Ховард Линда

Дорога домой

Линда Ховард

Дорога домой

Пролог

Начало

Не глядя на нее, Саксон Мэлоун заявил:

— Так не пойдет. Ты можешь быть либо моей секретаршей, либо моей любовницей, но не тем и другим одновременно. Выбирай.

Анна Шарп замерла, ее проворные пальцы застыли над стопкой бумаг, которые она перебирала, разыскивая нужный ему контракт. Его требование было как гром среди ясного неба, и у нее перехватило дыхание. Он велел выбирать. То или другое. Саксон всегда четко излагал то, что он имел в виду, и недвусмысленно давал это понять.

Она вдруг ясно представила себе, что произойдет в зависимости от того, каким будет ее ответ. Если она решит остаться секретаршей, то он никогда больше не сделает ни одного шага, который мог бы расцениваться как что-то личное. Она хорошо знала Саксона, знала, какой железной волей он обладает, знала, насколько полно мог он разграничивать свою жизнь. Его личная жизнь никогда не пересекалась с его работой, и наоборот. Если она решит остаться его возлюбленной, — нет, его любовницей — он посчитает своей обязанностью полностью содержать ее, как веками поступали все сладкие папочки, а взамен она будет сексуально доступна ему всякий раз, когда у него будет время и желание ее навестить. При этом ожидается, она будет полностью предана ему, тогда как он не намерен обещать ни верности, ни будущего.

Здравый смысл и чувство собственного достоинства требовали, чтобы она предпочла вертикальное положение секретарши горизонтальному положению любовницы, но все же она колебалась. Она уже год была секретарем Саксона, и любила его большую часть этого времени. Если она выберет работу, он никогда не позволит ей приблизиться к себе ближе, чем она была сейчас. Как у любовницы, у нее, по крайней мере, будет возможность выразить ему свою любовь так, как она хочет, а часы, проведенные в его объятиях, навсегда останутся в ее памяти в будущем без него, будущем, которое ее, в конечном счете, ожидает. Саксон не относился к числу мужчин, по отношению к которым женщина могла бы строить планы. Он не терпел привязанности.

Она спросила севшим голосом:

— Если я решу быть твоей любовницей, то что тогда?

Наконец-то он посмотрел на нее своими темно-зелеными пронзительными глазами.

— Тогда я возьму новую секретаршу, — ровно произнес он. — И не жди, что я когда-нибудь предложу брак, потому что я не собираюсь этого делать. Ни при каких обстоятельствах.

Она глубоко вздохнула. Он мог бы этого и не говорить. Пожар физического влечения, охвативший их прошлой ночью, никогда не будет чем-то более значимым, особенно для него. Он не допустит этого.

У нее мелькнула мысль, как ему удается оставаться настолько безразличным после часов свирепых любовных ласк, которыми они обменивались на этом самом ковре у нее под ногами. Если бы это было единственное поспешное спаривание, она, возможно, проигнорировала бы его как своего рода случайность. Но дело было в том, что они, вне всякого сомнения, вконец обезумев, занимались любовью снова и снова. Его офис был переполнен сексуальными воспоминаниями: он брал ее на полу, на диване, на этом самом столе, что сейчас был завален контрактами и предложениями. Они занимались любовью даже в его туалете. Он не был нежным любовником. Он был требовательным, жестким, почти не контролирующим себя, но невероятно щедрым в приемах, убеждающих его, что она удовлетворена каждым соитием так же, как и он. Мысль о том, что она никогда больше не познает такую страсть, заставила ее сердце мучительно сжаться.

Ей было двадцать семь, и она никогда прежде не любила, даже будучи подростком, хотя всем подросткам присущи страстные увлечения и свидания. Если она откажется от этого шанса, другой может и не выпасть, и, конечно, больше ей никогда не быть с Саксоном.

Итак, будучи в здравом уме и твердой памяти, она сделала шаг, который превращал ее в содержанку Саксона Мэлоуна.

— Я буду твоей любовницей, — мягко сказала она. — Но с одним условием.

В его глубоко посаженных глазах мелькнула горячая вспышка. Столь же быстрая, сколь быстро и хладнокровно он отреагировал на ее последние слова:

— Никаких условий.

— Но я должна его высказать, — настаивала она. — Я не настолько наивна, чтобы думать, что эти отношения…

— Это не отношения. Это договоренность.

— … эта договоренность навсегда. Я хочу обезопасить себя, зарабатывая средства к существованию, так, чтобы однажды я не оказалась без крыши над головой или без возможности зарабатывать себе на жизнь.

— Я обеспечу тебя, и, поверь мне, ты отработаешь каждый пенни, — его взгляд скользнул вниз по ее телу, внезапно заставив ее почувствовать себя голой, а плоть слишком горячей и напряженной. — Я переведу на твое имя достаточно ценных бумаг, и я не желаю, чтобы ты работала. И точка.

Ей было неприятно, что он низвел их отношения, а это были именно отношения, несмотря на то, что он это отрицал, к некоей купле-продаже. Но она осознавала, что это была единственная основа, на которую он может пойти. С другой стороны, она согласилась бы любые условия, какие бы он ни выдвинул.

— Что ж, — ответила она, машинально подыскивая слова, которые он мог принять и понять, слова, которые лишены и намека на эмоции. — Идет.

В течение долгой минуты он смотрел на нее с бесстрастным, как всегда, выражением лица. Его выдавало только пламя в глазах. Потом он встал, подошел к двери, закрыл ее и запер на ключ, несмотря на то, что рабочий день закончился, и они были одни. Когда он возвращался к ней, Анна явственно видела его возбуждение, и ее тело напряглось в ответ. Ее дыхание стало быстрым и поверхностным, поскольку он уже был рядом.

— Тогда ты могла бы сразу приступить к своим обязанностям, — сказал он, притягивая ее к себе.

Глава 1

Перевод Фэйт, редактура Nataly

Два года спустя

Анна услышала, как его ключ поворачивается в замочной скважине и села на диван, выпрямив спину. Он вернулся на день раньше, чем обещал, и, конечно же, не позвонил. Он никогда не звонил ей, оправляясь в поездку, потому что это было бы слишком похоже на признание того, что между ними существуют отношения. Даже спустя два года он по-прежнему настаивал на раздельном проживании. И каждое утро заезжал к себе домой, чтобы переодеться перед тем, как отправиться на работу.

Она не бросилась в его объятия, так как это тоже было для него неприемлемо. Сейчас она очень хорошо знала мужчину, которого любила. Он не мог принять ничего, что бы походило на заботу, хотя она не понимала, почему. Он тщательно избегал всякой демонстрации своего желания видеть ее, никогда не называл ее уменьшительными именами, никогда не одаривал мимолетной и случайной лаской, никогда не шептал ей слов любви, даже во время самой страстной физической близости. То, что он говорил в постели голосом, хриплым от вожделения, всегда касалось только сексуальной потребности и возбуждения, но он был чувственным и заботливым любовником. Ей нравилось заниматься с ним любовью не только из-за удовлетворения, которое он всегда давал ей, но и потому, что под видом физического желания она могла выразить ему свою привязанность. Ту самую, которую он отказывался принимать за пределами постели.

Когда они занимались любовью, у нее был повод касаться его, целовать его, прижиматься к нему, и в такие моменты он свободнее проявлял нежность. Долгими темными ночами он был ненасытен. И не только в сексе, но и просто в желании быть ближе к ней. Каждую ночь она спала в его объятиях, и если по какой-то причине она отодвигалась от него, он обязательно просыпался и притягивал ее назад, снова пристраивая рядом с собой. С приходом утра он снова замыкался в себе, но ночами он полностью принадлежал ей. Иногда ей казалось, что он нуждается в этих ночах так же сильно, как и она, и по тем же самым причинам. Только ночами он мог позволить себе дарить и принимать любовь в любом ее проявлении.

Итак, она заставила себя сидеть неподвижно, и продолжала держать на коленях раскрытую книгу, которую до этого читала. Только когда дверь открылась и она услышала стук кейса, опущенного на пол, Анна позволила себе посмотреть на него и улыбнуться. Ее сердце дрогнуло при одном взгляде на него, так же, как оно поступало в течение всех этих трех лет, и боль стиснула ей грудь от мысли, что она больше никогда не увидит его. У нее осталась с ним только одна ночь, только одна возможность, и затем она должна будет со всем этим покончить.

Он выглядел усталым. Под глазами у него залегли темные тени, складки в углах его великолепного рта стали глубже. Даже теперь, и далеко не в первый раз, она была поражена тем, как он невероятно красив, с его оливковой кожей, темными волосами и глазами чистейшего темно-зеленого цвета. Он никогда не упоминал о своих родителях, и сейчас она задумалась о них, о комбинации генов, которая породила такое изумительное творение. Но это была еще одна тема, касаться которой она не смела.

Он снял пиджак и аккуратно повесил его в шкаф, а Анна тем временем подошла к маленькому бару и налила скотча, ровно на два пальца. Со вздохом признательности он взял напиток, и, потягивая его, стал ослаблять узел галстука. Анна отстранилась, не желая мешать ему, но ее глаза задержались на его широкой, мускулистой груди, и ее тело начало реагировать на него привычным образом.

Надеюсь, поездка прошла хорошо? — спросила она. Бизнес всегда был самой безопасной темой.

Да. Хотя Карлуччи слишком все затянул, как ты и говорила.

Резким движением запястья он поднес виски ко рту и одним глотком прикончил его, а затем, поставив стакан, опустил руки на ее талию. Анна, с удивлением глядя на него, отклонила голову назад. Что он делает? Когда он возвращался из поездки, он всегда следовал устоявшимся привычкам: пока она готовила легкий завтрак, он принимал душ, потом они ели, он читал газету или они говорили о его поездке, и, наконец, отправлялись в постель. Только тогда он мог дать волю своей чувственности и они часами занимались любовью. Он поступал таким образом в течение двух лет, так почему же сегодня он изменил своей привычке, притянув ее к себе, едва появился в дверях?

Она ничего не могла прочесть в его зеленых глазах, которые как-то странно блестели из-под опущенных век.

Его пальцы впились в ее талию.

Что-то не так? — с беспокойством спросила она.

Он неестественно и напряженно рассмеялся.

Да нет, ничего серьезного. Мерзкая поездка, вот и все, — ответил он, подталкивая ее к спальне.

Оказавшись в комнате, он развернул ее и начал раздевать, нетерпеливо стаскивая с нее одежду.

Она покорно стояла, глядя ему в лицо. Показалось ей или, действительно, вспышка облегчения промелькнула у него на лице, когда она, наконец, оказалась обнаженной, и он притянул ее к себе? Он так обхватил ее руками, что едва не раздавил. Кнопки его рубашки впились ей в грудь, и она слегка выгнулась, послушно уступая нарастающему возбуждению. Ее реакция на него всегда была мгновенной и сильной, и еще более усиливалась от его отклика.

Она стащила с него рубашку.

Тебе не кажется, что без нее тебе будет лучше? — прошептала она. — И без этого?

Она просунула руки между их телами и начала расстегивать его ремень.

Он дышал все тяжелее, жар его тела чувствовался даже через одежду. Вместо того, чтобы отстраниться, чтобы раздеться, он обхватил ее, приподнял и понес к кровати. Саксон навзничь упал на кровать, все еще удерживая ее в руках, затем перекатился, так, что она оказалась под ним. Она издала тихий напряженный стон, когда своим мускулистым бедром он раздвинул ее ноги, а затем разместился между ними.

Анна…

Ее имя прозвучало как стон, исторгнутый из глубин его груди. Он сжал ее лицо своими ладонями и накрыл ее рот своим, а затем протиснул руку между их телами, чтобы расстегнуть брюки.

Он был в неистовстве, и она не знала почему, но, чувствуя его отчаянную потребность в ней, лежала неподвижно, так, как хотелось ему. Он вошел в нее одним сильным движением, заставив изогнуться дугой на постели. Она не была готова, и его вторжение оказалось болезненным, но она зарылась пальцами в его волосы и сжала его голову, стараясь дать ему успокоение, хотя и не понимала, что же с ним не так.

Однако, как только он оказался в ней, отчаяние исчезло из его глаз, а мышцы расслабились. С глухим удовлетворенным стоном он обмяк на ней, и его тяжесть вдавила ее в кровать. Потом он приподнялся на локтях.

