Лузина Лада

Смерть и две королевы

ЛАДА ЛУЗИНА

Смерть и две королевы

Это был обычный дымный вечер, загнанный в мышеловку ночного клуба…

Но она боялась его, особенно десяти часов, когда ей придется выйти на сцену — впервые в жизни. Придирчиво изучив себя в зеркале, она нервно нанесла на губы пятый слой помады и еще раз припудрила нос. Резкий электрический свет наспех обустроенной гримерной саркастично подчеркивал несовершенство ее самопального грима. Но у нее пока нет денег на профессионального визажиста. Вот когда она станет звездой…

Ох… Ее чувства словно бы изрезали на мелкие куски и перемешали в салат, густо приправленный гудящей адреналином кровью, — диковинное блюдо, вкус которого она узнала сейчас впервые: страх и нервная радость, липкая неуверенность в своем голосе и теле и самозабвенная вера в себя, гордость — ее пригласили выступить на настоящей сцене, и панический ужас перед ней.

То, что на это выступление придет Владимир, волновало ее сейчас меньше всего. Ведь выступление было первым, а Владимир лишь одним из колоды богатых поклонников. К тому же неперспективный — с женой и ребенком. Но она, никогда не упускавшая случая подчеркнуть свою значимость, конечно, позвала его, чтобы дать понять: она не просто смазливая девчонка, каких десяток в любой кофейне.

Она — будущая звезда!

Владимир нервно опрокинул третью рюмку водки. Он чувствовал себя неловко — этот клуб на окраине Киева был слишком дешевым для него. Он давно уже отвык от подобных заведений. Местная публика состояла из обкуренной дискотечной молодежи, малообеспеченной, но много о себе мнящей. На ее фоне он ощущал себя белой вороной, которую могут в любую минуту неприязненно клюнуть в глаз.

Он в пятый раз поправил галстук и в пятый раз пожалел, что вообще надел его сюда. Скорей бы объявили выступление Натали. Он хмыкнул. Натали… Ему не нравился псевдоним, который взяла Ольга. Он казался ему устаревшим и нарочитым. Такие дурацкие манерные имена любят придумывать себе проститутки.

Но Ольгу не переупрямишь. Она требовала, чтобы ее называли так постоянно. Она постоянно что-то требовала. Он сам не значил для нее ничего. Но Владимир надеялся, что со временем ему удастся прорвать пуленепробиваемую броню ее эгоцентризма, ее холодного недоверия к мужчинам, ее уверенности, что они — лишь подножный корм ее жизни.

Он был убежден: где-то в глубине одной из заштукатуренных косметикой и цинизмом щелей ее естества таится романтичная девчонка, которая хотела бы верить в неземную, великую, невероятно огромную любовь!

Проблема в том, что за всю ее двадцатилетнюю биографию жизнь не подарила ей даже минимального повода для этой веры.

* * *

Иванна Карамазова задумчиво перетасовала колоду и, зажмурившись, попыталась нащупать в ней «карту дня».

Чтобы приручить персональную колоду Таро, следовало общаться с ней ежедневно. А «карта дня», — предсказывающая события, которые должны произойти или начаться сегодня, — помогала на живом примере изучить все нюансы ее символики.

Вчера колдунья вытащила «Умеренность» — она же «Священнодействие» и с облегчением поняла: клиентов не будет, можно заняться проработкой своих сигнализаторов, из коих исправно работали только двое: Саша и Люба. Остальные — особенно гордячки Зина и Аня — высокомерно отказывались сотрудничать с начинающей ведьмой. Воспитание строптивцев заняло столько времени, что спать Карамазова легла в пять утра, проснулась, соответственно, в четыре, и потому сегодняшняя карта была уже, скорее, «картой глубокого вечера».

Не глядя, ведьма вытянула очередной знак судьбы и, открыв глаза, увидела, что случайно выбросила сразу две карты. О’кей, так тому и быть…

Но, перевернув их картинками вверх, Иванна удивленно закусила нижнюю губу — перед ней лежали две «Королевы Кубков»!

— Черт знает, что такое, — недовольно процедила ведьма.

Черт наверняка знал… А вот она — нет.

С точки зрения реальности, факт объяснялся без труда. Недавно она опробовала большой расклад на две колоды и, видимо, недостаточно тщательно отмежевала одну от другой. Но в Таро не бывает ошибок, каждая случайность имеет свой тайный смысл. И теперь ведьма тщетно пыталась понять: «Что бы это значило?»

«Королевы», расположившиеся рядком на столе, были абсолютно идентичны — обе изображали девушку в белом платье — с той лишь разницей, что одна была потертой и пожелтевшей, с замусоленными, растрепанными краями, а вторая — новенькой и свежей.

«Королева кубков», прорицающая в сфере чувствований, — карта «Невеста», или «Ассоль», символизировала не событие, а человека, стоявшего на пороге жизни Карамазовой. Точнее, двух людей — женщин, схожих как две капли воды. Но одна из них старше, или опытней, или мудрей… Ее сила в этом, и в этом же ее слабость, ибо, приумножая познания, приумножаешь скорбь, усталость и разочарования. А вторая сильна своей свежестью, неиспользованными резервами судьбы, нерастраченной энергией, смелостью перед непознанным.

Обе стоят на берегу в ожидании «Алых парусов» — события, способного переиначить все — венчания с новой судьбой или же…

Ведьма скучливо поморщилась.

…тривиальной свадьбы.

* * *

Танцевальная музыка оборвалась. Толпа презрительно завизжала, недвусмысленно выражая свое недовольство.

— Тише… Тише… Сейчас будет бомба. В нашем клубе зажжется новая звезда. Гиперсексуальная Натали! Наташа Могилева нервно курит в туалете… Остальные тоже… Натали и ее песня «Дождик»! — развязно объявил слизняк-ведущий.

Аплодисментов не было. Тишину разрезало несколько неуверенных свистков.

Натали выпрыгнула на сцену и, вздернув амбициозный нос, тряхнула огненно-рыжими, завитыми в спирали кудрями.

Это — не смерть.

Это — лишь вечер!

Думать — не сметь.

Лучше — о вечном…

Дождь снова злится,

Он — проливной,

Ты мог случиться

Только со мной!

Песня «Дождик» составляла пока весь немудреный репертуар Ольги и, на взгляд Владимира, была слишком попсовой, чтобы понравиться публике заядлых интернетчиков, пожирателей кислотной музыки и продвинутой наркоманской эстетики.

Но он с изумлением отметил, что слушатели начинают подрагивать в такт ее сомнительному хиту…

Натали бушевала на сцене с безумством цунами. Трясла головой, резала воздух руками и протыкала его острыми каблуками сапожек. Ему казалось, она движется чересчур хаотично и бестолково, чересчур вульгарно накрашена и слишком уж подражает своему неприкасаемому кумиру — Наталье Могилевой, экстатично копируя ее жесты и позы. Он знал, что Олина одежда — израненные стразами джинсы из сэконд-хэнда и сшитая на заказ блузка с рыжим мехом «мексиканского тушкана» — дешевая копия костюма украинской звезды. И даже слегка переиначенное имя — Натали — тоже позаимствовано у нее…

Но было в Оле нечто, заразительное, как сумасшествие. Ее маниакальная жажда победы, захлестывающая зал, в которой тонули все ляпсусы и огрехи, грубости и грехи…

Песня кончилась. Зрители с энтузиазмом зааплодировали ей. Они хлопали до тех пор, пока не заставили певицу повторить «Дождик» дважды.

* * *

Черный ньюфаундленд ведьмы игриво ткнулся лбом в колени хозяйки, замершей над диковинным раскладом.

— Не мешай, Рэтт, — ласково попросила она.

Поразмыслив, Карамазова храбро вытащила третью карту — пояснительную, дабы расшифровать ускользающую от нее загадочную связь двух «Королев».

Кто они: сестры-близнецы, мать и дочь, жена и любовница? Но, так или иначе, сообщающиеся сосуды, и энергия одной из них последовательно перетекает в другую по закону сродства. Чем слабее одна, тем сильнее вторая. И будет так до тех пор, пока…

— Однако! — вскрикнула ведьма и забарабанила пальцами по столу.

Между двумя «Королевами» легла карта «Смерть».

«Помни, сын земли, что вещи земные непрочны, существуют недолго и что самые могучие государства скашиваются, как полевая трава, — припомнила она наизусть слова «Цыганского Тарота» Папюса. — Но пусть это Тебя…»

Но едва память ведьмы доплелась до местоимения «Тебя», — в ее дверь позвонили.

* * *

— Дзинь! Дзи-и-инь! Дз-и-и-и-инь… — певица Наталья Могилева нетерпеливо надавила на кнопку три раза подряд, прежде чем подумала, что трезвонить с таким напором незнакомым людям неприлично, и поспешно отдернула руку.

Сварливо залаяла собака, словно недовольный муж, возмущенный поздним визитом гостей. Послышался приближающийся стук каблучков. И пока они доцокали до порога, Наташа успела подумать, что в случае покупки квартиры № 33 нужно первым делом заменить дверь на бронированную, — эта уж больно тонкая и хлипкая.

Звякнул замок. Дверь приоткрылась, предоставив вниманию певицы девятнадцатилетнюю девицу в черной шелковой шапочке и золотых шлепанцах с загнутыми носами. Глаза у нее были странные — желтые, как у кошки.

— Почему вы не спрашиваете «Кто там?» Разве можно открывать дверь кому попало? — по-отечески отчитала ее гостья и убежденно добавила: — Я к вам по объявлению.

— Разве мы договаривались?.. — с сомнением спросила девица.

— Да, да. Только я опоздала, сильно опоздала. Непредвиденные обстоятельства, понимаете… — Она осеклась, не зная, что еще сказать в свое оправдание. Она вообще не умела оправдываться. Потому сурово насупила брови и жестко поинтересовалась: — Можно я войду?

