Вы предпочитаете мужчин? – Может быть, подтекст появился?

– Да, я предпочитаю мужчин, – обрадовалась Соня подсказке, – Джона Гальяно, Карла Лагерфельда, я их по-настоящему люблю. Это действительно великие стилисты.

Напоследок я расшаркалась и рассыпалась в благодарностях и заверениях в вечной преданности королеве.

– Я скажу, что я очень счастлива, – великодушно, кивком поблагодарила меня ее величество, – я как бы совершила путешествие в Россию, я очень хотела бы опять вернуться в Россию.

С удовольствием пригласив ее к нам на Колыму и вволю пообщавшись, я закруглилась вопросом, что ей нужно дарить, чтобы сделать приятное. Мадам жестом указала на ряды серебряных безделушек, и я, мысленно подсчитав количество миллионов благодарных журналистов, решила как-нибудь последовать их примеру.

Глава шестая

Актриса Анни Жирардо

О том, как пожилые актрисы бывают высокомерны с блондинками.

Некогда знаменитая актриса Анни Жирардо известна современной французской молодежи лишь в контексте неприятной болезни, поражающей старческие мозги. Недавно на обложку престижного журнала «Пари Матч» циничные журналисты поместили фотографию бывшей красавицы Анни в окружении внучек с подписью «Болезнь Альцгеймера» в качестве информационного повода. Ведь событием в жизни французских звезд сегодня становится не новый фильм, диск или книга, а рак, овердоза, попытка самоубийства, измена и вот теперь старческое слабоумие. Да здравствует свобода слова!

За пару лет до этого официального обнародования повреждения ума блестящая актриса Анни Жирардо удостоила мои «Парижские откровения» интервью. На Анни было ярко-синее платье и роскошная бриллиантовая брошь. И она очень сердилась, когда замечала, что я, наученная горьким пьерришаровским опытом не консультироваться с Интернетом перед интервью, путаюсь в именах ее покойных любовников. Моя очередь сердиться на нее настала сразу же после того, как она назвала меня своей «кокоточкой», потому что это слово во французском языке носит негативно эротический смысл. Воинствующая феминистка во мне злорадно припомнила слухи об алкоголизме Анни, но добрая фея Великодушие не дала злобствующей поборнице работающих честных женщин прорваться к микрофону. А пока они боролись, я прослушала большую часть ответов актрисы.

Глава седьмая

Актер Кристофер Ламберт

О том, где подают лучший горячий шоколад в Париже, о том, кому нравятся российские олигархи и энергичные женщины, о том, за что можно убить, а также о том, кого не привлекают незрелые двадцатилетние красотки, и о том, где проходят соревнования – кто быстрее разведется с богатым мужем.

Я спокойно полдничала с модным французским писателем Патриком Бессоном в модном баре респектабельного парижского отеля «Крийон», знаменитого своим горячим шоколадом, на площади Согласия, когда увидела его – великого Голливудско-французского актера. Кристофера Ламберта, или, учитывая его французское происхождение, Кристофа Ламбера. Точнее, сначала я увидела камеру, которая его снимала, и двух-трех журналистов, которые окружали камеру и объект съемок. Объект был блондином – это раз. Камера интересовалась блондином – это два, значит, блондин вдвойне заслужил мое внимание. Я даже не заметила, как Патрик положил руку на мою коленку, но когда рука поползла вверх, я очнулась и скинула ее как гусеницу, которой не место на румяном яблочке. Укоризненно покачав головой, я задала Патрику вопрос о его новой книге, и пока он мне воодушевленно и пространно отвечал, я раздумывала над дилеммой: «Подойти или не подойти? Вот в чем вопрос!» Каждому прыщавому подростку знакома эта гамлетовская дилемма: «Сразу же получить унизительный отказ или один раз из десяти мне должно повезти?» Мне в отличие от подростков кроме собственного достоинства в моих же глазах было что терять: лицо перед представителями французской прессы, в глазах которых я должна блюсти мою собственную звездную репутацию. Но игра стоила свеч, и я решила рискнуть отдельно взятой съемочной группой в пользу моей будущей книги. Прервав поток Патрика, я с улыбочкой попросила его подождать меня минуточку и направилась в сторону интервьюируемой звезды. Пышногрудая блондинка славянской внешности – прекрасная лакмусовая бумажка мужской сексуальной ориентации. Я мгновенно по взглядам четырех пар глаз определила три из них как принадлежащие устойчивым гетеросексуалам. К счастью, одна из этих трех пар принадлежала Звезде. Набрав для храбрости воздуха в легкие до увеличения объема груди с 85В до 9 °C, я подошла к их столику. Мне страшно повезло: меня узнали и журналист, и оператор, и даже третий мужчина, оказавшийся пресс-секретарем Звезды. Ради пущей благосклонности звезд полезно иногда самой появляться в прессе, для чего можно и потерпеть участие в скандальных ток-шоу и гнусные инсинуации бульварных журналистов. Голливудская Звезда улыбнулась и, приняв меня за своего, легко согласилась на интервью, назначив мне время и место сразу на следующий день. Возвращаясь к своему столику, я улыбалась Патрику и окрыленному прыщавому подростку во мне. Кто не рискует, тот не пьет горячий шоколад в «Крийоне» с Кристофом Ламбертом!

Вот так получилось, что я, выстроив батарею диктофонов, приступила к знакомству с симпатичным голливудским актером, перемежая вопросы официального интервью с вопросами, ответы на которые интересовали меня лично.

– Бывали ли Вы в России?

– Трижды, – улыбнулся мне Кристоф, – впервые по случаю выхода моего фильма, второй раз на Московском кинофестивале и в третий раз – на дне рождения господина Сулеймана. Я не знаю других олигархов, это первый российский миллиардер, с которым я познакомился, и мне он показался простым, умным и человечным...

Я вспомнила, что когда этот господин в один из своих давних прилетов в Париж вручил мне несколько килограммов черной икры, я тоже сочла его очень человечным.

– Был большой спектакль, – продолжал Кристоф, – присутствовало много народу, мы разговорились с ним за его столиком, и мне понравилось его чувство юмора. Здесь, на Западе, кажется, что от олигархов веет холодом, а мне он таким не показался, наоборот, он был прост, респектабелен и элегантен. Я не сужу о людях по репутации, у меня хорошая интуиция и быстрая реакция, я сразу чувствую человека...

Заявляю, что расцениваю это как комплимент, судя по тому, как быстро он согласился дать мне интервью.

– Я согласился, потому что Вы приятный и открытый человек, мне нравятся энергичные, темпераментные женщины, которые работают и сами пробиваются в жизни.

И это принимаю как комплимент, мысленно показав язык праздным девицам с Рублевки, и интересуюсь, как он выдерживает такой ритм – сегодня в Париже, вчера в Нью-Йорке, завтра где-нибудь на экваторе.

– Вот уже двадцать пять лет, как я так живу, – отвечает Кристоф, – я воспитывался в семье путешественников, мой отец был дипломатом – одним из создателей Организации Объединенных Наций после войны. Мой отец был уже пожилым человеком, когда я родился, ему уже было пятьдесят лет. Он умер пять лет назад в возрасте девяносто четырех лет. Я вырос в Швейцарии, там я учился в школе. Отец в основном жил в Женеве и много путешествовал. А позже, когда я стал актером, я тоже стал ездить по миру, потому что это свойственно профессии. Я проводил жизнь между Южной Америкой, Парижем и Женевой.

– Где же Ваш дом сегодня? – поинтересовалась я.

– Место, которое я считаю своим домом, это там, где живет моя дочь. Потому что дом – это понятие эмоциональное. Я, например, люблю свою дочь не потому, что это моя дочь, а потому что она – человек хороший. Она – оптимист и добра от природы. Я не учитель. Я не должен ничему ее учить. У нее свой характер, и она должна всему научиться сама, просто я могу указать направление. Я уважаю ее личность и радуюсь, видя ее счастливой, говорю себе, что я не ошибаюсь. Остальное зависит только от нее самой.

– Что Ваша дочь унаследовала от Вас?

– Оптимизм, позитивность, воображение, но она более рациональна, чем я. Во-первых, она – женщина...

– Сколько же ей?

– Четырнадцать. Женщины более организованны, чем мужчины, и она знает, чего хочет. Я думаю, что девушки в этом возрасте это знают лучше, чем юноши. Она целеустремленная и радуется жизни. Я хочу лишь одного – чтобы она была счастлива.

– Как Вы реагируете, когда видите пожилого мужчину в сопровождении очень молоденькой, может быть даже несовершеннолетней фотомодели, ведь у Вас у самого дочь-подросток?

– Я думаю, что не нужно беспокоиться о других. Это дело личное.

– Даже в случае педофилии?

– Это меня не то что беспокоит, думаю, что за это можно даже убить. Я знаю, что моя дочь может иметь интимные отношения, и меня это не беспокоит до тех пор, пока речь не идет об извращениях или о чем-то грязном. Я не потерплю манипуляции слабым ребенком.

– Вы сами могли бы убить за это?

– Об этом трудно говорить, пока сам не попал в такую ситуацию. Когда я слышу храбреца, говорящего, что он, видя, как десять человек насилуют девушку, бросится и всех поубивает, я считаю, что это не герой. Настоящий герой об этом не говорит. Мне кажется, что я был бы возмущен и, может быть, нашел бы в себе мужество, но я не могу говорить об этом теоретически, не будучи в конкретной ситуации. Если что-нибудь случится с моей дочерью, я все брошу и поеду ее искать. Я не судья, но когда я вижу, как в Штатах или в Европе некоторые люди избегают наказания за ужасные преступления, я думаю, что нужно пересмотреть юридическую систему. Как несколько месяцев назад, Вы, наверное, помните эту историю, ученики избивали учителей чуть ли не до смерти, но при этом получили только четыре месяца тюрьмы вместо десяти или двадцати лет. Когда я вижу в африканской стране изнасилованного восьмилетнего ребенка с перерезанным горлом и мир при этом не шевелится – это возмутительно! Если же я вижу шестидесятилетнего мужчину с двадцатипятилетней девушкой – это меня не беспокоит. Это должно беспокоить их самих. Я не могу судить их за это, тем более что молодые девушки влюбляются в пожилых мужчин, потому что находят их более интересными, чем сверстников.

– Какая самая большая разница в возрасте была между Вами и Вашей девушкой?

– Обычно я всегда любил сверстниц и настоящих женщин. Когда мне тридцать пять – сорок лет, а девушке тридцать, тридцать пять или сорок лет. Самая большая разница у меня была с моей девушкой, когда мне было тридцать восемь, а ей двадцать два года. Меня никогда не привлекали незрелые двадцатилетние девчонки, которые нуждаются в том, что я не могу и не хочу им дать. Конечно, когда мне самому было двадцать два, я ходил в клубы с ровесницами. Сегодня меня это уже не забавляет, и я не хотел бы жить с той, кому это еще нравится.

– Что Вас возмущает в мире?

– Глупость, – не задумываясь, ответил Кристоф. – Мне кажется, что это основная причина того, почему мир тормозит в развитии. Эгоисты не думают о других, а причиной всех войн и революций всегда было чье-то эго. А ведь мы все равны, мы все имеем право иметь свою религию, принадлежать к разным расам, иметь разную культуру. Когда мы научимся уважать другого, не говоря: «У нас забрали эту территорию»? Все время: «Я, я, я»... «На другого мне наплевать, мне всего мало». В существующей системе есть бедные и богатые, особенно в развивающихся странах. Нет середины. Демократия нуждается в среднем классе. Но сегодня России, например, нужно не пять, не десять, а пятьдесят лет работы над созданием условий для развития среднего класса. Как и в Африке. Богатые становятся еще богаче, бедные – беднее. И пропасть между ними становится все больше, потому что никто не заинтересован в том, чтобы дать бедным образование. Ведь если бедные будут образованнее, они начнут думать. Поэтому пропасть между бедными и богатыми все больше увеличивается. Не подумайте, я не социалист, я устойчиво нахожусь справа. Но я – за здоровое равновесие. Сегодня его нет даже в демократических странах, потому что в любой политике есть лобби тех, на стороне которых сила и богатство. Франция – всемирный специалист по забастовкам. Но я гарантирую: не будет синдикатов, не будет и забастовок. Без синдикатных боссов рабочий пойдет напрямую к начальнику, и они обо всем договорятся. Так же и в любви, тоже нужно сначала думать о другом, а не о том: «Я тебе столько отдала, а сколько получила?» Это вечное «я, я, я». Почему не подумать: «Что я могу сделать для тебя?» Увидев такую щедрость, люди открываются с другой стороны...

– Среди звезд часты случаи самоубийств на почве депрессий или наркотиков. Бывают ли у Вас суицидные мысли и как Вы относитесь к этому феномену?

– Для того чтобы судить, нужно знать настоящую причину подобных действий. Причиной может быть настоящее психическое расстройство, сильные страдания и боль.

– А если это связано с известностью?

– Если это связано с известностью, которая вдруг проходит, и человек не может с этим смириться, значит, человек смотрит на вещи поверхностно. Человек, который решает стать певцом, актером, писателем, конечно же ищет публичного признания, я не знаю ни одного публичного деятеля, занимающегося публичным ремеслом с целью не быть признанным публично. Но это не должно быть главным для него. Главное должно идти от сердца, нести в себе страсть. Если же человек страдает из-за того, что он стал менее известным, то значит, его страсть была ненастоящей, и основной его целью была известность и популярность. А человек, страстно любящий свое ремесло, будь он известен или неизвестен, всегда остается самим собой и не переживает, когда его фото не помещают на обложках светских журналов. Я знаю людей, не буду называть их имена, которые каждую неделю покупают светские журналы, чтобы удостовериться, что о них пишут. Я нахожу это пафосным. Сам я избегаю этого, то есть если меня нет в этих журналах, то я счастлив, потому что не от них зависит моя известность и не в этом признание.

– Как Вы переживаете ревность и зависть? Ведь Вы богаты, успешны, популярны, у Вас красивейшие женщины.

– Я думаю, что когда мы любим – мы всегда ревнивы. Но я также думаю, что если мы любим, то должны доверять любимому человеку.

– Я имела в виду людей, завидующих Вашему успеху.

– Это их проблемы.

– А грязь, злопыхательство и клевета?

– Вы знаете, мне кажется, что тот, кто терпит, не сдается и продолжает идти дальше, несмотря на страдания, тот всегда выигрывает.

– Какой самый сильный удар нанесла Вам пресса? Какие несправедливые высказывания причинили Вам боль?

– Если вы – публичный человек, нельзя рассматривать все, что о вас пишут, как несправедливость до того времени, пока это не задевает личное. Например, Вы пишете книги, и их будут критиковать, это неотъемлемая часть Вашей работы. Невозможно контролировать этот процесс или помешать ему. Лично меня это не беспокоит, ведь люди делают свою работу. Я извлекаю много полезного из негативной и злой критики, если это умная критика. Что я не люблю, так это переход на личности. Но что поделаешь? Я продолжаю двигаться дальше, не переживая из-за того, что осталось позади, меня не интересует ни прошлое, ни будущее, я живу в настоящем.

– Что может заставить Вас плакать?

– Не то, о чем мы сейчас говорили. Но есть вещи, которые меня особенно трогают, например когда на улице я вижу социальную несправедливость.

– Когда Вы плакали в последний раз? Во время съемок?

– Нет, от избытка эмоций.

– Из-за любовных страданий? Не верю, что Вас могут бросать женщины.

– Могут, – смеется Кристоф, – в большинстве случаев бросали меня. Но это не причина для плача. Последний раз я по-настоящему плакал, когда умер мой отец. Мы, к сожалению, никогда не были с ним очень близки из-за разницы в возрасте. Мне было пятнадцать лет, ему уже – шестьдесят пять. Он родился в 1910 году, у него было другое воспитание, у него была другая манера говорить с детьми. Наши отношения с дочерью похожи на отношения приятелей: мы гуляем вместе по улицам, вместе делаем покупки, играем, развлекаемся. Общество намного эволюционировало в этом смысле, отношения родители – дети стали намного естественнее, непосредственнее. Знаете, в жизни есть моменты, когда нам нужно выплакаться, тогда становится легче. Есть моменты, когда мы думаем, что к нам несправедливы, что мы на не правильном пути или что мы были жестокими и поступали неправильно. Иногда мы смотрим новости по телевизору, и то, что мы видим: несправедливость, жестокость, невыносимые условия, в которых живут некоторые люди, – нам делает больно. Невозможно прогуливаться по улице и не видеть всего, что там происходит. В век информации, Интернета мы удаляемся от этого, а я люблю прогуливаться по улицам, наблюдать за людьми. И когда я вижу людей, спящих на улице в мусорных мешках при 3-х градусах тепла, это меня расстраивает. И я вам скажу, что это не вопрос политики, это вопрос человечности.

– ОК, плакать Вы умеете, а смеетесь ли Вы?

– Постоянно. Я оптимист, глубоко верящий в человека.

– Ваша религия?

– Это и есть моя религия. Я считаю, что человек по природе своей добр, великодушен, естественен. Во всяком случае вначале. Потом все зависит от воспитания и окружения. В семье, где отец алкоголик, где ребенка бьют с двух лет, где злоупотребляют своей властью, не может вырасти добрый и счастливый человек, это невозможно. Когда ребенок рождается, он ничего не просит. Некоторые родители думают, что их обязанность – заботиться о детях, а после дети должны заботиться о них. Я с этим не согласен. Ребенок ничего не просил. Дети уходят из семьи, иногда навсегда. Заботиться о родителях не является их обязанностью. Я никогда этого не буду требовать. Цель жизни – заботиться о наших детях, дать им максимум возможностей, чтобы они преуспели в своей жизни, чтобы они занимались тем, что им нравится, а не тем, что нравится их родителям. И потом они уходят. Вот почему мне нравится мир животных. У животных родители заботятся о своих детях до тех пор, пока малыши не станут достаточно большими, чтобы начать охотиться. Я думаю, что мамы-животные страдают, но проявляют великодушие, отпуская своих детей. Это помогает выйти из пеленок, встать на ноги. Когда я вижу родителей, которые цепляются за своих детей, заставляют их жить рядом, я нахожу это ужасным. Это может закончиться тем, что они возненавидят нас и будут упрекать нас в том, что мы испортили им жизнь. Это ненормально.

Мне стало стыдно за то, что заставляю своего несовершеннолетнего, но уже большого сыночка жить со мной, и что еще хуже – требую, чтобы он меня целовал перед сном. Придумаю подходящую епитимью и наложу на себя.

– Когда у Вас день рождения?

– 29 марта, я Овен.

– Ага, вот почему Вы успешны в делах...

– Мне нравится творческая сторона бизнеса. Во-первых, это меня занимает, так как в среднем я делаю один-два фильма в год, бизнес мне позволяет шесть месяцев не плевать в потолок. Я начал заниматься бизнесом лет пятнадцать назад. Что мне нравится в делах, так это творческая сторона.

– Ваши дела – это шоу-бизнес?

– Вовсе нет. Это совершенно противоположные шоу-бизнесу дела. Я занимаюсь недвижимостью, материально-техническим обеспечением, сбытом продукции. Я сейчас занимаюсь строительством отеля на «iles de la Baie» между Кубой и Гондурасом. У меня есть сайт в Интернете, суть которого – обмен компетенциями, этот сайт совершенно бесплатный. Я потихоньку проникаю на телевидение. Я трудоголик, мне нужно постоянно работать, что-то изобретать. Схема такова: мне интересно начинать, мне интересен результат, и как только я его достигаю, я перехожу к чему-то новому. То есть я не из тех, кто задерживается на одной теме.

– Поделитесь секретом о новом бизнесе.

– Проект, который меня сейчас наиболее захватывает, – это постройка отеля на Карибах. Это широкомасштабный проект, требующий огромных усилий. Я предполагал, что это будет масштабный проект, но не отдавал полностью отчета о его размерах. Я имею в виду управление людьми, ведь в строительстве задействовано восемьсот человек.

– Контрольный пакет акций у Вас?

– Да, и есть еще один партнер. Это целые часы разговоров по телефону, ежедневные осложнения, это требует в сто раз больше усилий, чем построить один дом.

– Но это вам дает прекрасный шанс чаще находиться в райском месте.

– Да, вот только я не любитель курортов. Я строю этот отель для того, чтобы люди приезжали туда отдыхать, но я сам не любитель этого. Я скучаю в отпусках. Впервые в этом году я ушел в отпуск на месяц, хотя я и работал с Интернетом и телефоном, но это был мой самый долгий отпуск, за исключением, конечно, каникул в детстве. Я не позволяю себе долго отдыхать, мне достаточно выходных, трех-четырех дней. Все у меня должно быть практично и быстро.

– Пресса Вам приписывает много амурных побед над известными актрисами, – намекаю я на его последний роман с Софи Марсо. За многие годы журналистики я поняла, что есть только одна вещь, которую нельзя спрятать в ящике стола, – это любопытство.

– Я не люблю говорить о моей личной жизни. Мне иногда приписывали даже те отношения, которых не было. Мне навязали образ плейбоя, но это ложный образ, так как в действительности я скромен, незаметен и никогда бы не осмелился, встретив где-нибудь красивую женщину, предложить ей выпить.

В моих зеленых глазах читалось что-то между удивлением и недоверием.

– Я никогда не приставал к женщинам, – пыталась убедить меня звезда. Или это было разрешение к началу военных действий? – Что меня интересует, так это беседа, общие интересы, то, что является залогом уравновешенных отношений между двумя людьми. Все остальное – придет или не придет – мне плевать. Я никогда не смотрел на женщину с вожделенными мыслями.

– То есть женщина должна брать инициативу в свои руки: приставать к Вам, предлагать выпить, дарить конфеты и цветы...

– Без гарантии, что это сработает во всех случаях, – ответил Кристофер и почему-то широко мне улыбнулся.

– Что же нужно, чтобы это сработало? Давайте подарим надежду всем женщинам мира. – Я непроизвольно провела руками по волосам.

– Нужно быть самой собой и не стремиться быть кем-то другим. Больше, чем красоту, я ценю ум, чувство юмора, естественность. Меня больше привлекает очаровательная, умная, жизнерадостная женщина, чем глупая красавица, которой нечего сказать. Мне плевать на внешний вид. Но если в женщине есть и то и другое – это гениально. Я очень уважаю людей вообще, а женщин в особенности. Я восхищаюсь женщинами, потому что они делают самую важную вещь на свете: рожают детей. Когда я видел, как рожает моя жена, я понял, насколько сильны женщины. Потому что в этом есть некое отречение от самой себя, благородство, приношение. Такого единения, как у матери и ребенка, у мужчины никогда не будет.

– Тогда Вы согласны с тем, что в случае развода именно мать заботится о ребенке?

– В случае развода еще раз проявляется человеческая глупость, когда люди думают только о себе, вместо того чтобы думать о ребенке. И что я осуждаю в разводах, так это то, что ранее любимый человек вдруг превращается в чудовище. Это невозможно. Я люблю мою первую жену, но иначе. Я ее люблю как друга, если она меня зовет, я приезжаю. И это нормально, для этого не надо много ума, надо быть просто человечным. Я никогда не ругался с людьми, которых любил.

– Согласны ли Вы с американским законом, который позволяет женщине спать с мужчиной, чтобы пользоваться его кредитными карточками для шопинга, а после развода требовать пятьдесят процентов его состояния?