Прости, — прошептал он. — Я не хотел причинить тебе боль.

Он одарила его нежной улыбкой и пригладила ему волосы.

Я знаю, — ответила она, притягивая его голову к себе, так, чтобы можно было его поцеловать.

Ее тело привыкло к нему, и боль от грубого вторжения растаяла, остался только почти неописуемый восторг от их близости. Она никогда не произносила это вслух, но за нее говорило ее тело, и она всегда повторяла про себя: «Я люблю тебя». Он снова начал двигаться и она еще раз произнесла про себя эти слова, задаваясь вопросом, не в последний ли раз.

Позже, проснувшись после легкой дремоты, она услышала шум душа. Она знала, что должна встать и приготовить что-то поесть, но попала в плен странной апатии. Она не могла думать о еде, когда вся ее последующая жизнь зависела от того, что только что произошло между ними. Больше откладывать она не могла.

Может быть, эта ночь и будет не последней. Может быть. Чудеса, все же, иногда случаются.

Она хотела бы надеяться на чудо, но приготовилась, что действительность окажется менее лучезарной. Ей, по-видимому, придется оставить эти шикарные, комфортабельные апартаменты, в которых Саксон поселил ее. Жилье, в котором ей вскоре предстоит оказаться, не будет выдержанным в одном стиле, ну и что из того? Какое значение имеет, сочетаются ли по цвету ковры и портьеры. Значение имел только Саксон, а вот его-то у нее как раз и не будет. Она надеялась только, что сможет удержаться от слез и мольбы. Он терпеть не мог таких сцен.

Существование без него будет самой трудной ситуацией, в которой она когда-либо оказывалась. Теперь она любила его сильнее, чем два года тому назад, когда согласилась стать его любовницей. У нее всегда мучительно сжималось сердце, когда он проявлял к ней внимание, а потом делал вид, что это ничего не значит, что он не собирается утруждать себя, заботясь о ней. А еще он без лишнего шума постоянно пополнял и так впечатляющий портфель ценных бумаг на ее имя, так что она будет материально обеспечена. И он всегда хвалил то, что она приготовила.

Она никогда не встречала кого-либо, кто бы нуждался в любви более, чем Саксон, и никого, кто бы так яростно отвергал все проявления любви. Он почти фанатично контролировал себя, и она обожала, когда во время занятий любовью весь его контроль разбивался вдребезги. Хотя никогда прежде он не был таким необузданным, таким страждущим, как этой ночью. Только тогда, когда они занимались любовью, она видела настоящего Саксона, его неукротимую страсть, которую все остальное время он держал под жестким контролем. Она лелеяла в душе все выражения его лица, но самым любимым было то, каким оно было во время занятий любовью — его темные волосы, влажные от пота, его свирепые и сверкающие глаза. Вся его скрытность сгорала в яростных толчках, по мере того, как они становились глубже и чаще.

У нее не было его фотографий. Она должна будет сохранить в памяти все его образы отчетливыми и безупречными, так, чтобы можно было извлекать их и рассматривать всякий раз, когда одиночество станет невыносимым. Позже она сможет кропотливо сравнивать любимое лицо с другим, столь же драгоценным, и выискивать общие черты, которые будут и утешать ее, и мучить.

Она погладила живот, который все еще был плоским, и не выдавал, что в нем растет ребенок.

У нее почти не было симптомов, говорящих о беременности, хотя она была на четвертом месяце. Только в последнем цикле у нее вообще не было месячных. В первый месяц после зачатия они были скудными, а следующие — чуть больше пары капель. И это заставило ее обратиться к доктору для обследования на предмет беременности. Обследование показало, что она в хорошей физической форме и, несомненно, беременна. У нее не было утреннего недомогания, правда, несколько раз ее тошнило, но она не придала этому значения, потому что приступы тошноты случались только изредка. Ее груди стали несколько чувствительнее, и порой одолевала сонливость, но помимо этого она не чувствовала в себе никаких изменений. Основное отличие заключалось в невероятном душевном волнении, вызванном тем, что она ощущала в себе этого ребенка, ребенка Саксона. Ощущала безумную радость от того, что она носит его, страстное желание защитить его, сильное чувство их физического единства, нетерпеливое ожидание того момента, когда она наконец-то сможет взять его на руки, и почти нестерпимое чувство потери, потому что она страшилась, что, получив ребенка, она потеряет его отца.

С самого начала Саксон ясно дал понять, что не позволит себя опутать, а ребенок не просто путы, это неразрывная цепь. Он нашел бы это невыносимым. Одного осознания ее беременности было достаточно, чтобы заставить его умчаться прочь.

Она пыталась было вызвать в себе негодование по этому поводу, но не смогла. Она пошла на все это с открытыми глазами. Саксон никогда не пытался что-то от нее утаить, никогда не давал никаких обещаний. В самом начале их отношений он недвусмысленно удостоверился, что она осведомлена о том, что он никогда не предложит ей нечто большее, чем физические отношения. И не сделал ничего, кроме того, что собирался сделать. Не он виноват том, что подвели противозачаточные средства, не он виноват в том, что, потеряв его, она разобьет свое сердце.

Шум воды в душе затих. Через минуту Саксон обнаженным вошел в спальню, вытирая полотенцем мокрые волосы. Мельком взглянув на нее, он нахмурился, когда он увидел, что она все еще в постели. Он повесил полотенце на шею, подошел к кровати и присел рядом с ней, скользнув рукой под простыню в поисках ее теплого, гибкого тела. Его рука легла на ее живот.

Как ты? — с беспокойством спросил он. — Ты действительно уверена, что я не сделал тебе больно?

Она накрыла его руку своей.

Все хорошо.

И даже более, чем хорошо — лежать здесь, под его рукой, покоящейся над ребенком, которого он ей дал.

Он зевнул, затем повел плечами, расслабляя мышцы. Теперь в нем не было никаких признаков напряженности, он выглядел расслабленным, в глазах сквозило ленивое удовлетворение.

Я бы поел. Что ты предпочитаешь — куда-нибудь сходим или поедим дома?

Давай дома, — ей не хотелось провести их последнюю совместную ночь посреди переполненного ресторана.

Он хотел было встать, но она, сжав его руку, удержала его на месте. Он с некоторым удивлением посмотрел на нее. Она глубоко вздохнула, зная, что должна покончить с этим сейчас, пока не растеряла всю храбрость, но когда слова прозвучали, они оказались вовсе не теми, что она намеревалась сказать.

Я тут подумала… что бы ты сделал, если бы я вдруг забеременела?

Его лицо лишилось всякого выражения, словно захлопнулись ставни, взгляд подернулся льдом.

Низким голосом он размеренно произнес:

С самого начала я предупреждал, что не намерен жениться на тебе. Ни при каких обстоятельствах. Так что не пытайся забеременеть, чтобы форсировать события. Если хочешь замуж, то это не ко мне. И, возможно, мы должны будем расторгнуть нашу договоренность.

Напряженность вернулась. Каждый мускул его большого тела окаменел, пока он, в ожидании ответа, сидел на краю кровати, но на его лице не было и намека на беспокойство. Он уже принял решение и теперь хотел услышать ее. Такая тяжесть легла ей на грудь, что она едва смогла ее вынести. Но его ответ был именно тем, который она ожидала.

Она обнаружила, что не может произнести слова, которые заставят его встать, одеться и уйти. Не сейчас. Утром. Она хотела провести с ним эту последнюю ночь, в его объятиях. Она только хотела еще раз сказать ему, что любит его. Сказать тем единственным способом, который он позволял.

Глава 2

Перевод Фэйт, редактура Nataly

На следующее утро Сакс проснулся очень рано. Он лежал в тусклом свете наступающего дня и не мог снова уснуть из-за отзвуков напряженности, вызванной вопросом, заданным Анной накануне. В течение нескольких кошмарных минут он видел, как рушится вся его жизнь, пока Анна не улыбнулась своей тихой улыбкой и мягко сказала:

Нет, я не пыталась вынудить тебя жениться на мне. И никогда не буду. Это был всего лишь вопрос.

Она все еще спала. Его левое плечо служило ей подушкой, его левая рука охватывала ее, а правая покоилась на ее бедре. С самого начала их отношений он не мог уснуть, если она не лежала к нему так же близко, как сейчас. Всю сознательную жизнь он спал один, но когда Анна стала его любовницей, он вдруг, к своему удивлению, обнаружил, что без нее сон почти невозможен.

И ситуация усугублялась. Прежде деловые поездки никогда не беспокоили его, можно сказать, он в них расцветал, но в последнее время они стали адски раздражать. Эта последняя командировка оказалась самой отвратительной. Все эти задержки, проблемы и осложнения отнюдь не были чем-то необычным, но то, что раньше он считал само собой разумеющимся, теперь почти невыносимо выматывало. Последняя поездка вообще повергла его в ярость: из-за затерянного проекта он едва кого-то не уволил, сломанное оборудование вынудило устроить беспощадный разнос, и, в завершение всего этого, он не мог спать. Гостиничные шумы и незнакомая кровать невероятно раздражали, хотя, вероятно, он бы вовсе не обратил на них внимания, если бы Анна была с ним. Одного только признания этого факта было достаточно, чтобы покрыться холодным потом, однако, вдобавок, его грызла потребность вернуться домой в Денвер, к Анне. Только тогда, когда она оказывалась под ним в постели, только тогда, когда его окутывало мягкое тепло ее тела, он, наконец, мог расслабиться.

Он шагнул через порог квартиры, и желание сокрушило его, как удар, жесткий и ниже пояса. Анна, привычно улыбаясь, подняла на него свои темные, спокойные, безмятежные как тенистое озерцо, глаза, и его свирепое настроение исчезло. Взамен его охватила сильнейшая сексуальная потребность. Вход в эту дверь был похож на вход в святилище, в котором находилась женщина, созданная специально для него. Она налила ему выпить, подошла вплотную, и он почувствовал сладкий аромат ее кожи. Тот самый, которым были пропитаны их простыни, и которого так раздражающе не хватало в гостиничных постелях. Этим утром он все еще поражался свирепости желания, охватившего его в тот момент.

Анна. Он отметил эту безмятежность, этот женский аромат с первого дня, едва только нанял ее своим секретарем. Он хотел ее с самого начала, но держал свои сексуальные порывы под контролем, не желая и не нуждаясь в осложнениях на рабочем месте. Тем не менее, постепенно желание становилось все сильнее, пока не превратилось в нестерпимую потребность, грызущую его днем и ночью, и его самоконтроль начал рушиться.

Анна была словно мед, и он сходил с ума от желания попробовать ее. У нее были шелковистые, светло-каштановые волосы с вкраплением белокурых, и темно-медовые глаза. Даже ее гладкая кожа была теплого медового тона. Она никогда не выглядела вызывающе, но люди постоянно оборачивались ей вслед — так приятно было на нее смотреть. И эти медовые глаза всегда были теплыми и спокойными. И такими приглашающими, что он, наконец, не смог противиться этому приглашению. Вспоминая о безумии той первой ночи, он все еще ему поражался, поскольку до того ни разу не терял контроля над собой. Он потерял его с Анной, в ее горячей, медовой глубине, и порой ему казалось, что его уже не восстановить.

Он никогда не позволял никому приблизиться к себе, но после той первой ночи понял, что не сможет так же легко отделаться от нее, как поступал с другими. Осознание этого простого факта ужаснуло его. Единственный выход, который он видел в этой ситуации, заключался в том, чтобы полностью отделить ее от прочей своей жизни. Она могла быть его только его любовницей, и никем более. Он не мог позволить ей значить слишком много. Он все еще должен был постоянно принимать меры, чтобы помешать ей подобраться слишком близко. Что-то в глубине его души осознавало, что Анна может его уничтожить. Никто и никогда прежде не угрожал его защите, и порой бывали моменты, когда ему хотелось уйти и больше не возвращаться, никогда снова не видеть ее. Но он не мог. Он слишком нуждался в ней, и постоянно сдерживал себя, чтобы не дать ей это понять.