— Ну, — нехотя посторонилась желтоглазая, — если вам срочно…

— Да, очень срочно… — кивнула Наташа и решительно зашла вовнутрь.

Квартира показалась ей чрезмерно запущенной и настороженной: почудилось, что каждая вещь здесь подозрительно смотрит на нее, раздумывая, впускать ли в дом чужака.

— Вы знаете цену? — спросила девица.

— Да, я в курсе. — Деловито оглядываясь по сторонам и стараясь прикинуть на глаз стоимость будущего ремонта, Наташа двинулась по прямому как стрела коридору, оканчивавшемуся высокими дверями с витражом, изображавшим фиолетовую даму с мечом в руках.

— Красиво, — коротко похвалила визитерша, отметив про себя: «Если куплю квартиру, картинку убирать не буду». И толкнула дверь.

Комната, куда она попала, являла собой ярчайшее свидетельство отсутствия малейших хозяйских способностей у девицы в черной шапочке. Высокий потолок утопал в серебряных разводах паутины. Зеленые бархатные шторы явно не водили знакомства с пылесосом. Вещи были безалаберно разбросаны по углам… Но имелись и свои прельстительные стороны: метраж не меньше пятидесяти квадратных метров и огромный мраморный камин, в котором вдохновенно похрустывали дрова. Возле камина на коврике из меха лежал громадный черный ньюфаундленд.

Вот она, воплощенная мечта: горящий очаг, большая собака, просторная гостиная, больше похожая на комнату в загородном доме, чем на конурку городской квартиры, и черный лес за окном!

Впрочем, какой тут лес… Судя по расположению комнаты, окна выходят аккурат на окна дома напротив. А это ее совершенно не устраивает…

Огибая антикварные столики и этажерки, ощетинившиеся невероятным количеством бутылочек, баночек и пробирок, Наташа целеустремленно направилась к окну и попыталась отдернуть пыльные шторы.

Хозяйка, умостившись на ручку кресла, с любопытством наблюдала за ее безуспешными попытками. И гостье не понравился этот взгляд. Не то чтобы он был высокомерен… Но именно так люди наблюдают за действиями принесенного в дом котенка или щенка, который с наивной деловитостью осваивает новую территорию.

Окончательно запутавшись в бесконечной гардине, Наташа раздраженно потребовала:

— Раздвиньте шторы.

— Зачем? — В голосе девицы звенела обидная ирония.

— Я хочу посмотреть на вид из окна.

— Зачем?

— А как иначе я смогу купить вашу квартиру? Не глядя?

— Но моя квартира не продается.

— То есть как это?

— Никак. Не продается и все. Вы, видно, ошиблись адресом.

Наташа почувствовала себя околпаченной. Даже если она и попала в дурацкое положение, девица сознательно воспользовалась этим, чтобы поиздеваться над ней. А может, у нее были и иные планы… Ведь, конечно же, хозяйка узнала ее. И решила завести знакомство со звездой таким вот нелепым способом.

— Если квартира не продается, — возмущенно заявила несостоявшаяся покупательница, — вы должны были сразу сказать мне об этом.

Барышня не ответила, она вдруг с неподдельным интересом уставилась на грибник пожелтевших фотографий, выставленных на каминной полке — дяденек и тетенек в старомодных костюмах — по всей видимости, прабабок и прадедок вредной девицы, живших в начале прошлого века. И среди них одно знакомое Наташе лицо — непонятно как затесавшийся в число родни Михаил Булгаков…

«Вот откуда у малолетки такая громадная жилплощадь, — догадалась Могилева. — Дом-то дореволюционный! И, вылупившись на фотки, девица навязчиво дает понять, что у нее, мол, аристократические корни. Дура!»

— Надо же! Анечка заработала… — Дура восторженно таращилась на портрет прямой дамы в круглой шляпке и военного в белогвардейской фуражке, как будто углядела их там впервые. Рядом, в овале темного серебра, расположился молодец в пижонских полусапожках, страстно обнимающий толстую кокетку с букетом роз в руках.

«Странно, что сто лет назад мужчины влюблялись в таких толстух…»

На лицах дамы в шляпке и мужчины в полусапожках была выписана горькая мука.

«И кто только ходит фотографироваться с эдакими похоронными рожами! Только предки хамки-малолетки. Гены налицо!»

— Вы должны были сразу сказать мне об этом! — грозно повторила Наташа, демонстративно игнорируя дурацкую реплику про Анечку, которая отчего-то, возможно благодаря портрету Булгакова, вызвала у нее тревожную ассоциацию с другой — Аннушкой, пролившей подсолнечное масло…

— А вы меня об этом не спрашивали, — насмешливо парировала неприятная девица, снова поворачиваясь к ней. — Вы сказали, что пришли по объявлению.

— По объявлению о продаже квартиры! А вы какое давали, брачное? — уже не сдерживаясь, нагрубила она и, не дожидаясь ответа, ринулась к двери.

— Постойте! — окликнула ее девица в черной шапочке.

Наташа недовольно обернулась, ожидая, что сейчас хозяйка завершит абсурд ситуации и попросит у нее автограф, дав ей тем самым прекрасный повод сорваться окончательно и послать нахалку на тридцать две буквы алфавита.

Но желтоглазая превзошла все ее ожидания.

— Думаю, вы все же пришли по адресу, — нелогично заявила она, после чего понесла полную ахинею: — Мужчине ничем не поможешь, я даже не знаю, кто он… Но вам стоит послушать Сережу. Куда бы вы ни собирались пойти, лучше туда не ходить… Там вас ожидает опасность.

— Я собиралась домой! — гневно выпалила Могилева. — И пойду туда. Ночевать на вокзале я не собираюсь!

Исступленно ругаясь про себя, певица помчалась вниз по лестнице…

Карамазова вытащила из кармана монокль, тщательно протерла его рукавом черного свитера и, поднеся к правому глазу, скрупулезно осмотрела место, где только что стояла звезда.

Вернувшись в комнату, она подошла к каминной доске.

— Помни, сын земли, — велеречиво сказала она мужчине в пижонских полусапожках, — что вещи земные непрочны, существуют недолго и что самые могучие государства скашиваются, как полевая трава. Но пусть это Тебя не страшит, так как смерть есть только возрождение к другой жизни… Короче, — буднично окончила ведьма, — не паникуй, — на этот раз все обойдется.

* * *

— Ну, как тебе мое выступление? — глаза дебютантки возбужденно сияли в ожидании тысячи восторженных комплиментов.

— Тебе не кажется, — мягко спросил Владимир, открывая перед Натали дверцу машины, — что не стоит так явно подражать Наталье Могилевой?

— Что-о-о?! — Девушка с силой захлопнула распахнутую дверь. — Что тут плохого? Я люблю ее! Я равняюсь на нее! Наташа — моя звезда!

— Но за ней могут не рассмотреть тебя, — промямлил Владимир, уже жалея, что начал этот ненужный разговор. Тем более, что дебют Ольги-Натали и впрямь заслуживал самых высокоградусных похвал…

— Меня? — громогласно взвизгнула певица. — Меня невозможно не заметить!!! Я что, хуже ее? Да я, может, даже лучше. Если хочешь знать, у Могилевой сейчас застой! Я буду не я, если за полгода не стану второй Могилевой. Думаешь, не стану?

— Думаю, станешь, — примирительно согласился он и снова открыл дверь. — Смотри, это тебе…

Букет из пятидесяти алых роз ждал Натали на сиденье машины. Владимир не стал вручать его в клубе, боясь, что этот пафосный жест будет выглядеть там по-идиотски. Но певица расстроилась.

— Почему ты не отдал его при всех? — взыскательно спросила она.

Вместо ответа он молча вытащил из кармана подарок, зная: при его появлении предыдущий вопрос ликвидируется сам собой.

— Какое красивое! — по-детски ахнула будущая звезда, разглядывая бархатную коробочку с изумрудным кольцом внутри. Она помолчала и продолжила вполне по-взрослому: — Жаль только, у меня нет ничего, что можно носить с ним в паре. Все мои украшения слишком дешевые…

И Володе не нужно было приглашать переводчика, чтобы расшифровать это «невинное сожаление».

Он осторожно дотронулся до ее волос.

— Натали, — прошептал он, — поедем к тебе.

— А как же твоя семья? — подозрительно поинтересовалась она.

— Отдыхает на островах. Я совершенно свободен. И одинок… — соврал он.

И жена, и сын Володя-младший ждали его дома, но это почему-то перестало иметь значение. Оба они казались лишь двумя абстрактными штампами в графах паспорта, столь же несущественными, как место прописки, по которому он не жил последние десять лет. Единственной реальностью его жизни была сейчас она — смешная, сумасшедшая, ершистая девчонка, с амбициозным носом и рыжими, завитыми в спирали, кудрями.

Певица решительно закрыла коробочку в виде трогательного мишки, явно свидетельствующую о том, какие трепетные, смятенные чувства пробуждает Ольга в груди дарителя.

— На, возьми, — гордо заявила она. — Я не такая. Я не та, за кого ты меня принимаешь…

Он грустно улыбнулся, с нежностью изучая ее насупившееся лицо, с не смытым клоунским гримом. Он знал: «Я не такая. Я не та, за кого ты меня принимаешь…» — точно воспроизведенные слова из песни Могилевой, и сейчас она произнесла их автоматически. Знал, что Ольга знает, он не станет брать подарок обратно. Знал, завтра он наверняка купит ей серьги в комплект и снова не получит ничего взамен. Он не знал только одного: отчего он испытывает к ней такую оглушительную, такую щемящую нежность.

— Переспишь со мной, когда полюбишь меня, — сделала она свой коронный ход.

— Но я люблю тебя, — ответил он просто, сам удивляясь тому, как такие разные и противоречивые чувства к ней вдруг уложились в одну гениально-банальную фразу. — Ты для меня — вопрос жизни и смерти. Поехали, малыш… — протянул он.

Она выдвинула вперед упрямый подбородок. На ее лице появилось забавное выражение задумчивого медвежонка, так умилявшее его.