– Вы знаете, что в США, а в особенности в Калифорнии, есть спорт, который называется gold digging. Кто выйдет за самого богатого и кто быстрее разведется. Тем хуже для них. Если их интерес – только уцепиться за богатого мужчину и тихонько таскать его деньги, то мне жалко этих женщин, потому что к сорока – сорока пяти годам они становятся крайне несчастными, поскольку они ничего не сделали в своей жизни, кроме чего-то поверхностного. Я же считаю, что жизнь должна заключаться в противоположных вещах: в диалоге между людьми, в искренности чувств, потому что нет ничего более сильного, более прекрасного, чем любовь. С того момента, как в любви появляется расчет, нет ничего хуже, даже для самого себя. Я всегда говорю, что тот, кого предали, страдает, но в проигрыше все же тот, кто предал. Но я не думаю, что надо защищаться от предательств, я предпочитаю остаться открытым и страдать, чем закрыться от всех и пропустить все лучшее в моей жизни.

– А теперь у Вас есть уникальная возможность напрямую обратиться к моему читателю этой книги, который, я надеюсь, уже прочел мои четырнадцать предыдущих. Чтобы Вы хотели ему сказать?

– Я бы сказал, что не надо ничего бояться. Если у нас есть убеждения, пристрастия, желания, нужно идти до конца. Для меня самая главная вещь в жизни – никогда не думать о том, добьешься ли ты успеха или потерпишь неудачу. Нужно пробовать, вот и все. Take your chance! Нужно всегда рисковать.

Пара приятных слов о нескромном авторе. Кстати, скромность в нашем бизнесе – очень вредная для продвижения штука.

– Я думаю, Елена, что Вы – умная, решительная женщина. Вы знаете, чего хотите, в хорошем и плохом смысле, то есть все зависит от Вас и от того, что Вы делаете с этими знаниями.

Большое спасибо. Первым делом я вот эти самые вышеприведенные знания о Вас, товарищ Кристофер, раструблю как минимум на все постсоветское пространство. Желаю здравствовать. И в гости я к Вам еще как-нибудь заскочу, готовьте плюшки. А если меня и мучила симпатия к голливудскому блондину, то я решила поступить с ней согласно методу «англосаксонской обработки эмоций», что означало поступить с ней как с водой для коктейлей – заморозить и спрятать кубики в холодильник души.

Глава восьмая

Модельер Роберто Ковалли

О том, почему богатые тоже плачут, и о том, кто ходит в рестораны в одних плавках.

Работая над будущим бестселлером «Мультимиллионеры», я без устали интервьюировала олигархов, и последний интервьюируемый в самом конце июля того года вдруг не по закону жанра сам задал мне вопрос: «А где вы собираетесь отдыхать?» Я растерялась. Август на носу, а я в своей «деловой» «миллиардерской» лихорадке даже не задумывалась об этом. Я растерянно пожала плечами. Тогда добрый дяденька предложил присоединиться к его компании и отправиться с ними на яхте на Сардинию. Сначала я, недооценив пресыщенности олигархов моделями, как честная девушка, подумала было оскорбиться такому предложению, испугавшись, что он станет ко мне приставать. Правда, потом у меня оказалось два варианта: или оскорбиться тому, что никто ко мне не приставал, или приставать самой. Я выбрала третий – отдохнула в свое удовольствие и стала своим парнем в доску. Корабельную.

Сардиния, и особенно Порто-Черво, вот уже несколько лет в августе становится пристанищем модных и дорогих яхт. Причем богатые тоже плачут, потому что парковочных мест для яхт меньше, чем желающих припарковать свою миллиардерскую лодку. Мы с моими корабельными приятелями – нас трое на шесть человек экипажа – втиснулись между огромной сине-голубой четырехэтажной яхтой, как оказалось, хозяина автомобильной конюшни «Формулы-1» и самого модного в Порто-Черво ночного клуба «Биллионер» итальянского миллиардера Флавио Бриаторе и зелено-фиолетовой моторной красавицей. По раскраске последней и костюмам ее экипажа фирменного переливающегося зелено-фиолетового цвета можно было вычислить ее принадлежность модельеру Роберто Кавалли.

Знакомство с самим маэстро состоялось на берегу в ресторане крутого отеля. К нам скромно, по миллиардерским меркам моих приятелей, обедающим подошел мужик в трусах. Метрдотель с подобострастным поклоном преподнес ему фирменную футболку отеля прикрыть наготу в ресторане, в котором даже летом официанты носят смокинги. Оказалось, что этот лишенный условностей весельчак лет семидесяти и есть популярный у рублевских модниц модельер. Я пришла в восторг и с удовольствием внимала. Но так как об успехе и моде мы не говорили, оставлю подробности при себе.

Глава девятая

Певица Патриссия Каас

О том, где легче встретиться двум парижанкам, о текиле, которую не пьют, а целуют, о том, кто не любит яркий свет, но любит белые розы, о том, кто не любит спать в новых постелях и не очень любит литературу, а также о том, кто честен и силен волей.

Кто бы мог подумать, что две жительницы Парижа найдут время для записи интервью в своих крутых графиках только в Москве. Сидим в баре московского отеля «Науаtt», в котором остановились Патрисия и ее симпатичный менеджер Сириль. Пьем воду и колу, которые нам принесла внушительная официантка. Я бы даже сказала – крупного телосложения, если бы это не было лишь слабым намеком на истину и если бы я не боялась того, что она меня побьет. В общем, из тех женщин, которым сподручнее держать в руке бидон молока, чем тонкую рюмку.

– Вы любите Москву? – поинтересовалась я у Патрисии, которая уж очень подозрительно часто стала появляться на рекламных щитах в столице нашей Родины.

– Я очень люблю Москву, Россию и менталитет русских людей. Эта история любви началась двадцать лет назад. Правда, я не очень хорошо знаю Москву, если не считать Красной площади и еще нескольких мест, которые мы посещали. Мы приезжаем в Москву очень часто, но, к сожалению, никогда ничего не успеваем посмотреть.

– Жалко, что у Вас не было возможности узнать, что вся огромная Россия знает большинство Ваших песен.

– Действительно, мы часто совершаем турне в России и вообще в Восточной Европе. Меня всегда поражало, что столько людей знают наизусть мои песни и что меня больше всего трогает, так это то, что длится это уже более двадцати лет.

– Вы снова парижанка?

– Да, я покинула Цюрих и уже некоторое время живу в Париже.

– Почему Вы решили вернуться во Францию?

– Я пожила в Швейцарии шесть-семь лет, потому что мне нужно было уехать, поменять обстановку. По этой же причине мне захотелось вернуться. Швейцария была для меня местом отдыха, куда я возвращалась из многочисленных турне. Я не хотела никого видеть, хотелось просто отдыхать на берегу озера. Но два-три года назад я решила прекратить отдыхать и осознала, что во время моего пребывания в Швейцарии я ничего не создала, у меня там ничего не было, за исключением моей квартиры. Я потеряла много времени, и осознать это было очень тяжело.

– Как ее зовут? – кивнула я на болонку, сидящую на коленях у Звезды.

– Текила.

– Это мальчик или девочка? – проявила я зоологическое невежество или деликатную невозможность заглянуть под пышную длинную шерсть друга человека.

– Девочка. Текилу мне подарил Клод Лелуш, когда я снималась в фильме «А теперь, дамы и господа...».

– Я видела этот фильм, – поспешила я проявить «киновежество», – и мне он понравился. К тому же в интервью для этой же книги господин Лелуш как раз рассказывает о съемках и о Ваших актерских способностях. Говорит, что это был для него большой сюрприз.

– Для меня это был тоже сюрприз, потому что я шла на пробы без особого стремления заполучить роль. Но я знала, что, если я получу какую-нибудь роль, я вложу в нее все свои силы, все свое время. Мне очень понравилось сниматься в этом фильме. Клод Лелуш – это человек, которого я очень уважаю, да и вся съемочная группа – были очень приятными людьми. Я не чувствовала себя певицей, которая вдруг начала сниматься в кино. Мне очень повезло работать вместе с Клодом Лелушем и Джереми Айронсом, моим партнером по фильму.

– Очень хороший актер, – согласилась я.

– Да, и к тому же очень красивый.

– Было очень много шушуканий по поводу Вас с ним... – Не дождавшись подтверждения сплетни, я обрадовалась отсутствию ее опровержения и сменила тему: – Кстати, как Вы отнеслись к тому, что у Лелуша никогда не бывает сценариев и никто из актеров заранее не знает, что будет играть?

– Сначала я очень боялась, не зная, что я буду делать. Потом, за семь дней до съемок, он мне дал листочек с несколькими строчками, когда я накладывала грим, он уже все поменял, между гримом и съемкой он все поменял еще раз. Но таковы его методы работы: на съемочной площадке он Вам подсказывает фразы, которые Вы повторяете по-вашему. Мне нравилось так работать, потому что это были мои первые съемки в кино и у меня не было возможности сравнивать.

– То есть Вас не оставляли одну на съемочной площадке. Вы всегда чувствовали поддержку?

– Да, это правда, меня никогда не оставляли одну. Я никогда не чувствовала себя брошенной. Я всегда чувствовала себя защищенной и в полной безопасности.

– Настоящий отец для своих актеров. Он Вам подарил собаку во время съемок?

– Нет, в конце. Наверное, потому, что я говорила о собаке и что при моем образе жизни не легко иметь животное, потому что я много путешествую. И в конце съемок он сказал, что, если я действительно хочу собаку, ему было бы приятно мне ее подарить.

– Вы заказали породу или это он ее выбрал?

– Это я нашла собаку и сказала Клоду: «Вот, теперь ты крестный отец Текилы».

– И сейчас Текила следует за Вами по всему свету?

– В девяносто пяти процентов случаев.

– Есть страны, которые отказывают животным во въезде?

– Да, например Швеция.

Швеция, наверное, даже теперь и не догадывается, почему Патрисия Каас не дает там концертов. А Патрисия тем временем делилась новостями:

– В данный момент я заканчиваю мой альбом. Восьмой. Это немного. На самом деле после апреля 2003 года я не выпускала альбомов. В течение полутора лет я была в турне и долгий период не работала в студии.

– Тот же романтический стиль?

– В нем есть немного джаза, немного кабаре. Я была вдохновлена эпохой тридцатых годов, потому что я люблю независимость женщин этой эпохи, их внешность. Я планирую выпустить этот альбом к концу года, может быть к ноябрю.

– Я думаю, что он очень хорошо будет продаваться в России, несмотря на то что в России много пиратства.

– Его много везде, но главное – результат, то, что люди вас любят и ценят. Вот почему я так люблю ездить с концертами в Россию и вообще в страны Восточной Европы – пусть там много пиратства, но много и любви.

– Что Вы вносите в Ваш райдер, когда Вас приглашают на гастроли, каковы Ваши звездные капризы и требования?

– Я не очень люблю яркий свет, предпочитаю мягкое освещение, потому что когда вы на стадионе или в помещении, где всюду неоновое освещение, вы кажетесь себе ужасной. Поэтому перед тем как выйти на сцену, я прошу мягкое приятное освещение, чтобы сделать макияж, теплую комнату, горячий чай с медом и с лимоном. Вот и все. Я не заставляю перекрашивать стены или менять паркет, – деликатно улыбнулась милая девушка. – Ничего такого не было. Иногда я прошу букет цветов, потому что мне приятно находиться в комнате с цветами.

– Какие цветы Вы любите?

– Больше всего я люблю белые розы, но я никогда на этом не настаиваю.

– Вчера у Вас были концерты в Москве. Как все прошло?

– Это было не так, как обычно, потому что это были приватные концерты. На таких концертах не обязательно присутствуют люди, которые знают все ваши песни и которые являются вашими фанами. Такие концерты проходят в местах, где люди сидят, едят. К тому же был только один пианист, поэтому все несколько иначе.

– Вы очень много путешествуете. Что Вы ненавидите в Ваших путешествиях, и наоборот, что Вы находите в них приятного?

– В путешествиях я ненавижу аэропорты и необходимость спать каждый вечер в новой постели. К счастью, Текила вносит в эту обстановку что-то домашнее. Например, она будет меня по утрам, как дома. Что я люблю в путешествиях, так это знакомства с новыми людьми, не могу то же самое сказать о странах, потому что никогда нет времени их посмотреть. Каждое путешествие приносит новый опыт, пусть не всегда приятный, но который оставляет след и о котором вы потом можете рассказать. Например, когда приходится петь в зале, где температура всего 12 градусов. Это ужасно.

– Это, наверное, очень вредно для голосовых связок?

– Да, но что поделаешь? Вы выходите на сцену и видите сидящих в зале людей, которым холодно в их пальто. Вы же не скажете, что не будете петь, потому что слишком холодно! Я тоже надеваю пальто, выхожу на сцену и пою. Во время шоу вы думаете, что это ужасно, невозможно, и в то же время, когда вы уходите со сцены, вы довольны и гордитесь собой. Вы думаете, что дали хороший концерт и люди были довольны, несмотря на такой холод. Потом есть о чем рассказать.

– Ваше любимое блюдо?

– Я очень люблю домашние овощные супы. Это мне напоминает о маме. Она часто их готовила, это немного по-немецки, но мы ели их вместе с картофельными лепешками. Я предпочитаю скорее немецкую кухню, чем французскую, этим я обязана моей матери.

– Ваши любимые духи?

– Я их не меняю уже многие годы. Это «Эликсир» от Клиник. Я пробовала другие, но всегда возвращалась к старым.

– Случается ли Вам путешествовать не по работе? Таити, Бали, Малайзия...

– Я никогда не была так далеко. Мое первое путешествие, которое я могла себе позволить на мои первые заработанные деньги, – на Мальдивы. Я отправилась туда с двумя подругами, и это мне показалось райским уголком.

– Если бы Вы выбирали место для Вашей свадьбы, где бы Вы хотели ее отметить?

– Я думаю, что не так далеко. И к тому же я не собираюсь выходить замуж. Я не против брака, но меня это никогда не вдохновляло. И когда вы влюблены, вы можете отправиться с любимым куда угодно, вам везде будет хорошо. Я бы хотела посетить Италию, потому что я не очень хорошо ее знаю. Я была в Риме, Венеции, но всегда на очень короткое время и сейчас хотела бы побывать в Тоскане.

– Ваш любимый стиль одежды?

– Это зависит от самочувствия.

– Например, сегодня.

– Сейчас я переживаю очень тяжелую неделю с множеством интервью, частных концертов, пресс-конференций, фото, телевидения. Накануне я дала четыре интервью для телевидения за один день, и сегодня – это день отдыха. Я не знала, что Вы будете фотографировать, тогда бы я оделась немного иначе. Я очень люблю всякие аксессуары, туфельки на каблучках.

– Вы всегда прекрасны, и к тому же все, что вы надеваете, это очень по-французски. Кто Ваш дизайнер?

– Это небольшой бутик, витрины которого мне понравились, я туда зашла и купила, что хотела.

– Вы всегда сами делаете свои покупки одежды или у Вас есть стилист?

– Нет, я выбираю себе одежду сама.

Ну вот, видите, друзья, слухи о количестве персональных стилистов у западных звезд сильно преувеличены. Или это только наши звездуны и звездульки страдают этим?

– Я покупаю, что мне нравится, – продолжала Патрисия, – но когда я делаю фотосеанс, то стилисты фотографов приносят одежду, потому что это часто такие вещи, которые Вы можете надеть только один раз в своей жизни, и покупать их было бы несколько неразумно. Но я очень люблю делать покупки сама, тогда я могу смешивать вещи высоких марок с другими вещами, и никто меня не будет спрашивать, почему я надела этот верх и другой низ, что я очень не люблю. Я не люблю быть связанной рекламными обязательствами носить определенные вещи.

– Ваш любимый стиль в литературе? Что Вы любите почитать, перед тем как заснуть?

– Я не очень люблю книги, я предпочитаю почитать журналы. Но из писателей люблю Стефана Цвейга. Недавно прочитала его книгу «Амок». Еще люблю французского автора Марка Леви.

– Какую музыку Вы слушаете для себя?

– Дома я люблю тишину, вопреки тому, что многие думают, будто я слушаю очень много музыки. Я люблю спокойную музыку, например Corinne Bailey Rae. А еще дома я занимаюсь спортом. На тренажерах. У меня есть тренер. Но я занимаюсь этим умеренно, может быть, немного больше перед выступлениями, чтобы быть в форме. Я думаю, что когда нам уже не двадцать лет, а сорок, нужно поддерживать себя в форме, и так как я очень требовательна к себе, я очень осторожна. Например, я ем все, но в разумных количествах. Правда, с возрастом тело меняется. Например, когда вы молоды, вы можете веселиться три вечера подряд и у вас не будет мешков под глазами, а когда вам сорок, после одного вечера на следующее утро все замечают, что вы поздно легли спать. Поэтому я стараюсь поддерживать себя в спортивной форме.

– Что бы Вы посоветовали желающим стать богатыми и знаменитыми и каков Ваш секрет успеха?

– Чтобы стать богатыми и знаменитыми – не знаю. Но для меня мой секрет – это страсть к музыке. Я никогда не лукавила. Я очень это люблю. Нужно иметь талант и, конечно, везение. Нужно попасть в хорошее окружение, что очень важно, и очень много работать. Нужно потратить много времени и усилий, чтобы чего-то добиться. Стать богатым и знаменитым нелегко, потому что есть люди, которые становятся богатыми внезапно, когда вдруг прорывает нефтяной фонтан. Чтобы стать знаменитой, я полностью отдавалась своей работе. Не знаю, всегда ли от этого становятся знаменитыми, но это всегда вызывает уважение, что намного важнее.

– Какие Ваши недостатки мешают Вам еще больше преуспеть?

– Мой недостаток в том, что я задаю себе слишком много вопросов и не всегда уверена в себе. Я думаю, что, если бы я была больше уверена в себе, я бы сделала больше вещей другого рода, встретила бы больше людей, пережила бы больше любовных историй. Хоть я не жалуюсь, но я всегда чувствовала недостаток уверенности в себе, который со временем почти исчез.

– А какие качества Вам помогают?

– Честность, сила воли, и думаю, что я достаточно приятный человек.

– На прощание мне бы хотелось поинтересоваться Вашими отношениями с журналистами, которые бывают разными. Вы их ненавидите или понимаете и принимаете?

– Я не могу их ненавидеть, потому что они являются частью моей работы. И потом, «cа depend» (французское выражение, буквально переводимое, как «все зависит». – Прим. авт.). Например, если Вы даете десять интервью в день, то последних трех Вы любите меньше, чем первых. Но вообще это очень важно, когда Вы выпускаете новый альбом, нужно, чтобы Вы о себе рассказали.

Иногда интервью очень полезны, потому что часто о Вас пишут много неверных вещей. Потом, есть еще одни журналисты злее других, потому что они хотят отличаться от других, но они никогда не были особенно злы со мной, я всегда была в некоторой степени от этого защищена.

Пользуясь случаем, смею Вас заверить, дорогая Патрисия, что я честно, дословно и без желто-журналистских искажений переведу каждое Ваше слово и что моя подростковая восторженность Вами только окрепла в личном общении с человеком, опровергающем распространенное заблуждение в том, что нимбы идут только ангелочкам.

Глава десятая

Актер Энтони Делон

О том, чей папа-Скорпион Ален Делон, о том, кого не признавал отец, а также о том, с кем обедать не только вкусно, но и красиво.

Однажды мне пришла в голову еще одна гениальная идея, а я считаю себя гениальной, но прошу сделать скидку на мою необъективность. Идея заключалась в том, чтобы выпустить в рамках все тех же продюсируемых мною «Парижских откровений» отдельную передачу, посвященную известным детям известных родителей. Эдакий психоанализ того, легче или тяжелее добиваться успеха, имея родителями мировых знаменитостей. Все тот же вездесущий, особенно когда речь шла о красавцах, Поль пообещал меня познакомить с двумя звездными сыночками французских звезд – Алена Делона и Катрин Денев. Предчувствуя небывалую мужскую красоту, я не только вручную перебрала два шифоньера, но и отдалась на неимоверные муки моей негуманной массажистке Наташе, которая у себя на Украине, наверное, звалась «звер-дивчиной», а здесь в Париже отбивала остатки сала у олигархических жен. Я ее очень люблю, но когда мне придется выбирать между раем и адом, я не стану ломать голову, а просто спрошу: «А где Наташа?» Одно время мы были с ней квиты – мои стенания надоели ей ничуть не меньше, чем мне ее пытки. Но в ответственные моменты я все равно только ей доверяю мой драгоценный целлюлит.

Энтони Делон, сын Алена Делона и американской актрисы Натали, был невероятно красив. Да и еще в отличие от папочки-Скорпиона был ласковыми и дружелюбными Весами. Я не пожалела о терзаниях меня Наташкой и добавила столько меда в голос, что он грозил засахариться. Интервью проходило на выставке одного бельгийского художника, куда посетители валили валом поглазеть на звезд, которых заманивали конвертами, толщина которых позволяла предположить тысяч с десять евро наличкой. Хотя может быть, там было Евангелие. Мы втроем с оператором и копией секс-символа эпохи молодости наших родителей присели в уголочке под кусточком пальмы в кадке, и я бомбардировала Энтони вопросами в моем фирменном стиле, почерпнутом из заочного курса обучения грамматике. А он рассказывал мне душераздирающие истории о том что его звездный папа не признавал его как сына до восемнадцати лет, несмотря на то, что мама Алена, бабушка Энтони, давно привечала внука. А также о том, что критики были беспощадно жестоки к его первой работе в кино, ожидая от него пришествия второго Делона с красотой молодого тела и опытом старого актера. И еще о чем-то, только я его слушала невнимательно, все больше любовалась и искала предлог его раздеть и заставить походить туда-обратно по залу к удовольствию всех присутствующих женщин. Но предлог так и не нашелся. Пришлось раскланяться, уверяя, что у нас, у русских, всегда так часто целуются на прощание.

В следующий раз мне довелось встретиться с Энтони в менее профессиональной обстановке – мы с ним обедали тет-а-тет в любимом итальянско-парижском ресторане папочки Алена «Стрэза», что в восьмом округе Парижа, прямо напротив французского офиса Великой Звезды, чаще всего проживающей в Швейцарии. Начал он с комплимента, сравнив меня с газелью в стаде коров, на фоне других французских посетительниц ресторана. Я, живо представив себе форму ног газели, вернула ему комплимент на доработку. Не стану посвящать вас во все подробности нашей воркотни и моей личной жизни, скажу только, что в силу повышенной звездности участников русско-французской встречи «один на один» или печального опыта борьбы с папарацци мы с Энтони зашли в ресторан с интервалом в три минуты и уселись подальше от предательски прозрачных окон.

Глава одиннадцатая

Актер Кристиан Вадим

О том, чья мама – Катрин Денев, и о том, почему я кусаюсь.

Наша первая встреча с Кристианом произошла в рамках реализации мной той же пресловутой гениальной идеи о звездных детях звездных родителей. Кристиан – сын всемирно известной французской актрисы Катрин Денев и не менее известного, ныне покойного кинорежиссера Роже Вадима, женатого в разные периоды своей бурной жизни на Брижит Бардо, Катрин Денев, Джейн Фонде и множестве других красивых женщин. Я уверена, что многие из вас и не знали, что Роже Вадим имел русских родителей, поэтому Кристиан до сих пор в паспорте носит русскую фамилию Plemiannikov.