Но их соглашение позволяло ему спать с ней каждую ночь, снова и снова теряя себя в ее теплом, гибком теле. В постели он мог целовать ее, мог гладить ее, мог купаться в ее аромате и ее прикосновениях. В постели он мог удовлетворить свою тягу к ее сладости, свою безудержную потребность касаться ее, крепко прижимать ее к себе. В постели она страстно приникала к нему, раскрываясь перед ним всякий раз, когда он этого хотел. Ее руки плавно скользили по нему смелыми, нежными ласками, приводящими его в неистовство. Казалось, она никогда не перестает касаться его, едва они оказывались в постели, и, вопреки самому себе, он упивался этими касаниями. Иногда ее ласки поглаживания и объятия приводили его в странный, не вполне физический экстаз, и он не мог удержаться от стона.

И все же, за те два года, что они фактически прожили вместе, из-за той маленькой дистанции между ними, на сохранении которой он настаивал, дистанции, которая была так ему необходима, и которую по сравнению с проведенным вместе временем можно было не принимать в расчет, он знал о ней не намного больше, чем вначале. Анна никогда не донимала его деталями ее прошлой или нынешней жизни, а он и не расспрашивал, иначе дал бы ей право задавать подобные вопросы о его собственном прошлом. Том самом, о котором редко позволял себе даже думать. Он знал, сколько ей лет, где она родилась и где пошла в школу, номер ее социального страхования, места, где она работала прежде. Знал потому, что эти данные были в ее личном деле. Он знал, что она добросовестна, внимательна к деталям, и предпочитает тихую жизнь. Она редко пила алкогольные напитки, а в последнее время, казалось, вообще перестала их употреблять. Она довольно много читала, у нее были широкие и разнообразные интересы, как в художественной, так и в документальной литературе. Он знал, что она предпочитает пастельные тона и не любит острую пищу.

Но не знал, была ли она когда-нибудь влюблена, не знал, что случилось с ее семьей. В ее личном деле в строке «Ближайшие родственники» было проставлено слово «Нет». Он не знал, состояла ли она в свое время в группе поддержки, и не доставалось ли ей от каких-нибудь ребяческих проделок. Не знал, почему она приехала в Денвер, не знал, о чем она мечтает.

Он знал только факты, лежащие на поверхности и очевидные для любого, но не имел представления, что или кого она вспоминает, на что надеется.

Зная о ней так мало, он боялся, что она когда-нибудь его бросит. Как он мог предугадать ее поступки, если ничего не знал о ее мыслях и мог винить в этом только себя. Он никогда ни о чем ее не расспрашивал, никогда не вызывал на разговор о ее жизни. В течение двух последних лет он жил в состоянии постоянного страха, боясь того дня, когда она оставит его, но не имея возможности сделать хоть что-нибудь, чтобы этому помешать. Он не знал, как к ней подойти, как ее удержать. Даже мысль о том, что он покажет ей свою уязвимость, делала его физически больным.

Он думал о ней и ощущал ее, такую мягкую, лежавшую рядом. В нем нарастал голод и его мужественность восстала. Если у них не было никаких других точек соприкосновения, то, по крайней мере, у них было это — почти ошеломляющая сексуальная потребность друг в друге. Прежде он никогда и ничего не хотел от женщины, кроме секса. Однако сейчас горькая ирония заключалась в том, что он использовал секс, для того, чтобы получить хоть подобие близости с нею.

Его сердце стало биться быстрее, когда он стал поглаживать ее, легонько будя и возбуждая, так, чтобы с легкостью войти в нее и забыть, хотя на время, все, кроме невероятного удовольствия от занятия с ней любовью.

* * *

Стоял один из тех солнечных дней, когда все вокруг кажется ошеломляюще ярким. Воздух был прозрачен, и для конца апреля было необычно тепло. Прекрасный, словно в насмешку, день, потому что она чувствовала, как все внутри нее умирает. Она приготовила завтрак, и они съели его на террасе, как часто делали, если позволяла погода. Она налила ему вторую чашку кофе, села напротив и, чтобы унять дрожь в руках, охватила ладонями стакан охлажденного апельсинового сока.

Саксон…

Она не могла смотреть на него, так что сосредоточила взгляд на соке. Ее тошнило, но, скорее, из-за сильного страха, чем по причине беременности.

Он просматривал местные новости и теперь взглянул на нее поверх газеты. Она почувствовала, что все его внимание сосредоточено на ней.

Я должна уехать, — сказала она севшим голосом.

Его лицо побледнело. В течение бесконечной минуты он сидел неподвижно, словно окаменев, даже не моргая. Легкий ветерок тронул газету, и, наконец, он зашевелился, сворачивая страницы медленно и тщательно, так, словно каждое движение причиняло ему боль. Время пришло, и он не знал, сможет ли вынести это, если заговорит. Он посмотрел на склоненную голову Анны, на то, как солнце искрится на ее светлых, шелковистых прядях, и знал, что он должен спросить. По крайней мере, он должен знать почему.

Вопрос, который он должен быть задать, состоял всего из одного слова, и когда он, наконец, смог его произнести, то не сказал, а проскрежетал:

Почему?

Анна вздрогнула от грубости и резкости его тона.

Кое-что случилось. Я не планировала этого. Это … просто так вышло.

Она влюбилась в кого-то другого, думал он, борясь с мучительным комом в груди и пытаясь восстановить дыхание.

Он всегда безоговорочно доверял ей, и даже мысли не допускал о том, что в его отсутствие она могла видеться с другими мужчинами, но, очевидно, он ошибался.

Ты уходишь от меня к другому мужчине? — рявкнул он.

Она вскинула голову и, ошеломленная вопросом, уставилась на него. Он тоже вперился в нее, его глаза казались жестче и зеленее, чем она когда-либо видела.

Нет, — прошептала она. — Ничего подобного.

Тогда что?

Он вытолкнул себя из-за стола и встал. Его большое тело напряглось от едва контролируемой ярости.

Она глубоко вздохнула.

Я беременна.

Какое-то мгновение его лицо сохраняло жесткое выражение, но внезапно оно стало словно каменным, невыразительным и неприятным.

Что ты сказала?

Я беременна. Уже почти четыре месяца. Это должно случиться в конце сентября.

Он повернулся к ней спиной, подошел к ограждению террасы и уставился на панораму города. Его плечи злобно напряглись.

Боже мой, я никогда не думал, что ты на это пойдешь, — протянул он неприятно сдержанным голосом, — Ты обвела меня вокруг пальца, не так ли? Я должен был бы сообразить, чего мне следует ожидать после твоего вчерашнего вопроса. Ведь брак куда выгоднее процесса об установлении отцовства? Но ты намерена получить неплохую выгоду не мытьем, так катаньем?

Анна встала из-за стола и спокойно направилась в квартиру. Опираясь на ограждение, Саксон стоял, сжав кулаки и пытаясь совладать со слепой яростью и холодным комом в груди от осознания ее предательства. Равно как с болью, которая притаилась и приготовилась наброситься на него, едва утихнет гнев.

Он был слишком взвинчен, чтобы долго здесь оставаться. Наконец он не выдержал и пошел за ней, решив установить степень собственной глупости, даже если от этого ему станет только больнее. Это походило на то, как язык непрерывно исследует воспаленный зуб в поисках источника боли. Несмотря на то, что она его полностью уничтожила, он должен во всем разобраться, а затем снова стать неуязвимым. Больше никто не сотворит с ним ничего подобного. Раньше он мнил себя неуязвимым, однако Анна нашла щель в его эмоциональной броне. Как только он совладает со всем этим, то снова станет недосягаемым.

Анна спокойно сидела за своим столом и что-то писала на листе бумаги. Он ожидал увидеть, что она укладывает свои вещи, ожидал увидеть все, что угодно, но только не то, что она сидит и марает бумагу.

Что ты делаешь?

Она чуть дернулась от его резкого окрика, но продолжила писать. Возможно, его зрение еще не приспособилось к более тусклому свету, но она выглядела бледной и изможденной. Он безжалостно надеялся, что она сейчас чувствует хоть долю того, что приходится испытывать ему.

Я спросил, что ты делаешь.

Она расписалась внизу страницы, проставила дату и протянула ему.

Вот, — сказала она, из всех сил стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Теперь тебе незачем волноваться по поводу иска об установлении отцовства.

Саксон взял листок и перевернул его, чтобы прочесть. Он просмотрел его, затем прочитал снова, с большим вниманием и растущим недоверием.

Текст был коротким и недвусмысленным:

«Я добровольно клянусь, что Саксон Мэлоун не является отцом ребенка, которого я ношу. Он не несет никакой юридической ответственности ни за меня, ни за моего ребенка».

Она встала и прошла мимо него.

Я хочу собрать вещи и к вечеру уехать.

Он уставился на бумагу в своей руке, от переполнявших его противоречивых эмоций, кружилась голова. Он не мог поверить тому, что она сделала, и тому, как небрежно она это сделала. Одним росчерком пера она лишила себя огромной суммы денег. Бог свидетель, что он заплатил бы ей сколько угодно, разорил бы себя, если бы до этого дошло, только бы удостовериться, что о его ребенке заботятся как следует, а не…

Он задрожал, лицо покрылось потом. Снова нахлынул гнев. Смяв листок, он большими шагами двинулся в спальню, где она вытаскивала чемоданы из шкафа.

Это чертова ложь! — заорал он и кинул в нее комком бумаги.

Анна вздрогнула, но постаралась сохранить спокойствие. В голове мелькнуло, сколько еще она сможет вынести, прежде чем сломается и зарыдает.

Конечно, это ложь, — кротко согласилась она, положив чемоданы на кровать.

Это мой ребенок!

Она бросила на него рассеянный взгляд.

А ты сомневался? Я не расписывалась в измене, я только попыталась вернуть тебе душевное спокойствие.

Душевное спокойствие! — Казалось, что он полностью потерял контроль над собой. Он снова кричал, хотя за все три года, что они знали друг друга, он ни разу не повысил на нее голос. — Как, черт побери, я могу сохранять душевное спокойствие, зная, что мой ребенок … мой ребенок… — Он замолк, не сумев закончить фразу.

Она начала освобождать комод, аккуратно укладывая каждый предмет одежды в раскрытые чемоданы.

— Зная, что твой ребенок … что? — напомнила она.

Он засунул руки в карманы и сжал их в кулаки.

— Ты собираешься оставить его? — невразумительно спросил он.

Она застыла, затем выпрямилась и уставилась на него.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, собираешься ли ты сделать аборт.

Теперь в ее карих глазах не было ни теплоты, ни мягкости.

— Почему ты спрашиваешь? — невозмутимо поинтересовалась она.

— Это разумный вопрос.

А ведь он и в самом деле ни о чем понятия не имеет, ошеломленно подумала она. Иначе мог ли он подумать, что она может избавиться от его ребенка, если бы имел хоть малейшее представление о том, что она к нему испытывает? Вся любовь, которую она ему отдавала длинными, темными ночами, могла быть скрыта от него. Он мог принимать ее за услуги, те самые, за которые ей платили. Может быть, он принимал ее страсть за искусные приемы содержанки, рассчитанные на то, чтобы делать сладкого папочку счастливым?

Но она ничего не стала ему говорить. Она только взглянула на него, прежде чем отрывисто заявить:

Нет, я не собираюсь делать аборт. — И снова стала укладываться.

Он неожиданно взмахнул рукой.

Что тогда? Если ты собираешься оставить его, то что ты с ним собираешься сделать?

Она слушала его со все возрастающим недоверием. Кто из них сошел с ума — она или он? Что он понимал под тем, что она собирается сделать? На ум приходило множество вариантов ответов, как очевидных, так и не очень. Ждал ли он, что она перечислит многочисленные обязанности, связанные с заботой о ребенке, или спрашивал о ее планах вообще? Учитывая обычную четкость речи Сакса, всегда ясно выражавшего то, что он имеет в виду, она приходила в еще большее замешательство.

Что ты подразумеваешь под «что я собираюсь с ним сделать»? То, что, полагаю, делают все матери.

Его лицо посерело и покрылось бисеринками пота.

Это мой ребенок, — он шагнул вперед, поймав ее плечи своими крепкими руками. — Я сделаю все, что угодно, но не позволю тебе выбросить его как ненужный мусор.