Он знал, она тщательно взвешивает все «за» и «против». И затаил дыхание в преддверии приговора. В эту минуту ему и впрямь казалось, что вся его жизнь зависит исключительно от того, две или три буквы будут в ее ответе.

Это чувство было столь пронзительным, что на миг ему стало страшно.

— Нет, — ответила она убежденно. — Возможно, я и способна полюбить тебя. Именно тебя, а не кого-то другого… Но ты должен подождать. Сначала я хочу стать звездой.

И ему не нужно было приглашать переводчика, чтобы расшифровать ее слова: раскрутка требует средств. И Владимир знал, что даст их ей и что это самое малое из доказательств, которое он может ей дать.

— Скоро у меня будет много денег, — пообещал он. — Я затеял одну любопытную игру… Но мне сходило с рук и не такое… Получится, все получится, Натали… Ты скоро полюбишь меня! Скоро-скоро…

В темном, отрешенном от мира брюхе машины его слова прозвучали гулко и странно — как пророчество.

* * *

Нарушая все мыслимые и немыслимые правила дорожного движения, Наталья Могилева домчалась до дома за пятнадцать минут. И сразу же почувствовала пустоту, как было всегда, когда Олег уезжал в командировку и ей приходилось возвращаться одной в их съемную квартиру. Она схватилась за спасительную телефонную трубку и набрала номер — абонент находился вне зоны досягаемости. Набрала другой — веселый автоответчик сообщил, что хозяев нет дома. Все ясно: друзья разбрелись по ночным клубам и тусе.

Она недовольно лягнула ногами, отшвыривая надоевшие за день шпильки. Протопав босиком к холодильнику, глотнула сок прямо из пакета. Если Олега нет, а друзья разбежались, как тараканы, лучшее, что она может сделать, — в кои-то веки соблюсти режим и лечь спать. День не удался.

Она слабо укорила себя за вечную непунктуальность.

Кто виноват, что она опоздала на три часа на встречу с квартирным брокером и в результате ошиблась адресом, где какая-то малолетка узнала известную певицу и решила тупо приколоться?

Злость и раздражение от стычки еще бурлили внутри. Проанализировав, она поняла: больше всего ее раздосадовал факт, что квартира, которую ей почти захотелось купить, не продается.

«Интересно, — подумалось вскользь, — какое объявление давала девица? Продам рояль? Отдам щенков ньюфаундленда в хорошие руки? Сдам угол? Или просто открыла дверь, увидела на пороге эстрадную звезду и решила понаблюдать за ней вживую, как за забавной зверюшкой? Сука…»

Она достала из бара бутылку и наполнила бокал белым вином. Отхлебнула. Легче, естественно, не стало. Спать! Нужно ложиться спать.

Но она чувствовала, что вряд ли заснет сегодня. Она всегда болезненно переносила одиночество. В отсутствие Олега Наташа никогда не ложилась в спальне, на их широкой семейной кровати. Знала, что наверняка проснется ночью и будет шарить рукой по постели в тщетной попытке найти рядом живое, надежное тепло… Такой вот условный рефлекс, как у собаки Павлова.

Ночь казалась ей беспросветной не только в прямом смысле слова.

Прихватив с собой уже наполовину опустошенный бокал и едва начатую бутыль, Могилева пошла в гостиную и раздвинула диван. Притащила из спальни ворох постели, суетливо разделась догола и юркнула под одеяло, не смывая макияжа.

Плохо, конечно. И вредно для кожи. Но нет сил. И желаний нет. Не хочется ни черта. И еще эта дура настроенье испортила. И квартира не продается. И сна ни в одном глазу.

Умостив спасительный бокал в изголовье дивана, она долго лежала, глядя бессонными глазами в потолок.

Рваные, серые мысли неслись в ее голове, как гонимые ветром облака, и она лишь следила за их вереницей, не пытаясь сосредоточиться ни на одной.

«Вчера долбанула машину… Не сильно… Сегодня полдня чинили».

«Сломался каблук… Туфли стоили четыреста долларов».

«Потерялся кулон с бриллиантом… подарок Олега. Так жалко».

«Олег зачастил в командировки… Говорит, что зарабатывает деньги… Его нету дома неделями».

«По ночам ей снятся кошмары. Особенно, когда она одна… Почему ей все время кажется, что с Олегом случится что-то страшное, непоправимое, безысходное?»

«Мужчине ничем не поможешь…»

«Нет, он не любит ее, они живут по привычке… Они, по сути, и не живут вместе… А он, по привычке, все уламывает ее выйти замуж».

«Полгода она не может найти квартиру… Все не то, не то, не то… А еще сегодня ЭТА СУКА!»

«Куда подевалась ее удача? Ее фарт и любовь к борьбе… Из нее словно высосали силы. Сплошная череда неприятностей… Уже месяц… Или два? Или три?»

«Нет, год. Зачем врать себе самой? Ровно год, как она буксует в творческом простое. Ни одной новой песни, ни одного нового клипа. Она отказывается от выступлений, потому что ей насточертело перепевать на сцене одни и те же старые хиты. Отказывается от интервью, потому что стала бояться как огня примитивного журналистского вопроса: «Каковы ваши творческие планы?» У нее нет никаких планов. Полный тупик. Банкротство и в жизни, и в любви. О какой свадьбе может идти речь, если Олега почти не бывает дома? Зачем им совместная квартира? Чтобы в одну из таких ночей она повесилась там от безнадеги и одиночества?»

«Зря она поехала сегодня домой, лучше бы…»

«Что лучше?! За что она не пытается ухватиться, становится только хуже, хуже, хуже!»

«Куда бы вы ни собирались пойти, лучше туда не ходить…»

«Кажется, я все-таки заснула…» — подумала она, увидав, что огромная хрустальная люстра — гордость квартирной хозяйки — вдруг сорвалась с двухметрового потолка и стремительно понеслась на нее.

«Снова кошмарный сон… — жалобно хныкнула Наташа. — Нужно поскорее проснуться…»

* * *

Владимир причалил к подъезду и выключил мотор.

Идти домой не хотелось. Хотелось поехать к ней, орать серенады, танцевать с ножом в зубах под ее окном, кричать, звать, умолять, чтобы впустила.

«Это — не смерть, это — лишь вечер!»

— Глупости, — приказал себе он и прикурил сигарету.

Что ж… Сегодня он окончательно сформулировал для себя это опасное слово, впервые окликнул свою тревогу по имени. «Люблю» — вот как зовут его — маленького зверя, поселившегося в душе, как жучок-древоточец в их антикварном комоде.

— Теперь его отсюда не выкуришь, — расстроенно сказала жена, стуча наманикюренным ногтем по микроскопическим круглым дырочкам. — Он разъест нашу мебель в рухлядь.

Но, знай она, какой невидимый вредитель подтачивает дорогостоящее тело их семьи, сочла бы древесного жучка безобидным домашним животным…

Ему не хотелось идти домой, не хотелось, чтобы жена видела его глаза, точимые мукой по певичке Натали, неразделенной страстью к ней и неприязненным равнодушием к браку, к массивной антикварной мебели, к незыблемому уюту, который вот-вот загорится синим пламенем, едва лишь его губы дорвутся до пожара ее рыжих волос…

Он знал: это непременно случится. И не знал, уцелеет ли хоть что-то в этом огне.

— Ладно, — сказал он себе. — Будет видно…

«Это — не смерть, это — лишь вечер».

Расплющив в пепельнице горькую сигарету, он нехотя вышел из машины и упал на асфальт, нелепо дернув головой, сбитый с ног беззвучным подзатыльником пули.

* * *

Могилева открыла глаза.

Кошмар продолжался. Она лежала в узкой комнате с серо-белыми стенами. Все тело ныло, как после удара. Наташа боязливо дотронулась рукой до щеки, затем начала лихорадочно ощупывать голову, с каждой секундой приходя все в больший ужас. Половина лица была замотана бинтом.

«Я в больнице?» — поняла она, абсолютно не понимая, каким образом она могла очутиться здесь.

Преодолевая головокружение, она села на непривычно высокой больничной кровати. Ноги не доставали до пола. Левая рука тоже была забинтована. На ней был ее синий махровый халат, который всегда висел за дверью в ванной.

В вытянутой прямоугольником палате-коробке находилась только она одна — певица Наталья Могилева, кровать, на которой она сидела, стул рядом с ней и беспробудная ночь за окном. Ее охватила паника. Увидев ярко-красную кнопку на стене, она поспешно надавила на звонок — кнопка провалилась в пустоту. Выждав для верности какое-то время, певица решительно спрыгнула вниз. Возле одной из металлических, оканчивающихся колесиками, ножек кровати стояли ее тапочки. За громадой кровати отыскался рукомойник и маленькое зеркало над ним. В зеркале она отыскала свое лицо — незнакомое, пугающее, изуродованное бинтами и пластырями.

«Что со мной случилось?»

Наташа собиралась выяснить это в самое ближайшее время, не откладывая ни на завтра, ни на час, ни на одну секунду.

Передвигаясь на ватных ногах, она вышла в темный больничный коридор. По коридору санитары торопливо везли мужчину — бинты на его голове сочились густой черной кровью.

— Куда? В операционную?! — нервно закричал один из медбратьев, обращаясь к кому-то не видимому ей.

— Сейчас! Сейчас… Подождите секунду, — приказал голос из мрака.

Санитары остановились. Лицо мужчины, закрытого по шею белой простыней, оказалось прямо напротив нее. Оно лежало перед Могилевой, как голова Иоанна Крестителя на блюде — почерневшая, осунувшаяся, страдающая — обреченная…

— Слушай, Натали! — надрывно сказал он вдруг, глядя прямо в глаза Наташе расширенными красными зрачками. — Что это твой последний год. Не потрать его впустую, дешевкой… как… я… — Он говорил, давясь слогами и хриплыми, свистящими паузами. Она склонилась над ним.