Кристиан – красавец, интроверт и выпивоха. Разведен, имеет сына от первого брака и тщательно, по требованию мамочки, скрывает от журналистов свои сорок с лишним лет. Ведь мамочка родила его в восемнадцать лет, и теперь он компрометирует ее вечную молодость. Своим характером Кристиан совсем не похож на Энтони Делона. Разница заключалась в великом учении Юнга и в том, что Кристиана, в отличие от Энтони, воспитывала сама звездная мама, тогда как Энтони был признан своим звездным папой уже после того, как существенная часть воспитания закончилась там же, где и началась, – на улице. Поэтому в Энтони чувствуется стремление, обозначенное психологами как «убить отца» и «взять реванш перед жизнью», а Кристиан сформировался как дополнение дуала своей мамочки, то есть настолько же, насколько она амбициозна и голодна, настолько же он сыт по горло, особенно всеми негативными последствиями оборотной стороны медали славы, такими, как вывешивание чужого грязного белья и очарованием папарацци. Кристиан не любит давать интервью, презирает бульварную прессу и не делает ничего, чтобы стать международной кинозвездой. Почти ничего, так как иногда он все-таки играет в театре и снимается в фильмах. И однажды даже снялся благодаря мне. Но это уже другая история, про то, как мы с Кристианом играли главные роли во французском фильме о великом композиторе Иоганне-Себастьяне Бахе, и про то, как он сделал мне предложение, которое на корню погубило бы нашу зарождающуюся дружбу, прими я его. Ну да ладно, расскажу.

На самом моем первом Каннском кинофестивале меня заприметил один кинодеятель. О том, что он «голубой воришка», мы с моим парикмахером узнали лишь спустя год, когда нам не выплатили ни копейки зарплаты. Но тогда в розовом свете каннской атмосферы все люди казались братьями, а акулы – милыми рыбками. Милые рыбки подплыли ко мне, по рекомендации общего знакомого, парой и начали пускать радужные пузыри. Первой рыбке было лет шестьдесят, звали ее Жан-Луи, и профессия у нее была самая что ни на есть банально звучащая в Каннах – кинорежиссер. Внешность его описать довольно тяжело, так как большой нос закрывал все остальное. Второй рыбкой была его жена, которая, несмотря на французские шмотки и модную прическу, будто бы сошла с цветного фото из журнала «Geographie», под которым была подпись: «Крестьянка из Куигнцзибрржи ведет медведя в церковь».

Жан-Луи дал мне почитать сценарий своего будущего фильма о жизни и творчестве великого композитора Иоганна-Себастьяна Баха и предложил сыграть роль одной из двух жен гения. Мне, провинциальной дурочке, самый первый сценарий в жизни показался восхитительным, идея сняться в первом фильме о Бахе – лестной, бред по поводу схожести высоты скул у женщин Лотарингии XVIII века и русских женщин – правдоподобным, а просьба подтянуть русских бизнесменов для финансирования – правомерной.

Режиссер оказался таким валенком в продюсировании, что мне сразу же пришлось засучить рукава и помогать ему. Выбранный им для главной мужской роли американский актер канадского происхождения Гарри Стрэч уже во время первого пробного съемочного дня показался мне куда менее красивым, чем вышеупомянутые звездные актерские сыновья. Поэтому я предложила режиссеру познакомить его с ними. Неплохо звучит: сибирячка, только что приехавшая в Париж, знакомит пожилого французского режиссера с известными местными актерами. Мне показалось удивительным, что он, имея уже утвержденного актера, согласился попробовать на роль моих знакомых, хотя более удивительным должно было бы мне показаться, что он их не знал сам. Я оставила сообщения на мобильных телефонах обоим. Первым мне отзвонил Кристиан. Он и получил роль.

Снимали в семидесяти километрах от Парижа, в старинном замке и на улицах древнего городка, в котором время могло казаться остановившимся, если бы не иногда попадающие в кадр провода и электрические лампы.

Кристиан Вадим, унаследовавший от великого соблазнителя-отца страсть к блондинкам, дабы не посрамить имя, пошел в атаку. В эпизоде, когда Иоганн-Себастьян предлагал Анне-Магдалене выйти за него замуж и, по сценарию и правилам того времени, целомудренно целовал ее, во время репетиции все шло как положено. Но как только включилась камера, шаловливый Кристиан распустил язык и залез им за границы положенного, то есть прямо мне в рот. От такой вольности я покраснела и, окончательно рассердившись, укусила его за эту несдержанную часть его анатомии. Кристиан побелел, но виду не показал и мужественно доиграл сцену до конца. Пришлось потом в гримерке объяснить ему, что с русскими девушками целоваться можно только после свадьбы.

Спустя несколько месяцев, после того как фильм вышел на экраны в Европе, на известном французском телевизионном ток-шоу телеведущий Лоран Рюкье предложил Кристиану позвонить мне, его партнерше по фильму, тут же в прямом эфире. У меня, не ведавшей об этом, зазвонил телефон: «Привьет, как диля?» – услышала я бодрый, коверкающий русский язык голос Кристиана, которого я научила во время съемок паре русских выражений, памятуя о его русской фамилии Племянников. «О, привет, красавец, ты не очень на меня сердишься за то, что я тебе отказала?» И вдруг я слышу взрыв хохота полусотни людей и голос Лорана: «Вот это сенсация, а мы не знали!» Когда я осознала, что мы в прямом эфире, было уже поздно – репутация Кристиана как успешного ловеласа была уже подмочена.

* * *

Недолго длилось мое писательско-журналистско-любопытствующее счастье. Пока я наслаждалась знакомством и походами в гости к мировым знаменитостям, позвонил мой издатель и в патриотическом угаре попросил меня включить в книгу еще и некоторых российских звезд. Я задумалась над тем, кто из них не испортит мой стройный вышеозначенный ряд. В крайнем случае, если вы – противник российских небесных светил, с этого места можете не читать.

Глава двенадцатая

Дима Билан

О том, кто всегда пунктуален, о том, кто такой «солнце», о том, кто впервые в прессе матюгнулся и почему, о том, кому страшно завидуют, а также о том, кто узнал, что такое суды, и о том, кто будет жить между Иглесиасом и Мадонной.

Встречаемся с кумиром молодежи нескольких восточноевропейских стран в одиннадцать ночи, когда я уже почти вывихнула челюсть от нескончаемых зевков. Билан прямо с трапа самолета заскочил на тренировку. Даже если бы меня об этом не предупредила его милая пресс-секретарь, архилюбезная, что совсем уж не принято в шоу-бизнесе, Светочка, я бы догадалась и сама по мокрому Димочкиному костюму.

После того как мы с ним поболтаем, энергичный Димочка немного поспит и через несколько часов снова вылетит покорять очередную заграницу. После блестящей победы на Евровидении российские девчонки редко видят своего любимчика.

Я тоже не бездельничала. С восьми утра бегала по Москве со встречи на встречу: от издателей к предпринимателям, от рекламодателей к рекламо-теле-радио-размещателям, а последняя встреча у меня после Димочки, не поверите, в полночь с серьезным человеком в сером деловом костюме и по профессиональному поводу. Была бы я его женой, ни за что бы не поверила, что с пышногрудой блондинкой ночью можно обсуждать важнейший договор. Но я не его жена и поэтому работаю тогда, когда она пилит ногти.

На встречу к Димочке я бежала в прямом смысле этого слова. Машина застряла в московской пробке (это в пол-одиннадцатого-то ночи!), и мне пришлось впервые за последние десять лет нырнуть в метро. Здесь же я приняла новый закон, согласно которому ноги на каблуках, заходя в метро, совершают уголовное преступление. Наверное, я неуместно выглядела на своих тринадцатисантиметровых каблучищах от «Фенди», в спешке неуклюже подгибая коленки. Оказалось, что в метро московские девушки носят удобную спортивную обувь без каблука. Как все изменилось! Даже билеты имеют какой-то необычный вид, и я не знала, куда их запихивать. Их теперь (ну надо же!) просто прикладывают. У очереди за билетами попросилась без очереди. Узнали, пропустили, заулыбались. Как инопланетянин, задавала билетерше глупые вопросы. Судя по сумрачному взгляду, которым она меня наградила, можно было подумать, что я настрочила на нее донос участковому. А в вагоне взъерошенный парень напротив выглядел настолько злобным и кровожадным, что я с трудом подавила в себе желание бросить ему кусок сырого мяса.

Как ни торопилась, все-таки опоздала на две минуты. Димочка был уже на месте. И теперь я знаю, почему он добился успеха. Он много работает и всегда выполняет свои обязательства. Похоже, чудес не бывает – бездельники остаются на обочине закономерно.

Пью чай. Димочка пьет яблочный сок. Не могу называть его иначе, чем Димочка, – настолько он меня радует профессионализмом, умными мыслями и высокой работоспособностью. Умница! Ну вот, опять влюбилась. Какая же я все-таки непостоянная?

Сидим у окна. Хорошо, что в России не так развит класс папарацци. В Париже ни одна мало-мальски известная звездулька не сядет у окна на первом этаже с другой звездой, потому что на следующий же день будет обсуждаться желтой прессой.

Димочка облачен в неброский спортивный костюм стоимостью эдак тысяч в пять долларов от известного российского стилиста, которого не назову, чтобы он понял, что красивые вещи нужно дарить не только певцам, но и писательницам.

Вспоминаем Евровидение и почетный тур победителя.

– Судя по тому, что я увидел благодаря моему туру, – Димочка вспоминает новую для себя публику, – у европейских зрителей вырос неподдельный интерес к России. Всюду было очень много прессы. Я выступал в Великобритании, Швеции, Норвегии – в десяти странах за восемь дней.

Был даже такой случай. Я должен был прилететь из Швеции в Великобританию чартерным рейсом на самолете, предоставленным нам Евровидением, на котором я летал со своей командой. Германия предложила выпустить сингл моей песни. Но поскольку Евровидение тоже его выпускало, то мне ничего не оставалось, как подписать договор, чтобы отправиться в этот промотур, так как Евровидению тоже нужна реклама. Каждый год мода меняется, конкурс тоже: где-то он теряет, а где-то приобретает. Например, во Франции в этом году к Евровидению был максимальный интерес, хотя в последние годы французы к этому конкурсу стали охладевать. Именно потому, что Франция набрала в этом году больше очков, чем в прошлом, они поверили в объективность этого конкурса.

Когда я прилетел в Швецию, Германия мне предложила принять участие в очень важном шоу, которое смотрит шесть миллионов. Надо было полностью воссоздать лед и скрипачей. За мной прислали самолет, я вылетел в два часа дня, за три часа мы отсняли программу – все расходы были оплачены, еще мы пообщались с компанией «Юниверсал». В этот же день меня отправили в Лондон. То есть я за один день побывал в четырех странах, потому что утром я в Швецию прилетел из соседней скандинавской страны, Норвегии, кажется. Мне трудно вспомнить, потому что тогда меня преследовало ощущение, что существует только мое тело. Я был просто без сил. Я потратил столько энергии на подготовку, а потом и на выступления в течение пятнадцати дней! Изо дня в день все повторялось, просто – день сурка.

– Что такое настоящая «звезда» для Вас? – интересуюсь.

– Сейчас понятие «звезда» несколько изменилось. Это физическое понятие. Вы знаете, что те звезды, которые мы видим сейчас с Земли, – они горели раньше, а сейчас мы наблюдаем только их запоздалый свет.

– Если вы против использования этого термина, то для обозначения знаменитых людей можно использовать слово «солнце», – предлагаю, – ведь оно светит и сейчас.

– Давайте назовем «солнцем», – Димочку легко уговорить.

– В России отношение к звездам, простите – к «солнцам», очень своеобразное. Их подвергают критике, как будто они служат поводом для оправдания собственных неудач и комплексов.

– Ключевое слово здесь «Россия», – кивнул Димочка. – Наш зритель почему-то не может искренне радоваться.

– Вам радовались, – возражаю. – Я смотрела эфиры после Евровидения: Вам радовались.

– Я согласен. Но все же грязь всплыла чуть позже. – Мой герой сморщился, как от зубной боли. – Сначала все пребывали в эйфории, а потом начался разбор полетов. Где, кто и какие деньги заплатил. Когда я приехал после тура в Москву, мне задали вопрос: «Правда, что вы заплатили десять миллионов, чтобы победить?»

– Я бы на Вашем месте дала вопрошающему в глаз.

– Я не дал в глаз, но впервые в прессе выругался матом так, что сам себя не узнал. Это же так несправедливо! Когда я был в эфире у Аллы Борисовны, она говорила, что сейчас в нашей стране люди в шоу-бизнесе начали зарабатывать. Не все могут относиться к этому адекватно, особенно те, кто стремился к успеху, но не достиг его. Я достаточно спокойно к этому отношусь, потому что знаю, как это трудно. И что бы ни говорили, все равно эта история уже прошлое.

– Если Вы хотите услышать чье-то мнение, то могу предложить свое. Вы навсегда вошли в историю, и Россия вам благодарна. Я помню только положительные отзывы в российских телеэфирах, которые транслировались в мире. Может быть, Вы заметили что-то другое, но я видела только восторг и гордость. Потому что Ваша победа важна не только для вас, но и для России, и россияне ею очень гордились, как будто сами победили.

– Тут даже добавить нечего. Я совершенно спокойно отношусь к критике, я понимаю, что на этом жизнь не заканчивается. Зачастую журналисты мне задают вопросы о том, к чему мне еще стремиться. Ведь меня уже превознесли, я уже взлетел, не важно, как я этого добился, главное – результат. Меня пытаются загнать в рамки, создать обо мне окончательное мнение, сделать вывод, что мне больше не к чему стремиться. Очень хочется повестись на это, заявить, что я действительно очень устал, что я многое пережил. Но я понимаю, что на самом деле это разводка. Они хотят, чтобы я больше не делал того, чему в следующий раз снова придется завидовать.

Я, конечно, благодарен за все поздравления и хвалебные высказывания в мой адрес артистов, создавших вокруг меня ажиотаж, я им верю. Но это все временно. Я заметил, что после всех этих событий шоу-бизнес, пусть меня обвинят в излишнем пафосе, забурлил. Все закусили удила и начали стремиться к победам. Я своим участием в перовом и втором конкурсах Евровидения популяризировал американского автора Джима Бинса, который написал мне песни. Теперь к нему настоящее паломничество из России. Не скажу, что меня это бесит, я рад за него, рад за этих людей, но все равно это...

– ...смешно, – закончила я за Димочку. – Вы правы, не надо расслабляться, зависть...

– ...разрушает человека, – закончил Димочка за Леночку. Какой все-таки милый!

– От Вашего красивого продюсера Яночки, – вряд ли кому-то непонятно, что речь идет о Яне Рудковской, с которой мы познакомились на съемках шоу «50 блондинок» на РТР и которая убедила бы любое непредвзятое жюри, что в мире прелестные женские фигурки встречаются не только в Голливуде, – я слышала, что Вы очень требовательно относитесь к композиции, которую исполняете. То есть когда Вам предлагают сочинение даже очень известного композитора, Вы не примете решения, пока внимательно его не изучите.

– Я считаю, что это нормально, – удивился завзятый перфекционист. – Например, когда мы выходим из дома, мы создаем какой-то образ, и по этому образу о нас складывается определенное мнение. С песней то же самое. Это мое лицо. Раньше я относился к этому более легкомысленно. Я думал, что мне достаточно будет выйти на сцену, и все закачаются. Потом я понял, что сцена требует огромных эмоциональных затрат. Ведь когда человек выступает, пусть даже уже пять лет подряд, никто не знает, что происходит у него за кулисами. А за кулисами может быть множество разных проблем, которые надо преодолеть.

Например, однажды в Кабардино-Балкарии в моем городе подходит женщина и говорит: «Мой сын – музыкант, и поет он гораздо лучше, чем вы». Я понимаю, что в мире много талантов, которые не взяли высоту в тот период, когда надо было потерпеть, кусая губы до крови.

– У многих есть голос, но нет того, что есть у настоящих звезд, то, что Вам помогло победить. Это и голос, и характер, и опыт, и знание медийного мира. Ведь люди не представляют себе, что такое шоу-бизнес и насколько труден в нем путь. Димочка, какую формулу успеха Вы бы рассекретили для новичка, желающего добиться успеха в шоу-бизнесе?

– Прежде всего человеку ничего не должно мешать. Его безудержному желанию успеха не должна помешать даже смерть близкого человека. Это желание должно быть сродни одержимости.

– Как Вами гордятся ваши родные? – спрашиваю я Димочку, намекая моей мамочке на то, что хвалить надо чаще.

– Я никогда не приглашал своих близких на конкурсы и концерты. Потому что мы настолько духовно близки, что переживание одного члена семьи передается всем. Вы знаете, что если в семье есть сын и дочь, то какое-то время сын больше общается с мамой, а дочь – с папой. Я на концертах не мог видеть свою маму. Я понимал, как она переживала. Мама не состоялась как музыкант, хотя пела в Казани в ансамбле и ее брали в консерваторию без экзаменов. Но она все бросила, потому что оказалась недостаточно стойкой. Так вот, я долгое время был в контакте с мамой. Когда она приходила на мои концерты, то переживала так сильно, что ее волнение передавалось мне, и я чувствовал себя скованно. Теперь все немного изменилось: мой самый лучший друг по жизни – отец. И все его наставления я выполняю. Мне всегда хотелось сделать то, что не сделали мои родители: мама не стала музыкантом, папа не смог водить машину. Он архитектор, конструктор. В детстве папа помогал мне решать задачки, у него настоящий большой ум, но плохая реакция. Я же все делал вопреки, для того чтобы реализовать их желания. Видите, куда меня все это завело, – рассмеялся Димочка.

– Вы в России самый дорогой артист, – нежненько залезаю в звездный кошелек. – Приятно быть самым востребованным?

– Видите ли, все эти разговоры в кулуарах о том, сколько я зарабатываю и сколько стоят мои концерты, меня расстраивают. Конечно, стремно говорить о том, что меня это не волнует. Но зарабатывание денег не должно стать главной целью. Это для меня не самое главное. Для меня самое главное – все делать от души. Именно то, что ты делаешь от души, сразу становится любимым твоими слушателями, потому что это правда. А правда, как мне кажется, всегда востребована.

– Давайте поговорим о звездной болезни. Я не вижу в Вас признаков звездной болезни. – Я внимательно вглядываюсь в умные глазки, но вижу только белки, зрачки и ресницы. – Но мне кажется, что звездная болезнь – это неизбежная реакция живого организма на обрушившуюся на него славу.

– Года два-три назад я был очень озадачен этой темой, – призналось «солнце», – постоянно делал какие-то открытия, вел дневники – их у меня уже штук десять собралось. Сейчас я сделал вывод, что звездная болезнь – это расхожее понятие, в которое многие заключают неправильный смысл. Это психологическое состояние, ответная реакция на частый обман, на предательство, на неуважение. Я, например, обращаюсь на «Вы» даже к трехлетним детям, потому что понимаю, что это организм, в душу которого не позволено открывать воображаемую дверь ногами. Я стараюсь вести себя так, как я бы хотел, чтобы относились ко мне. К сожалению, даже сейчас, при нынешнем моем статусе, я часто слышу в мой адрес фамильярные замечания, хочется, чтобы они были сдержанней. Хотя я понимаю, что каждый, кто смотрит на Диму Билана, видит в нем человека, защищавшего честь страны, а я это делал дважды, и автоматически становится моим братаном.

– Они столько раз видели Вас по телевизору, что считают очень хорошим знакомым.

– Конечно. Я пытаюсь делать скидку.

– Поговорим об очень опасном явлении, которое часто встречается в шоу-бизнесе, – о суициде и депрессии.

– О, my God! Я понимаю природу суицида. У меня иногда бывают подобные мысли, но к счастью, редко. С детства я помню фразу, услышанную от моих родителей: «Если ты хоть раз об этом подумаешь, то это обязательно случится». Не факт, что у меня какая-то предрасположенность, просто это связано с одиночеством. Например, ты выходишь на сцену, тебе плохо, ты потерял близких людей, и на сцене ты понимаешь, что тебе хочется быть рядом с этими людьми. Хотя это же состояние я могу выразить музыкой. Но так как меня слушает не один человек, а зрители, которые для меня являются друзьями, то после состояния эйфории уже за кулисами ты остаешься наедине с самим собой. Иногда это трудно объяснить.

– Одиночество – это, к сожалению, удел звезд. – Мне подумалось, что по теории пирамиды наверху просто меньше места. – Ведь вы все такие блестящие, талантливые, симпатичные, вы лучше многих и многих, а значит, обречены на одиночество.

– Когда говорят, что ты лучше многих и многих, то со временем ты начинаешь в это верить. Самое главное – не начать верить слишком рано.

– Ваши отношения с продюсерами изобиловали трагедиями и скандалами. Многим хотелось знать, что Вы испытали, когда потеряли своего продюсера Юрия Айзеншписа, и как пережили конфликт с другим продюсером Батуриным.

– Работая с Айзеншписом, я понимал, что это последний проект в его жизни. – Выражение Димочкиного лица стало суровее. – Это не цинизм, я действительно чувствовал это. Меня поражало его рвение, постоянная неуемность. В тот период моей жизни я понимал, что все сразу не делается. Нельзя думать в самом начале своего пути, что ты – гений. Ты должен понимать, что этот период твоего обучения только в будущем принесет тебе дивиденды. Я начал работать с Юрием Шмильевичем в 2001 году, учась на четвертом курсе. Многие спрашивали, почему я не требую с него больше, ведь он на мне зарабатывал кучу денег. Но я понимал, что я свое возьму. В последние два года для меня перестало быть важным то, что я имею. Важнее было спросить у Айзеншписа, как у него дела. Я понимал, что ему нужны положительные эмоции, потому чувствовал приближение финала. И чтобы сейчас ни говорили, мы плодотворно работали. Если бы Юрий был сейчас жив, он бы это подтвердил. Когда его не стало, я записал две программы, в которых выражал свои чувства. Месяца через четыре я решил, что больше не буду об этом говорить – с таким бездушным отношением столкнулся. Я помню, на панихиде в Доме кино, когда все собрались, я хотел сказать речь, но не смог. Второй раз в жизни я потерял человека, который был мне близок. Невозможно понять, что человек недавно жил, ходил, общался, и вдруг его не стало. Сначала не стало моего друга Леонида Нерушенко из группы «Динамит». Потом через пятнадцать дней умер Айзеншпис. На меня свалилось столько доселе неизвестных мыслей и эмоций, что я не знал, что с ними делать. Уже зная, насколько циничен мир шоу-бизнеса, я понял, что после панихиды все разойдутся и будут заниматься своими делами. Прочитав речь со второй попытки, я призвал людей быть настоящими, делать все искренне, говорить только правду. После этой встречи ко мне подошли некоторые известные персоны и сказали: «Дима, тебе не показалось, что эти слова могли кого-то обидеть?» Представляешь, как быстро люди самоопределились?

– Они имели в виду себя? – догадалась блондинка.

– Конечно! Я отменил концерты, меня осуждали. В эту историю вмешалась вдова Айзеншписа, которую я видел раза четыре и с которой у нас никогда не было никаких дел. Я знал его сына и уважительно к нему относился как к сыну моего продюсера. Моей сестре тринадцать лет, и я знаю, как общаться с детьми. С ними очень приятно общаться, потому что делятся с тобой непосредственностью, которая в жизни потом помогает. Я уверен и сейчас, что не должен был ехать на третий день на гастроли петь легкомысленные песни. Мне абсолютно этого не хотелось. Мне было неприятно, что с этих концертов люди будут зарабатывать деньги, к которым я особого отношения не имел. Даже если бы мне платили, я бы не согласился. Передо мной стоял выбор. Если бы я тогда участвовал в этих концертах, то юридически связал бы себя с людьми, с которыми раньше не имел дела. А для меня очень важно то, с кем я работаю.