Глава 3

Страх холодной струйкой пробежал по спине, мгновенно лишив ее способности говорить. Уставившись него широко распахнутыми глазами и приоткрыв рот в безмолвном отрицании, она терпела на плечах его железную хватку. Несколько раз она пыталась что-то выговорить, и, когда, наконец, это удалось, ее голос походил на хриплое карканье.

Выбросить ребенка? Боже мой! Это сумасшествие! С какой стати ты о таком заговорил?

Его трясло. Она чувствовала это по его рукам, видела, как сотрясается его крупное тело. Его страдание облегчило ее собственное, когда до нее дошло, что он расстроен и нуждается в поддержке, возможно больше, чем она, хотя и не понимала почему. Ведомая инстинктом, она положила руки ему на грудь.

Я никогда не сделаю ничего, что навредило бы твоему ребенку, — мягко сказала она. — Никогда.

Он задрожал еще сильнее. Она ничего не могла прочесть в его зеленых глазах, застывших с каким-то диким выражением. Но вот он глубоко вздохнул, и стиснул челюсти, пытаясь вернуть самообладание. Она видела, как он борется с собой, видела, чего это ему стоит, но спустя все лишь мгновение его руки обрели прежнюю уверенность, а лицо, все еще смертельно бледное, стало бесстрастным, словно камень. С величайшей осторожностью он освободил ее плечи и безвольно опустил руки.

Ты не должна отсюда уезжать, — сказал он так, словно именно это они и обсуждали. — Это хорошая квартира. Ты могла бы взять ее в аренду.

Анна отшатнулась от него, скрывая пронзившую ее боль, боль еще более мучительную, потому что на какой-то миг она подумала, что он хочет оставить все по-прежнему. Но он не предлагал сохранить статус-кво, он все еще намеревался разорвать их отношения.

Нет, — ответила она и протестующее отмахнулась. — Нет… только не…

Что не…? — заспорил он. — Не пытаться обеспечить тебе комфортные условия?

Она прерывисто вздохнула и опустила голову, в свою очередь стараясь вернуть самообладание. Ее одолевали усталость и жажда правды. Если это конец, почему бы ему не сказать? Гордость? Какая жалкая причина для сокрытия того, что изменило ее жизнь. Она еще раз глубоко вздохнула.

Не проси меня остаться. Я здесь только из-за тебя. И без тебя мне здесь оставаться незачем.

Она повернулась к нему, вскинула голову, чтобы видеть его, и ясным, размеренным голосом произнесла:

Я люблю тебя. Иначе меня здесь вообще бы не было.

Его лицо исказилось от потрясения, став еще белее. Губы дрогнули, но он не издал ни звука.

Я решила уйти, потому что считала, что это именно то, чего ты захочешь, — ровно продолжала она. — С самого начала ты ясно дал понять, что не желаешь никакой привязанности, так что я от тебя ничего и не ждала. И если ты хочешь, чтобы наши… наше соглашение оставалось в силе, то я не считаю, что это возможно. Я не могу одновременно быть матерью и нетребовательной любовницей. На первом месте должны быть дети. Так что, при сложившихся обстоятельствах, я должна тебя оставить. Это не означает, что я перестану тебя любить.

Когда-либо вообще, добавила она про себя.

Он потряс головой, то ли недоверчиво, то ли отказывая, и как-то неровно двигаясь, присел на кровать, незряче уставившись на раскрытые чемоданы.

Она наблюдала за ним, и ее охватило беспокойство. Она считала, что его реакцией будет злоба или холодная отстраненность, но, похоже, он действительно потрясен. Так, словно случилось нечто ужасное. Она подошла и села рядом с ним, ловя малейшие изменения в его лице. Саксона было трудно разгадать даже тогда, когда он был расслаблен, сейчас же его лицо было словно высечено из мрамора.

Анна сцепила пальцы.

Я никогда не предполагала, что ты так отреагируешь, — бормотала она. — Я думала… Полагаю, я думала, что это тебя не очень-то озаботит.

Он вскинул голову и впился в нее взглядом, острым как бритва.

Ты думала, что я уйду и больше никогда не вспомню ни о тебе, ни о ребенке? — резко и обвиняющее бросил он.

Она не стала отпираться.

Да, я думала именно так. А что еще я могла подумать? Ты ни разу даже не намекнул мне, что я являюсь для тебя чем-то большим, нежели удобный сексуальный объект.

Его сердце мучительно сжалось, и ему пришлось отвести от нее взгляд. Она считала себя только удобством, а он измерял свою жизнь временем, проведенным с нею. Не то, чтобы он говорил ей об этом… Здесь она права. Но сейчас он нарушал свое правило держать ее в неведении. Может быть, потому, что он терял ее? Он чувствовал себя так, словно его раскромсали, но ему было слишком больно, чтобы разобрать, что нанесло ему большую рану: осознание того, что он теряет ее, или того, что он породил ребенка, тоже потерянного для него.

Ты уже решила, куда переедешь? — безжизненно спросил он.

Она неслышно вздохнула, избавляясь от последней хрупкой искорки надежды.

Нет, пока ничего конкретного, но это и хорошо. Я начала подыскивать, но не хотела принимать никакого решения, пока не переговорю с тобой. Я перееду в гостиницу. Не думаю, что мне понадобится много времени, чтобы найти другую квартиру. Можешь быть уверен — финансово я независима. Спасибо тебе за это. И спасибо за ребенка. — Она постаралась слабо улыбнуться, но он не смотрел на нее и этих стараний не увидел.

Он наклонился вперед и оперся локтями о колени, потирая лоб руками. Морщинки усталости избороздили его лицо.

Нет никакой необходимости съезжать в гостиницу, — пробормотал он. — Ты можешь подыскивать другое место и отсюда. Нет смысла дважды переезжать. И есть много юридических вопросов, которые нужно урегулировать между нами.

Нет, не нужно, — сказала она.

Чуть склонив голову в сторону, он бросил на нее острый взгляд.

Не нужно, — настаивала она. — Ты удостоверился в моей финансовой безопасности. Я более чем в состоянии обеспечить своего ребенка. Если ты считаешь, что я собираюсь обобрать тебя до нитки, можешь продолжать в том же духе.

Он выпрямился.

А что, если я хочу помогать ему. Это и мой ребенок. Или ты не собиралась позволять мне видеться с ним?

Она была совершенно сбита с толку.

Ты имеешь в виду, что хочешь этого?

Этого она никак не ожидала. Чего она ждала, так это холодного и окончательного разрыва их отношений.

И снова его черты исказились от потрясения, словно до него дошло, что же он только что сказал. Он быстро сглотнул, встал и большими шагами закружил по комнате. Он был настолько похож на пойманное в ловушку животное, что она сжалилась и мягко сказала:

Ладно, не имеет значения.

Ее слова, вместо того, чтобы убедить, казалось, взволновали его еще сильнее. Он запустил пальцы в волосы, а потом неожиданно повернулся к двери.

Я не могу… Я должен кое-что обдумать. Оставайся здесь столько, сколько нужно.

Саксон вышел, прежде чем она смогла окликнуть его, прежде чем действительно поняла, что он оставил ее. Входная дверь хлопнула до того, как она успела встать с кровати. Она уставилась на пустое пространство, где он только что стоял, и вспомнила какое-то потустороннее выражение его глаз. Очевидно, он был куда сильнее взбудоражен, чем Анна допускала, и у нее не было никаких догадок на этот счет. Саксон хранил свое прошлое в полнейшей тайне, так что она абсолютно ничего не знала о его детстве, и даже о том, кем были его родители. Если у него и была семья, то она о ней не знала. С другой стороны, почему она должна была о ней знать? В конце концов, у него была собственная квартира, и вся почтовая корреспонденция шла туда. И она не думала, что он дал им телефон своей любовницы, для того, чтобы они могли связаться с ним, если бы его собственный не отвечал.

Она окинула взглядом квартиру, которую два года считала своим домом. Она не знала, сможет ли оставаться здесь, пока будет подыскивать что-то другое, несмотря на его щедрое предложение. Заявив, что не хочет оставаться здесь без него, она сказала истинную правду. Вся квартира была наполнена его присутствием, и не столько какими-то вещами, сколько болезненно-острыми воспоминаниями, которые долго не исчезнут. Ее ребенок был зачат на той самой кровати, на которой она сидела. Она на миг подумала об этом и ее губы изогнулись в кривой и нежной улыбке. А может и нет. Саксон никогда не ограничивал их любовные ласки только постелью, хотя зачастую, для удобства, они ее использовали. Она подумала, что с тем же успехом это могло случиться и в душе, и на диване, и даже на кухонной стойке — как-то в один промозглый день он приехал тогда, когда она готовила обед, и не пожелал терпеть до ночи.

Эти дни ошеломительной страсти теперь были позади, и она всегда знала, что так и будет. Даже если Саксон отреагировал не так, как она ожидала, конец все равно был предсказуем.

* * *

Саксон шел. Он шел автоматически, бесцельно и бездумно. Его все еще трясло от двойного удара, нанесенного Анной. Он не мог привести в порядок мысли и обуздать эмоции. Он так долго контролировал каждый аспект своей жизни, наглухо замуровав в памяти все когда-то случившееся, что считал, что монстры укрощены, а кошмары потеряли над ним свою власть. Но для того, чтобы разрушить его обманчиво хрупкий мир, достаточно было узнать, что Анна беременна. И что она покидает его. Боже, она его покидает!

Ему хотелось воздеть кулаки к небу и проклясть все, что судьба сотворила с ним, но боль была слишком велика. Он бы скорчился на тротуаре и завыл, как бешеный зверь, если бы это хоть немного уменьшило муку, переполняющую грудь и разум, но знал, что это не поможет. У него было и могло быть одно-единственное пристанище — рядом с Анной.

Он не мог думать о будущем. У него не было будущего, у него не было якоря. Он отказывался представлять бесконечную череду дней, ожидающих его. Он не мог представить даже один новый день, не говоря о нескончаемой веренице. День без Анны? Зачем он нужен?

Он был не в состоянии сказать ей, как много она для него значит. Он мог признаться в этом только самому себе. Любовь, как он знал по собственному опыту, была лишь поводом для предательства и отступничества. Если бы он позволил себе полюбить, то сделал бы уязвимыми и разум, и душу. Никто не любил его. Никогда. Этот урок он заучил по самым ранним воспоминаниям, и заучил его хорошо. Его выживание зависело от твердой скорлупы безразличия, которую он нарастил, сформировав еще один защитный слой после слоя брони.

Так как же защита превратилась в тюрьму?

Жаждала ли черепаха освободиться от своего коробчатого панциря, чтобы беспрепятственно убежать? Вероятно, нет, но он оказался не настолько удачлив. Анна сказала, что любит его. И даже если это неправда, своим признанием она давала ему возможность еще какое-то время оставаться с ней. Если бы он отважился на это. Но он не мог, потому что это означало бы потерю нескольких слоев его брони, а такая перспектива наполняла его страхом. Страхом, заложенным в него в самом раннем детстве, и усилившимся за долгие годы жестокого обращения.

Когда Саксон оказался у дверей своей квартиры, он остановился, в замешательстве уставившись на нее, и не осознавая, где находится. Но вот до него, наконец, дошло, что он возле собственной квартиры, и что прошел несколько миль, добираясь до нее. Он стал рыться в кармане, разыскивая ключ.

Саксрн вошел, и квартира встретила его тишиной и застоялым запахом, без всякого намека на теплоту домашнего очага. Анна здесь никогда не бывала, и это чувствовалось. Он с трудом мог выдержать здесь какое-то время. Тут было пусто и темно, как в могиле, и он не мог привнести сюда свет. Единственным светом, который он знал, была Анна, а он согревался им так недолго, отдалив ее своим необузданной вожделением. Он не мог не распускать руки. Он занимался с ней любовью куда чаще, чем когда-то вообще считал возможным. Его плоть восставала снова и снова в жажде невероятной сладости погружения в нее и слияния их тел. Он сделал ее беременной и поэтому потерял.

Как он будет без нее? Без нее он не мог работать, его подмывало наплевать на контракты, на то, выполнена работа или нет. Пропадая на работе целыми днями, он трудился, зная, что она его ждет. Работая столь напряженно, даже если это и отдаляло его от нее, он тем самым обеспечивал возможность заботиться о ней, сделать так, чтобы она ни в чем не нуждалась. Каждый раз, когда он наращивал портфель ценных бумаг, учрежденный на ее имя, он испытывал глубокое удовлетворение. Может быть, подспудно считая, что эти настойчивые усилия привяжут ее к нему, покажут, что с ним ей будет лучше, нежели с кем-нибудь другим или самой по себе.