Страх, схвативший за ягодицы липкими, холодными ладонями, подталкивал ее к нему. Его слова, то резкие, словно пощечины, то бесформенные, растекающиеся жижей букв, неумолимо складывались в невероятный, убийственный смысл…

— Ведь любит нежно тебя. Любит больше жизни. Хотел… женой, — простонал смертник. — Ты, не лги… прош-ш-у-у… умирая, Натали. Ты скоро умрешь! Я… с тобой… — Он поперхнулся шепотом.

Кривые губы, распятые на умирающем лице, тщетно попытались улыбнуться и сломались страшным оскалом.

— Быстро!!! — заорал невидимый голос.

Лицо мужчины с широко открытыми, немигающими глазами плавно отъехало влево, санитары свернули за угол, все стихло.

Лишь сердце болезненно билось о грудную клетку, будто мучимый клаустрофобией узник, отчаянно пытающийся вырваться наружу. Она стояла, задыхаясь от страха и таращась невидящим взглядом на мертвый больничный коридор…

* * *

Ольга проснулась от звонка в дверь и пошла открывать. На часах замерло время — восемь утра. На ее лице еще мерцали веснушки блесток, оставшихся после вчерашнего выступления.

Дерганый сухопарый мужчина резко выбросил вперед руку с красной «корочкой». Но Ольга сразу забыла его имя и звание, расслышав только одну фразу, перечеркнувшую все.

Гость выплюнул ее изо рта, и она, словно громадная чернильная клякса, стремительно расплылась по ее жизни, ее мечтам, надеждам, привычкам, принципам, безвозвратно хороня их под своей вязкой черной массой, заполняя горизонт беспросветной темнотой…

— Владимир Костин был убит сегодня ночью у подъезда своего дома, — повторил мужчина жестоко. — Вы были последняя, кто видел его. Почему он поехал домой?

«Почему? Почему? Почему?» — отдалось в голове ударами молота.

— Потому что я — сука! — взвыла Ольга.

Она беспощадно скомкала ногтями лицо, она была готова разорвать его на куски…

— Господи, какая же я сука! Су-ука!.. Какая я бессердечная сука!!!

Еще никого на свете она не ненавидела так, как саму себя в эту навсегда остановившуюся минуту.

* * *

Наталья Могилева робко нажала на кругляш звонка и тут же отдернула палец. Звонок получился короткий, как всхлип.

Певица озадаченно смотрела на золоченую металлическую табличку с надписью:

Иванна Карамазова

- недоумевая, как она могла не заметить ее в прошлый раз.

Двери открылись.

— Привет, — улыбнулась ей девица в черной шапочке. На ней были те же потертые джинсы и видавший виды свитер, обтягивающий упругую грудь. — Вернулась, Королева? — с ходу перешла она на «ты».

Но возведение Наташи в королевский сан сразу искупило ее фамильярность.

— Я пришла… — начала Могилева.

— …сказать, что зря меня не послушалась.

— Ну, в общем, да…

Это был единственный текст, заготовленный ею заранее, и теперь она просто не знала, что к нему добавить.

— Входи, — коротко предложила Карамазова.

Все было точно так же, как прошлый раз. В комнате горел камин, рядом, глядя на огонь, лежал черный водолаз, и даже окна, несмотря на разгар дня, были по-прежнему зашторены наглухо.

Подчиняясь жесту хозяйки, Наташа села в одно из двух стоявших у камина потертых кресел и глупо уставилась на круглую пропалину от сигареты на подлокотнике.

— Так что же случилось той ночью? — помогла ей Карамазова.

— На меня упала люстра, — ответила певица, не отрывая глаз от дыры. — Я очнулась в больнице. Потом, утром, выяснилось: прежде чем потерять сознание, я успела позвонить своему администратору и сказать: «Приезжай, я умираю»… У него были запасные ключи от квартиры. Он вызвал «скорую» и довез меня до больницы. Короче, ничего страшного. В основном ушибы. Только на лице царапина. Да и то не от люстры. Это бокал с вином разбился и оцарапал мне щеку.

Могилева повернулась к хозяйке левой тщательно загримированной щекой.

— Ерунда… — окончила она хмуро.

— Но тебе не дает покоя вопрос, — снова пришла ей на помощь Иванна. — Как я могла знать об этом?

Наташа угрюмо кивнула, пристально разглядывая свою собеседницу.

— Стоп, — сказала она вдруг. — Я вспомнила, где слышала твое имя. Пьесу твою в Левом театре ставить собирались? Но не поставили. Там, вроде, умер кто-то… Значит, ты писательница?

Карамазова не торопясь закурила, задрала подбородок и, искоса глядя на гостью, выпустила дым изо рта. Затем молча сунула Наташе измятую газету «Киевская магия». Страница под рубрикой «Скорая помощь» была забита нелепейшими объявлениями.

Сестрица Алена ждет Вас!

— уникальные сильнодействующие обряды по восстановлению семьи и потенции;

— коррекция и укрепление биополя;

— возвращение и образумливание любимых;

— установка маячка привлекательности;

— заговор машины от аварий.

Индивидуальный прием с 9.00 до 16.00. Очень дешево!

Сверху красовалась фотография целительницы в украинской сорочке и хустинке. Молоденькая сестрица выглядела так, словно собиралась разрыдаться над горькой судьбой всех людей с не укрепленным биополем и не установленным маячком. На нее с нескрываемым презрением взирала «Гадалка и предсказательница Ангелина» в черном платье и чалме — козырная многостаночница и передовица.

В арсенале Ангелины 40 видов гаданий: гадание на рунах и на круге «Оракул», китайский И-Цзин, гадание по ритуалу Соломона, на старинных дощечках, на маятниках, на хрусталиках, на плавающей свече, на иероглифах, на ведических манускриптах, на лунном камне, на яйцах, на засушенных насекомых, древнерусское скоморошье гаданье на колокольчиках.

Ангелина снимает родовые проклятья, меняет судьбу, усмиряет злых духов и защищает от воздействия энерговампиров и ведьм.

После встречи с Ангелиной у многих появляется ясновидение, яснослышание и открывается третий глаз!

Берет недорого.

— Б-р-р-р… Гадость какая…. — брезгливо буркнула певица и машинально соскользнула взглядом на столбик статьи, обведенный красным фломастером.

СИНДРОМ МЕРИЛИН МОНРО

Ученые выяснили, что девушки, в комнате которых долго висела фотография легендарной Мерилин, всю последующую жизнь страдали от несложившейся личной жизни и наркоманской зависимости…

Но мало кто знает, что и сама Монро украла судьбу другой звезды Голливуда — Джин Хэрлоу! Поклоняясь ей с детских лет, Норма Джин1 невольно скопировала с нее все — образ секс-беби, сексуальный эксгибиционизм, прическу и цвет волос, манеры, пристрастия, амплуа, карьерные вехи, неудачные браки, неспособность иметь детей и… раннюю смерть.

Как редко мы задумываемся о том, что, вешая в своем доме чьи-то портреты, притягиваем к себе судьбу этих людей! Пристально вглядываясь в чужие лица, мы соединяемся с другим биополем. А ведь у звезд оно обычно очень сильное — это-то и выводит их к успеху. И одна судьба может подавить другую — происходит перенос кармы.

Бойтесь чужих судеб, особенно судеб великих! В их жизни больше трагедий и слез, отчаяния и кошмара, чем кратких мигов славы и успеха. Среди известных людей невиданный процент душевнобольных, наркоманов, алкоголиков, извращенцев… Скрытое от глаза за их голливудскими улыбками, все это льется на вас с портрета беспрерывным потоком астральной грязи, зарядом черной энергии…

— Ну и газеточки ты читаешь! — громко фыркнула Могилева. — Зачем ты ее мне дала?

Карамазова снисходительно ткнула пальцам в середину листа, и только тогда Наташа заметила под ним маленькое, всего в три строки, объявление без фото, втиснувшееся между сестрицей Аленой и предсказательницей Ангелиной.

Ведьма Иванна Карамазова,

дорого, обращаться в крайнем случае.

(Мертвых не оживляю).

Наташа в упор уставилась на свою визави.

— Ага, — подтвердила та. — Я не писательница. Я — ведьма!

— Ясно, — мгновенно набычилась певица. — Только я не верю во всю эту фигню. Ни в маячки привлекательности, ни в гадание на засушенных насекомых…

— Твои проблемы, — улыбнулась Иванна. — Веришь ты в это или нет, но земля все равно вертится, а я — ведьма.

— Чем докажешь? — быстро спросила Наташа.

— Это не вопрос, а допрос, — отрезала Карамазова, — и я не стану на него отвечать.

Получалось, что разговор закончен и остается лишь встать и уйти, так и не выяснив то, зачем она пришла сюда на самом деле.

— Послушай, — сдалась Наташа, — там в больнице со мной случилась одна непонятная штука. Конечно, это скорее всего совпадение. Но такое странное… Ночью я столкнулась в коридоре с одним человеком… мужчиной… его везли на операцию. Я никогда его не видела, но он посмотрел на меня и сказал: «Слушай, Натали…» Я вначале подумала: он просто узнал меня. А потом поняла: он не мог меня узнать! У меня же все лицо было замотано бинтами! Но самое страшное, утром я выяснила: он так и не доехал до операционного стола. Он умер. Все случилось так, как ты говорила… «Мужчине ничем не поможешь, я даже не знаю, кто он». И это действительно был незнакомый мужчина, и никто не смог ему помочь. А эти его слова мне… они, получается, были его последними словами.

* * *

— Вы догадываетесь, о каких растратах Владимир Костин говорил перед смертью? — жестко спросил опер.

Он вызывал ее уже не первый раз, неприкрыто пытаясь повесить на Ольгу безнадежное дело. Но она не боялась ни его, ни его обвинений, ни даже возможной тюрьмы. С тем же успехом он мог запугивать железный сейф в углу своего кабинета, стул, на котором сидел, и покойного Владимира Костина, похороненного три дня назад среди сосен Лесного кладбища.