В 1999 году я приехал на Новый год в Москву. С друзьями мы пришли в Golden Palace, где увидели Айзеншписа. В своей записной книжке я написал тогда: «Вот было бы здорово с ним работать». В то время в Москве царила творческая свобода, со всех концов Москвы звучала конъюнктурщина. Я же не мог себе этого позволить. Меня педагоги ругали, если я пел эстраду. После смерти Айзеншписа я не мог себе позволить работать с тем, кого я не знаю, кто бы мне диктовал свои условия. И на третий день после похорон я сделал свой выбор. Я ехал по Бульварному кольцу на машине, которую я заработал и которую впоследствии меня вынудили отдать.

– Наследники?

– Да. Я сделал выбор. Я встретился с Яной и ее супругом, и мы решили работать свободно, ломать стереотипы. Мы решили, что шоу-бизнес должен измениться, и он изменился. Это была Янина идея. Все нюансы мы продумывали с Яной. Все, что в этой семье творилось раньше и творится сейчас, – это не мое дело.

– Этот конфликт уже закончился?

– Я думаю, что эта история не может так просто закончиться. Ведь дело не только в Диме Билане. Дима Билан просто попал между двух огней. Я не очень рад этому факту, но мне нужно думать о себе и о своих близких, которые на меня надеются, которым я помогаю. Я не буду говорить, что у них сейчас происходит. Но что касается моих судов, то я их все выиграл. Хотя гонору было очень много.

– Вам обидно?

– Да, в последнее время я сделал много неприятных для себя открытий. Я впервые узнал, что такое суды, кто такие юристы. Это такая специальная профессия. Одним словом, хлопот было достаточно. Теперь я понимаю, как с этим бороться: нужно просто делать свое дело.

– А еще мне всегда хотелось узнать, что испытывает артист, стоя перед двадцатитысячной беснующейся толпой, которая рвет на себе одежду и бросает бюстгальтеры на сцену?

– Со стороны сцены это выглядит иначе. Когда я выступаю, я нахожусь в таком экстазе, испытываю такие чувства, которые трудно с чем-то сравнить. Я испытываю необыкновенный восторг, который невозможно описать. Иногда я даже не понимаю, что я делаю. Если в таком состоянии упасть на сцене, то это даже не больно. Если я испытываю чувство любви, то на сцене оно во сто крат становится сильнее. То есть если это оргазм, то это больше, чем оргазм.

– А что, бывает, что на сцене вы испытываете оргазм? – поразилась я.

– Похожее чувство, чувство эйфории. Поэтому когда я вижу людей в подобном состоянии, то я понимаю, что в данную секунду для них ничего не существует в другом месте, а только здесь, сейчас и только в этой компании.

– А как складываются ваши отношения с поклонницами, которые дежурят у вас под окнами?

– Звонки на мой телефон поступают постоянно. Даже в домофон постоянно звонят. Конечно, иногда это надоедает. Однажды мне нужно было рано вставать, чтобы лететь в Буэнос-Айрес, и мне в четыре часа утра звонила какая-то девушка, явно не в себе. Она не переставала звонить, я разозлился и пообещал вызвать милицию. Когда утром я вышел из квартиры, я обнаружил под дверью огромное письмо. Я понимаю, что руководит такими поступками. В последнее время я получаю сообщения следующего содержания: «Спасибо за то, что ты даешь нам веру в то, что в жизни все возможно». Я понимаю, что здесь не обошлось без американской мечты о восхождении – из грязи в князи. С одной стороны, все это невероятно, а с другой стороны – вполне возможно. Поэтому появляются люди, которым это помогает. Главное – чтобы люди не стеснялись об этом говорить.

– У вас есть суеверия и приметы, которые вам помогают или, может быть, мешают?

– Конечно. Есть такая примета всех артистов: если у меня что-то падает из рук – текст или сценарий, я его поднимаю и присаживаюсь на него. У меня же эта примета дошла до маразма: если у меня падает телефон, то я на него не сажусь – я его прикладываю сзади. То же самое с ключами или книжкой. Еще я очень боюсь летать на самолетах. Сейчас я летаю очень часто, поэтому возникает мысль: когда-то же это должно произойти, сколько можно летать без проблем? Я беру с собой в полет какие-то вещи. Сначала я делал это бездумно, потом на эмоциях, и в конце концов, я понимаю, что это все так шатко, что я иду по острию, и со временем я понял, что такое вера, что такое традиции, которых придерживаются люди. У некоторых людей, миллиардеров, с которыми ты общаешься, есть медиумы, которые им в чем-то помогают. Себя нужно чем-то подкреплять, потом что страшно стоять одному. Примет у меня много. Например, посмотрев в детстве фильм «Пункт назначения», я теперь не могу срывать бирки с чемоданов. Если кто-то мне их срывает, я их просто бью по рукам.

– Вы вспомнили про медиумов. А каким Вы сами видите Ваше будущее?

– Думая о будущем, оглядываясь на прошлое, я испытываю жуткий страх, потому что вспоминаю философское высказывание: «Осторожно, мечты сбываются!» Настолько захватывают мечты о будущем. В последнее время я постоянно об этом думаю. После того как мы общались с Руди Пересом на эту тему, сидя у него на кухне и кушая бесподобное мясо, приготовленное им по-аргентински. После этого общения и моих собственных размышлений мне вспоминается последнее событие – Евровидение. На самом деле все было странно. На каждой репетиции, на каждом выступлении происходила какая-то гадость, которая меня обезоруживала и выбрасывала за борт. То декорации не помещаются, то со льдом проблемы. Сколько раз мы все переделывали на генеральных репетициях! Я старался не думать, что это мне может помешать. Представьте, идет генеральная репетиция, все отработано и отрегулировано, я выхожу на сцену, принимаю позу, которую придумал за два дня до этого, начинаю петь, и вдруг выключается музыка. В зале в это время журналисты составляют портрет победителя. И это происходит именно тогда, когда я настраиваюсь думать только о победе. Будучи в Майами, я проезжал несколько незастроенных пустырей для домиков, между виллами Хулио Иглесиаса и Мадонны.

– Вы верите, что эти участки земли вас ждут?

– Я надеюсь на это, – улыбнулся Димочка. – Недавно снова проезжал мимо них, они еще не были застроены.

– Пока еще недвижимость в Америке недорогая, нужно брать. Главное – земля, а дом потом построите.

– Да, – улыбнулся своей мечте Димочка, – но не хочется к этой мечте привязываться. Хочется себя не потерять. Хочется прежде всего найти смысл жизни. Понятно, что все его ищут на протяжении всей своей жизни. Мне хотелось бы делать больше свободных шагов в стороны, чтобы они приносили удовлетворение и успех. Я уже не представляю свою жизнь без успеха. Хотя не хочется становиться типом, жаждущим успеха. Это не очень хорошо. Мне бы хотелось много чего попробовать. Попробовать себя в разных видах деятельности. Как и всем, хотелось бы иметь семью.

– Вы мечтаете о детках?

– Конечно.

– Мальчика хотите или девочку?

– Обоих.

– Вы уже придумали имена?

– Да. Если дочь, то будет точно Алиса. А если мальчик, то, наверное, Данил или Никита. Но до этого нужно дожить.

– Желтизна захлестнула телевидение, прессу и Интернет, – вспомнила я о наболевшем. – Если бы Вы поделились своей болью, может быть, им бы стало стыдно за то, что они делают?

– Наоборот, – усмехнулся Димочка, – это бы подтолкнуло желтую прессу писать еще больше. Ведь в прессе помимо несостоявшихся артистов есть еще несостоявшиеся журналисты, – снова широко улыбнулся мой собеседник. – Когда я работал с несбывшимися артистами, они мне не помогали, а мешали, навязывали свои мысли и идеи. Журналистика – непростая профессия, которую я пытаюсь понять. Многие вещи журналисты мотивируют тем, что если артист заявил о себе, стал известным, то, пожалуйста, будь известным до самого конца. В этом есть своя философия, но я не согласен, что нужно лезть в больницу, когда человек лежит там при смерти или тяжело болен. Журналисты считают, что люди должны об этом знать и сострадать своему любимому артисту. Но, по-моему, это не совсем правильно. Были и со мной неприятные вещи, на которые я стараюсь не обижаться, я пытаюсь их оправдать. Но как меня шокировало то, что творит пресса с Бритни Спирс в Америке!!! Она же не может водить нормально машину, потому что в ее окна лезут папарацци. И ее штрафуют за то, что она поворачивает в ненадлежащем месте. Папарацци становятся неотъемлемой часть твоего каждодневного обихода, атрибутом твоей популярности. И здесь нужно разобраться, что для тебя важнее. В нашей же прессе не хватает профессионализма, который выражается в...

– ...в проверке фактов, например, – подхватила я, – или когда журналист даже не выходит из дома, чтобы взять интервью, а придумывает все и делает вид, что интервью взял. У Вас есть возможность обратиться к читателям, которые держат эту книгу сейчас в руках, не только в подтверждение того, что интервью я честно брала специально для этой книги, но и для того, чтобы пожелать им чего-нибудь.

– Я бы хотел сказать, – Димочка широко улыбнулся, – что Лена Ленина – приятная собеседница, которой не все равно. И еще я хотел бы пожелать читателям прежде всего выбора. Дорогие читатели и слушатели, я вас люблю, как это ни странно звучит, и многими событиями в моей жизни я благодарен именно вам. Вы – это тот смысл жизни, который помогает себя реализовать, который дает желание жить и силы для новых свершений.

После того как Димочка рассказал мне все, я снова и снова задавала ему вопросы, требуя новых деталей, и когда, наконец, он уже не мог продолжать, так как ясно представил себе, что я просто пыталась увидеть, сколько времени ему потребуется, чтобы он рухнул передо мной на пол, он сдался и зевнул. Пришлось поцеловаться на прощание. Чтобы не злоупотреблять терпением звезды, поцеловала его всего один раз. Но долго-долго...

Глава тринадцатая

Юморист Гарик Мартиросян

О том, кто?

С кумиром армянской и всесоюзной молодежи мы познакомились за кулисами на съемках «Комеди клаб». Это как раз та самая программа, на которую ты в качестве VIP-гостя едешь два часа по пробкам и столько же обратно, а потом сидишь в эфире всего тридцать секунд, из которых двадцать девять над тобой издеваются в изощренной форме.

Ни один нормальный брюнет не откажет блондинке в просьбе встретиться, поэтому Гарик приехал вовремя.

– Здравствуйте, Гарик!

– Здравствуйте, Леночка!

– Скажите, Гарик, а что такое настоящая звезда?

– Звезда? – Гарик как будто бы услышал слово на вьетнамском языке, а языка он не знал, поэтому посмотрел на часы. – Ой. Простите, Леночка, мне нужно по делу срочно к президенту.

И выскочил из ресторана. Сердце мое упало и покатилось по полу.

И хоть мое упорство не уступало моей красоте, мне так и не удалось выяснить даже, где и когда он появился на свет, да и появился ли вообще.

Глава четырнадцатая

Юморист Гарик Мартиросян.

Год спустя

О том, кто хотел бы обратиться к властям с просьбой, о том, кто верит в то, что Цой жив, но не верит в машину времени, о том, кто не любит гепардов, о том, почему юмористы рождаются при свете свечей, о том, кому бы Фонвизин пожал руку, о том, кто не снимает девушек, а также о том, кого в детстве учил мой дедушка, и о том, у кого пираты украли семьдесят миллионов евро.

Ощущение дежавю. Тот же ресторан, тот же Гарик. Только на моих новых модных часах «Ulysse Nardin» другой год. Следующий. На этот раз Гарик опоздал на двадцать две минуты. А я к пунктуальности отношусь так же трепетно, как к моему римскому носу и большим умным серым глазам. Интересно, моя привлекательность как блондинки упала или упала активность самого Гарика в отношении блондинок?

– Меня остановило ГИБДД, – смущенно извинился юморист. – А я свой техпаспорт оставил в кармане плаща. Слава богу, наш офис совсем рядом, я пошел туда пешком.

– Они же Вас в лицо знают, должны бы отпускать.

Любого сотрудника ГИБДД я могла бы даже полюбить, если бы мы с ним оказались на необитаемом острове и у нас не было бы никакой еды, а он бы поймал рыбу или какого-нибудь моржа.

– Они сказали, что узнали меня и очень бы хотели посмотреть техпаспорт такого знаменитого человека.

– А часто ли бывают такие случаи, когда Ваша звездность вас выручает?

– Такого никогда не бывает, потому что я решил не злоупотреблять этим в жизни. Обычно звезды рассказывают о том, как их пропускают в очередях, бесплатно решают какие-то проблемы или проблемы решаются сами собой. Я этого никогда не делаю.

– Потому что Вам нравится стоять в очередях? – Всякие бывают причуды у звезд, я уже ничему не удивляюсь.

– Я просто стараюсь не ходить в те места, где могут быть очереди.

– Как же Вы получаете новый паспорт или визу?

– Касательно этого вопроса я бы хотел обратиться через вашу книгу к властям: пожалуйста, дайте мне паспорт без очереди, потому что я не буду стоять в очереди!.

– С удовольствием предоставлю любому чиновнику место в моей книге для обращения к гражданину Мартиросяну: «Дайте нам тысячу долларов, и мы Вам дадим паспорт без очереди».

– Значит, в книге Лены Лениной на 196-й странице любой представитель власти может найти тысячу долларов, посмотрите внимательней.

Вспомнила место, с которого мы начали год назад:

– Что такое «звезда» в Вашем понимании?

– Очень сложно сформулировать определение, потому что сейчас звездами называют абсолютно всех, кого показывают по телевизору или о ком пишут в газетах и журналах. Для меня это не совсем так. Для меня звезда – это, например, Виктор Цой.

– Только потому, что он умер? – вырвалось у меня от обиды за современников.

– Нет, для нас, для поклонников Виктора Цоя, он вообще не умер.

Ага, я наступила на больную мозоль...

– Виктор Цой, – продолжал тем временем Гарик, – это прежде всего его песни, творчество, а оно не умрет никогда. Поэтому для меня звезда – это Виктор Цой, это Джек Николсон, Адриано Челентано. Я бью в разные цели, чтобы правильно сформулировать мое определение. Я считаю нелепым, когда звездой называют первую попавшуюся певицу или коллектив, который выступил по телевизору два раза. Есть выражение еще более смешное – восходящая звезда. Кто-то, видимо, нашел машину времени и узнал, что в 2067 году кто-то будет звездой, и уже сейчас со всей серьезностью и ответственностью объявил, что это восходящая звезда.

– Гораздо легче называть погасших звезд?

– Не бывает и погасших звезд. Например, Муслим Магомаев. Я видел передачу, в которой ведущий шаблонными фразами говорил: «Ваши бабушки и дедушки, мамы и папы помнят, какой сверхзвездой был Муслим Магомаев, а сейчас его стали меньше показывать...» Это не значит, что Магомаев перестал быть звездой. Абсолютно нет. Если человек становится звездой, как Муслим Магомаев, то он никогда не погаснет. Дело не в том, что он десять или пятнадцать лет назад перестал заниматься музыкой, это не важно. То же самое относительно Виктора Цоя, хоть там совершенно другая история. Стать звездой очень сложно, поэтому нельзя так опрометчиво называть звездой кого угодно.

– Вы согласились стать одним из героев книги о звездах, значит, Вы считаете себя звездой?

– Во-первых, я за десять секунд до интервью узнал, что книга будет называться «Stars». Я думал, что это книга, посвященная известным психоаналитикам из Закавказья.

– Но даже узнав, как она называется, Вы не отказались, – парировала модный автор.

– Было уже поздно. Мы можете назвать эту книгу «О звездах и о Гарике Мартиросяне». Я буду доволен.

Вот хитрец! Ну ладно, как говорят французы, точнее – как думают русские, что французы так говорят, «на войне как на войне!»

– Есть у Вас звездная болезнь и как Вы оцениваете ее в коллегах по звездному отечественному небу?

– Я пытаюсь в людях видеть только хорошее, поэтому в коллегах не замечаю звездной болезни. Как врач вам скажу, что это придуманная болезнь, на самом деле такой болезни нет. Я бы охарактеризовал «звездную болезнь» как навязчивое состояние человека, который чего-то добился и пытается поменять свое поведение, философию и мироощущение исходя из этого. Этот феномен встречается очень часто не только у певцов и артистов, но еще сильнее он выражается у людей, которые заработали очень много денег – банкиров или финансистов. На мне это никак не отразилось, потому что я и до того, как меня стали показывать по телевизору, был самодостаточным, веселым, хорошо проводящим время человеком.

– Как доктор доктору. У меня есть своя психологическая теория, что все публичные люди – это недолюбленные в детстве дети.

Им не хватало родительской любви, и они пытаются этот недостаток компенсировать любовью публики.

– Наверное, поэтому я не хочу быть публичным человеком и очень легко могу расстаться с телевидением и популярностью. Это меня нисколько не греет и не притягивает. Можно сказать, что в мир шоу-бизнеса я попал случайно. Так же случайно когда-нибудь из него уйду. Это случайность, что моя профессия психоаналитика превратилась в профессию актера-комика. Но я до сих пор ее не считаю работой в полном смысле этого слова и не смогу считать ее таковой. Я не считаю, что мое призвание – быть артистом. Так получилось, и я гордо несу это знамя вперед. Но когда-нибудь я пойму, что по каким-то причинам надоедаю зрителям или самому себе, я с легкостью расстанусь с этим имиджем, и ничего плохого со мной не случится. Если однажды утром меня перестанут узнавать на улице и фотографироваться со мной, я буду счастлив.

– Как психоаналитик психоаналитику. Дети, которые в школе играют роль шута горохового, – это закомплексованные дети, которые пытаются скрыть свою неуверенность в себе?

– Быть уверенным в себе на сто процентов не может быть ни один человек. – В это время я энергично замотала головой и двумя указательными пальцами уперлась себе в грудь. – Да, ОК, вы уверены в себе на сто процентов.

– На сто пятьдесят, – машинально поправила я Гарика, руководствуясь идеей о том, что мысль материальна и нам, закомплексованным и неуверенным, нужно активно верить в обратное.

– Я не уверен в себе на сто процентов. Вы, женщины, не бывали во всех жизненных ситуациях. Есть в жизни такие ситуации, когда человек не может быть уверен в себе на сто процентов. Я уверен в другом, в том, что я останусь таким, какой я есть в любой ситуации. Но если за мной погонится гепард, а такое однажды было в моей жизни, я не буду уверен в том, что я от него убегу. И Вам не советую быть уверенной в этом. Главное – быть уверенной в гепарде: он точно вас догонит. Если речь идет о детстве, то и в детстве я был уверен в себе, и сейчас уверен в себе.

Скорость гепарда действительно самая большая среди животных и в момент нападения составляет 110–115 километров в час, что почти на треть выше, чем у самых быстрых в мире антилоп или газелей. Правда, он может поддерживать ее недолго. Метров двести-триста – и спринтер выдыхается. Но это утешение слабое. Потому что среди блондинок стайеры тоже встречаются редко. В общем, вся моя теория о формировании юмористов – гепарду под хвост.

– Юмористом интереснее и веселее быть, чем врачом. Для молодого человека. В Армении, где я родился и вырос...

– В каком городе? – поторопилась узнать я, пока он снова не убежал к какому-нибудь президенту.

– В Ереване. Начало 90-х годов были военными годами, хотя в самой Армении войны не было, но...

– Вы родились в начале 90-х годов? – Я не верила своим глазам, на вид Гарик казался старше. Может быть, армянские парни раньше взрослеют?

– Нет, – развеял мои генетико-морфологические сомнения звезда, – я формировался в начале 90-х годов, в 1990-м году мне было шестнадцать лет. В Армении не было света, не было газа, люди жили при свечах, как в XVIII веке. Хлеб и сигареты давали по карточкам. Люди жили очень плохо, все было очень тускло и серо. В этот момент начался КВН. Усилиями команды КВН Ереванского медицинского института мы, молодые парни, увидели, что кроме этой серой скучной жизни есть еще что-то интереснее. И мы, наплевав на реальность, начали играть в КВН, при свечах писали сценарии, репетировали. Со временем мы поняли, что КВН намного веселей, чем психоанализ. Я придерживаюсь этого мнения до сих пор. Вот таким образом, с легкостью поменяв медицину на юмор, уже пятнадцать лет я плаваю в океане юмора, но не забываю о медицине, потому что это самая достойная профессия, которая может быть у человека. Вообще, любой человек должен быть врачом. Придет время, когда веселая молодость улетит, придет зрелость, скучная и серая, и тогда я с легкостью променяю профессию юмориста на профессию врача-психоаналитика.

Где-то в середине предыдущего ответа у меня зазвонил телефон. Нет, не президент, спрашивающий Гарика к телефону, а просто симпатичный парень, интересующийся, можно ли меня пригласить в ресторан. Все мужчины почему-то думают, что я хронически голодна. Но я, краем глаза видя, что Гарик как ни в чем не бывало отвечает диктофонам и без меня, облегченно вздохнула и продолжала шептать по телефону. Вот что значит опытный интервьюируемый! Скоро можно будет присылать диктофоны без журналиста, и звезды сами будут себе вопросы задавать и сами будут на них отвечать.

– Всем известно, что горячие армянские парни любят российских блондинок. – Я не знала, как поделикатнее задать следующий вопрос, который звучит довольно грубо во французских скандальных ток-шоу, – насколько легче знакомиться с девушками, когда ты звезда, то есть насколько легче любить девушек, когда ты – звезда?

– Любить девушек? – О, Гарик услышал еще одно вьетнамское слово.

– Вы не понимаете, в каком смысле? – совсем растерялась я.

– Давайте точно разберемся со смыслом, чтобы я правильно ответил на вопрос. – Похоже, что Гарик надо мной потешается.

– Насколько легче снимать девушек, когда ты звезда? – выдавила я и покраснела.

– Знаете, я вообще никогда в жизни не снимал девушек.

– Девушки сами к вам пристают?

– Нет, дело в том, что я против глупых ситуаций в жизни. И это не относится только к армянам или к горячим парням, которые ищут новых знакомств, секса только ради секса. Это просто смешно. Если взглянуть на такого мужчину глазами женщины, это глупо выглядит. Мужчина, который снимает девушек, особенно пользуясь своим статусом, не только будучи звездой, но и как Остап Бендер, который показывал в поезде студентам миллион рублей, мне кажется глупым и смешным. Как я вам уже говорил, я ни в очередях, ни с работниками ГИБДД, ни с блондинками... Когда я был еще холостым, я играл в КВН и уже был достаточно популярным, чтобы обращать на себя внимание женской половины человечества, я и тогда не интересовался лицами противоположного пола, которых я привлекал только как человек из телевизора. Меня больше интересовали девушки, которые меня вообще не узнавали и которым я нравился как человекмужчина, а не как человек-звезда. Человек-звезда очень уязвим в этом плане. Любая девушка может улыбнуться звезде, подсесть к нему, заговорить, или наоборот. В последнем случае девушка расслабляется, думая, что известный человек ей плохого не сделает, с ним можно сразу поговорить, пусть подруги посмотрят. Для меня это просто смешно. Детский сад.

– Раз Вы случайно попали в шоу-бизнес, то что Вам понравилось в нем, а что не очень?

– Многие говорят, что шоу-бизнес – это гнилой мир, где каждый хочет сожрать другого. Я ничего такого не увидел. Очень много приятных милых людей. Я думаю, что в других отраслях производства и бизнеса этой гнили значительно больше, чем в шоу-бизнесе. Во всяком случае, в шоу-бизнесе намного веселее находиться. Я не знаю, считаете ли вы меня частью шоу-бизнеса, я себя такой частью не считаю. Частью бизнеса считаю, частью шоу считаю, но частью шоу-бизнеса не считаю.