Даже на мгновение он не позволял себе подумать, что, возможно, она оставалась с ним только потому, что он обеспечивал ее финансовую безопасность. Если бы он подумал так об Анне, его жизнь лишилась бы смысла. Нет, он всегда знал, что она с неприязнью относилась к этой части их соглашения.

У нее не было никакой причины оставаться с ним. Если она, на самом деле, не любила его.

Впервые он позволил себе задуматься о том, что она сказала. В тот момент был не в силах это воспринять, но сейчас ее слова неуверенно порхали в сознании, как растерянные птички, боявшиеся присесть.

Она его любила.

Он просидел в своей квартире остаток дня и ночь, уйдя в себя слишком глубоко, чтобы нуждаться в свете или звуках, и в какой-то момент во мраке ночи преодолел внутренний барьер. Он чувствовал, что в отчаянной надежде хватается за самый слабый шанс, что нарывается на большие проблемы. Но суровая голая правда состояла в том, что поступить иначе он не мог.

Если Анна любит его, он не может позволить ей пойти на это.

Глава 4

Ночь у Анны прошла хуже некуда. Она никак не могла уснуть. Не надеясь на хороший сон, она все-таки не ожидала, что долгие часы будет лежать с открытыми глазами, уставившись в темный потолок и испытывая почти физическую боль из-за того, что место рядом с ней было пустым. Саксон и прежде много ночей проводил вдали от нее, уезжая в многочисленные командировки, но ей всегда удавалось выспаться. Сейчас, из-за пустоты в душе, той же, как пустота рядом, все было по-другому. Она знала, что будет тяжело, но не думала, что это оставит такую мучительную и грызущую боль. Несмотря на все старания сдержаться, она плакала до тех пор, пока не стало пульсировать в висках, но и тогда не смогла остановиться. И только полнейшее истощение уняло, наконец, слезы, но не боль, не отпускавшую ее всю долгую темную ночь.

Если таково ее будущее, то она не знала, выживет ли, даже если несет ответственность за ребенка. Она думала, что ребенок Саксона, безмерно драгоценный, станет некоторым утешением, когда его уже не будет с ней. И, хотя в будущем, возможно, так и случится, сейчас это нисколько не успокаивало. Она не могла подержать своего ребенка на руках прямо сейчас, и пройдет долгих пять месяцев, до того, как это произойдет.

Так и не сомкнув глаз, на рассвете она поднялась, и приготовила себе кружку кофе без кофеина. Сегодня, как никогда, она нуждалась в том, чтобы подстегнуть себя кофеином, но из-за беременности позволить себе эту роскошь не могла. Так или иначе, она сделала кофе, надеясь, что привычный ритуал одурачит мозг, и, завернувшись в толстый халат, села за кухонный стол, потягивая горячую жидкость.

Дождь тонкими струйками беззвучно струился по стеклу двери на террасу и мелкими фонтанчиками подпрыгивал на мокром камне. Насколько прекрасен был вчерашний день, настолько сегодня непостоянная апрельская погода, под влиянием последнего холодного фронта, стала прохладной и промозглой. Если бы Саксон был здесь, они бы провели утро в постели, уютно устроившись под теплым одеялом и лениво лаская друг друга.

Она мучительно сглотнула, а потом положила голову на стол, потому что горе снова нахлынуло на нее. Хотя после рыданий в глаза словно насыпали песку, оказалось, что выплаканы еще не все слезы, что есть еще место, не заполненное болью.

Она не слышала, как открылась дверь, но звук шагов по каменной плитке пола заставил ее вскочить и торопливо отереть лицо ладонями. Возле нее стоял Саксон, его смуглое лицо было безрадостным и серым от усталости. Она обратила внимание, что он был в той же одежде, что и вчера, хотя от дождя набросил кожаную пилотскую куртку. Очевидно, он так и шел, потому что его темные волосы слиплись, а по лицу стекали струйки влаги.

Не плачь, — сказал он странным сдавленным голосом.

Она смутилась, что он застиг ее плачущей. Прежде она всячески старалась скрывать от него любые проявления эмоций, зная, что ему будет неловко. Вдобавок и выглядела она не лучшим образом: глаза опухли и полны слез, волосы взъерошены после беспокойной ночи, да еще с головы до пят укутана в толстый халат. Любовница всегда должна быть ухожена, подумала она с кривой усмешкой и опять едва не разрыдалась.

Не отводя от нее пристального взгляда, он снял куртку и повесил на спинку стула.

Я не знал, осталась ли ты здесь, — в его голосе все еще чувствовалось напряжение. — Я надеялся, что да, но…

Затем, совершенно неожиданно, двигаясь с потрясающей скоростью, он подхватил ее на руки и быстро понес в спальню.

Пораженно вскрикнув, Анна вцепилась в его плечи. Он двигался так же, как в тот первый раз, когда страсть словно разрушила дамбу его контроля и та, наконец, прорвалась. Тогда в офисе он увлек ее и опустил на пол почти таким же движением, а затем накрыл ее собой, прежде чем ее удивление успело уступить место радости. Она приникла к нему с желанием, которое вскоре не уступало его страсти. И прошли часы, прежде чем он отпустил ее.

Сейчас она чувствовала в его хватке ту же самую свирепость. Он положил ее на кровать и навис над нею, развязывая халат и распахивая его. Под ним у нее была тонкая шелковая ночная рубашка, но, очевидно, и этого было слишком много. Она безмолвно всматривалась в его сосредоточенное лицо, пока он освобождал ее от халата и через голову стаскивал ночную рубашку. Ее дыхание стало чаще, она лежала перед ним голая и чувствовала, как ее груди напрягаются под его взглядом, обжигающим, как прикосновение. Жаркое, тяжелое пламя желания быстро разгоралось в ее теле.

Он раздвинул ее бедра, встал между ними на колени и, пока возился с ремнем, молнией и приспускал брюки, упивался видом ее тела. Затем он вскинул голову и пристальный зеленый взгляд и утонул в коричневом бархате ее глаз.

Если ты не хочешь, скажи это прямо сейчас.

Она бы охотнее перестала дышать, нежели отказала бы ему, и себе. Она приглашающее протянула свои тонкие руки, и он с готовностью подался вперед, одним движением скользнув и в ее тело, и в ее объятия. Он громко застонал, не только от невероятного удовольствия, но и от того, что исчезла боль, терзавшая его. Пока ее стройное тело было надежно укрыто под ним, а он сам надежно укрывался в ней, между ними не было преград.

Анна извивалась от бурного натиска яростного, почти животного наслаждения. От прикосновения его холодной, влажной одежды к ее теплому нагому телу ее чувственность стала острее, чем когда-либо. Единственная, между ее ногами, точка соприкосновения голой плоти, сделала ее ощущения более острыми, заставила мучительно осознавать его мужественность, когда он двигался над ней и внутри нее. Это было так потрясающе, что выдержать было невозможно, и она слишком скоро выгнулась в кульминации. Слишком скоро, потому что ей хотелось, чтобы это длилось вечно.

Чтобы доставить ей удовольствие, он замер, оставаясь в глубине ее тела, обхватив ее лицо ладонями и покрывая его медленными поцелуями.

Не плачь, — бормотал он. А она и не чувствовала, что у нее текут слезы. — Не плачь. Ничего еще не закончилось.

Она зарыдала, ибо поняла, что выказала свое разочарование быстрым наступлением кульминации.

Он привносил в их любовные ласки все умение и все познания двух лет близости, устанавливая ритм, снова пробуждающий ее желание, но достаточно неторопливый, и не позволяющий им достичь удовлетворения. Они получали наслаждение от медленных толчков, от долгого соединения их тел. Ни один из них не желал, чтобы это закончилось, потому что, чем дольше они будут вместе таким образом, тем дольше перед ними не будет стоять угроза разъединения. Оторваться сейчас друг от друга означало бы нечто большее, чем конец их любовных ласк. Это было бы расставание, которое никто из них не смог бы перенести.

Его одежда вдруг перестала доставлять чувственное удовольствие и стала нестерпимым барьером. Она рванула кнопки на его рубашке, желая избавиться от мокрой одежды, нуждаясь в том, что их кожа соприкасалась. Он приподнялся, и, поведя широкими плечами, отбросил рубашку в сторону, а потом всем телом лег на нее. Она захныкала от наслаждения, когда волоски на его груди потерлись о ее чувствительные соски.

Обеими руками, как чашами, он накрыл ее груди, сдвинул их вместе, и, наклонив голову, стал легкими поцелуями покрывать туго натянувшиеся соски. Он заметил, что они стали чуть темнее, а бледные полушария слегка увеличились. Признаки того, что в ее плоском животе растет его ребенок. В неожиданном волнении он задрожал от мысли, от осознания того, что тот же самый акт, который он совершал теперь, привел к зарождению маленькой жизни.

Он стиснул зубы, чтобы удержаться от немедленной кульминации. Его ребенок! Оказалось, что знание это отнюдь не то же, что осознание. И он только сейчас полностью осмыслил и поразился тому, что ребенок, получив его гены, является частью его. Кровь от крови его, плоть от плоти его, неразрывно смешанные с полученными от Анны. Ребенок, существующий как часть их обоих. Его накрыло волной физического единения, подобного которому он прежде не знал, и о котором даже не мечтал. Его ребенок!

И его женщина. Медвяная Анна, гладкая теплая кожа и спокойные нежные темные глаза.

Пик наслаждения откладывался слишком долго, чтобы можно было и далее его оттягивать. Он пронзил их, сначала поглотив ее, потом его, спазмы внутри нее были последней каплей, сломившей его выдержку. Их обоих вознесло в пароксизме удовольствия, стонов и «маленькой смерти». А потом они выплывали в реальность, ощущая слабые отголоски полученного удовольствия.

Они лежали, сплетясь, и никто из них не желал первым сдвинуться и разорвать узы плоти. Она скользнула пальцами в его влажные волосы, ей нравилось чувствовать под пальцами его голову.

Почему ты вернулся? — прошептала она. — Мне было так тяжело видеть, как ты уходишь от меня. Ты хочешь снова провести меня через это?

Она почувствовала, как напряглось его тело. Прежде она никогда не позволила бы ему узнать о своих чувствах. Она бы улыбнулась и вошла в роль безупречной любовницы, никогда и ничего не требующей. Но, раскрыв себя объяснением в любви, она отбросила этот щит, и возврата назад уже быть не могло. И она не собиралась отрицать свою любовь.

Он перекатился на свою сторону и потянул ее за собой, обхватив рукой ее бедра, чтобы по-прежнему оставаться в ней. Она машинально подвинулась, для большего удобства положив ногу на его талию. Он придвинулся ближе, чтобы углубить уменьшившееся проникновение, и они оба тихо вздохнули в облегчении.

Ты все-таки соберешься съехать? — наконец спросил он. — Почему бы тебе не остаться здесь?

Она потерлась лицом о его плечо, ее темные глаза были полны печали:

Без тебя? Я этого не перенесу.

Она почувствовала усилие, которое потребовалось ему, чтобы произнести:

Что, если… что, если я тоже останусь. Что, если у нас все будет по-прежнему?

Она подняла голову и посмотрела на него, изучая любимые черты в тусклом свете дождливого дня. Он не ведала, что заставило его сделать такое предложение. Он всегда так старательно избегал всяких проявлений привязанности, а сейчас, по сути дела, ни с того, ни с сего, стал добивался ее, предлагая эмоциональную связь. Она знала, что он больше чем кто-либо нуждается в любви, но не знала, сможет ли впустить ее в свою жизнь. Любовь не предполагает свободы, она налагает ответственность и обязательства и требует высокую плату в виде компромисса.

Но сможешь ли ты? — ее голос был так же печален, как и глаза. — Не сомневаюсь, что ты попытаешься, но сможешь ли остаться? Ничего не повернуть назад. Все изменилось и уже никогда не будет таким, как прежде.