— Нет. — Ольга устало помотала головой.

— У нас есть свидетельство санитара, — в сотый раз припугнул он ее, сотрясая упомянутой бумажкой. — Убитый обращался к вам: «Слушай, Натали…» Ведь это же, кажется, ваш псевдоним?

— Да, — в сотый раз подтвердила она.

— Речь шла о растратах. Судя по всему, не малых. Покойный называл себя «последним», то есть лохом. И обвинял во всем вас, угрожая, что вы поплатитесь жизнью.

— Дайте мне прочитать! — в тысячный раз взмолилась Ольга. — Это очень важно для меня!

— Не положено, — в тысячный раз отказал он. — Вам прочтут ее в зале суда. Я таких, как вы, сотню видел! Мы докажем, что вы украли или каким-то другим, догадываюсь каким, путем выманили у него деньги. А когда поняли чем это вам грозит, заказали покойного киллеру! Так ведь это было? Лучше признайтесь сами!

— Дайте мне прочитать, что он сказал, — попросила она в тысячу первый раз.

Опер не удостоил ее ответом.

— Сальников, быстро!.. Там!.. — В дверях появилась коротко стриженная голова и состроила страшную рожу.

Что именно нужно сделать «быстро» и где «там», рожа объяснять не стала, но Олин мучитель, видимо, понял, о чем речь, и позорно занервничал.

— Ладно, давайте сюда ваш пропуск… подпишу…. — неприязненно процедил он, явно отрывая Ольгу от сердца. — Вы обязаны явиться сюда завтра в 10.00.

Спешно сунув бумажку в папку и вытолкнув подозреваемую из кабинета, опер рысцой побежал в другой конец коридора в сопровождении обладателя стриженой головы. Оля побрела к выходу… Остановилась. Задумалась. Неуверенно потопталась на месте. И вдруг пулей бросилась в незапертый впопыхах кабинет, а затем тем же макаром из него, прижимая к груди вожделенную бумагу.

На улице она развернула ее и запрокинула к небу лицо, исполосованное слезами.

— И как ты отнеслась к этим словам? — вежливо спросила Карамазова. И Наташу кольнуло странное, обидное чувство, что ведьма заранее знала все, что она рассказала ей, и все, что она собирается ей сказать.

— Ну, ясно как, — храбро произнесла Наташа. — Я не восприняла их серьезно. Но в голову они запали намертво. Каждое утро, просыпаясь, я сразу их вспоминаю и думаю: «Неужели мне осталось жить только 365 дней?!» А теперь и того меньше — 358. Прошла целая неделя, — в ее голосе послышалась истерика. — Боже ж мой, что можно успеть за год!

— А чем ты занималась эту неделю? — назидательно спросила Иванна.

— Да мне будто перец между ног вставили! — не то пожаловалась, не то похвасталась Могилева. — Вскакиваю в шесть утра и ношусь по городу, как безумие. Всех на ноги поставила. Все пашут. Семь студий Киева делают мне аранжировки к песням. Я за ночь написала новый альбом. Я ведь год висела в кризе! Я ничего не сделала в жизни! Я назначила на послезавтра съемки клипа. Через два месяца — сольник. Уже заказаны декорации. Но все равно это мало. Так мало… — Певица порывисто схватила Иванну за рукав. — Знаешь, я приняла кардинальное решение. Я выйду замуж за Олега и попытаюсь за этот год родить ребенка! Я все откладывала, переживала, как совместить с карьерой… Думала, где-то после тридцати… Но если мне остался год, клянусь, я сделаю за это время столько, сколько другие за жизнь не успеют! Я буду не я! Вы меня еще не знаете!

— Memento mori… Carpe diem1! — подытожила ведьма. — Выходит, ты веришь в пророчество покойного?

— Конечно нет! — искренне возмутилась певица столь порочащему ее предположению. — Я же ясно сказала, что не верю ни в магию, ни в чертовщину! Но мне страшно… Мне жутко страшно! Мамочки… — плачуще простонала она.

— Понятно, — улыбнулась Иванна. — Давай-ка я все же попытаюсь ответить на твой вопрос. Хоть вряд ли ты его переваришь…

Ведьма дернула острым подбородком в сторону каминной полки:

— Видишь эти снимки? Узнаешь?

— Откуда я могу знать твоих родственников? — оскорбилась Наташа, — прежде всего тому, что Карамазова второй раз за их короткое знакомство пытается грубо перевести важный разговор на обсуждение своего аристократического происхождения! — Булгакова, понятно, знаю — он, между прочим, мой любимый писатель, — булькнула она.

— Родственников? — хохотнула ведьма. — Хороша!

Достав с полки фото в овальной раме, Иванна ткнула ее в лицо звезде, и та вдруг с изумлением поняла, что мужчина в пижонских полусапожках, которого она приняла за прадедку Карамазовой, не кто иной, как поэт Сергей Есенин рядом с незнакомой толстухой в ковбойских сапогах.

«Мужчине ничем не поможешь, я даже не знаю, кто он… Но вам стоит послушать Сережу. Куда бы вы ни собирались пойти, лучше туда не ходить…»

«Надо же! Анечка заработала…»

— А кто такая Анечка? — спросила певица, тщетно пытаясь ухватить смутно улавливаемую ею, но отказывающуюся вырисовываться связь.

— Ахматова, — радостно просветила ее Иванна, снимая с каминной полки вторую раму — белогвардейца и даму в круглой шляпе. — Жуткая задавака, полгода не замечала меня в упор.

— В смысле? — нервно уточнила Могилева, разглядывая великую поэтессу.

Любопытно, — ни на ее татарском лице, ни на блондинистой физиономии Есенина никакой муки мученической больше не наблюдалось. Зато белогвардеец рядом с Ахматовой выглядел очень странно: не лицо — посмертная маска боли. Боли, доминирующей над характером и индивидуальностью, способной сделать близнецами даже самых непохожих людей…

Не потому ли это закостеневшее, давно не существующее лицо на старом коричневом снимке так явственно напомнило ей другое, недавнее, но также безвозвратно канувшее в Лету — лицо мужчины в черном больничном коридоре?

— Кто это? — опасливо поинтересовалась она.

— Николай Степаныч Гумилев, — представила ведьма, и по ее тону можно было подумать, что она знакомит гостей на светском суаре. — Первый муж Ахматовой. Расстрелян.

— Но на фото он еще живой? — с сомнением спросила звезда.

— Сейчас я тебе все объясню. Портреты — сигнализаторы! — Карамазова горизонтально провела взглядом вдоль каминной полки. — Ахматова, Гумилев, Есенин с Айседорой Дункан, Александр Блок с Любой Менделеевой, Булгаков, Зина Гиппиус, Кузмин. Я сама их придумала!

— Кого? Гиппиус и Кузмина? — Наташе стало ужасно стыдно, что она не признала ни Есенина, ни Блока, не говоря уже о том, что трети названных фамилий не слышала и в помине. — Но если бы Ахматова была в профиль, я бы обязательно ее узнала — по носу! — убежденно заявила она.

— Я придумала сделать их своими помощниками, — горделиво провозгласила ведьма. — Конечно, с тем же успехом можно было подобрать колоду королей или революционеров, но литература — это моя слабость.

— Я тоже читать люблю, — кивнула певица. — И что с того?

— Вожди, поэты, артисты вобрали в свои жизни все человеческие страсти и трагедии. Они стали, по сути, воплощением этих трагедий и страстей. И когда ты пришла ко мне в прошлый раз, я увидела: Есенин и Ахматова помрачнели и с тревогой косятся на своих супругов — Дункан и Гумилева. Дункан, если ты знаешь, погибла из-за глупейшего несчастного случая — была задушена собственным шарфом, конец которого попал в колеса ее машины…

— Это все знают! — насупилась Наташа. — Об этом даже Малинин пел! «Ах, Айседора, скажите шоферу, чтоб ехал назад…» — Она с любопытством изучила немолодую полную даму в ковбойских сапогах и платье с бахромой. Естественно, Могилева сто раз слышала про Айседору, но, признаться, никогда не видела ее раньше и, честно говоря, представляла легендарную танцовщицу совсем по-другому — тонкой, хрупкой, моложавой.

— А Гумилев уже во времена советской власти был внезапно схвачен и расстрелян. И если мои портреты вспомнили и сигнализируют мне об этом, значит, в ближайшее время должны произойти два аналогичных несчастья, и оба они как-то связаны с тобой. Мужчину, который вот-вот получит пулю в голову, я, увы, не знала… А тебя честно предупредила об опасности. Слава богу, несчастный случай с люстрой не был смертельным… И поскольку за время твоего визита ни Сережа, ни Айседора даже глазом не моргнули, можешь расслабиться — смерть тебе больше не угрожает.

Могилева желчно скривилась, с трудом удержавшись, чтобы не покрутить пальцем у виска.

Утверждение, что ей не угрожает смерть только потому, что фотографии не моргают глазами, казалось ей идиотским в принципе и не имеющим никакого отношения к делу, в частности.

— Тебе не угрожает, — повторила Карамазова, со значением выделяя слово «тебе». — Смерть грозит второй «Королеве». — Ведьма укоризненно постучала пальцем по искореженному лицу расстрелянного Гумилева. — Зря она опаздывает. Ей пора бы уже быть здесь…

— Так… — сделала вывод Наташа. — Я, пожалуй, пойду.

Не оживляющая мертвых Иванна Карамазова оказалась попросту полоумной. И, независимо от того, умрет или нет певица через год, сейчас ей хотелось поскорее унести ноги от другой, вполне конкретной опасности — безумной ведьмы, гадающей на снимках мертвых поэтов и танцовщиц.

— Подожди, — неожиданно властно приказала Иванна. — Она скоро будет.

— У меня дела, — боязливо отрезала Наташа. — Я не могу тратить ни часа на… — На что, она не стала договаривать из вежливости. С сумасшедшими лучше не спорить. — Эх… — Она с жалостью посмотрела на умалишенную малолетку, зашторивавшую окна среди дня и разжигающую камин среди лета.