– У Вас есть другой бизнес, кроме шоу-бизнеса? – уточнила я.

– Никакого бизнеса нет, просто шоу-бизнес – это исковерканное со временем понятие, которое несет в себе негативный оттенок. Как только этот оттенок появляется, я напоминаю людям, что частью этого бизнеса являются Иосиф Давидович Кобзон, Александр Розенбаум и другие очень достойные, уважаемые люди. И Лена Ленина, которая сейчас показывает на себя пальцем. И не надо во всем, как и в шоу-бизнесе, видеть только плохое.

– Я не показывала пальцем, – возмутилась я, – я проверяла, на месте ли кофточка. А что же Вам понравилось в шоу-бизнесе?

– Понравилось то, что так называемые – неадекватные звезды на самом деле очень адекватные. Бытует мнение, что звезды капризны, сумасшедшие, ведут себя не так, как должны себя вести, но это неправда. Так получилось, что я с ними познакомился, начал тесно общаться, оказалось, они хорошие люди: Coco Павлиашвили, Леонид Агутин, Валерий Сюткин, Валерий Меладзе. Я не буду их перечислять, иначе ваша книга будет посвящена этому списку.

– Просто издатель возмутится тому, что мы перевели больше бумаги, чем положено. Счет попрошу выставить Вам.

– Это очень приличные, порядочные, хорошие люди. Другое дело, что кто-то из артистов не выспался в гостинице, тринадцать часов летел из Америки на концерт, а здесь его подкараулили четыре журналистки и прямо в лифте начали задавать ему вопросы о разводе с женой. Понятно, что человек вспылил и поставил людей на место. Это не значит, что этот артист – плохой человек и что его нужно за это преследовать всю жизнь и этим случаем обобщать весь шоу-бизнес. Все люди одинаковы. Нельзя артистов или так называемых звезд воспринимать отдельно от социума. Сантехника, водителя троллейбуса, космонавта и певца объединяют общие законы и ими движет одно и то же.

– Два вопроса специально для читательниц: кто Вы по гороскопу и когда Вы разведетесь?

– Я по гороскопу Водолей, потому что родился 13 февраля. Но я хочу заметить, что я не верю в гороскопы.

– Половина наших читательниц верит.

– Читательницы, верьте в гороскопы, а я лично не верю. Вы спросили, когда я разведусь? Об этом надо спросить того человека, который называет звезд восходящими.

Пусть полетит и посмотрит. Но до 2070 года я этого не планирую. У нас с женой намечены очень важные дела. А читательницы ждут, когда я разведусь? Уважаемые читательницы, раз вы ждали столько времени, подождите еще лет шестьдесят. Я надеюсь, что к тому времени ни я, ни вы не потеряем своей формы.

После того как читательницы потеряли завидную партию, продолжаем говорить о грустном – о наркотиках в шоу-бизнесе.

– Наркотики придуманы не шоу-бизнесом и не артистами. Мы достаточно часто об этом говорим в «Комеди клабе», да так, что многие воспринимают нас как пропаганду веселого образа жизни, где моты и кутилы ходят в клубы, танцуют, снимают девушек и при этом используют много алкоголя и наркотиков. Это не так. Мы в «Комеди клабе» категорически против наркотиков. Во-первых, это глупый уход от реальности. Гораздо более мужественней противостоять реальности своими действиями, своим юмором и творчеством, чем просто расслабляться и не замечать того, что происходит. То, что мы говорим со сцены, всегда носит информационный характер, потому что ни одна передача не говорит об этом. По телевизору никогда не говорят, что в клубах, на вечеринках, в быту используют наркотики. Как будто в стране нет наркотиков. И когда мы говорим о случае с наркоманом, которого мы показываем, конечно, с негативной стороны, нам говорят: «Как вы смеете, вы учите молодежь, смотрящую вашу программу, тому, что в стране есть наркотики!» Те, кто это говорит, во-первых, не понимают жизни и того, что молодежь лучше нас в тысячу раз знает, что такое наркотики и как их используют. Мы этим никого ничему не учим. Во-вторых, переоценивается цель и смысл «Комеди клаба». Если мы будем в каждой программе говорить: читайте книги и занимайтесь спортом и вся молодежь будет читать и заниматься спортом, – то тогда «Комеди клаб» – гениальная программа. Хотя в каждой программе большая часть отводится русской литературе, чего люди, пишущие нам письма, не замечают. Я Вам скажу, что многие молодые люди именно из «Комеди клаба» узнали, что произведение «Недоросль» написал Фонвизин. Потому что в школе они пропустили эти уроки, а в Интернете нашли «Комеди клаб» и у них возникла идея запомнить, что Фонвизин написал «Недоросль». Другая проблема, что они не знают содержания этой пьесы, но мы работаем над этим. «Нет наркотикам!» – вот итог этого абзаца.

– Как стать звездой?

– К этому не надо стремиться. Звезда – это совокупность случайных событий в жизни, когда талант человека, его харизма и в большей степени его трудолюбие встречают понимание у широких слоев населения. Бывает, что все это есть, а понимания среди широких слоев населения нет. Как это случилось с нашим другом Винсентом Ван Готом, который умер неизвестным и голодным. А у Рембрандта получилось по-другому, хоть у него был и талант, и трудолюбие, как у Ван Гота, но в ходе случайных событий ему повезло больше.

– Рембрандту еще не так повезло, как Рубенсу, который как в сыр в масле катался при королевском дворе.

– Но это не значит, что по жизни нужно идти путем Рубенса, а не путем Ван Гота. Потому что все люди все равно умрут, но творчество не умрет никогда.

– Что останется после «Комеди клаба»?

– После «Комеди клаба» останутся наши шутки, юмор, миниатюры, не важно, будут ли его ценить потомки или нет. Я думаю, что юмор ценить не будут, потому что юмор – это сиюминутное дело, он смешной только тогда, когда он актуален.

– Вы политически ангажированы?

– Я бы не считал это словосочетание критерием нашего юмора. Не важно, политически он ангажированный или не ангажированный. Главное, чтобы юмор у следующих поколений ассоциировался с тем, что люди, которые показывали этот юмор, принесли в него что-то новое. Как случай в живописи с Ван Гогом. Он принес что-то новое в живопись, поэтому и останется на века. Я не знаю, останемся ли мы на века, это меня мало волнует, но специально делать что-то такое, чтобы нас запомнили на всю жизнь – это очень глупо. Если Вы знаете историю о Герострате, который сжег древнегреческий дворец и тем самым прославился на века, вот один из финишей, который лежит на пути к славе. Я не стал проводить аналогий, но не надо идти по этому пути, с целью обязательно прославиться. Главное – заниматься своим делом профессионально, с привнесением новых элементов в отрасль, заниматься этим всю жизнь. Будешь ли ты в результате гением или просто представителем в череде людей, стремившихся к этому, – не в этом счастье, и не стоит об этом думать.

– В нашем политизированном обществе вам легче или труднее шутить на политические темы, чем тем юмористам, которые это делали в 60-е – 70-е годы в нашей стране?

– Наше общество сейчас уже не политизировано.

– Я живу в Европе и должна сказать, что Россия существенно политизированнее, например, Франции. По французской телевизионной статистике самые высокие рейтинги у спортивных передач. В России номер один – это информационно-политические программы.

– Вы говорите, наверное, о государственном Первом канале. Я как профессиональный телевизионщик могу сказать, что развлекательные программы пользуются большей популярностью, чем политические. Программа «Наша Раша» имеет самые высокие рейтинги на телеканале ТНТ, на котором вообще нет никакой политики. Этот телеканал является развлекательным молодежным каналом, и его высокий рейтинг показывает, что молодежь в этой стране не политизирована в том плане, что она тупая и не понимает, что происходит. Если во Франции политикой люди не интересуются потому, что Франция – давно устоявшееся государство и с ним все понятно, то Россия – это молодое государство, несмотря на то что Россия была центром Советского Союза, но с 1992 года прошло всего лишь шестнадцать лет. Если бы мы жили во Франции, в которой прошло только шестнадцать лет со времени общественного переворота, может, оказалось бы, что Франция тогда была бы очень политизированным государством. Если Вы помните, первые сто лет после Французской революции Франция была очень политизированным государством. Наше молодое государство находится сейчас в периоде становления, и слава богу, что это становление происходит, я бы не сказал, мирно и тихо, но наиболее эффективным мирным путем. Не забывайте, что война в Чечне закончилась только шесть лет назад и сейчас потихоньку все налаживается. Пройдет сорок лет, тогда можно будет сравнивать с Европой.

– OK, – я торопилась перейти с хрупкого политического льда на твердую почву конкуренции в шоу-бизнесе, – не беспокоит ли «Комеди клаб» успех программы «Наша Раша»?

– Дело в том, – усмехнулся мой герой, – что мы пошли другим путем, следуя заветам Вашего дедушки Ильича, он нас с детства этому учил. Три года назад наша юмористическая программа «Комеди клаб» была единственной на канале ТНТ Мы поняли, что когда-нибудь на этом канале появится еще одна юмористическая программа, которая будет с нами конкурировать. В конкуренции рождается и шлифуется продукт, но чтобы эти конкурирующие программы были настроены к нам дружелюбно, мы их сами и создали. То есть юмористические программы, которые вы видите на канале ТНТ: «Убойная лига», «Смех без правил» и «Наша Раша» – все эти программы делает «Комеди клаб». И продюсирует, и пишет, и снимает. Может, где-то руками других, более талантливых людей, где-то своими собственными руками, но это наши конкуренты только в телевизионном поле. В жизни это наши большие друзья, мы настолько тесно интегрированы друг в друга, что о конкуренции не может быть и речи. Что же касается конкурентов на других каналах, то очень глупо конкурировать с КВНом или программой «Городок», потому что этим программам очень много лет. Мы не конкуренты ни Петросяну, ни Стоянову, потому что, во-первых, мы не хотим быть кому-то конкурентами, во-вторых, если говорить о самоуверенности, то я могу похвастаться творческой самоуверенностью, ее нам не занимать. Мы находимся в другой плоскости, и у нас нет конкурентов по той причине, что с нами просто глупо конкурировать в этой плоскости. Во-первых, потому, что эту плоскость придумали мы сами и являемся ее апологетами; во-вторых, передачи, которые хотели с нами конкурировать, сами по себе закрылись, не выдержав конкурентной борьбы.

– А желтая пресса Вас не обижает?

– Есть такое явление, но нас оно особо не задевает наверное, как скандальные персонажи мы не очень интересны скандальной прессе. Естественно, пишут всякие глупости. Поэтому я не призываю народ не читать желтую прессу, так как ее невозможно не читать, это развлекательное чтиво. Но я призываю не относиться всерьез ко всему, что там написано. Не верьте ничему из того, что написано в желтой прессе, потому что если случится что-нибудь серьезное, то это будет освещено серьезными изданиями. А если в желтой прессе написано, что Киркорова похитили инопланетяне и этому посвящено семь страниц в этой газете, а по Первому каналу в новостях об этом не сказали, есть очень большая доля вероятности, что это выдумка.

– А кто, если не желтая пресса, Вас обижает? – спросила я и глянула украдкой на Гарика, как повар на чайник, не закипел ли он.

– Я во всем вижу только хорошее и ни на кого не обижаюсь и не имею права обижаться. У каждого своя работа, может быть, на нас кто-то обижен, когда мы в эфире программы «Комеди клаб» о ком-то пошутили, хотя шутка – это заведомо ложная информация и нельзя к ней относиться серьезно. Желтая пресса – это тоже своего рода игра, своего рода шутка. Если ты дурак и веришь абсолютно всему, что написано, то ты сам виноват. Дело не в лживых фактах и не в процентах лжи. Чтобы продать продукт под названием «желтая пресса», редакторам и журналистам приходится идти на выдумки. Поэтому бороться с желтой прессой методами желтой прессы невозможно и глупо. Невозможно на каждую статью в желтой прессе реагировать статьей в серьезном издании. Это настолько неправда, но если ты артист, звезда и себя таковой считаешь, то ты своим творчеством и в других программах и изданиях должен был настолько доказать, что ты положительный и приличный персонаж, что никакие нападки желтой прессы не могут разрушить твой имидж. Посмотрите, больше всего в последнее время желтая пресса пишет об Алле Пугачевой. Но ни одна статья даже самого идиотского содержания не повредила ее имиджу. Все равно Аллу Борисовну все любят, слушают ее песни, приходят на ее концерты. Еще никто не сказал: «Помните в 99-м ту статью, дай-ка я выкину ее диск». А если кто-то зарекомендовал себя как не очень хороший человек, то, естественно, желтая пресса его добьет своими статьями. Этот факт есть. Но что поделать, я не знаю, как бороться с желтой прессой. Надо продолжать делать то, что ты делаешь, а то, что о тебе пишут, – не важно. Вы говорили о свободном обществе. Вот свободное общество: каждый пишет, что хочет или считает нужным. Журналист посчитал, что он так увидел это событие, и осветил его соответствующим образом.

Моя смелая армия одержала крупную победу на всех фронтах. А именно – не продвинулась ни на шаг.

– Так что же вас все-таки обижает? – не выдержал дятел.

– Нас искренне волнует один факт. Это то, что в нашей стране развито такое явление, как видеопиратство и аудиопиратство. Дело не в том, что мы не недозаработали семьдесят миллионов евро или что весь шоу-бизнес недозаработал семь триллионов евро. Дело в том, что из-за пиратства российское телевидение, кино и музыка стали практически в тупик. Инвесторы не могут вложить тех денег, которые должны вложить, понимая, что они не отобьют эти деньги. Поэтому в стране очень медленно развиваются все три направления и не находятся на должном уровне, как в США или в Европе, где люди знают, что если они вложат в фильм тридцать миллионов долларов, то они эти тридцать миллионов отобьют, так как нет пиратов и их лицензионные диски продадутся. Хотя сейчас в России и на Западе появился новый вид пиратской деятельности – Интернет, а конца и края Интернету нет. Я не знаю, как с этим бороться, и очень удручает тот факт, что ты работаешь как бы вхолостую. Только пиратские диски «Комеди клаб» продаются миллионными тиражами, не говорю о дисках Земфиры или Агутина. Дело не в том, что мы алчные люди и хотим заработать все деньги в мире. Мы хотим зарабатывать только те деньги, которые по закону принадлежат именно нам. Решения этой проблемы не видно, даже в США. В Интернете выкладываются песни любых исполнителей, скачивай, сколько влезет. Как с этим бороться, никто не знает. Видимо, следуя индийской философии, нужно никак с этим не бороться, просто сидеть и заниматься своим делом. Теперь мы живем в такой цивилизации. Видимо, эти проблемы были и в Древнем Египте, когда там кто-то в пирамидах что-то пиратское царапал.

– Каждый артист, сделав карьеру в своей стране, хочет стать известным в других странах. Возможна ли для Вас международная карьера? Насколько юмор может быть интернациональным?

– Конечно, возможна. – К моему удивлению, Гарик не набросился на меня и не вцепился зубами мне в ухо. – Но мы к этому не двигаемся и не хотим этого. Но раз Вы намекнули на это, то нам придется стать и заграничными исполнителями. Это очень легко.

– Можно ли любой юмор перевести на другие языки?

– Конечно, можно, за исключением частных случаев, которые связаны именно с российской действительностью. Например, пародию на Владимира Вольфовича Жириновского нет смысла переводить, можно адаптировать, взяв другого персонажа. Говоря в целом о юморе в «Комеди клаб», его можно на девяносто процентов перевести, адаптируя, заменяя некоторые слова, районы городов, названия улиц.

И напоследок об авторе. Человеке простом, в шестнадцать лет закончившем школу, а несколько дней назад пожертвовавшем два евро Красному Кресту.

– Лена удивительный человек, выдающийся. Самое ценное в жизни, с чем можно столкнуться, – это женщина, которая вообще о чем-то думает.

Я обрадовалась, как человек в безлюдном месте, у которого кончился бензин, а тут вдруг мимо проезжает автомобиль, и протерла глаза для верности:

– Вы уверены, что это имеет какое-либо отношение к скромному автору этой книги?

– Непосредственное. Если бы все женщины были с такими мозгами, как у Лены, у нас было меньше проблем в жизни.

Ну как его можно не любить? А впрочем, он прав, ничего простого во мне нет. Хребет у меня стальной, а в аорте стоит такой регулятор, что кровь поступает только туда, куда нужно. Плюс блестящая система охлаждения головного мозга. Поэтому для того чтобы уличить меня в нескромности, нужно застать меня на месте преступления, да еще и сфотографировать для верности.

Глава пятнадцатая и пятнадцатая с половиной

«Гости из Будущего», сразу оба

О том, кто беременеет песнями, о том, что должно быть тонко, а на самом деле толсто, о том, кто не любит живых цветов и коллекционирует шляпки, о том, кто через двадцать лет станет губернатором Санкт-Петербурга, а кто не станет министром культуры, о том, кто заработал первый миллион раньше тридцати лет, а также о бесплатно рожающих мужчинах.

Моя идея по очереди проинтервьюировать Юру и Еву из группы «Гости из будущего» не увенчалась успехом в стройности. Предложенный мной график очередности все время прерывался ценным воспоминанием то одного, то другой. А я, к несчастью, мной осознанному позднее, имела неосторожность сесть в ресторане между ними.

– Ева, пока мы ожидаем заказанное пакистано-индийско-русского блюдо, я хотела бы спросить, о чем Вы мечтали в начале Вашей карьеры?

– Когда мы с Юрой начинали, мы не предполагали, что все выльется в такую историю. Мы просто писали, делали музыку, слушали то, что звучит по радио, по телевизору, и думали, что это могло бы быть красивее, лучше, профессиональнее, моднее. У нас была высокая цель: мы хотели, чтобы наши песни услышали все и поняли, какой может быть наша российская музыка. Это был 98-й год, и наша эстрада была не очень понятной: то ли эстрада, то ли поп-мьюзик. Мы хотели показать, что она может быть другой – профессиональной и качественной. И когда мы услышали в эфире модного, популярного радио нашу песню, для нас перевернулся мир. У нас тогда еще не было автомобиля, мы стояли на перекрестке в Питере, это было летом, и из окна проезжающей мимо машины было слышно нашу песню. Для нас это был космос.

– Когда мы вышли из поезда на Ленинградском вокзале, – не удержался и вклинился в первый раз Юра Усачев, а мне с двумя диктофонами пришлось быстренько к нему развернуться, – играла наша песня «Плач, танцуй, танцуй, беги от меня...». Я засовываю голову в ларек и говорю: «Откуда у вас эта песня? Ведь еще альбом не выходил. Только на „Русском радио“ пошла эта песня». Мне отвечают: «Не знаю, это сборник». Я посмотрел сборник, и там было написано «Гостья из будущего. Я спросил, откуда у них этот сборник. А у меня спросили, чего я прикопался. Я сказал: „Да ведь это я написал эту песню. А мне сказали: «Отойди, сумасшедший“.

Я попыталась восстановить порядок очередности интервьюирования звезд и снова повернулась головой, ушами, глазами, ножками, уставшими в беготне за звездами на одиннадцатисантиметровых (на этот раз) каблучищах, корпусом, локтями, стаканом с водой и двумя, для технической надежности, диктофонами к Еве:

– Вы ведь не только певица, но и поэтесса, сами пишете стихи, да еще и участвуете в музыкальном создании продукта. Что первично?

– Это неуловимая вещь. Иногда бывает, что в голову приходит какая-то мелодия с одной строчкой и вертится в голове, ты ее записываешь куда угодно, на диктофон, приходишь в студию, напеваешь, наигрываешь. Бывает, что это стихи, которые у тебя в тетрадке, и ты знаешь, что это не просто стихи, а что это будет песня, что в них есть куплет и есть припев. Иногда проходит год или полтора, ты приходишь в студию, и появляется эта песня. Это необъяснимый процесс.

– То есть муза не прилетает, – разочарованно протянула я. – А то я хотела узнать, какого она у вас, музыкантов, цвета. У нас, писателей, лично розовая. У вас же, похоже, технология другая.

– Можно ее заставить прийти, войти в это состояние.

– Можно, можно, – снова уверенно вклинился Юра. И только я снова повернулась к нему корпусом и всем остальным скарбом, к которому прибавилась еще и тарелка с закуской, в надежде на продолжение мысли полным предложением, как в этот самый момент Ева разразилась откровением. Пришлось, мысленно чертыхаясь, возвращать все обратно. Удалось. Только каблуки заскрежетали по мраморному полу. Да зубы заскрипели, но ничего, они у меня крепкие.

– Для меня, – начала делиться Ева, – это род медитации, род психотехники. Сейчас мы переезжаем в новую студию, я беременна этими песнями, хочу, чтобы они скорее увидели свет. Когда приходишь в студию, можно что-то подправить, переписать. Юра что-то наигрывает, и я говорю: «Юра остановись, сыграй еще раз этот момент». И на ровном месте, без причины, рождается новая песня. Чаще всего это происходит ночью, я вдохновляю Юру, а Юра вдохновляет меня. Это необъяснимое волшебство. Хотя вне творческого процесса мы можем порой даже ненавидеть друг друга, честно говоря.

Я настороженно посмотрела на Юру, не хочет ли он чего добавить, но он увлекся ухаживанием за девушкой, которая пока безмолвно сидела рядом с ним. Если она заговорит, то я со всеми моими причиндалами попаду в очень неудобное физически положение. Но та пока молчала. Я повернулась к Еве и решила задать «желтый» вопрос, плавно вытекающий из предыдущего ее ответа.

Я – не папарацци, но она сама начала про любовь.

– Ненависть, как я поняла, иногда бывает, а была ли любовь как к мужчине?

– Это наш любимый вопрос, – воодушевилась Ева. – И Тина здесь ни при чем.

Юрина девушка продолжала молчать.

– Кстати, – Ева продолжала говорить, – у них тоже очень интересный союз. Тина – спутница Юры по жизни, они тоже вместе творят, что очень важно для них обоих.

– Как же Вы простили ему эту творческую измену?

– Я очень рада за Юру. Я считаю, что, если у человека есть силы и есть желание, есть возможность...

– ...продюсировать хоть сто красивых девушек, то я одна вам приведу штук двадцать, – проявила я инициативу.

– Мы просто замкнуты в себе и физически не можем выпускать каждый месяц по новой песне. И это неправильно – выпускать каждый месяц по песне. Все идет накатом, и ты понимаешь, что целый год можешь петь одну песню не потому, что у тебя нет других, а потому, что песня должна прожить свою жизнь. Нашей группе уже десять лет, но, к сожалению, нет возможности раскрутить или поддержать все песни, которые мы бы хотели. Поэтому мы замкнуты и варимся в своем соку, и хорошо, если у человека есть какая-то отдушина. Ведь если мы выступаем, сочиняем новые песни, все равно в этом есть рутина. И очень хорошо, что у Юры есть отдушина, куда он может вливать все нереализованные, накопленные творческие силы. Что касается любви, это такая грустная, трагическая история, когда пройденное закрыто, и мне не хотелось бы это ворошить.

«Ага, значит, – подумалось мне, – попала пальцем в нежное мясо». А вслух спросила:

– Как Вам удалось найти такую мудрость и силу, которые Вам позволили сохранить такие прекрасные отношения? Ведь с точки зрения психологии это просто редкий случай.

– Я сама себе удивляюсь. Я просто уникальная женщина, – рассмеялась Ева. Эта девушка, определенно, начинает мне нравиться.

– Давайте вернемся к самому началу, – предложила я. – Насколько было трудно, насколько было нище-тяжело начинать и всем доказывать, что ты не верблюд, а талант? Что было в этом самым унизительным?