Знаю, — ответил он, и ей стало больно от его пустого взгляда, потому что видела, он действительно не верил в то, что сможет преуспеть.

Прежде она никогда не совала нос в его прошлое, так же, как никогда не говорила, что любит его, но их маленький замкнутый мирок рушился с устрашающей скоростью, все перевернулось вверх дном. Иногда, чтобы выиграть, нужно рисковать.

Почему ты спросил меня, не выброшу ли я нашего ребенка?

Вопрос повис в воздухе подобно обнаженному мечу. Она почувствовала, как Саксон вздрогнул, видела, как от шока сузились его зрачки. Он бы отстранился от нее, но она обхватила его ногой, а рукой придержала за плечо. Он замер, хотя, если бы хотел, мог бы легко высвободиться, применив лишь небольшое усилие. Он остался только потому, что не смог заставить себя лишиться ее прикосновений. Она сковала его лаской, тогда когда сила, скорее всего, его бы не удержала.

Он закрыл глаза, инстинктивно пытаясь отгородиться от воспоминаний, но они не уходили. Они не могли уйти, оставив Анну без ответа. Он никогда прежде не говорил о них и не хотел говорить. Это была рана, слишком глубокая и слишком кровоточащая, чтобы избавиться от нее простым «не хочешь об этом поговорить?». Он жил с этим знанием всю свою жизнь, и сделал то, что должен был сделать, чтобы выжить. Он оставил эту часть жизни далеко позади. Отвечать на этот вопрос было все равно, что тянуть из себя жилы, но Анна, по крайней мере, заслуживала правды.

Моя мать выбросила меня, — наконец прохрипел он. Потом у него перехватило горло, и он не смог ничего больше сказать, только беспомощно покачал головой. Глаза у него были закрыты, поэтому он не видел, как выражение ужаса на лице Анны стремительно сменилось нестерпимым страданием. Она смотрела на него через пелену слез, но не смела сломаться и заплакать, или сделать что-нибудь еще, что прервало бы его рассказ. Вместо этого она нежно погладила его по груди, предпочтя словам утешение лаской. Она чувствовала, что слова не справились бы с задачей, да и, в любом случае, если бы она попыталась говорить, то проиграла бы сражение своим слезам.

Но, поскольку тишина длилась уже несколько минут, она поняла, что он не собирается продолжать, а, возможно, просто не может сделать это, если она его не подтолкнет. Она сглотнула и попыталась взять себя в руки. Это потребовало усилий, но, в конце концов, она смогла заговорить голосом, который, если и не стал обычным, то по-прежнему был мягок и полон любви, переполнявшей ее.

Что значит она выбросила тебя? Тебя что … оставили, усыновили?

Ни то, ни другое.

Он отодвинулся от нее, лег на спину и прикрыл глаза рукой. Без его объятий ей стало тяжело, но ему нужно было дистанцироваться от нее, и она позволила это. С некоторыми проблемами нужно встречаться один на один, и, возможно, здесь был как раз такой случай.

Когда я родился, она выбросила меня в мусор. Не подкинула меня на ступеньки церкви, не оставила в приюте, а выбросила в мусор, вот так-то вот.

Я бы мог понапридумывать разные истории о том, что моя мать любила меня, но она была больна, или что-то в этом роде, и поэтому была вынуждена отдать меня, чтобы кто-нибудь позаботился обо мне. Все другие дети запросто могли выдумать подобные истории и уверовать в них, но моя мать, черт возьми, позаботилась, чтобы я не верил в подобные глупости. Она выкинула меня в мусорный бак, когда мне было несколько часов от роду. Не так-то просто посчитать это выражением материнской любви.

Анна свернулась в клубочек, прикусив кулак, чтобы задушить переполнявшие ее рыдания, и полными слез глазами уставилась в его лицо. Он говорил, и хотя она хотела знать все, ей приходилось бороться с желанием зажать ему рот рукой. Никто не должен расти, зная о таком ужасе.

Она не только пыталась избавиться от меня, — бесстрастно продолжал он. — Она пыталась меня убить. Когда она выбросила меня, была зима, и она не потрудилась даже завернуть меня во что-нибудь. Я точно не знаю дня своего рождения — третьего или четвертого января, потому что меня нашли в три тридцать утра, так что я мог родиться либо поздно вечером третьего, либо ранним утром четвертого. Я едва не умер от переохлаждения, и больше года провел в благотворительной больнице, выкарабкиваясь из одной проблемы за другой. К тому времени, когда меня поместили в приют, я уже начинал ходить, и видел множество незнакомых людей, которые приходили и уходили, потому что я не шел с ними на контакт. Полагаю, что именно поэтому меня и не усыновили. Люди хотят младенцев, крошек, все еще завернутых в пеленки, а не худого, болезненного ходунка, который пронзительно вопит, едва к нему пытаются приблизиться.

Он сглотнул и, отведя руку с глаз, незряче уставился вверх.

Я не имею представления, кто были мои родители. Никаких следов моей матери так и не было найдено. Мне дали имя по названию города и округа, где меня нашли. Город Саксон, округ Мэлоун. Слишком уж оскорбительная традиция, чтобы ее продолжать.

Через несколько лет меня отдали в приемную семью, а потом стали передавать из одной в другую, и большинство из них было не очень-то хорошими. Меня перебрасывали как беспризорного щенка. Органы социальной опеки настолько отчаялись пристроить меня, что оставили в одной семье, где социальный работник, приходивший с проверкой, всякий раз находил меня сплошь в синяках.

Только когда парень пинком сломал мне пару ребер, они забрали меня оттуда. Полагаю, мне было лет десять. Наконец мне нашли приемную семью, пару, у которой умер их собственный сын. Не знаю, возможно, они считали, что я смогу занять место их сына, но ничего не вышло, ни у них, ни у меня. Они были неплохими людьми, но, каждый раз, когда они смотрели на меня, их глаза говорили, что я не Кенни. Однако это было место, где можно было жить, а это все чего я хотел. Я закончил школу, ушел, и никогда не возвращался.

Глава 5

То, что он рассказал, так много говорило о Саксоне как о человеке, о том, почему ему было так трудно принять любое проявление любви. Если первые восемнадцать лет жизни чему-то его и научили, так это тому, что он не может зависеть от того, что другие называют любовью. Любовью, которой он никогда не знал. Как сказал Саксон, он никогда не обманывал себя приятненькими историями о том, что мать его любила. Ее действия однозначно говорили о том, что она не только не заботилась о нем, но и сознательно оставила его умирать. Он не видел никаких проявлений симпатии и от перегруженного работой персонала благотворительной больницы. Дети учатся рано. К тому времени, как его поместили в приют, он уже знал, что нельзя надеяться, что кто-то позаботится о нем. Так что он замкнулся в себе, будучи единственным гарантом своего выживания. Он мог рассчитывать только на самого себя.

Это был урок, закрепленный всем его детством, когда его перебрасывали из одной приемной семьи в другую. В некоторых семьях ему приходилось сталкиваться с жестоким обращением, прижиться не удалось ни в одной. Где изгой мог научиться любви? Ответ на этот вопрос так прост, что надрывал сердце: негде. Ему пришлось не просто подняться над бедностью. Ему пришлось преодолеть полное отсутствие обычной человеческой заботы. Когда она думала о том, чего он достиг в своей жизни, его огромная сила воли внушала ей трепет. Как же много пришлось ему работать, чтобы закончить колледж и не только получить диплом инженера, но и завершить курс с наилучшими результатами, что дало ему право выбрать работу, а спустя какое-то время и основать свою собственную компанию.

После его мучительного рассказа о детстве, оба были настолько вымотаны душой, что не могли углубляться в свои проблемы. Не сговариваясь, они встали и занялись обычными делами, хотя бы из-за того, что это было чем-то совсем другим. Прошедшие двадцать четыре часа дались обоим нелегко, и они погрузились в молчание, изредка прерываемое банальными вопросами вроде того, что готовить на обед.

Он был здесь. И не похоже было, что он собирается уезжать. Она приняла это за благоприятный знак и не стала упаковывать свои вещи. Сейчас она нуждалась только в его присутствии.

Этот дождливый день уже клонился к вечеру, когда он ровно произнес:

Ты так и не ответила на вопрос, который я задал тебе утром. Сможем ли мы оставить все по-прежнему?

Глянув на Саксона, она увидела, что хотя на лице у него все еще чувствуется напряжение, казалось, он уже совладал с ним. Она была не слишком уверена в себе, но скорее будет переживать в одиночку, чем подвергнет риску его, теперь, когда это может снова спровоцировать его уход.

Она села напротив него, пытаясь сосредоточиться. И, наконец, сказала:

Что касается меня, я не желала бы ничего лучшего. Твой уход меня едва убил и я не уверена, что снова смогу пройти через это. Но я не могу думать только о себе. Мы не можем просто следовать нашему соглашению. А как же малыш? Поначалу ему будет достаточно того, что у него есть мама и папа. Но, предположим, мы остаемся вместе долгие годы. Что будет, когда он пойдет в школу и обнаружит, что мамы и папы других детей женаты? Это Денвер, а не Голливуд. И хотя никто не осуждает пару, живущую вместе, положение дел меняется, когда появляется ребенок.

Глядя на свои руки, он очень осторожно возразил:

А если ты переедешь, разве будет иначе? Родители ребенка все равно не будут женаты, но тебе придется поднимать его одной. Полагаешь, это будет для него лучше? Не знаю, каким я буду отцом, но, думаю, все же лучше я, чем вообще никто.

Губы у нее задрожали и она сильно прикусила их.

Боже мой, она что, вынудила его выпрашивать право принимать участие в жизни его ребенка? Она никогда не имела в виду ничего подобного, особенно в свете того, что он сказал ей этим утром.

Я думаю, что ты был бы замечательным отцом. И у меня никогда и в мыслях не было запрещать тебе видеться с твоим ребенком. Речь о нашем соглашении, я не уверена в нем.

Я понял. Я хочу тебя, а ты… ты хочешь меня. — Он все еще не мог выговорить, что она любит его. — Мы не обязаны предпринимать что-то прямо сейчас. Как ты сказала, пройдут годы, прежде чем ребенок подрастет настолько, что начнет сравнивать нас с другими родителями. Тебе еще предстоит перенести беременность, и, видит Бог, я не смогу спать по ночам, если не буду знать, что с тобой все хорошо. По крайней мере, пока малыш не родится. Я могу заботиться о тебе, ходить с тобой в школу для беременных, быть с тобой во время родов.

Хотя он говорил уверенным тоном, его глаза умоляли, и именно это поколебало ее решимость. Если сейчас она его оттолкнет, он никогда не исцелится.

Мне бы очень этого хотелось, — хрипловато сказала она и увидела, как его глаза на миг вспыхнули от облегчения, прежде чем он успел это скрыть.

Завтра я перевезу сюда свою одежду.

От удивления она только заморгала. Она ожидала, что он восстановит статус-кво, и будет по-прежнему проводить с ней каждую ночь, по утрам заезжая к себе, чтобы переодеться перед работой. Мысль об его одежде, висящей в просторном шкафу рядом с ее, взволновала и слегка встревожила, что само по себе было смехотворно, потому что она ничего не хотела так, как жить с ним вместе. Целиком и полностью. Но обстоятельства так стремительно менялись, и беременность уже коренным образом изменила ее жизнь. С каждым новым днем, по мере того, как ребенок рос и требовал от нее все большего, ей все слабее удавалось контролировать собственное тело, И хотя раньше признаки беременности были совсем незначительны, сейчас она замечала в себе явные изменения.

С одним из таких изменений она боролась весь день, и, внезапно, его, этого изменения, стало в ней слишком много. Она посмотрела на Сакса и слезы хлынули у нее из глаз, заструившись по лицу.

Он мгновенно оказался рядом, обхватил ее и прислонил ее голову к своему плечу.

Что случилось? — требовательно спросил он, едва не сходя с ума от беспокойства. — Ты не хочешь, чтобы я сюда переезжал? Но я думал, что так смогу лучше заботиться о тебе.

Нет, не поэтому, — рыдала она. — Да, поэтому. Я счастлива, черт побери! Я всегда хотела, чтобы ты переехал ко мне, или попросил меня переехать к тебе. Но ты не сделал этого ради меня, ты сделал это ради ребенка!