Бедная чокнутая девчонка в огромной квартире. И квартиру теперь точно не купишь — связываться с ненормальными себе дороже…

— Уж лучше бы ты гадала на засушенных насекомых! — певица сокрушенно махнула рукой и пошла в коридор.

Дернув замок, она сама открыла себе дверь и непроизвольно отпрянула…

На пороге стояла девушка. Черные очки скрывали ее черты. Все остальное — рыжие, завитые в спирали волосы, джинсы, блестящая блузка, массивный серебряный браслет — были один в один украдены из последнего клипа Могилевой.

— Кто вы?! — спросила Наташа грозно.

— Наташа, вы!? — выдохнула девушка, оторопевшая не меньше ее.

— Итак, «Королевы» в сборе! — послышался за спиной повелительный голос Карамазовой. — Думаю, вам есть что сказать друг другу…

* * *

— В это невозможно поверить. Вы, именно вы были рядом с Володей, когда он умирал! Не кто-нибудь, а сама Наталья Могилева… — невнятно пролепетала Ольга.

Зайдя в комнату, она сразу сняла очки, обнажив бессонные заплаканные глаза, растрескавшиеся красной сеткой лопнувших сосудов. Лицо девушки было изможденным, губы бледными и сухими, точно у нее жар…

— Я преклоняюсь перед вами… Я всегда равнялась на вас…

— Вижу. — Наташа удивленно покосилась в сторону Карамазовой. — Ты знала об этом? Знала, что мы встретимся здесь? От них? — Певица затравленно посмотрела на фотографии.

— Но не я притянула эту встречу, — ответила ведьма. — Вы повязаны давно и крепко… Даже если учитель и ученик не знакомы друг с другом, их судьбы всегда сплетены узлом. Когда вы начали петь? — требовательно спросила она у Ольги.

— Год назад. Тоже летом… То есть пела я всегда, но год назад приняла решение стать звездой, как Наташа… Как Наталья Могилева. У нее тогда вышел клип «Дорога», и я решила, что хочу быть такой же… — сбивчиво объяснила подражательница.

— А когда у тебя начался творческий кризис? — обернулась Иванна к звезде.

— Год назад, после клипа «Дорога»… — ошарашенно признала Наташа.

Могилева придирчиво оглядела начинающую певицу, прекрасно понимая, к какому итогу подвела ее ведьма. Вывод напрашивался сам собой — невозможный и элементарный, как 2+2=4.

— Жаль, что мы встретились только сейчас, — проникновенно сказала Оля, не уловившая связи между вопросами. — Именно сейчас, когда… — Она горько вздохнула. — Мне уже все равно. Я ведь так мечтала познакомиться с вами… Так мечтала… — Она говорила об этом, как о желании давно минувших лет, пожелтевшем, словно страница старого дневника, все страсти и чувства, описанные в котором, давно рассыпались прахом.

— Смерть Володи перечеркнула мою жизнь. Я не могу жить, зная, что сама убила его. Если бы я не ломалась и ответила «да», он бы остался жив. Он ведь сказал: «Это вопрос жизни и смерти». Словно чувствовал… Он так умолял меня поехать ко мне. Он любил меня… Меня никто никогда не любил, как он. Все только трахнуть хотели! А я… я… — Она нервно подтерла протекающий нос. — Он даже перед смертью говорил обо мне.

— Но о вас, Оля, там не было ни слова! — резко прикрикнула на нее Могилева, пытаясь в присущей ей жесткой форме успокоить разнюнившуюся поклонницу.

«Не удивлюсь, — усмехнулась про себя Карамазова, — если Александр Македонский, без лишних слов разрубивший легендарный Гордиев узел, был дальним родственником украинской звезды». Наташа явно считала: все существующие в мире проблемы следует решать исключительно одним махом!

— Он обращался ко мне! — продолжала утешать Наташа. — О вас он даже не вспомнил. Вы его в тот момент совершенно не интересовали…

— Неправда, — побледнела Оля. — Его последние слова были обращены ко мне. Меня из-за них неделю милиция прессует: «Что он имел в виду? Почему грозил вам смертью?» — зло передразнила она. — А сегодня я стащила из папки показания санитаров… Это они, лохи, не поняли, а я все поняла! Вот!

Она вытащила из-за пазухи сложенный вчетверо лист бумаги и с вызовом протянула его Могилевой.

Та недоверчиво развернула украденную улику:

«Пока мы везли его в операционную, умирающий все время повторял одно и то же, — свидетельствовал санитар. — Потому, несмотря на нервы и спешку, я частично запомнил его слова. «Слушай, Натали» — это обращение он повторял чаще всего и говорил совершенно четко.

Остальное, насколько я расслышал, звучало примерно так: «Если бы я знал, что последний, то не потратил бы без толку… Как ты поняла? Я любил, жизни хотел… А ты лгала, Натали. Ты скоро умрешь. Я расквитаюсь с тобой!»

Но насчет «расквитаюсь» — не уверен точно. Он сказал «стаюсь». Может, это было какое-то другое слово…»

— Конечно, другое, — возбужденно вскрикнула Оля. — Только наши идиоты-менты могли углядеть здесь какую-то растрату и угрозу. Умирая, Володя говорил, как сильно он любит меня, как хочет жить! — По ее щекам потекли кривые, длинные слезы.

Могилева выпучила глаза:

— Где ж вы тут любовь углядели? Это разборка!

— А как понять «Ты лгала мне»? — бесстрастно уточнила Карамазова.

— Не знаю… — Ольгино лицо затряслось от спазмов, сдерживаемого воя. — Переврал. Недослышал… Я не лгала ему… Никогда. Я знаю все и без их бумажки. Володя снится мне каждую ночь. Неделю он приходит ко мне и просит: «Не бросай меня, не бросай, не бросай… Я же любил тебя». Я перестала спать. Я все время слышу его голос. «Я не расстанусь с тобой!» — вот что он пообещал, умирая. Там был не «стаюсь», а «станусь». А про «расквитаюсь» мент сам придумал. Улики подтасовывал, чтобы убийство на меня взвалить. Только мне один черт. Я все равно умру! Я только когда он умер поняла, как сильно любила его! Как сильно я могла бы его полюбить!

— Да при чем тут вы? — взвыла Могилева. — Вы же — Оля! А он обращался к Натали. И говорил он совсем другое. Ваш санитар все напутал!

— Да он и знал-то вас только благодаря мне! — хрипло заорала Ольга. — Он попсу не слушал! А Натали — мой сценический псевдоним. Володя всегда меня так называл.

— Все косишь, все под копирку! — недоброжелательно сцепила зубы звезда.

— Да меня знаешь как публика принимает? Тебе такое давно не снилось! Тебя уже и по телевизору не показывают!

Ведьма хладнокровно закурила, отстраненно наблюдая за жанровой сценой из серии «Таланты и поклонники».

Вот она, загадочная связь, соединяющая двух девушек словно смежные сосуды:

Молясь Богу, мы принимаем от него силу, — но только он способен напитать ею всех нас!

Фанатично молясь звезде, мы, сами того не зная, тянем из нее жизнь, тащим себе ее судьбу…

Ибо желание поклонника быть во всем как его кумир — не что иное, как желание занять его место на пьедестале!

Для этого не нужно быть рядом. В старину ведьмы воровали молоко, вонзая нож в стену своего дома. И, капля за каплей, молочная сладость из вымени соседской коровы перетекала по ручке ножа в подставленное ведро. Капля за каплей энергия певицы перетекала в девушку, окрестившую себя ее именем. Одна все глубже забивалась в нору депрессии, оставив мародерам свое место на сцене. Вторая была на взлете, намереваясь, заняв его, стать второй Могилевой.

Но уже завтра она осознала б, что хочет быть не второй, а единственной!

Все сталось бы именно так, если б между двумя «Королевами» не легла карта «Смерть».

Смерть мужчины, удивительным образом сыгравшая роковую роль в жизни обеих, полностью изменила расположение сил, возродив одну и подмяв под собой другую.

Почему?

Ответ был где-то близко, совсем рядом…

— Вернемся к делу! — уверенно встряла ведьма, пододвигая звезде блокнот. — Наташа, ты можешь написать на бумажке то, что напророчил тебе Владимир? Возможно, истина, как обычно, таится строго посередине…

Бросая на Олю угрюмые взгляды, Могилева склонилась над столом. Оля обреченно заплакала — внезапная стычка окончательно лишила ее сил.

— Что бы он ни сказал, мое решение не измениться. Его все равно не воскресишь. Все кончено… И даже не страшно… Просто невыносимо тяжело… жить.

— На, — подчеркнуто не замечая скулежа соперницы, Наташа сунула Иванне исчерканный листок. В глубине души ее размывало предательское сострадание к несчастной, запутавшейся поклоннице, которую гады-менты доконали явно сфальсифицированной бумагой.

Слушай, Натали. Если бы я знал, что последний, то не потратил бы без толку… Как ты поняла? Я любил, жизни хотел… А ты лгала, Натали. Ты скоро умрешь. Я….таюсь с тобой! —

— зачла Карамазова.

— Вот что запомнил из слов Владимира санитар. Наташа же услышала несколько другое:

Слушай, Натали, что это твой последний год. Не потрать его впустую, дешевкой, как я. Ведь любит нежно тебя. Любит больше жизни. Хотел женой. Ты, не лги, прошу, умирая, Натали. Ты скоро умрешь. Я с тобой.

— Ничего не понимаю… — проныла Оля. — Что это значит?

— Это значит, — объяснила Могилева, — что умирающий предсказал мне: я проживу только год! И предупреждал, чтобы я не потратила его зря. Он говорил о моих отношениях с Олегом. И был прав. Из-за бесконечных придирок я уже перестала замечать, как нежно он меня любит, как предан мне. Просто я… я чересчур требовательна к людям. И еще я боялась, что замужество уничтожит мою карьеру. Я лгала себе самой! Делала вид, будто все мои проблемы — лишь череда злокачественных неприятностей, сидела пнем, сложа руки… А он сказал голую правду — прямо в лицо! Залепил ее, как пощечину!..