– Я не могу сказать, что в этом было что-то унизительное. Может быть, если бы мы были из какого-нибудь никому не известного города на Крайнем Севере, но мы были питерские снобы...

– Куры базелюры, – услышала я из-за спины голос Усачева и приняла решение повернуть все свое хозяйство к нему, ведь не могла же я предположить, что этим многозначительным высказыванием великий композитор отделается. А зря. Перебазировавшись к нему на поле, я с удивлением обнаружила, что он таки отделался и подкладывает на тарелку своей девушки кусочек мяса.

В это самое время снова заговорила Ева. Я поволокла все хозяйство, скрежещя зубами и каблучищами, обратно в ее сторону и еле-еле успела к концу первого слова:

– ...нас такими до сих пор считают некоторые наши коллеги, которые нас на самом деле не знают. Мы просто хотели доказать, что мы есть и что мы можем быть.

– Вы тогда не были известными, – напомнила я. – Вам приходилось, наверное, стучаться в плотно запертые двери.

– Был 1998-й год, а сейчас – 2008-й год. Уровень жизни тогда и сейчас – это абсолютно разные вещи. Это как 32-й и 54-й или 32-й и 61-й. Это совершенно другие люди, другая культура, все очень резко и быстро изменилось. В 97-м году мы с Юрой начали очень активно делать музыку. Это была альтернативная музыка, мы считали себя очень крутыми, самыми умными, красивыми и скромными. Мы делали английскую электронную музыку, потому что считали, что это хай-класс. Это должно быть совершенно, заумно, красиво. Это должно быть новое слово, это должно быть тонко. А потом мы поняли, что это совсем не тонко.

– А толсто, – вдруг услышала я за спиной и резко снова метнулась с диктофонами и остальным к Юре в надежде на развитие мысли. Тщетно. Пришлось возвращаться восвояси, то есть к Еве, точнее к середине ее мысли.

– ...что очень хочется кушать, что можно очень долго быть модным, но непризнанным гением до конца жизни. Не веря своей спине, я услышала от Юры больше одного слова:

– Это может быть тонко, но тебя никто не узнает.

И как только я снова переехала к нему на территорию, опять заговорила Ева:

– Я считаю, что амбиции – это очень хорошо, и тщеславие в меру – это тоже замечательно. Что мы запросто можем делать другую музыку.

И тут они мне вообще устроили качели. Усачев:

– Мы думали, что мы запросто можем собрать поп-группу, петь наши песни – толсто – и делать что-то тонкое для себя. У нас есть такая возможность. Со временем мы можем что-то изменить, мы станем известными и сможем петь уже «тонко-тонко».

Польна:

– Наивная вещь, хотя я до сих пор в нее верю.

Усачев:

– Часть нашей мечты все-таки сбылась. Польна:

– Мы просто хотели изменить музыкальную культуру на тот момент. Потому что в нашей стране на канале Муз TV звучал шансон, была эстрада в худшем смысле этого слова, это были взрослые дяди и тети. Усачев:

– Как сейчас помню: я слушал песню Филиппа Киркорова и маме сказал, что хочу поехать в Москву и сделать ему нормальную аранжировку. Я удивлялся, что никто не мог этого сделать. На тот момент это была ужасная музыка. Был всего лишь один процент хорошей музыки: несколько песен прекрасных исполнителей, и очень много лоховни.

Замотавшись и запыхавшись в поворотах и перетаскивании тяжести, я успела вставить:

– А сегодня, какой процент? Усачев:

– Все изменилось. Возьмите даже «фабрикантов». Это всего лишь телевизионное шоу. Они поют лучше, чем многие состоявшиеся звезды.

– Это голоса... – Я запнулась. Видимо, я устала, плохо спала и теперь кровь снабжает кислородом только легкие, а на речевой аппарат не хватает сил. – А продукт?

Усачев:

– Песни тоже. Люди стали записываться за границей. Например, Земфира ездит в Лондон записывать свои диски. Кому-нибудь десять лет назад пришло бы это в голову? Все изменилось, стало лучше. И мы – одни из тех людей, которые расставили флажки, показали, куда надо идти. Мы – ориентиры для последующего поколения музыкантов. К нам уже приходили и спрашивали, можно ли сделать аранжировку, как у нас, как к «Гостей из будущего». Я знаю огромное количество продюсеров, которые пытались сделать такие же проекты, как и мы.

Все, баста, не могу больше прыгать справа налево и обратно. И тут меня осенило. Я делаю многозначительную паузу, как будто раздумываю над следующим важным вопросом, кладу один диктофон Еве, другой Юре, уповая на провидение, которое не позволит мне именно сегодня схлопотать технические неполадки, один каблук ставлю налево, другой направо, то же с локтями. С глазами вышла заминочка, они никак не хотели расходиться по сторонам, поэтому я решила, что постоянным движением глаз можно пренебречь. И вот в такой раскоряченной позе раздавленного лотоса приступаю к выполнению профессионального долга. Чтоб ему, издателю....

– Вы говорите, что сначала были вынуждены пойти на компромисс, занимаясь музыкой, которую вы уважали меньше, чем ту тонкую, интеллектуальную, которую вы хотели делать.

– Да, – не заметивший моих страданий Юра и бросился на баррикады агитировать народ за качественный поп, – потому что кто, если не мы, мог это сделать? Можно сидеть дома и обсуждать, как плохо поют, какие отвратительные песни, а что ты сделал, чтобы стало лучше? Некоторые музыканты до сих пор занимаются джазом и считают, что попса – это фигня, что они могут сделать лучше. Так пойди и сделай, выйди на сцену, запиши альбом, исполняй тысячу раз одну и ту же песню, докажи, что ты крутой. Не просто стань популярным, а будь популярным десять лет.

– И все-таки, – я чувствовала себя намного комфортнее, только в глазах немного рябило, – я хотела бы услышать душещипательную историю о трудностях, с которых вы начинали, о той нищете, с которой вы столкнулись.

– В 97-м году, – припомнила Ева, – случилась такая история в нашей стране, как дефолт, мы с Юрой тогда записали новый альбом. Мы не представляли, что будет происходить в стране дальше. Люди скупали в магазинах макароны, соль... Мы на последние копейки купили на зиму обогреватель. В сентябре мы заняли у друга тысячу долларов, потому что у нас были танцоры и мы начали репетировать свою программу.

– Вы даже влезли в долги?

– Да, – Ева кивнула, – потому что мы были как большевики, мы жутко верили в себя. Да, мы шли на компромисс, но что касается унижений... На самом деле это естественно, что ты должен кому-то что-то доказать.

– А кто сегодня самые важные люди в вашей деятельности? Программные директора, руководители радиостанций или руководители телеканалов? Кто сегодня может открыть вам зеленый свет или, наоборот, закрыть?

– По правилам, самые важные люди для артистов – это продюсеры. Это не очень просто – сочетать в себе артистическую расслабленность и жесткую позицию. Это просто нонсенс. Очень тяжело собирать себя, когда ты хочешь расслабиться. У меня сегодня концерт в час ночи начинался. Важные люди – это программные директора радиостанций, продюсеры телеканалов. Хотя на сегодняшний день в нашем шоу-бизнесе никто ничего не решает. Если у артиста есть продюсер, то его карьера зависит от его продюсера. Он пишет или покупает ему песни.

– А для артистов, которые сами являются для себя продюсерами, – интересуюсь, – кто для них главный человек в карьере?

– Таких артистов, как мы, очень мало, – начала Ева.

– Леонид Агутин – сам себе режиссер, – закончил Юра.

– То есть «нет» Вам не говорили никогда? Например, Вы приносите новую песню, а Вам говорят, что шли бы Вы и переделывали ее. Макаров (бывший программный директор «Русского радио». – Прим. авт.) моего приятеля-композитора восемь раз заставлял переделывать аранжировку.

– Мы как-то работали с «Русским радио», – по Юриному челу пробежала легкая тень, – закончилось тем, что я в Андрея Макарова запустил пепельницей. Нас пошли мирить к Сергею Кожевникову, и он смотрел на нас и говорил: «Усачев, зачем ты кинул в Макарова пепельницей?» Я отвечал, что Макаров не понимает, что это круто и это надо ставить в эфир. А Макаров говорил, что не считает, что это надо ставить в эфир. После этого случая я ушел с «Русского радио. Макаров – очень талантливый человек, Кожевников – тоже классный человек, и я – отличный парень, но у нас были разные мнения. Мнения всегда бывают разные, многие песни для меня – большой секрет, просто стечение обстоятельств.

– Кстати, – вставляет Ева, – без денег нам не было трудно, мы были счастливы. Может быть, даже больше, чем сейчас. Я не представляю, как мы давали по двадцать – тридцать концертов в месяц, а сейчас если мы даем десять концертов в месяц, то это значит, что мы перенапряглись.

– Многовато, – вступил Юра, – можно выступать реже, но дороже. Вообще, мы не считаем это работой. Это большой кайф – выходить на сцену и исполнять собственные песни. Сам, как хочешь, расставляешь их в программе, можешь спеть больше или чуть меньше, можешь дурачиться, придумать новую рифму на ходу, и тебе говорят: «Замечательный концерт, отлично получилось. Мы честны перед собой и перед публикой. Нас это не напрягает. Чуть больше концертов или чуть меньше – ничего страшного.

– Бывает ли такое, что Ева не может петь вживую?

– К сожалению или к счастью, – Юре легче, – у нас нет плюсовых фонограмм, и если у Евы возникают какие-либо проблемы с голосом, она поет меньше. Все это прекрасно понимают, зато это честно и живьем. Хотя в некоторых случаях бывает такая плохая аппаратура, что хочется включить диск и не мучиться.

– Ева, что самое тяжелое для женщины в шоу-бизнесе?

– Бывают очень тяжелые условия во время гастролей. Хотя сейчас у меня очень комфортная жизнь и у меня нет необходимости зарабатывать деньги. Я работаю только потому, что я хочу это делать. Мы делаем перерывы, когда считаем нужным. Я родила двух детей подряд и сделала перерыв в карьере. Не делать же это в пятьдесят лет. «Я отдал жизнь, я отдал сцене все сполна...» – это все миф.

– А что в это время делал Юра?

– Тиной занимался.

Из деликатности не стала вдаваться в подробности.

– Что сегодня для Вас означает люкс? – перехожу на менее зыбкую почву.

– Иногда хочется иметь все, а иногда – вообще ничего. Вообще это грустно, когда ты можешь себе многое позволить, но тебе уже не хочется многих вещей. – Ева печально улыбнулась. – Я как-то купила себе в 99-м году огромную бутылку, можно сказать, бадью французских духов. Для меня это была эйфория, потому что до этого я покупала маленькие флакончики. Я ее даже не смогла потом использовать. Когда я поняла, что могу купить любые духи в любом количестве, они уже не приносили мне радость, а сейчас – это простая утилитарная история. Раньше я смотрела с восхищением на какое-то украшение и не могла поверить, что оно может мне принадлежать. Сейчас же я понимаю, что кайф для меня – это возможность делать то, что я хочу, когда я хочу; иметь возможность выступать там, где я хочу, и иметь возможность дарить моим друзьям праздники. На мой день рождения 19 мая я готовлю праздник своим друзьям. Я – Телец. В день рождения я хочу отдохнуть, потому что обычно в этот день я готовлю праздник, очень волнуюсь и устаю. Моя мечта – чтобы в мой день рождения кто-то другой приготовил мне праздник. Потому что мой день рождения – это день для моих друзей, я делаю программу, волнуюсь, чтобы все получилось так, как я хочу. Я принимаю подарки, поздравления, вечеринка удается, но у меня ощущение, что день прошел, а я его даже не почувствовала. Так вот, я хочу его почувствовать. Для меня это будет самым большим подарком – почувствовать свой день рождения. Я люблю, когда ко мне приходит много друзей, когда шумно, весело, по-детски, но я не люблю, когда мне дарят букеты живых цветов. Они потом вянут, и мне их очень жалко.

– Лучше б приносили фрукты, – поддакнула я. Тоже вечно бьюсь над воспитанием влюбленных мужчин.

– Или цветы в горшке, – добавила Ева.

– Ева, как выглядит сегодня Ваш быт?

Что в нем сохранилось из бедных советских времен и что стало такой же, как духи, утилитарной необходимостью, хотя другими людьми считается роскошью?

– У меня появилось новое увлечение. Я люблю за границей ходить по дешевым, простым магазинам. Это так интересно – купить что-нибудь дешевое. Это хобби. Я потеряла ориентиры, иногда иду пешком через дорогу, а в Москве такие широкие дороги, что можно перейти только по подземному переходу. Я вижу, что там столько интересных и дешевых вещей! Я могу выжить где угодно. Если будет война или нас смоет цунами, я все равно буду сама собой.

– Сколько у Вас платьев? Большая гардеробная комната?

– Да, конечно. Но она меньше, чем у Мэрайи Керри. Такая комната, как у нее, – это мечта. Хотя я больше предпочитаю обувь, аксессуары, шляпы.

– У меня – триста пятьдесят пар обуви. А у Вас? – Не только олигархи могут мериться яхтами – у кого длиннее.

– Я оставляю самое красивое. Есть такие вещи, которые просто жалко выкидывать или некому подарить: со шлейфом, например, или с перьями, или с вырезом на таких местах, где вообще не бывает вырезов. Недавно я была в Австрии и купила себе тирольскую шляпку. Самое интересное, что я-то в ней куда-нибудь пойду, хотя нормальный человек вряд ли ее наденет. Мое хобби – привозить отовсюду головные уборы. У меня есть несколько казахских шапок. Юра смеялся надо мной, он сказал, что мы пойдем на ВДНХ, и если я надену казахскую шапку, то на выставке среди тысяч людей буду в такой шапке одна я. Головные уборы: шляпы, шапочки, шапульки. Наверное, штук 50–60. А с обувью на пару лет выпала из модной тусовки, покупала особую обувь, потому что была все время немножко беременна. Сейчас я с нетерпением жду летней коллекции, купила пару новых туфель. Когда мы были в Вене, я зашла в «Н&М» и купила пару сногсшибательных платьев за тридцать евро. Никто не верит, зная, какие дорогие вещи я покупаю. Но невозможно же в Москве в магазине купить дешевое платье!

– Вы живете в доме или в квартире?

– Сейчас живу в квартире, ремонтирую дом.

– Это будет дом на Рублевке, как положено?

– Да, это неприличное место – Барвиха. Это стало дурным тоном, но ничего не поделаешь. Я на своем участке посадила елки, сосны... точнее, сажала сад профессиональная команда, и ухаживать за ним будут тоже они. Кстати, у меня есть идея пойти на «Ландшафтный дизайн» просто для себя, потому что я купила дачу под Питером, а там очень большой участок. Не то чтобы я хотела этим заниматься, но хотя бы просто понять, как это делается.

– Ваши родители одобряют то, что Вы делаете, критикуют, гордятся, восхищаются или живут за Ваш счет?

– Они очень сильно переживают за меня, не критикуют. К счастью, они имеют возможность ничем не заниматься, хотя и достаточно молоды. И это прекрасно. Если бы у меня была такая возможность и мои дети бы меня поддерживали, мне было бы приятно. Мне в радость и удовольствие помогать родителям, я бы не хотела, чтобы они себя утруждали. Мне родители очень помогают с детьми. Если бы не они, не знаю, смогла ли бы я так беззаботно...

– ...сейчас со мной ночью болтать. В семьях всегда бывают какие-нибудь маленькие ссоры, стычки. Если они случаются, то на какой почве?

– На почве моего упрямства или недостатка у меня мудрости. Вообще, я с родителями никогда не ссорилась, потому что это не имеет никакого смысла. Я была очень неконфликтным подростком.

– Это опасно. Ваш подростковый бунт может где-то во что-то вылиться. Как Вы решаете вопросы безопасности на гастролях? Все мы знаем, что кроме хулиганов бывают желающие заняться киднеппингом, например. Нуждаетесь ли Вы в охране на гастролях и от кого в основном охрана защищает?

– На гастролях всегда есть охрана, и по райдеру тоже есть охрана. Два-три человека. К счастью, жутких моментов в нашей жизни не было. Но часто в Москве, когда мы работаем на корпоративных вечеринках, люди бывают так рады, мы их так возбуждаем своей музыкой, что они готовы выйти на сцену и потанцевать вместе с нами и даже спеть за нас. Мы всегда даем такую возможность, немножко отходим в сторону, а их потом уводит охрана.

– Особенно нелегко, наверное, согнать со сцены тех, кто финансировал концерт.

– Нас обычно приглашают очень приличные люди. У нас есть своя публика, которая нас любит. Нас не может пригласить человек, который слушает «Владимирский централ». – В этом месте Ева неожиданно спела низким голосом пару строк.

– У Вас какие часы? – Профессиональная деформация, я всегда спрашиваю об этом олигархов из моей книги «Multi-Millionaires».

Ева протянула мне запястье. Дорогая модель «Breguet», черный атласный ремешок, белое золото, перламутровый экран.

– Я такой человек, что в суете, вызванной постоянными поездками, сменой часовых поясов и разных городов, часто теряю вещи. Может, из-за того, что я – блондинка. Стоит мне что-то снять с руки и положить на столик – я могу этого никогда не забрать. Я не стремлюсь надевать дорогие украшения на сцену, потому что они более заметны людям с близкого расстояния. Со сцены это может выглядеть как дорогая бижутерия. Хотя у меня есть бижутерия «Christian Dior», она стоит так же дорого, как и драгоценные камни.

– Давайте поговорим о зависти и о том, что самое неприятное в шоу-бизнесе – это несправедливая критика, грязная клевета. Или есть что-то более неприятное в шоу-бизнесе для Вас?

– Неприятное – это одна сторона истории, в которую ты вошел, вписался в нее, и ты не можешь бороться с тем, что о тебе говорят или пишут, даже если этого никогда не было и не будет. Это не зависит от тебя. Я не читаю желтую прессу. Но я знаю, что на сегодняшний день, если бы была какая-то особая нечеловеческая статья, я бы подала в суд. И я знаю, что я бы этот суд выиграла. С другой стороны, я думаю, что людям не интересно читать, что все хорошо, что написали новую песню, влюбились, поженились и прочее. Естественно, что это не интересно. Если мне когда-то придется сделать грандиозный пиар, я придумаю что-нибудь. Но когда я читаю о себе все эти истории, я думаю: «Неужели люди платят деньги за то, чтобы это написали»? Нужно относиться к этому по-другому, вот тебе дали бесплатно целую полосу, да еще и с обложкой. Я пытаюсь во всем видеть только позитивную сторону, но есть люди, имена которых я не хочу называть, которые сознательно манипулируют с черными историями: «Трусики показала и т. д.».

– Чувствуете ли вы зависть и ревность со стороны бывших одноклассниц или бывших подруг?

– С тех времен осталось очень мало людей, с которыми я еще общаюсь. Наверное, потому что им стало не интересно со мной общаться. Есть две подруги с института, с которыми я сейчас общаюсь, и я не думаю, что они могут мне завидовать, потому что для них я осталась такой же, какой была раньше. Если люди что-то и думают, это скорее их интерпретация, они представляют меня такой, какой они меня не знают. Они могут придумать себе что-то заранее, даже не пытаясь узнать правду. За все эти десять лет почти никто из моих приятельниц и подруг, которые живут в Питере, не позвонил моим родителям, хотя знали телефон, хотя бы просто передать привет. Не знаю почему.

– Тебя никто не любит, – вклинился Юра.

– Меня, может быть, никто не любит?! – расхохоталась Ева. – Юра правильно подсказал. Меня никто не любит. Никакой гомофобии, everybody hate you!

– Каковы Ваши профессиональные амбиции? Например, спеть дуэтом с Мадонной...

– Я предлагаю Юре сделать аранжировку для Мадонны, а он колеблется.

– Юра отказывает Мадонне?! Круто!

– Я считаю, что в жизни нет ничего невозможного, – ответила Ева, – было бы желание. Мне не интересно было бы работать с западным продюсером, выпустить альбом и совершить тур в поддержку своего альбома на Западе в течение трех лет. Я этого не хочу. Это ничем не отличается от нашей истории, только это куда более жестко. А вообще нет ничего невозможного. Все, что можно, мы еще сделаем. Десять лет нашей деятельности – это всего лишь несколько шагов, и очень многое мы еще сделаем позже. Мы не любим мечтать понапрасну, надо просто загадать и сделать, и мы сделаем.

– Расскажите мне, что будет через двадцать лет, например.

– Я стану губернатором Ленинграда и Ленинградской области, – заявила Ева.

– И тебе станет скучно, – предположил Юра.

– И мне сразу станет скучно, – легко согласилась Ева.

– Я хотел стать министром культуры в этой стране, – неожиданно поделился Юра. – Лет пять назад всем говорил, что я стану министром культуры и все у нас сразу будет круто. А сейчас передумал, не хочется.

– У меня возник вопрос к Тине, – решила я услышать голос Юриной девушки, которая все еще сидела на своем месте, хотя только зрение было единственным из моих пяти чувств, убеждавших меня в этом. – Тина попала в вашу компанию гораздо позже, чем вы оба, и со стороны может сказать в двух словах о самых больших достоинствах и недостатках Юры и Евы.

– Недостатков я просто не вижу, – ответила Тина. – По крайней мере творчество это не затрагивает. Достоинство в том, что у него громадные способности, он пишет идеальные песни. Я не думала о недостатках и сейчас не могу об этом ничего сказать.

– Что-то в Юре Вас раздражает? – не выдержала я, не понаслышке зная, как многое женщин раздражает в мужчинах.

– Левое ухо, – ответила Тина и уточнила: – Это шутка.

– Значит, правое Вам нравится больше, – нашлась я. – А у Евы что Вам не нравится? Как Вам ее левое ухо?

– Бесподобно, – ответила Тина.

– Лучшее левое ухо в Восточной Европе, – пришел своей девушке на выручку Юра.

– Я, правда, не задумывалась о недостатках, – извинилась Тина. – Для меня они – пример, мэтры и гуру.

– А вы не чувствуете себя второй женой падишаха? – ехидно поинтересовалась я. – Такое ощущение, что вы все живете одной дружной полигамной семьей.

– Этого нет, – мотнула головой Тина, – поэтому я не испытываю подобных чувств. Нет, никакой ревности нет. Мы во времени не пересекались, мы из разных времен.

– Понятно, они – «Гости из будущего», а Вы из настоящего. – Я понимающе кивнула. – А за что Вам Ева нравится?

– За ее песни, – не задумываясь ответила Тина, – за ее мудрость.

– А что, бывают песни, где Ева пишет и музыку и стихи? – уточнила я.

– Это она пишет и музыку, и стихи, – подтвердил Юра.

– А ты что делаешь? – вырвалось у меня.

– Все остальное, – скромно ответил Юра.

И я с ужасом поняла, какая огромная ответственность лежит на его продюсерско-аранжировочно-пробивно-менеджерских плечах, и то, как мало написать гениальную музыку и слова, и как много нужно сделать для того, чтобы Вашу песню услышали из ларька.

Поэтому я передвинула Евин диктофон снова к Юре, а заодно повернулась к нему сама со всем хозяйством, корпусом, коленями, локтями, головой, глазами, зубами и ушами, не забывая про каблучищи, и начала аналитическую пытку звезды.

– Юра, каким Вы были ребенком и как быстро проявилась Ваша музыкальность?

В этот момент Усачев захлопнул тяжелую карту меню с громким звуком. Ни один нормальный человек, не имеющий отношения к музыкальной индустрии, этого бы не заметил, а Юра сказал «Ой», то есть этот звук его побеспокоил.