Саксон запрокинул ее лицо и большими пальцами отер ее слезы. Он угрюмо сдвинул свои черные брови.

Конечно же, я делаю это ради тебя, — раздраженно сказал он. — Ребенка я не знаю. Черт, я не видел даже признаков его существования! Я не хочу, чтобы ты оставалась одна дольше, чем это неизбежно. — Он стал еще угрюмее. — Ты была у доктора?

Она вздохнула и вытерла глаза.

Да. Я и не знала, что беременна, пока не пошла к доктору. Я пошла к нему из-за того, что в последних месячных было всего несколько капель, да и предпоследние тоже очень скудные. У меня практически не было никаких симптомов.

Это нормально?

Так же нормально, как и со всеми другими признаками беременности. Доктор сказал мне, что все в порядке, что у некоторых женщин в первые месяцы месячные бывают, у некоторых нет, у кого-то утренние недомогания бывают, у кого-то нет. Я заметила только, что стала более вялой и сонливой, и что меня постоянно тянет на слезы.

Он расслабился.

Ты имеешь в виду, что плачешь из-за ребенка?

Нет, я плачу из-за тебя!

Не надо, — он притянул ее ближе и запечатлел поцелуй у нее на лбу. — Мне не нравится, когда ты плачешь.

Откуда ему было знать, что чувствуешь, когда тебя вот так балуют и обнимают, и как тосковала она по этому. В ее жизни тоже не хватало любви, хотя и не пришлось столкнуться с жестокостью, которую испытал Саксон. Ее самой заветной мечтой было жить вместе с ним одной семьей, в самом обычном доме, с милой надежностью обыденности, и твердой уверенностью, что каждый вечер он будет возвращаться к ней, домой. В ее мечтах он всегда обнимал ее, показывая, как заботится о ней, тогда как на деле он предложил ей физическую близость и эмоциональную пустыню. Столь неожиданный поворот в их отношениях были так похож на сбывшуюся мечту, что она боялась в это поверить. Но при всем этом она не собиралась делать ничего, что могло бы преждевременно их оборвать. Пока он оставался с ней, она намеревалась наслаждаться каждым моментом.

* * *

Верный своему слову, он переехал на следующий же день. Он ничего ей не сказал, но несколько телефонных звонков, один от кого-то, заинтересованного в аренде той его квартиры, другой от сервисной компании, уточняющей новый адрес для отправки счетов, с очевидностью продемонстрировали, что он совсем оставил свое официальное место жительства. Это более чем что-либо сказало ей, насколько серьезно он настроен на сохранение их отношений.

Она немножко нервничала, наблюдая за ним, потому что их отношения изменились куда основательнее простой констатации того факта, что теперь он не жил на два дома. Она сказала ему, что любит его, и эти слова нельзя стереть или забыть. Его реакция на их короткое отчуждение показала ей, как же он заботится о ней. Показала более явно, чем когда-либо прежде. Хотя физически они были близки в течение двух лет, близость такого рода была для него настолько внове, что она могла бы поклясться, что иногда он просто не знал, как себя вести. Словно он находился в какой-то зарубежной стране, и, не зная языка, осторожно нащупывал дорогу, не понимая дорожных знаков.

Он проявлял к ребенку все большее любопытство и настоял на том, что вместе с ней пойдет к доктору на следующий прием, который должен был состояться через пару дней после его переезда. Когда он сделал открытие, что позднее с помощью УЗИ можно будет выяснить пол ребенка, он немедленно пожелал узнать, когда это можно будет сделать, и как часто доктора при этом ошибаются. Он впервые заинтересовался полом ребенка, и она задумалась, не предпочитает ли он сына. Однако он не выказал никакого предпочтения, а ее это вообще не заботило, и поэтому они говорили о малыше «он», вовсе не имея в виду его пол.

Как повлияет на него рождение сына? Он мог бы увидеть в мальчике себя, и это каким-то образом дало бы возможность нейтрализовать ужас его собственного детства, так как он будет уверен, что его собственный сын не будет знать ничего, кроме любви. Мысленным взором она увидела его, терпеливо показывающего чумазому, решительному мальчугану как наносить удар или принимать высокую подачу. Возможно, они долгие годы будут часто ходить на бейсбол, наблюдая за ним и отчаянно гордясь каждым действием мальчика. Каждый удар будет казаться им лучшим из когда либо сделанных, каждый захват самым важным, потому что это будет их мальчик.

Вопреки тихому голосу здравого смысла, она не переставала мечтать о будущем с Саксоном. Одно чудо уже свершилось: он не исчез, когда узнал об ее беременности. И она продолжала надеяться на другое чудо.

Лежа этой ночью в кровати, она, удобно пристроив голову у него его груди, слушала сильные, ровные удары его сердца. Ее рука потянулась вниз, к своему животу. Ребенок слышал ее собственное сердце, спокойно бьющееся в этом же ритме, подбадривающем и успокаивающем, так же, как сердце Саксона успокаивало ее. Его стук доставлял ей невероятное удовольствие.

Похоже, ты заинтересовался УЗИ, — сонно заметила она.

Ммм, — пробормотал он вместо ответа.

Она приподняла голову, пытаясь взглянуть на него, однако не увидела ничего, кроме его подбородка, да и то не очень хорошо из-за темноты в комнате.

Ты и правда хочешь знать, кто у нас родится?

Он беспокойно пошевелился.

Да, мне бы хотелось. А тебе? Ты хочешь маленькую девочку?

Мне все равно, — ответила она и зевнула. — Хочется только, чтобы ребенок, мальчик или девочка, родился здоровым. Хотя, знать загодя было бы очень удобно. Можно заранее выбрать имя, и устроить детскую, не используя желтые или зеленые цвета.

Детскую? — спросил он с некоторым удивлением. — Я полагал, что до этого еще далеко. Все, что я могу себе представить, это маленький человечек размером с голого кролика, завернутый в одеяло. Он будет лежать там, куда его положат, и не будет занимать много места. Зачем такой малявке нужна целая комната?

Она усмехнулась в темноте.

Потому что иначе вся квартира будет завалена мелочами, необходимыми, чтобы ухаживать за малышом. И как ты думаешь, где он будет спать?

Вопрос его сильно удивил. Он засмеялся, и его смех отозвался в ее ухе странным гулом

С нами, я полагаю. На той руке, что не будет занята тобой. Я мог бы сказать, что он будет спать у меня на груди, но понимаю, что он еще не может проситься.

Она хихикнула, и он снова рассмеялся. Ощущая самое большое удовольствие за всю свою жизнь, она еще теснее прижалась к нему.

Я считала, что ты хочешь мальчика. И сегодня весь день представляла себе, как ты учишь его играть в бейсбол.

Своим боком она почувствовала, как Саксон напрягся, все его тело словно окаменело.

Да не особенно, — наконец натянуто сказал он. — Я бы предпочел девочку.

Удивленная, она притихла, не зная, что в ее вопросе расстроило его. Некоторое время он молчал, и она уже начала соскальзывать в сон. Но вся сонливость исчезла, когда он спокойно добавил:

Если будет девочка, может, ты будешь любить ее больше.

Глава 6

А что насчет твоей семьи? — осторожно, словно ступая на зыбкую почву, спросил он на следующее утро. В его представлении, семья — это то, что бывает у других, и, исходя из того, что он видел в приемных семьях, нечто не очень приятное. Но он хотел больше знать об Анне, хотел выведать о ней все, что только можно, на тот случай, если однажды, придя домой, обнаружит, что она исчезла. — Ты рассказала им о том, что ждешь ребенка, или что-нибудь обо мне?

Семьи у меня нет, — небрежно бросила она, заливая хлопья снятым молоком.

Он немедленно насторожился.

Вообще нет? Ты сирота? — Он перевидал множество сирот, печальных и запуганных детей, мир которых рухнул, и они не знали, что им делать. Возможно его ситуация, как ни ужасна она была, оказалась бы для них предпочтительнее. По крайней мере, он не терял того, кого любил. Его мать не умерла, она просто выкинула его в отбросы. Вероятно, она и его отец, все еще где-то живут, хотя он искренне сомневался, что они вместе. В лучшем случае, он оказался результатом короткой связи, в худшем — случайного перепихона.

Да, но я никогда не была в приюте. Моя мама умерла, когда мне было девять, Отец заявил, что не может заботиться обо мне должным образом, и отослал меня к своей сестре по отцу. По правде говоря, он просто не хотел ответственности. Как говорила моя тетя, он всегда был безответственным, никогда подолгу не задерживался ни на одной работе, просаживал все деньги в барах и волочился за женщинами. Он погиб в автокатастрофе, когда мне было четырнадцать.

А твоя тетя? — спросил он, вспомнив «Нет», указанное ею в информации о ближайших родственниках. — Ты с ней видишься?

Нет. Она скончалась примерно за год до того, как я начала работать у тебя, но, сомневаюсь, чтобы, в любом случае, я когда-нибудь захотела увидеть ее снова. Наши отношения были не слишком теплыми. У них с дядей Сидом было семеро собственных детей. Я была нежеланным нахлебником, тем более, что они с папой никогда не жили вместе. Тетя Кора была вечно недовольна жизнью и выглядела так, словно позировала для картины «Американская готика»[1], с осуждающим лицом, сморщенным как чернослив. Денег всегда не хватало, и, естественно, она старалась прежде всего обеспечить собственных детей.

Его разобрал гнев, когда он представил ее, тоненькую, потерянную маленькую девочку, с большими медовыми глазами, всегда державшуюся в сторонке, как часто было и с ним, девочку, которая так и не обрела семью. Для него то время это было лучшим за все его детство, но такое обращение с Анной приводило его в ярость.

А что кузены? Ты видишься с ними или переписываешься?

Нет, мы никогда не были близки. Мы прожили так же, как большинство детей, сведенных вместе, но у нас было мало общего. Все они рано или поздно поуезжали с фермы, и я не знаю, где они сейчас. Думаю, я могла бы найти их, если бы захотела, но не вижу в этом смысла.

Почему-то он никогда не мог представить, что Анна совсем одна в этом мире, или то, что в их прошлом есть нечто общее. Его потрясло осознание того, что она, пусть и по-другому, но тоже была лишена заботы. Правда, ее никогда не били, и, возможно, поэтому могла тянуться к кому-то, могла выражать свою любовь. С тех пор, как он себя помнил, он научился ничего не ждать, не надеяться и ни с кем не сближаться, потому что это могло заставить его раскрыться и позволить другим причинить ему боль. Он был рад, что Анне не знала такой жизни.

И даже в этом случае, для нее, наверное, было не так-то легко сказать ему, что она его любит. Замкнулась ли она в себе, когда он отверг ее? Именно это он и натворил, напуганный и отшвырнувший ее любовь. Следующим утром он страшно боялся, что она и на дух не будет его выносить после того, каким образом он ее покинул. Но она приняла его обратно, и благодаренье Богу, любила не только его, но, похоже, и его ребенка. Иногда это казалось совершенно невозможным.

А что с той приемной семьей, в которой ты в конце концов остался? Ты им звонишь или навещаешь?

Нет. Я не видел их с тех пор, как закончил среднюю школу, собрал свои вещи, и уехал. Но они и не ждали, что я буду поддерживать с ними отношения. Я поблагодарил их и попрощался, и, полагаю, этого достаточно.

Как их звали?

Эммелина и Гарольд Брэдли. В общем-то, они были хорошими людьми. И они оба старались, особенно Гарольд, но, увы, не существовало способа, которым они могли бы превратить меня в их умершего сына. Это всегда читалось в их глазах. Я был не Кенни. Казалось, Эммелина постоянно досадовала на то, что ее сын умер, а я все еще жив. Они старались не касаться меня, если этого можно было избежать. Они заботились обо мне, дали мне угол, где я мог оставаться, одежду, еду, но не выказывали никакой привязанности. Когда я уехал, они облегченно вздохнули.

Разве тебе не интересно, живы ли они, и не перебрались ли в другое место?

В этом нет никакого смысла. Меня туда не тянет, да и они будут не слишком рады видеть меня.

Где они живут?

Примерно в восьмидесяти милях отсюда, в Форт Моргане.

Но это так близко! Мои кузены жили в Мэрилэнде, так что, по крайней мере, понятно, почему мы не сохранили связь.