— Но откуда Володя мог знать все это? — поразилась Оля.

— Возможно, умирающие, — высказала еретическую для себя мысль певица, — уже стоят одной ногой в потустороннем мире, где знают про нас все!

— Ничего не понимаю! — не унималась Ольга. — Он сказал либо то, либо другое, либо то и другое… Кого же из нас он имел в виду?

— Сейчас мы это выясним, — оптимистично пообещала Карамазова.

Деловито поправив черную шапочку у себя на голове, она разложила перед собой записи Могилевой и свидетельские показания санитара и вооружилась ручкой и чистым листом.

— Итак, оба послания оканчиваются словами «Ты скоро умрешь. Я… с тобой» и начинаются с обращения «Слушай, Натали». Это пока единственное, что не вызывает у нас сомнений…

— И совершенно ничего не проясняет, — иронично хмыкнула Могилева. — Потому что так зовут нас обеих и, похоже, обе мы честно собрались умирать.

Оля поджала запекшиеся губы — шутка показалась ей неуместной.

— Дальше, — продолжала ведьма, — идут две фразы. Во многом идентичные:

Если бы я знал, что последний… то не потратил бы без толку…»

и

…что это твой последний год. Не потрать его впустую, дешевкой»

— Сложим их, — предложила Иванна. И, настрочив первое предложение в своем блокноте, прочла:

Если бы я знал, что это твой последний год,

то не потратил (не потрать)

бы его впустую, без толку (дешевкой)

— Ведь, — незамедлительно разъяснила она, — умирающий говорил с большими паузами, иногда еле слышно. Так что, скорее всего, некоторые слова и Наташа, и санитар попросту не расслышали, а иные угадывали только по созвучию. Как, например, «без толку» и «дешевкой». Но в данном случае это вряд ли имеет значение, поскольку смысл примерно одинаковый. Верно?

— Допустим, — сдержанно согласилась Могилева.

— Затем следует еще два варианта ответа:

Как ты поняла? Я любил, жизни хотел…

…как я. Ведь любит нежно тебя. Любит больше жизни. Хотел женой.

— И из них явственно складывается третий:

Как ты поняла, я ведь любил (любит)

нежно тебя, любит больше жизни. Хотел женой.

— Женой! — прошептала Оля. — Господи, он хотел жениться на мне! — Она в отчаянии закрыла лицо руками.

— Из которого, — резюмировала ведьма, обращаясь к Наташе, — становится понятно: права не ты, а Ольга. Послание адресовано ей. Текст: «Если бы я знал, что это твой последний год, то не потрать бы его впустую. Я ведь любит нежно тебя», — стопроцентная тарабарщина. Стоит добавить к твоему пророчеству несколько слов, и оно совершенно теряет смысл. Ты сама сложила вырванные из контекста фразы в страшное предсказание, услышав именно то, что боялась услышать и в чем неоднократно упрекала себя сама. Предупреждение покойного было лишь твоим собственным предупреждением себе: жизнь зашла в тупик, нужно немедленно браться за голову!

— Может, ты и права… — В тоне Наташи послышалось недовольство и в то же время облегчение. — Но я все равно сделаю все, что задумала. Только с замужеством, пожалуй, повременю… — Она сосредоточенно ковыряла пальцем пропаленную чьей-то незадачливой сигаретой дыру на ручке кресла, спешно перекладывая пасьянс своей будущей жизни.

Карамазова смерила звезду неодобрительным взглядом.

— Ну а мы, — ласково произнесла она, сосредоточивая все внимание на Ольге, — вернемся к последней, спорной, части послания. Тут, увы, особо складывать нечего. Единственная полезная и, наверное, небезразличная вам информация, которую можно выжать из этой сравнительной характеристики, в том, что Володя и впрямь не упрекал вас во лжи. Он сказал «не лгала» или «не лги». Окончательная же версия звучит так. «Если бы я знал, что это мой последний год, то не потратил бы его впустую, дешевкой. Как ты поняла, я ведь любил нежно тебя, любил больше жизни. Хотел женой. А ты не лги, прошу, умирая, Натали. Ты скоро умрешь. Я….таюсь с тобой!» Но она наверняка неполная… — Голос ведьмы стал вдруг смущенным и неуверенным. — Ее конец только запутывает нас.

— Без разницы, — эмоционально выкрикнула Ольга. — Я все поняла! Умирая, он просил меня умереть вслед за ним. Не лгать, не выдумывать себе оправдания! Это я убила его своей корыстью, своей расчетливостью, эгоизмом, неверием. Все считала… И просчиталась, сука! Сама уничтожила наше будущее, наш брак, нашу любовь, нашу жизнь… Это можно поправить только… так…

Она вцепилась пальцами в горло, пытаясь ослабить уже ощущаемую ею, уже наброшенную на шею петлю и закатила растекающиеся глаза.

— Я не брошу его, не отвергну его больше… Я буду с ним. Я исправлюсь…

Наташа испуганно глазела на несчастную, в кои-то веки не найдя что возразить.

Ведьма раздосадованно грызла колпачок пластмассовой ручки, ощупывая клиентку тревожным взглядом.

— И все же, — сказала она осторожно, — уверена, вам хотелось бы узнать послание целиком.

— А разве это возможно? — всхлипнула Ольга.

— Вы же пришли ко мне за помощью, а это, пожалуй, единственное, чем я могу помочь вам. Связь с мертвым нетрудно установить… Мы попросим Владимира повторить свои последние слова.

— Я была бы очень признательна… — нерешительно выговорила Оля.

Карамазова со злостью швырнула в камин исписанные листы, потушила свет и, вернувшись в кресло, аккуратно положила перед собой ручку и блокнот.

— Соберитесь. Мы начинаем… — объявила ведьма.

В комнате, освещенной только пламенем огня, сразу стало неуютно и подозрительно тихо. На обнаженных руках Могилевой мигом вылупились пупырышки «гусиной кожи». Ольга, почти безучастная к происходящему, без сил откинулась в кресло — она казалась пустой, безжизненной оболочкой, неумело набитой ватой.

Взяв в руки красную ручку, Карамазова смежила веки.

— Закройте глаза! — приказала она. — Вам не надо видеть…

И вдруг с шумом втянула в себя воздух и заговорила, быстро и странно, на незнакомом, непривычном уху, темном языке.

— Владимир…. Владимир… Владимир… — повторяла она, переплетая единственное понятное слово с резкой и пряной речью.

Ее острые слова разрезали воздух как шелк. И сквозь образовавшуюся длинную бескровную рану подул сначала слабый, рассеянный, но с каждой буквой все более осязаемый, все более цепкий — холод.

— Владимир… Владимир… Влади… — Голос ведьмы сломался на полуслове.

Послышался сухой всхлип бумаги. Зудящий звук шариковой ручки, водимой по каменной поверхности стола.

Не удержавшись, Наташа слегка приоткрыла глаз и, охнув, зажмурила вновь, скривившись в безмолвном оскале.

Ей почудилось, что, перекинувшись через спинку кресла, над Карамазовой склонилась длинная, худая тень, направляющая ее руку своей черной рукой…

«Мне показалось!!!»

Ручка остановилась. Снова хрустнул бумажный лист. Все началось по новой.

«Скорее… скорее б окончилось. Хочу уйти… Зачем я осталась?» — винила себя Наташа, стараясь заколоть, захлестать, забить здравыми упреками овладевший ею мутный кошмар.

Страшная тень стоит в двух шагах от нее, мертвая тень, которой достаточно протянуть холодные пальцы… и….

«Нет, показалось, показалось! Хочу уйти. Скорее уйти!»

Страшная улыбка распятая на мертвом лице. Неужели он тут? И черная рука тянется сейчас к ней, чтобы коснуться ее щеки, груди, волос: «Кажется, мы уже встречались, Натали…»

«Нет, нет, — трусливо открестилась она. — Я ему не нужна… Ему нужна только Оля!»

— Есть, — звонко сказала Карамазова.

Ее голос, как щелчок, ударил по обвившему Наташу страху, и тот начал медленно, неуверенно уползать…

Певица открыла глаза.

— Можно включить свет? — торопливо спросила она и, не расслышав согласия, сама бросилась к выключателю. Вспыхнул зеленый абажур под высоким потолком — стало легче.

Могилева запрыгала на месте, пытаясь согреться. Но уходить уже не спешила — было интересно: чем это кончится?

Оля жадно смотрела на блокнот в руках ведьмы.

— Что ж, — растолковав ее взгляд, Карамазова вырвала листок. — Вы имеете право… Прочтите его нам вслух.

Выхватив из пальцев Иванны долгожданное письмо с того света, Ольга зачла громко, залпом — прежде чем успела уловить смысл.

Слушай, Натали. Если бы я знал, что это мой последний год, то не потратил бы его на такую дешевку, как ты. Поняла?

Я ведь любил жену, а не тебя. Любил больше жизни. Хотел быть с женой. А ты лгала и неспособна любить никого. Я не прощу тебя, умирая, Натали!

Ты скоро умрешь. Я расквитаюсь с тобой!

Пауза была долгой и невыносимо неловкой.

— Что это? — как всегда, первая не выдержала Могилева. — Это кому?

— Что вы подсунули мне? — завизжала Оля, выкидывая вперед разъяренную руку и сотрясая зажатой в ней бумагой. — Это невозможно! Володя не мог сказать такого!

— Это то, что он продиктовал мне сам, — твердо произнесла ведьма.

— Да вы развели меня! Вы сами придумали!..

С ненавистью скомкав лист, Ольга яростно швырнула его в непроницаемое лицо колдуньи и рывком встала с кресла.