– Да, – подтвердил Юра, – звук был действительно очень громкий и очень красивый. А музыкой я занимаюсь с детства. Первый раз моя мама заметила, что я имею отношение к музыке, когда мы ходили к друзьям в соседнюю квартиру, у которых было пианино. Вместо того чтобы просто там играть, я открывал крышку пианино и начинал нажимать пальцами на клавиши, производя какие-то звуки и сочетания. Мне было года четыре. Я что-то в этом искал, мне это безумно нравилось. И после третьего похода к соседям мама поняла, что нужно покупать пианино. Так она определилась, что сыночек будет играть в оркестре, и что в армии я пойду в военный оркестр, и поближе к дому буду служить, и буду играть на кларнете.

– Как Вас называли родители?

– Мама всегда звала: «Юрочка, обедать!»

– Прекрасное прозвище! Имели ли Ваши родители сами какое-то отношение к музыке?

– Нет, не имели. Моя мама с музыкальной точки зрения совершенно бесталанна, она работала инженером в строительной организации. Папа был художником-оформителем, графиком. Бабушка замечательно играла вальсы и говорила на французском языке. Она была преподавателем французского, и очевидно, от нее, через поколение, мне передалась музыкальность. Дедушку я никогда не видел.

– Каким ребенком Вы были в школе?

– Я никогда не был первым и авторитетным, но никогда не был последним. Я был где-то в середине, достаточно оригинальным, душой компании, очень много смеялся. Я помню свой первый музыкальный прорыв во втором классе общеобразовательной школы. Учительница музыки в конце урока разрешала мне садиться за пианино и пять минут играть для всего класса. Я играл простые вещи, но для меня это было здорово.

– А когда Вы поняли, что можете слагать из звуков песни?

– Где-то во втором классе, в десять лет я уже начал сочинять. Это были не песни, а какие-то наборы, сочетания аккордов. Я же не учился играть на пианино, я учился играть на виолончели, потом играл на кларнете. Фортепиано было обязательным со второго или третьего класса, но я все время недоучивался, потом перешел на барабаны. Меня все время отчисляли за непосещение остальных предметов. Но самый поразительный предмет в моей жизни, который я ни разу не посетил, это был урок химии. Вернее, я был всего лишь на одном занятии в школе, и меня собирались отчислять. Но я так замечательно сдал экзамен в 8-м классе! Я зашел в кабинет математики и увидел отличный букет, я его схватил и с ним сразу пошел к химичке. Она мне сразу поставила зачет, и таким образом я свою тройку получил.

– Сегодня, чтобы разместить песню на радио, Вы также носите цветы программным директорам?

– Цветы программным директорам мы, конечно, не носим, но в ресторан приглашаем, чтобы добавить большей значимости событию. Вообще, в шоу-бизнесе существуют негласные правила. Но мы с Евой никогда не давали взяток, нас все уважают, мы сами пишем наши песни и сами их исполняем, сами записываем, сами себя продюсируем, и поэтому нам не нужно делать что-то подобное.

– У вас же был раньше продюсер. Как вам удалось попасть в эту ловушку и выйти из нее? Ведь там рубль – вход, а выход – два.

– Знаете, когда нам с Евой дали контракт, он был где-то на двенадцати листах. Мы его начали читать, и на восьмом листе я сломался и перестал понимать, что за опоздание на концерт – штраф, в случае невыплаты штрафа – каждый последующий день 0,005 % и т. п. Я понял, что нам нечего сходить с ума, мы переглянулись, и я спросил, будем ли мы его подписывать. Ева не решалась, но так как нам нечего было терять, мы его подписали. На самом деле у нас был самый замечательный в мире контракт, мы сразу же получали в деньгах половину от того, что зарабатывалось. Этого не было ни у кого, потому что мы сами создавали свою продукцию, и Женя Орлов не утруждался, чтобы делать нам песни, он знал, что все уже готово. У него был еще один партнер, он, наверное, еще с ним делился. Нам нужно было переехать из Петербурга в Москву, снять клип, поставить его в эфир, и чтобы само все разошлось, поэтому для нас это был очень хороший ход.

– Кстати, как заметил мой водитель, вы с Евой до сих пор передвигаетесь на машинах с питерскими номерами.

– Это принципиальный поступок. Нам удобнее в Питере зарегистрировать автомобиль и потом перегнать его в Москву. Хотя Ева скоро получит московскую прописку. Ева Леонидовна скоро въезжает в роскошный дом, только люстру подвесит, – веселился Юра.

– Как вам удалось выйти из продюсерской кабалы? – не унималась я.

– Может быть, если бы на нас никто не давил, мы бы так и работали дальше. Когда происходит определенное давление, непонимание со стороны продюсера, у него с артистом возникают разногласия. Мы интуитивно понимали, что для того, чтобы нам писать новые песни, продолжать быть популярными и успешными, нам нужно делать определенные вещи, в которые мы верим, но в которые не всегда верят продюсеры. У нас с продюсером не получилось полного контакта, и мы чувствовали, что он нас тянет назад. Он портил всю картину.

Ему казалось, что так все хорошо, но мы были уверены, что надо все делать иначе. Для нас это был вопрос жизни и смерти, если бы мы продолжали быть под продюсером, мы бы давно погибли, мы бы делали неправильные песни, и получалась бы просто ерунда.

– Вам пришлось выкупить контракт? – догадалась я.

– Я не буду называть цифру, но мы работали потом целый год, мы нашли эти деньги и очень быстро успешно продвигались вперед. Поели один год гречку, но зато теперь мы свободны и можем есть в хорошем ресторане моцареллу со всем остальным.

В этом месте, когда я расшифровывала эту фразу из диктофона для рукописи, я засомневалась, как правильно пишется название сего прекрасно-мягкого итальянского сыра. Любой советский писатель на моем месте просто заглянул бы в словарь, а я, избалованная счастливая западная штучка, подошла к своему парижскому холодильнику, достала из него пачку «Моцареллы», которую мы с сыночком очень уважаем, и проверила правильное написание названия. И сама себе позавидовала. Живу как звезды!

– Когда Вы почувствовали, что Вы – звезда?

– Мы, вместе с Евой, потому что отдельно я себя звездой не считаю. Я никогда не хотел быть артистом, но понял, что чтобы быть музыкантом, надо еще быть на сцене. Первый раз мы с Евой почувствовали себя звездами через пару месяцев, когда нас привезли в какой-то Ледовый дворец в каком-то городе, и мы вдруг обнаружили, что перед нами стоит двадцать тысяч человек и все они поют наши песни. Вот тут мы, конечно, обалдели по полной программе. Когда Ева просто перестала петь – зрители продолжали петь, танцевать, и у них были счастливые лица – тогда мы подумали, что мы действительно звезды. И это был обычный зал. Были и побольше, были и целые стадионы. Я помню, что, когда мы выступали в Уфе на День города, там было около ста тысяч человек на площади.

– Рвали на себе рубашки в припадке обожания и падали в обморок у сцены?

– Публика была разная: родители с детьми и активная молодежь, были просто мужики с пивом. Но мы перед ними выступали и видели, что люди поют с нами, что мы популярны. Но через два месяца в разгар гастрольной деятельности, когда ты даже не успеваешь постирать одежду, когда из города в город с чемоданом движешься в безумном графике, мы уже перестали обращать на это внимания, у нас не стоял вопрос: популярны мы или не популярны. Для нас это никогда не было главным. Главным для нас было исполнять наши песни, ведь мы в них верим и любим.

– Есть ли у Вас звездная болезнь? Как она возникает и как с этим бороться, чтобы не «зазвездить» до неприличия?

– Я думаю, что у нас нет проблем со звездной болезнью. Ева, у нас есть проблемы со звездной болезнью? По-моему, нет. Мы не заразились этим вирусом, потому что мы – взрослые и умные люди, и мы прекрасно понимаем, что того, чего мы добились, мы этого заслуживаем. Это не так, что нас кто-то взял, нам все сделал, и вдруг мы – такие крутые, известные. Нет. Так как мы внутри – наполовину артисты, наполовину продюсеры, мы находимся в балансе. Чтобы «зазвездить», вторая половина должна не договориться с первой.

– Что в вашем райдере может удивить обычного человека?

– Моя самая смешная история с райдером называется «Белый аист». Было холодно, мы только с самолета и решили попросить у организаторов бутылочку коньяка. Нам предложили записать коньяк в райдер, чтобы каждый раз не бегать. И потом я смотрю: стоит коньячок «Белый аист», мы выпили «Белый аист», вышли на сцену. На следующий день в другом городе я снова вижу «Белый аист» и думаю: «Интересно, какое совпадение!» Через день на следующей концертной площадке опять вижу «Белый аист», ничего не понимаю. Проходит неделя, и каждый день «Белый аист». Звоню директору и спрашиваю, что случилось. Он отвечает: «Вы же хотели коньяк? Я попросил звукорежиссера узнать, какой коньяк нормальный. Тот посоветовал написать „Белый аист“». А я никак не мог понять, почему «Белый аист». Теперь у нас появились еще дополнительно «Рафаэлло» и шампанское. Каких-то сверхъестественных требований нет, просто хорошая машина, хорошая гостиница, не менее четырех звезд, мы же в России, бизнес-класс в самолете.

– А «четыре звезды» от города к городу меняются?

– Да, бывает. Но если попросишь «пять звезд», то «три» гарантированно получишь.

– А чего никогда не будет в Вашем рай-дере? Например, некоторые артисты просят выкрасить гримерку в розовый цвет...

– Чего точно не будет, так это наркотиков. Я слышал, что некоторые артисты прописывают в райдере наркотики. Мы этим не занимаемся.

– Кстати, Ваше отношение к наркотикам, раз уж Вы подняли эту тему. Вы пробовали?

– Я пару раз попробовал разные наркотики.

– И героин, от которого зависимость возникает с первой же инъекции?

– Нет, героин я не пробовал и никогда пробовать не буду, потому что боюсь.

– Есть ли у Вас ощущение, что в шоу-бизнесе больше наркотиков, чем в других областях бизнеса?

– Мне кажется, что банкиры на своих тусовках употребляют их чаще, чем люди шоу-бизнеса. Но бытует нехорошее мнение, что в шоу-бизнесе все немножко сумасшедшие и безответственные люди. Отчасти это так и есть, к сожалению.

Гениальность интервьюера заключается в том, чтобы спровоцировать звезду делиться сокровенным.

– Вы знаете, что артист – это человек, который постоянно на виду, – откровенничал Юра. – Это человек, у которого фактически нет личной жизни. Если он выбрал себе какой-то имидж, то он начинает с ним срастаться и в конечном итоге начинает терять самого себя. Депрессия возникает оттого, что ты постоянно на виду, ты не можешь просто пойти в магазин и что-то там себе купить. Обязательно подойдет человек и с тобой заговорит. Такое ощущение, что ты с ним знаком. Человек думает, что если он видел тебя по телевизору, то он тебя знает и может запросто заговорить. И так думает каждый невоспитанный человек. А ты должен в этот момент улыбаться, не сказав плохого слова. Хотя в последнее время я могу его сказать, так как мне плевать. Если людям наплевать на меня, то почему я должен о них заботиться? Обычно люди просто сгорают оттого, что на виду они слишком хорошие, не такие, как в жизни. Я считаю, что у людей крыша течет от этого однозначно. Ведь мы, артисты, должны людям дарить музыку, добро, радость, праздник. Мы же не можем быть плохими. Но это определенное напряжение, как будто сидишь на экзамене, а ты должен быть самим собой. Где ты можешь быть самим собой? Только у себя дома. Я перестал общаться со многими друзьями детства, потому что они стали меня воспринимать как человека с экрана. Я не могу с ними спокойно общаться. И это вызывает стресс у человека. Ты ведь остаешься внутри самим собой. Да, ты чего-то добиваешься, и это здорово, но люди почему-то меняют к тебе отношение. Некоторые просто завидуют.

О старых друзьях.

– Во-первых, мой друг – Иван Лапшин. Ева Польна – мой самый близкий друг, с которым мы прошли и огонь, и воду, и я сейчас понял, что такое «медные трубы» – это испытания славой и популярностью. У меня есть много хороших знакомых, а друзей не должно быть много, один, два, три человека, и конечно, родственники. Например, моя мама – мой близкий друг. Я почти прекратил со всеми друзьями из прошлого общаться, потому что это перестало быть интересным. Когда мы учились в школе, мы были одного статуса, одних интересов. Одни люди чего-то добиваются, а другие нет, мы становимся разными, и у нас появляются новые знакомые.

А теперь о новых друзьях.

– Я очень люблю музыкантов, понимаю этих людей, понимаю их душу, понимаю, чем они живут и за что борются. Я в душе все-таки больше музыкант, чем бизнесмен, и мне близки люди музыкальные. Но это люди успешные, которые чего-то добиваются, а не просто те, кто умеет что-то играть и постоянно ноет, что все плохо. Таких людей я не уважаю. Я уважаю достижения, талантливых, целеустремленных и трудолюбивых людей.

Он про меня, что ли?

– Я предполагаю, – предполагаю я, – что как о всяком приличном человеке, о Вас на восемьдесят процентов написали всякой ерунды и лжи. Боретесь ли Вы с этим?

– Я обожаю желтую прессу. Она такая желтая-желтая. Мне очень понравилось, когда я набрал себя в mail.ru в поисковике. Сразу же выскочила статья о Юрии Усачеве – космонавте, который в космос много раз летал. Потом снова о нем, потом обо мне: Юрий Усачев – бездомный, бомж, его выселили из квартиры. Какая-то лажа написана. Потом снова о Юрии Усачеве космонавте. Он, оказывается, очень крутой чувак, много сделал для страны. Потом снова обо мне – и что я гомосексуалист и живу с Лешей Романовым. Представляете, как здорово! Потом снова о космонавте, а потом снова обо мне, но просто какое-то упадничество: будто я затопил гостиницу, и другие сплетни. Я так расстроился, что обо мне никто ничего не знает. Вот Вам наглядный пример, что такое шоу-бизнес и какое отношение к людям шоу-бизнеса.

– А вы пытаетесь манипулировать СМИ и запускать информацию, которая Вам нужна?

– Может быть, мы дойдем до этого, когда у нас с Евой будет музыкальный кризис и нам нечего будет показать, мы напишем о себе какую-нибудь гадость и я сфотографируюсь голым.

– Вы отрицаете законы promotion?

– Я считаю, что у каждого человека есть свой уровень промоушена. Когда нам есть что сказать, мы воспринимаем себя как творческие единицы; лучше, чем наши песни, за нас никто не скажет. Я, например, не хочу доказывать, какой я классный и интересный парень. Мне надоело. Я раньше общался с людьми, и они говорили: «Юра, а ты не такой, как мы думали». Это обычная история.

– Кто Вы по гороскопу?

– Овен. Очень упертый баран.

– А детки?

– Детки в клетке. Да, у меня есть дочка, ее зовут Эмилия, ей пять лет. Я не уверен, что я хочу, чтобы она стала музыкантом. Хотя считаю, что всех детей нужно образовывать музыкально и всем давать шанс. Музыка делает человека тоньше и позволяет ему слышать много. Не обязательно потом всю жизнь заниматься музыкой, но люди музыкально образованные тоньше воспринимают мир, и у них больше граней для общения. Вообще, люди будущего должны рисовать, писать сказки, играть на инструментах, говорить на многих языках.

– Что Вы считаете своим домом?

– Мой дом там, где я живу, где мои близкие люди. Вот ты живешь во Франции, а мы здесь, но там, где ты останавливаешься и тебе уютно, – там твой дом. Можем взять iPod, помещение украсить, включить музыку, добавить немножко интима – и вот как бы дом. Раньше, когда у нас не было возможности иметь студию, у меня аппаратура стояла дома. Это было нормально, потому что было дело молодое. Сейчас семья отдельно, а работа отдельно, и поэтому все в разных местах. Конечно, у нас дома есть музыкальные инструменты и мы занимаемся музыкой. У Евы есть пианино. Конечно, есть студия, где можно шуметь круглосуточно. Она находится в Москве.

– То есть Питер уже не является домом?

– Мы не расцениваем Петербург как формальное место, где можно делать какие-то дела. Это родина, место, где мы родились, замечательный архитектурный город с интеллигентными людьми, и не более того. Здесь, в Москве, у нас движение, и надо быть в центре движения.

О планах.

– Я продюсирую разные проекты, пишу иностранные танцевальные миксы, также есть проект под названием «Zventa-Sventana», там поет Тина. Это русские народные песни, которые мы сделали в джаз-фанк-регги звучании. Этого еще никто в России не делал, причем это настоящие аутентичные бабушкины песни на русском языке, традиционные и очень реально сделанные. Мы заботимся о нашей культуре. И я думаю, что мы – единственная группа, которая в шоу-бизнесе успевает заниматься этим, и не только для денег, но и для того, чтобы что-то осталось после нашей смерти нашим детям в виде культурного наследия.

– Когда Вы стали миллионером?

– Лет в двадцать я себе ставил задачу стать миллионером годам к тридцати. Скажу честно по секрету, что первый миллион был заработан намного раньше. И это не большая проблема. Обычно когда ты зарабатываешь один миллион, то следующая грань для тебя – десять миллионов. Вот тут уже становится посложнее. Но потом становится снова проще. Мы как-то с Евой обсуждали и решили, что сто миллионов хватит на всех: и на друзей, и на семью. Можно даже в меньшие цифры уложиться – нет больших амбиций и деньги не главное, на самом деле. Главное – это быть счастливым. Счастье – это чувствовать спокойствие, свободу, заниматься любимым делом, получать от этого удовольствие.

– Что бы Вы были готовы делать бесплатно?

– Детей рожал бы. Если бы мог, сам рожал бы.

Если бы моя журналистская совесть умела разговаривать, она бы кричала, потому что я была ненасытна, но собак нужно кормить один раз в день, а я уже получила целых полторы порции. Даже две.

Глава шестнадцатая

Композитор Игорь Николаев

О том, что звезды – это дырки, о том, кто не хочет сбривать усы, о том, кто падал из окна, о том, почему истина не в вине, а также о том, чьих песен Пугачева спела больше, чем песен других авторов.

Мы только что прошли сквозь толпу сгрудившихся у входа в отель чудаков с фотоаппаратами, и мне было по-детски приятно, что в Монако у меня просили автографы чаще, чем у усатого парня напротив. Мы сидим в самом красивом княжестве на Земле, после роскошного ужина в трехзвездочном по Мишленовскому гастрономическому справочнику ресторане, в одном из до такой степени роскошных отелей, что кажется, на reception владельцы приняли на работу как минимум графиню. Нас только двое, и никто не помешает мне предвкушать удовольствие от мудрости и опыта. Начинающие звездульки пьют, как им это и положено по рангу и убеждению, только воду, а звезды пьют то что хотят и плюют на количество градусов.

Игорь Николаев дал себя уговорить включить его интервью в книгу о мировых звездах, и я решила спросить у него, а что же такое настоящая звезда.

– Мне бы не хотелось об этом говорить. – Под проницательным взглядом Игоря я ощущала себя картофелиной, с которой снимают кожуру. – Там, где звезда, там и кумир. Я не думаю, что есть звезды вообще. Есть известные люди, которые прославились благодаря своей профессии. И Маяковский, который говорил: «Если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно», – сам в какой-то степени был звездой своего времени и пал жертвой своей собственной звездности. Поэтому быть «звездой» – это скорее бремя, чем радость в жизни. Если говорить о радостях жизни, то у людей таких профессий, как нефтяники и газовики, их гораздо больше, чем у не слишком богатых и в то же время ранимых и амбициозных публичных людей. Это слово «star» скорее относится к старому Голливуду времен Мэри Пикфорд, Чарли Чаплина и Мэрилин Монро, когда в мире было мало людей такого формата. Когда мы говорим о звездах, то говорим о пропорции огромного, бесконечного черного неба и маленьких светящихся точек, называемых звездами. По определению звезд меньше, чем черного неба, поэтому кажется, что звезда – это нечто более уникальное, чем глубокое черное, бездонное небо. Кто-то считает, что звезды – это просто дырки в этом черном холсте, вход в другое измерение, откуда изливается нереальный ослепительный свет. И поскольку на этом черном холсте дырки нанесены очень тонкими иголочками, нас свет звезд не убивает, мы только видим их свечение. Поэтому я не думаю, что к нам, грешным, это слово имеет какое-то отношение. У нас, русских, любовь народа носит, к счастью, постоянный характер. Даже если тебя забудет подавляющая масса людей, то все равно останется несколько твоих поклонников, которые будут тебя любить и помнить, хранить твои фотокарточки и старые пластмассовые пластинки в своих чешских гарнитурах. И это классно. Хотя если ты не совсем покойник, то можешь еще песни новые сочинять, не для того, чтобы удивить народ новыми песнями, а чтобы показать, что ты еще жив и здоров.

– Вернемся к Вашему высказыванию по поводу редкости звезд уровня Мэрилин Монро и Чарли Чаплина. – Я всегда готова полемизировать с умным человеком. – Мне бы хотелось возразить. Население планеты существенно увеличилось, и поэтому естественно, что звезд стало больше. И от этого они не стали менее достижимыми и менее желанными, чем звезды прошлого времени. И так же как и те звезды подвергались жесточайшей критике современности, так и те звезды, которых мы не хотим считать таковыми сегодня, последующее поколение будет считать такими же мифами и легендами, как Мэрилин Монро.

– Принято считать, что звезда – это продукт индустрии. Для меня же звезды – это совершенно другие люди. Для меня звезда – это мой отец, который писал хорошие стихи, жил честной и праведной жизнью, при жизни выпустил пять поэтических сборников, страдал, радовался, любил. Звезда – это, например, тот, кто сочиняет гениальную музыку, как Чайковский. Это даже не звезда, это сверх этого понятия. Звезда – это мелкое слово, которое используется, чтобы охарактеризовать человека, который работает в публичном бизнесе. Мне больше нравятся другие люди, более замкнутые, которые творят в одиночестве, не показывая себя, чем те люди, которые это делают публично. Хотя Чайковский и был публичным человеком, дирижировал симфоническим оркестром в консерватории, которая потом стала носить его имя, но тем не менее внутренняя работа над собой была гораздо сильнее, чем внешняя. То есть человек делал себя своими сочинениями, а не созиданием своего образа в средствах массовой информации.

– Давайте поговорим о создании образа в СМИ. Мне кажется, что Вы достаточно умело лавируете в потоке информации, очень грамотно выстраиваете свой имидж, наверное, тоже в какой-то степени манипулируете прессой, так же как и она пытается это делать с Вами.

– Я всегда говорил, что мой имидж – это отсутствие имиджа. Если Вы считаете имиджем мои усы, которые я никогда не стригу, то это скорее абсолютное его отсутствие, поскольку я усы никогда не сбривал, за исключением принятия присяги в армии. Я храню эти фотографии, и когда у меня возникает желание их сбрить или режиссер настойчиво рекомендует мне поменять так называемый имидж, я достаю эту чудесную черно-белую фотографию, на которой я стою с автоматом, и желание мгновенно пропадает. Бывают статьи, в которых пишут, что если Игорь Николаев думает, что его прическа «а-ля пожилой спаниель» его украшает, то он ошибается. Такие статьи проходят мимо внимания как моего, так и моей публики, потому что не в этом дело. Когда человек заходит в консерваторию и у него остается пятнадцать минут до концерта, который не является концертом поп – или рок-музыки, то он должен вести себя соответствующим образом, при этом не сильно скрипя креслом. Он смотрит по сторонам, видит портреты Баха, Моцарта, Римского-Корсакова, Шостаковича, Прокофьева, кого-то он узнает, кого-то, может быть, и не знает, но при этом он знает, что запомнил этого человека именно таким. Значит, этот человек, чей портрет висит в консерватории, не зная, что такое имидж, является носителем некого имиджа, зафиксировавшегося в веках. Если это Чайковский – значит, это бородка и седые волосы, как будто он родился с седыми волосами. А я думаю, что он без бородки родился. Но тем не менее его имидж такой, а не иной. Когда-то для одного клипа я все-таки отрастил так называемую эспаньолку. Когда я приехал домой, жена на меня презрительно посмотрела и сказала: «Что ты отрастил за...» Дальше следует слово, которое невозможно опубликовать. Я не мнительный, и полклипа было уже снято, пришлось так сниматься и дальше. Я понимаю, что это тот самый балласт, мешок песка на воздушном шаре. И сколько бы раз он ни облетел вокруг Земли, гелий остывает и воздушный шар начинает падать. Тогда, чтобы шар продолжал полет, нужно сбрасывать мешки с песком, которые до некоторых пор лежали в корзине воздушного шара.