— Стой! — закричала Наташа. — Она не врет. Я… чуть-чуть приоткрыла глаза. И я… видела его! Сейчас! Он был здесь! Черная тень… Рукой по ее руке… Он писал. Это! — При одном воспоминании о Тени огромные карие глаза певицы стали черными от ужаса.

И вглядевшись в них, пристально, требовательно, зло, Оля отчетливо поняла: Могилева говорит правду. Слишком явным, слишком неподдельным был ее страх.

— Значит… — Она замолчала. — Значит, не «любил нежно», а «любил жену». — Она сплюнула эти слова сквозь зубы. — Вот, значит, как… Что ж… Сколько я вам должна?

В ее вопросе прозвучал вызов.

Оля, размазанная, жалкая, хлюпающая, переменилась на глазах — выдвинутый вперед подбородок, амбициозный нос, самоуверенные глаза. Злость расправила ей плечи, втянула живот, выпрямила спину, придала четкую форму и яркость граней, вернула силу, привычки, повадки, принципы…

«А она неслабая девочка… Может стать певицей», — подумала Могилева.

Бесстрастная ведьма поднялась, намереваясь проводить свою гостью.

— Пока, Наташа! — панибратски кинула та, кривя ставший вдруг дерзким рот. — Ты меня, кстати, разочаровала…

* * *

Она выскочила из квартиры, словно получив пинок коленом под зад. Оказывается, эта ведьма берет офигенные деньги. Но, черт возьми, она потратила их не зря!

Подумать только, она готова была лезть в петлю, идти пешком в Сибирь — или куда там посылают сейчас осужденных? — ради сукина сына, который просто хотел ее трахнуть, считая голимой ресторанной дешевкой.

«Если бы я знал, что это мой последний год, то не потратил бы его на такую дешевку, как ты… Дешевку, как ты… Дешевку… Дешевку!!!»

Злость выкручивала ей суставы, свивала ее тело в сильный, упругий жгут. Но Оле нравилась ее злость, разрывная, как бомба, готовая взорвать мир!

«…на такую дешевку, как ты… Поняла?»

О, она все поняла! Вова был тот еще дядя! Иначе чего бы его заказали?

«Я затеял одну любопытную игру…»

С друзьями, конкурентами? Жаль… Очень жаль, что его убили они, а не она! Хотя она, считай, убила его, отправив восвояси домой. Так ему и надо! Козел! Сволочь!

«Я ведь любил жену, а не тебя. Любил больше жизни. Хотел быть с женой…»

Надо же, вспомнил! Спохватился! А до того за певичками бегал с высунутым членом.

«А ты лгала и неспособна любить никого…»

Хорошо, что она сказала ему «нет». Иначе бы и впрямь чувствовала себя дурой, купившейся на детскую сказочку про большую любовь!

«Я не прощу тебя, умирая, Натали. Ты скоро умрешь. Я расквитаюсь с тобой!»

Да пошел он… Нужно ей его прощение!

Она докажет. Она всем им еще докажет! Она станет звездой! Не такой, как Могилева…

«Все косишь, все под копирку!»

Подумаешь, примадонна выискалась! Она будет лучше, будет как никто… ОНА БУДЕТ!!!

Ольга крепко сжала жадные челюсти, зная: если нужно, она перегрызет горло всему белому свету.

И первым в очереди стоит сучий мент, неделю безнаказанно пользовавшийся тем, что она выбита из колеи нелепыми иллюзиями.

Завтра, в 10.00, она ему покажет!

* * *

— Я тоже, наверное, должна тебе что-то…. — вежливо напомнила Могилева. — Ты правда помогла мне. Только после того… — Певица быстро оббежала скользкую тему. — Короче, только прочитав последнюю версию, я окончательно убедилась — история не имеет ко мне отношения. Ни малейшего!

— Разве? — отозвалась колдунья.

— А разве нет?

— Нет… — гулко сказала Иванна. — Ольга пыталась перетянуть твою судьбу. И ей удалось это. Но судьбы звезд складываются не только из блесток и роз, в них всегда много трагедий, несчастий, горя. И любимые их часто погибают…

— Ты хочешь сказать?.. — ахнула Наташа.

— Умереть — должен был твой Олег. Но Оля перетащила к себе не только твой успех, но и смерть, — твое вдовство и боль потери…

— Я не верю! — запротестовала певица. — Это просто случайность…

— В картах Таро не бывает случайностей.

Ведьма вытащила из кармана колоду, вспомнив, что из-за обилия гостей позабыла выбросить «карту дня».

— И в жизни тоже… Смерть Владимира и его пророчество вернуло все на свои места. Я думала, последняя неделя убедила тебя в этом.

— Да уж, со страху я такого наворотила! Мой новый хит точно будет разрывной. И клип тоже… — На мгновение мордочка Могилевой стала довольной, как у кота при виде печенки, но сразу же скуксилась жалостью и угрызеньями совести. — Но нельзя ж благодарить Бога за то, что кто-то умер! Неужто ему ничем нельзя было помочь?

— Не ты подсунула им свою смерть — ее украли! Владимир, как Гумилев, слишком долго гулял по лезвию ножа. В таких случаях достаточно одного толчка… Но он был уверен, что ему сойдет с рук все. Привык к фарту. Участвовал в заговоре — играл с огнем. И доигрался…

— Владимир?

— Нет, Гумилев. Впрочем, какая разница…

— А Олег? — занервничала Наташа. — Ему тоже грозило убийство?!

— Иная смерть… — сумрачно выговорила колдунья. — Я не знаю какая, ведь когда ты пришла ко мне, жертва была уже определена. А с тех пор ни одна фотография не моргнула и глазом. Значит, теперь Олегу ничто не угрожает.

Наташа опасливо покосилась на семейный портрет поэтессы и белогвардейского офицера. Странно, его лицо разгладилось… Странная игра света и теней.

— Если ворошить чужие судьбы опасно, зачем ты держишь здесь все эти снимки? — жалобно проскулила она. — Вдруг это они!.. Это они нас?.. Всех, кто сюда приходит…

Но Могилева и сама знала, что обвиняет ведьму зря. Предчувствовала же она, предчувствовала давно — Олегу грозит нечто страшное и непоправимое. И если цена его спасения — год ее украденной жизни, то это мало, ничтожно мало…

Иванна убежденно покачала головой.

— Суть моего изобретения в том, что сигнализаторы не отдают свои трагедии — наоборот, пытаются вытянуть свое горе из чужих судеб, предупреждая о несчастьях, дабы другие не повторяли их ошибки. Например, свидетели утверждали: после расстрела поэта за Ахматовой долго ходила худая, длинная тень… Она и сама говорила, что постоянно ощущает его присутствие…

— То же самое говорила Ольга.

— Тебе это, наверно, неинтересно…

Карамазова меланхолично тасовала карты, глядя в сторону — на полыхающий в камине огонь. Из растянутого рукава ее свитера выпал обрывок свернутой в трубочку бумаги. Наташа подняла его, стала вертеть в руках. Из коридора вышел черный ньюфаундленд ведьмы и преданно улегся у обутых в восточные шлепанцы ног хозяйки.

— Не знаю, — сказала Иванна, по-кошачьи жмурясь на пламя. — Может, не стоило реанимировать твою конкурентку. Она сильная, из тех, кто прорывается к вершине любой ценой… Но на тебя она больше не покусится. А мне почему-то кажется, что ты не относишься к категории артисток, которые боятся сильных соперниц…

— Да ради бога… — равнодушно отмахнулась Наташа и машинально развернула бумагу.

Если бы я знал, что это мой последний год, то не потратил бы его впустую, без толку. Как ты не поняла, я ведь любил не жену, а тебя. Любил больше жизни. Хотел сделать женой.

А если ты не лгала и способна любить меня, как никого, то я не отпущу тебя, умирая, Натали.

Ты скоро умрешь. Я не расстанусь с тобой!

Лицо певицы перекосилось от возмущения.

— Ты наврала ей! Подменила послания. Сама написала ту позорную бумажку! Так нельзя! Она имела право знать правду!

— Так она ведь знала ее, — подняла брови колдунья. — И что сулила ей эта правда? Страдания…

— Нет, сострадание! — закричала Наташа.

— Боль…

— Нет, любовь! Способность любить! Ты украла у нее душу!

— Я подарила ей жизнь. Как, по-твоему, что важнее?

— Не знаю, — смутилась Могилева.

— Никто не знает… — вздохнула Карамазова. — Все смешано, перепутано, словно слова в этом пророчестве. В каждом событии таится десяток смыслов. Где добро, где зло? Кувырок, и они превращаются друг в друга, как оборотни. Но я должна решать каждый день, никогда не понимая, права я или виновата. Еще ни разу я не была уверена в этом до конца. И, скорее всего, никогда не буду…

— Подожди! — вспыхнула звезда. — А мне ты сказала что?

— Правду.

— Правду?! Так я и повери…

Недоговорив, Наташа мячом вскочила с места и, пытаясь лихорадочно наверстать время короткой — насколько короткой?! — жизни с Олегом, правой рукой требовательно набрала номер на крошечном мобильном, в то время как ее левая кисть уже выуживала из сумки деньги для оплаты, ноги искали сброшенные под кресло босоножки, а попа, подрагивая от нетерпения, рвалась бежать к двери и дальше, дальше, дальше — к тысяче целей, свершений, задач…

— Олежка? — страстно вскрикнула певица, прижимая ухо к трубке. — Милый, родной, любимый! Ты уже в Киеве? Бросай чемоданы и в ЗАГС. Срочно! Бегом! Пулей! Рысью! Сегодня мы подаем заявления… Сегодня! Вдруг ты завтра умрешь?! Или я!!!

Она бросилась к дверям, оставив купюры на столе, сотрясая на ходу растопыренными пальцами на прощанье…

Карамазова, зажмурившись, выбросила «карту дня».

'Иерофант' — брак, союз, соединение.

— Что за банальщина, — обиделась ведьма. — История таки закончилась свадьбой.

Content

Лузина Лада Смерть и две королевы

ЛАДА ЛУЗИНА Смерть и две королевы