– То есть тогда Вы и сбреете Ваши усы?

– Я держу их как НЗ, – улыбнулся Игорь. – Либо это будет равносильно выстрелу по шару из винтовки, чтобы он сразу же упал, либо он еще продолжит полет.

– Значит, Вы намекаете на то, что нужно всегда подпитывать интерес публики к своей персоне?

– Я никогда этого не делал. Я не сбриваю усы, потому что не представляю себя без них.

– Может быть, это был просто неудачный снимок?

Он посмотрел на меня, как будто бы я была причастна к похищению ребенка Джона Доу.

– Поверьте мне, ни один усатый мужчина не представляет себя без усов. Ни Михаил Боярский, ни Александр Розенбаум. Что хотите сбривайте, отрезайте, но только не это. Так устроены все усатые люди. Дело еще в том, что нас на эстраде мало, гораздо меньше, чем неусатых. Но с точки зрения узнаваемости нам проще, так как нас всего трое, может, кто-то четвертый обидится, но я его не помню.

– Поговорим о неприятных сторонах публичности: о бульварной прессе, о ее нечистоплотных выдумках, о желании многих журналистов, особенно начинающих и особенно не очень талантливых, выделиться за счет втаптывания в грязь публичного человека. Как Вы относитесь к этому явлению?

– Талантливые люди талантливы не просто так. Эта некоторая ответственность, которая дана. Если человек этим не пользуется, то он будет сильно наказан. А если человек свой дар обращает в негатив, то он будет наказан еще больнее, причем не жертвой пасквиля, а самой жизнью, внезапными горестными ситуациями в жизни. И это не будет зависеть от человека, на которого он возвел клевету, и не будет так, как гадалка на вокзале нагадала внезапную скорую смерть, это просто так устроена жизнь. Если ты бездарный, то тебе за это ничего не будет, ты будешь писать сколько угодно грязи и будешь жить еще девяносто лет. Но если ты талантлив и это сделал, то это безнаказанно не проходит. И причем такого не бывает, потому что если человек талантлив по большому счету, в его критических вещах содержится позитивная нотка, нотка добра. Например, Отар Кушанашвили начал свою московскую карьеру с того, что на «Славянском базаре» в Витебске взял у меня интервью. Получилась большая статья «Дамский композитор» на весь разворот газеты. Не негативного, не поцелуйного, а разного характера. Это было написано языком, который первое время делал успех Отару в Москве. Этот язык появился именно в этой статье. Мы можем не видеться десять лет или девяносто лет, но когда мы видимся, он всегда помнит об этой статье. Отар вообще очень хороший и благодарный парень. Что касается неталантливых людей, то они есть во всех сферах нашей жизни, поэтому говорить о них нет смысла.

– Давайте поговорим просто о зависти. Зависть есть в любой сфере человеческой деятельности. Но особенно ей подвергаются публичные люди.

– Это двойственность, которая выражена в простом библейском постулате: «Нет пророка в своем отечестве». То есть с одной стороны, меня боготворят и любят, а на Сахалине, где я родился, хоть я знаю, что я их человек, в то же время встречаю некое ревнивое отношение к себе. Это нормально, и в то же время это в некотором смысле любовь, потому что зависть – это уже не равнодушие. Зависть – это сильное чувство, почти как любовь.

– Это не больно?

– Любовь делает еще больнее, чем зависть, ты же знаешь.

– Тогда поговорим о суицидах. Не было ли у Вас мыслей на этот счет?

– Нет, но у меня была одна история. В теннисе есть понятие: вынужденная ошибка или невынужденная ошибка. Вынужденная ошибка – это когда теннисисту дали такой сложный мяч, что он не может дотянуться и вынужден ошибиться. А невынужденная ошибка – это когда ему дали хороший мяч, но он ошибся. Так вот это история о том, как нелепо может прерваться человеческая жизнь. Не вынужденная ошибка – это то, что от тебя не зависит, например когда самолет, в котором ты летел, попал в авиакатастрофу, или утонул корабль, на котором ты собрался в праздничный круиз.

– Или доза оказалась большая...

– Большая доза относится скорее к вынужденным ошибкам, когда смерть ты провоцируешь сам. Когда я был студентом музыкального училища при Московской консерватории, я жил в общежитии на пятом этаже и мое окно выходило на заднюю часть Большого театра. Поэтому замечательные лошади на Театральной площади на окно нашего общежития смотрели задом.

– Как-то неуважительно к будущей звезде.

– Причем за все эти годы они так и не повернулись передом, как в сказке. Однажды мы прилично выпили, а что мы могли выпить, получая сорок рублей стипендии в месяц?

– Дешевый портвейн? – проявила я, непьющая, советскую некомпетентность.

– Мы пили имбирную настойку за 2 руб. 62 коп. – удачное соотношение цены и качества. На оставшиеся 38 копеек можно было купить кильку в томате, болгарский перец. В итоге за трешку можно было отлично выпить вдвоем, втроем или даже всей нашей комнатой. И вот одним прекрасным вечером я открыл окно на пятом этаже и подумал, что мне будет очень легко долететь до крыши Большого театра. И я практически взлетел, то есть оттолкнулся от подоконника, но в последнюю секунду мой сосед по комнате меня схватил за брюки и за рубашку, и я упал назад, прилично ударившись о бортик кровати. Но это была всего лишь травма, зато я остался жив. Прошли годы, и мой спаситель композитор Юра Потеенко написал музыку к фильму «Ночной дозор».

А до этого он работал на фирме «Мелодия» и помогал мне в выпуске моих пластинок. Вот такая тонкая грань между самоубийством или случайностью. Или нелепостью. Моя дочка, будучи у бабушки в Пятигорске, соскользнула с балкона, полетела вниз головой и вошла головой в землю. У нее был на голове обруч с пластмассовыми зубцами, так эти зубцы воткнулись в ее голову. При таких случаях гарантирован стопроцентный летальный исход, но она жива и здорова благодаря Господу Богу. Эти случаи говорят о том, что от человека ничего не зависит, он просто должен верить, молиться и надеяться.

– Поговорим о религии?

– О религии не поговорим, потому что об этом говорить нельзя. Это человек держит внутри себя, хотя если человек рукоположен, чтобы говорить о религии, он может это делать, будучи проповедником. Но это уже другая история. Я не имею на это права, не имея духовного сана. Дочь подарила замечательную вещь: маленький iPod, на котором закачала великолепные церковные песнопения и проповеди, рассказанные современным языком. Но это не те проповеди, которые рассказывают в американских воскресных церквах, а настоящие православные речи. Они объясняют те понятия, которые люди забывают, живя в миру и греша, понятия, которые забывать нельзя. О том, что люди смертны, что они могут умереть в любую секунду и что они должны быть готовы к смерти каждую секунду. При этом это не должно наполнять людей пессимизмом, а наоборот, прибавлять оптимизма, это должно наполнять жизнь радостью. Если ты можешь умереть в любую секунду, значит, ты должен быть всегда готов к смерти, то есть по возможности быть хотя бы хорошим человеком в момент смерти, а это не очень легко, практически невозможно.

– Вы боитесь смерти?

– Любой человек боится смерти. Страх смерти – один из важнейших постулатов Церкви. Человек должен бояться не умереть, а предстать на Страшном суде неготовым к этой смерти. Поэтому самая страшная песня, которую могли придумать советские авторы, это песня о жене, которая провожала бойца Красной армии на войну и говорила: «Я желаю всей душой если смерти, то мгновенной, если раны – небольшой». То есть она пожелала своему любимому самого страшного, что может быть на свете, – мгновенной смерти, когда он не успеет покаяться, исповедаться и причаститься.

Стакан перед звездой меня гипнотизировал:

– В шоу-бизнесе алкоголь является избавлением от напряжения, неизбежным расширителем сосудов, как у теннисистов, или это другого рода необходимое зло?

– Это зло, и оно абсолютно не необходимо. Человек не обязан пить по любому случаю.

– Давление, стрессы, и нагрузка на публичных людей в шоу-бизнесе такая огромная, что очень тяжело выжить в этом мире, не расслабляясь.

– Это объяснение неправильное, потому что это уход от проблемы, – возразил Игорь мне, никогда даже не пробовавшей ни вина, ни водки.

– Алкоголь – это уход от проблемы?

– Нет, это твое объяснение – уход от проблемы.

– Что же тогда алкоголь?

– Есть такая детская пословица: «Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет».

Не утешительно, потому что финальное слово поговорки все равно о смерти. Но я хочу повториться, что при каких обстоятельствах человек умрет и в каком возрасте это произойдет – это не в руках человека. Невинный ребенок может умереть, когда ему только полгода от роду, он не успел ни выпить, ни закурить.

– Так что же такое алкоголь? Дурная привычка?

– Скорее всего да. Я не хотел бы показывать себя человеком, который знает, что такое алкоголь.

– Истина в вине?

– Нет, истина вовсе не в вине. Истина, наоборот, в аскетизме, поэтому она приходит к немногим. Все эти богемные творческие штучки, что нужно опустить ноги в таз с шампанским, чтобы сочинять умопомрачительные новеллы, это уже не актуально для меня. Почему я иногда выпиваю? Не знаю.

– Меня устраивает этот ответ. Давайте поговорим о вдохновении в сочинении музыки. Скажите, что же такое композиторство? Это ремесло, где достаточно знать законы производства музыки, или это удивительное искусство, неподвластное разуму и законам ремесла?

– Мне тяжело об этом говорить, потому что я знаю перед собой примеры некой музыки, великой поэзии, к которой я имею достаточно опосредованное отношение. Поэтому я не буду рассуждать о вдохновении как таковом, скажем, о вдохновении Пушкина или Моцарта, так как я не могу идти в заоблачные выси и говорить о гениях. Но что касается меня, обычного человека, я – профессиональный провинциал, так как я приехал в Москву издалека. Знаешь, движение откуда-то куда-то, из пункта А в пункт Б, абсолютно не означает движение к центру.

– А уж тем более в высоту.

– Скорее всего по кругу. Я родился в маленьком городе Холмск Сахалинской области, и когда мы переехали в город Южно-Сахалинск, то мне он показался больше, чем Нью-Йорк. Это был областной центр, там были светофоры, и это было как в кино. Следующий шаг был из Южно-Сахалинска в Москву. Тогда я снова испытал потрясение, но уже не такое, как при переезде из Холмска в Южно-Сахалинск. Я понимал, что это столица нашей Родины и что здесь живут большие люди и я должен здесь адаптироваться. Я знал, как общаться с людьми, и поэтому мне всегда это было легко, начиная с четырнадцати лет. Был еще шаг в сторону Нью-Йорка. Но потрясений не было и, видимо, уже не будет. Потом были Токио и другие города, но там я уже получал впечатления туристического характера, чем потрясения при осознании крутых перемен в жизни. И сейчас, находясь в Монако, я, к сожалению, не испытываю никаких потрясений.

– Вы находитесь в очень дорогом месте, сказочном, где миллиардерам, видимо, где-то за углом бесплатно раздают «Феррари». Так их здесь много.

– У меня нет потрясений. Что такое потрясение? Это, например, когда у тебя нет машины, ты ездишь постоянно на автобусе, и на автобусных остановках тебя какая-нибудь машина обязательно обдаст грязью, а ты брюки надел красивые и единственные, и после этого ты пересаживаешься на ржавую, подержанную одиннадцатую модель. Это качественный скачок в жизни. Потом после одиннадцатой модели – «Форд», после «Форда» – «Мерседес» – это уже не потрясение, это улучшение качества автомобиля. Ничего кардинального в твоей жизни не меняется. А вот когда с общественного транспорта ты пересаживаешься за руль своей одиннадцатой модели – это самое важное изменение. Все остальное не важно.

– Америка для Вас – вторая Родина? Я знаю про Вашу слабость к Майами.

– Второй Родины не может быть.

– Что же для Вас Америка? – попыталась уточнить я и... совершила профессиональное преступление.

– Все выключай, – Игорь отреагировал мгновенно, кивнув на диктофон, и усмехнулся, – а в книге напиши: «Здесь я зевнула».

– Игореша, прости, миленький, я просто не высыпаюсь уже второй день.

– Америка совершенно разная, начиная с брайтоновской Америки. Кстати, я не люблю крайности. Раньше все ездили только на Брайтон и говорили, что побывали в Нью-Йорке. Затем стали говорить, что Брайтон – это ерунда, что они в Манхэттене и что у них там концерты. Да, у меня был реальный сольный концерт с Наташей Королевой в Мэдисон-Сквер-Гарден и настоящий аншлаг. Но при этом я не хочу говорить, что никогда не был на Брайтоне. Почему? Там живут отличные люди, и нельзя их обижать из-за того, что времена изменились и что русскими теперь являются не те несчастные эмигранты той волны, а богатые новые русские, которые скупают недвижимость по всему миру. Те – они ведь тоже классные, тоже включают телевизоры и по-прежнему тебя любят. И я люблю их по-прежнему, как люблю по-прежнему моих сахалинских и дальневосточных зрителей. Я оттуда уехал, но я их люблю. Если я уехал из Брайтона, то почему я должен перестать их любить? Они же меня любят, а любовь должна быть взаимной.

– Многим людям будет не понятно, почему Вы можете ездить в самых роскошных автомобилях, обедать с миллиардерами в безумно дорогих ресторанах, жить в роскошных отелях и даже не осознавать этого. Вы – баловень судьбы. Неужели Вы не понимаете, что Ваш образ жизни отличается от образа жизни других людей? Осознаете ли, что Вы все тот же сахалинский парень?

– Осознаю. Это добавляет мне аромата к жизни. Вот есть человек, который разбирается в вине, а есть человек с деньгами, и он покупает самую дорогую бутылку, которая есть в меню. В чем разница между ними?

– Первый лучше может оценить то, что он пьет.

– Именно поэтому.

– То есть если бы Вы родились с серебряной ложечкой во рту, Вы бы не смогли оценить...

– Конечно, не было бы вкуса к жизни. В этом проблема детей, родившихся в очень богатых семьях.

– Поэтому их в шестнадцать лет отправляют на работу в Fast Food's.

– Не всех. Может быть, здесь и отправляют, но не в России. Все знают историю о принце и нищем. Принц хотел быть нищим, а нищему хотелось быть принцем.

– Человек стремится к тому, чего у него нет. Чего у Вас нет? То есть к чему Вы стремитесь?

– Я ни к чему не стремлюсь, и это неправильно. Нужно к чему-то стремиться, чего-то желать, и силой своего собственного желания вы притянете ваши желания к вам. А притягивая плохие мысли, о том, что вы – looser, несчастный человек, именно таким и становитесь.

– Я хочу поднять вопрос о сбитом летчике. Что значит «looser» в шоу-бизнесе?

– Это слово такое же грубое, как и слово «звезда», и не имеет отношения к реальной жизни и реальной ситуации. Есть хорошая пословица: «Где найдешь, где потеряешь». Eooser – это производное от английского языка, от слова «терять, потерять». А пословица говорит, что можно найти так же легко, как и потерять. Человек никогда не должен думать, что он что-то потерял или что-то приобрел. Он должен знать, что ничего не унесет в гробу, как Александр Македонский. Можно завоевать весь мир и уйти из него с пустыми руками. Поэтому я очень счастлив, что у меня еще жива мама, хотя она пережила тяжелые минуты и послезавтра ей будет семьдесят лет. Я счастлив, что у меня есть дочь и что она выбрала себе мужа...

– Не по толщине кошелька....

– Вообще ни по какой толщине. Она просто так решила, приняла решение как самостоятельная девочка. И это очень хорошо.

И снова о мечтах.

– Каждый человек о чем-то мечтает, – открыл мне страшную тайну Игорь. – Я, видимо, мечтал недостаточно. Мечтать – это притягивать свои желания, так как мысль материальна. Если ты начинаешь мечтать, ты притягиваешь свою мечту к себе. Поэтому, прежде чем мечтать, нужно оценивать свои реальные возможности. Расскажу тебе о притяжении желаний. Когда я подрабатывал музыкантом в сахалинских ресторанах, у нас была певица, которая пела песни из раннего репертуара Аллы Пугачевой. И я мечтал о том, что, может быть, когда-нибудь я напишу песню для Аллы Пугачевой. Это желание внезапно воплотилось в жизнь, когда мне было всего девятнадцать лет и когда я работал в ее музыкальном коллективе. Тогда я понял, что недосягаемое становится досягаемым силой человеческого желания. Я подошел в баре «Останкино» к симпатичной стройной девушке в черном свитере и в черных джинсах, заправленных в черные сапоги, и спросил: «Вы – Алла Пугачева?» Она ответила: «Да». Я сказал, что слышал, что она набирает музыкантов в новую группу, хотя я этого ни от кого не слышал. Она сказала: «Откуда ты знаешь? Да, набираю». Я сказал: «Так что же делать?» Она сказала, чтобы я на всякий случай приходил в ДК МАИ. У нее там было намечено два концерта, и между концертами она меня послушает. Вот так я стал работать с Аллой Пугачевой. Я думаю, что все возможно, но, наверное, остального я желал гораздо меньше. Я еще желал, чтобы она пела мои песни. И она спела моих песен более чем какого-то другого автора.

– В чем уникальность Аллы Пугачевой?

– Умение оценить ситуацию, умение быть другом, умение простить, умение понять.

– У Вас так много амплуа: автор, исполнитель, композитор, музыкант. Кто Вы?

– Все ошибочно и относительно. Конечно, так как мой отец был поэтом, я жил больше среди поэзии, чем среди музыки, потому что музыка была уже моей историей, которую я сам внедрял в свою жизнь, выписывая через «Книгу-почтой» пластинки с классической музыкой. Надо сказать, что все пластинки доходили в срок и ни одна не разбилась. И они не просто приходили, все они были прослушаны, изучены, и это была та влага, которая удовлетворяла мою жажду музыки постоянно. Причем такую хорошую и сложную музыку я сейчас не слушаю, а в детстве слушал Прокофьева, Шостаковича, сложнейшие симфонии Малера. Надо сказать, что у меня даже курсовая работа была по фортепианному концерту Прокофьева, к которой я взял эпиграфом интервью Максима Горького. Его спросили: «Говорят, что в наше время нужно писать музыку энергичную и оптимистичную?» Я не помню точно вопрос, но ответ Горького помню точно. Он сказал: «А также сердечную и нежную». Эта история о том, что есть другая сторона Луны в любом жанре. Например, ты можешь написать жесткую экономическую книгу. И в этой же книге написать страницу очень красивой лирики. Так и Гоголь мог писать и писать о Чичикове, а потом вдруг «редкая птица долетит до середины Днепра...» и т. д. Нас в школе учили, что это лирическое отступление, которое школьники должны были заучивать. Что это за отступление? Явный провал в прозе? Просто Гоголю захотелось красоты. Он хотел почувствовать себя писателем, а не просто сатириком. И он решил на эти полстранички побыть писателем. Минутная слабость, которая приводит к шедеврам. О деньгах.

– Мои заработки как автора нелепым образом совпали с крушением советского государства. В то время как другие авторы, которые чуть раньше начали писать, чем я, успели хорошо себя почувствовать. Все знали об их баснословных гонорарах за их великолепные советские хиты. Когда я начал делать советские хиты – слово «советский» уже ушло в прошлое вместе с деньгами. Как «Титаник» утонул вместе с сокровищами, Советский Союз утонул вместе с авторскими. Айсберг возник в 84-м году, в 85-м все начало рушиться. И на мое счастье авторского обогащения не произошло.

– Это, наверное, был период первых ста долларов или их эквивалента. А первая тысяча долларов?

– Первая тысяча долларов, скорее всего, связана с гастрольной деятельностью.

– Вы тогда были еще малоизвестным гастролером...

– Есть большая разница между тем, когда ты аккомпанируешь, пусть очень известному человеку, и тем, когда сам становишься известным человеком. В Одессе бы сказали, что это целых две больших разницы.

– А когда Вы почувствовали себя миллионером?

– Когда ты подбираешься к цифре миллион, ты с грустью понимаешь, что ты на этой вершине не один. Там уже написали: «Здесь был Вася». Человек очень быстро успокаивается и понимает, что он не самый богатый человек даже в своем районе. Поэтому человек не должен думать, насколько он богат, а на сколько он при этом счастлив и на сколько он адекватен в своем материальном положении, хватает ли ему четырехкомнатной квартиры или бы он хотел пятикомнатную. Хочет ли он квартиру вообще, может быть, он хочет ее оставить родственникам, а сам переехать в дом. Это его личные амбиции, но размер гроба, в который он рано или поздно ляжет, при этом не меняется. Он должен решить, что для него является предметом вожделения, например яхта какого размера, или он вообще не хочет яхты, так как у него морская болезнь. Он должен это для себя решить и успокоиться.

С советских времен повелось так, что в концерте, последним, почетно выступает самая важная звезда. Поэтому торжественно закрываю книгу выступлением многоуважаемого звездного мэтра Игоря. А все-таки жалко прощаться с Игорем, с которым я прощалась таким дрожащим голосом, словно меня отправляли в Космос, проверить все ли звезды на месте. Жалко прощаться и с Вами, дорогой читатель, и с книгой, которую так долго писала и которую теперь придется отдать безжалостному издателю, как родного ребенка в рабство на пять лет, предусмотренных беспощадным договором.

Послесловие

Звезды стали ближе и, кажется, их свет потеплел. Вы хотите, чтобы я сказала, в качестве резюме, что они такие же, как и мы. Но нет. Они лучше нас. Талантливее, сильнее, выносливее, работоспособнее, стрессоустойчивее, великодушнее и харизматичнее.

Звездный мир меня сцапал и никогда уже не выпустит. Я сама сунулась ему в пасть, и теперь, когда он меня заглотил, я постепенно начну растворяться в его желудочном соке...

Content

Лена Ленина
Stars

Введение

Глава первая Актер Пьер Ришар

Глава вторая Актер Жерар Депардье

Глава третья Режиссер Клод Лелуш

Глава четвертая Певица Мирей Мотье

Глава пятая Модельер Соня Рикель

Глава шестая Актриса Анни Жирардо

Глава седьмая Актер Кристофер Ламберт

Глава восьмая Модельер Роберто Ковалли

Глава девятая Певица Патриссия Каас

Глава десятая Актер Энтони Делон

Глава одиннадцатая Актер Кристиан Вадим

Глава двенадцатая Дима Билан

Глава тринадцатая Юморист Гарик Мартиросян

Глава четырнадцатая Юморист Гарик Мартиросян. Год спустя

Глава пятнадцатая и пятнадцатая с половиной «Гости из Будущего», сразу оба

Глава шестнадцатая Композитор Игорь Николаев

Послесловие