Он пожал плечами.

Я уехал из штата, когда поступил в колледж, так что навещать их мне было не с руки. Я пахал на двух работах, чтобы платить за учебу, и у меня совсем не оставалось свободного времени.

Но ты вернулся в Колорадо и обосновался в Денвере.

В больших городах инженеры всегда нужны.

В стране множество городов. Но ты живешь так близко от них, а ни разу не позвонил, не рассказал, как закончил колледж, не рассказал, что вернулся в штат.

В его голосе послышалось раздражение.

Нет, не звонил и не собираюсь. Бога ради, Анна, с тех пор, как я закончил колледж, прошло пятнадцать лет. Я абсолютно уверен, что все это годы они не держали для меня зажженную свечу в окне. Они знали, что я не вернусь.

Она сменила тему, но ничего не забыла. Гарольд и Эммелина Брэдли. Она отложила в памяти эти имена. Несмотря на то, что думал Саксон, они растили его долгие годы, и, вполне возможно, им будет небезразлично узнать, что с ним стало.

* * *

Он молча уехал на работу, и вернулся домой в тот день в прежнем задумчивом настроении. Она оставила его в покое, но его молчание повергло ее в тихую панику. Неужели ее вопросы так достали его, что он подумывает о разрыве их соглашения? Но он первый начал интересоваться ее семьей, так что винить мог только себя. За несколько дней, с тех пор, как она сказала ему о ребенке, она привыкла считать его более доступным, но, внезапно, снова наткнулась на стену, все еще окружавшую его. Она проделала в ней несколько щелей, но та все еще была далека от разрушения.

Саксону не понравился весь этот разговор о его приемной семье, но он навел его на размышления. Их ребенок тоже будет лишен того, что есть семья, если они с Анной не предпримут шаги, чтобы это предотвратить. В существующих обстоятельствах он не мог представить, что они обзаводятся другими детьми, но, к его удивлению, ему понравилась идея о куче детворы. Ему захотелось, чтобы они стали семьей, а не просто совместно проживающими любовниками, которым случилось завести ребенка.

Он не сочинял душещипательные истории о своей матери, но часто задавал себе вопрос, приводящий в замешательство его детский ум и причиняющий боль, каково это — иметь настоящую семью, кому-то принадлежать и иметь кого-то, кто любит тебя. Под беспощадным гнетом реальности эти фантазии длились очень недолго, но он все еще помнил, как воображал эту картину, наполненную чувством безопасности, удерживающей всех вместе. Он не мог представить родителей иначе, чем высокими призрачными фигурами, стоявшими между ним и опасностью. Он не хотел, чтобы у его ребенка были такие фантазии, он хотел, чтобы тот имел реальный надежный дом.

Менее недели назад одной только мысли о том, что он теперь спокойно обдумывал, хватило бы, чтобы он сбежал, обливаясь холодным потом, но с тех пор он усвоил, что есть кое-что и пострашнее. Куда страшнее было потерять Анну. Он надеялся, что никогда в жизни ему больше не придется пережить такие день и ночь, какие он перенес тогда, потому что не был уверен, что его рассудок сможет вынести это опять. То, что он сейчас обдумывал, по сравнению с пережитым тогда было сущей ерундой.

Мысли мыслями, но облечь все это в слова, совсем другое дело. Он с беспокойством наблюдал за Анной, хотя знал, что бесполезно пытаться предугадать ее ответ. За ее привычной безмятежностью скрывались глубина и сложность, она видела больше, чем ему хотелось, и понимала больше, чем его устраивало. Поскольку ход ее мыслей был скрыт от него, он не был уверен, как она отреагирует, и почему. Если она любит его, то сомнений быть не может, но это еще не факт. Она способна принести в жертву свое счастье, притворяясь, что он может сделать ее счастливой, так как будет считать, что это лучше для ребенка.

Было так странно, что за месяцы до своего рождения ребенок оказал на их жизни такое влияние, но он не сожалел о переменах. Это пугало; он чувствовал себя так, словно идет по краю пропасти и все может решить один неверный шаг, но, в то же самое время, возросшая открытость и близость, которую он делил с Анной, без сомнения, стоили каждой минуты беспокойства. Он не думал, что сможет вернуться к прежнему одиночеству, которое раньше считал само собой разумеющимся, даже желанным.

Однако, это решение стоило ему нервов. Ну не мог он произнести слова, которые будут расценены как предложение самого себя, как заявление о его чувствах и его уязвимости. И потому он небрежно бросил:

Я думаю, нам надо пожениться.

Он не мог сказать ничего, что поразило бы ее сильнее. У нее подкосились ноги, и она тяжело осела.

Пожениться? — в ее голосе было и недоверие, и крайнее удивление.

Его не порадовало то, что это решение не приходило ей на ум.

Да, пожениться. Это вполне разумно. Мы уже живем вместе, и у нас будет ребенок. Брак представляется следующим логичным шагом.

Анна потрясла головой. Не отказывая ему, а тщетно пытаясь прояснить мозги. Как бы то ни было, она не ожидала получить предложение руки и сердца, сформулированное как «следующий логичный шаг». Она не вообще ждала от него предложения, хотя ужасно этого хотела. Но хотела, чтобы он сделал его совсем по другой причине — потому что любит ее и не может без нее жить. Она подозревала, что без этого не обошлось, но она никогда не будет знать это наверняка, если он не скажет ей.

Принять решение было не так-то легко, и она не спешила отвечать. Он ждал ее ответа с безразличным лицом, но его зеленые глаза потемнели и насторожились. И она поняла, что ее ответ очень много значит для него. Он хотел, чтобы она сказала «да». Она и хотела сказать «да». Вопрос заключался в том, готова ли она ухватиться за шанс, что он любит ее и, слепо веруя, выйти за него. Осмотрительная женщина не стала бы принимать поспешное решение, касающееся не только их двоих, но и их ребенка. Развод неминуемо оставит шрамы на всех причастных.

Слепо веря в него, она бросила работу, чтобы стать его любовницей, и не жалела об этом. Эти два года стали лучшими в ее жизни, и она ничего не хотела бы изменить. Все изменила беременность, подумала она, слабо скривив губы. Теперь она не могла думать только о себе. Она обязана думать о ребенке. То, что казалось логичным, не обязательно было лучшим выбором, даже если ее сердце настойчиво требовало, чтобы она немедленно согласилась.

Она посмотрела на него темными серьезными глазами.

Ты знаешь, что я тебя люблю.

Совсем недавно такое заявление заставило бы его лицо побледнеть от нежелания слушать. Сейчас он уверенно вернул ей взгляд.

Я знаю.

И это знание уже не заставляло его паниковать. Теперь он дорожил им, наслаждался им как самым дорогим подарком в жизни.

Больше всего на свете я хочу сказать да, но я боюсь. Я осознаю, что это ты предложил остаться вместе, и это прекрасно, но я не уверена, что ты будешь желать того же самого, когда ребенок родится. Как гласит старая поговорка, тогда будет совсем другая каша. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя пойманным в ловушку или несчастным.

Он покачал головой, предваряя свой ответ:

Будущее не предугадаешь. Я знаю, почему ты беспокоишься о том, как я ко всему этому отнесусь, и, говоря по правде, я сам несколько побаиваюсь, но я тоже рад и взволнован. Я хочу этого ребенка. Я хочу тебя. Давай поженимся и сделаем это официально. — Он криво усмехнулся. — У ребенка будет фамилия Мэлоун. Второе поколение совершенно новой семьи.

Анна глубоко вздохнула и отказала себе в том, чего хотела сильнее всего.

Я не могу дать тебе ответ прямо сейчас, — прошептала она и увидела, как напряглось его лицо. — Я не уверена, что это будет правильно. Я хочу сказать да, Саксон, я хочу этого больше всего, но я не уверена, что это будет верное решение.

Нет, верное, — резко возразил он.

Если верное, то оно останется таким и через месяц, и через два. Так много всего случилось за такое короткое время… ребенок… ты. Я не хочу ошибиться. Мне кажется, что сейчас я руководствуюсь не разумом, а эмоциями.

Его глаза, сосредоточенные и невероятно зеленые, горели непреклонной решимостью.

Я не могу заставить тебя сказать да, — медленно ответил он низким голосом. — Но я могу повторять это снова и снова. Я могу заниматься с тобой любовью и заботиться о тебе до тех пор, пока не сможешь представить себе жизнь без меня.

Ее губы задрожали.

Я и сейчас не могу этого представить.

Я не собираюсь сдаваться, Анна. Когда я добиваюсь чего-то, то не останавливаюсь, пока не заполучу желаемое. Я хочу тебя, и ты будешь моей.

Она точно знала, что он имел в виду. Когда он принимал какое-то решение, то сосредоточивался на нем, не видя ничего вокруг, и не успокаивался до тех пор, пока не достигал своей цели. Ее слегка обескураживало то, что она стала объектом его устремленности.

Затем он улыбнулся весьма хищной улыбкой.

Можешь положить мои слова в банк, малышка.

Глава 7

Брак. Эта мысль вертелась у нее в голове днем и пробиралась в ее сны ночью. По нескольку раз на дню она порывалась отбросить всякую осторожность и сказать ему да, но какая-то ее часть просто была не готова сделать столь серьезнейший шаг. Раньше она соглашалась довольствоваться ролью его любовницы, теперь же не могла согласиться стать женой. Ей было нужно, чтобы он любил ее, признал ее любовь к нему и осознал свою любовь к ней. Она видела, что он действительно любит ее, но до тех пор, пока он не придет в согласие с собственными чувствами, она не сможет на него полагаться. Он был способен сказать «Я тебя хочу», но не «Я тебя люблю». Она не могла осуждать его за проблемы с выражением чувств. Иногда, оставаясь одна, она оплакивала его судьбу: сначала отвергнутый младенец, затем одинокий, запуганный ходунок, и, наконец, всячески унижаемый мальчик, который ни к кому не мог обратиться за помощью. Никто не смог бы вынести такое детство, не получив душевных ран, не утратив способность любить и принимать любовь. Когда она пробовала взглянуть на все это со стороны, то понимала, что он тянулся к ней намного сильнее, чем можно было ожидать.

Она, действительно, не ждала большего, но ей так этого хотелось.

Она не могла выбросить из головы чету Брэдли. По его словам, он провел с ними шесть лет: с двенадцати и до тех пор, пока ему не исполнилось восемнадцать. Шесть лет — достаточно долгий срок, чтобы растить ребенка и ничего к нему не почувствовать. Могло ли быть, что они заботились о нем не только из чувства долга, а он в то время просто был не в состоянии это понять? И что они должны были чувствовать, не получив от него с тех пор ни одной весточки?

Если у них была к нему хоть капля человеческой теплоты, то, конечно же, они беспокоились. Они вырастили его от мальчика до молодого человека, обеспечив ему ту единственную стабильную семейную жизнь, которую он знал, пока Анна не стала его любовницей и не создала для него прибежище в их квартире. Вполне возможно, что дело обстояло именно так, как он помнил — потеря собственного сына не позволяла им чувствовать по отношению к нему ничего кроме долга и жалости. Жалость! Он ее ненавидел. Если он чувствовал, что они его жалеют, неудивительно, что он не вернулся.

Хотя это беспокоило ее уже несколько дней, она понимала, что одним только беспокойством ничего не добьется. Если она хочет узнать все в точности, то должна съездить в Форт Морган и попытаться найти чету Брэдли. Вполне возможно, что поездка будет бесполезной, ведь с тех пор прошло девятнадцать лет. Они могли уехать или даже умереть.

Как только она приняла решение ехать, то почувствовала себя лучше, хотя знала, что Саксон будет категорически против этой идеи. Однако не собиралась позволить ему остановить себя. И не намеревалась трусить.

Вечером, после ужина она заявила:

— Завтра я еду в Форт Морган.

Он напрягся, прищурив глаза.

— Зачем?

— Попытаюсь найти Брэдли.

Он раздраженно свернул газету.

— В этом нет никакого смысла. Я рассказал тебе, как все было. С какой стати ты об этом забеспокоилась? Все это было девятнадцать лет назад. Какое нам сейчас до этого дело? Тогда ты меня даже не знала.

— Отчасти, мне любопытно, — совершенно откровенно ответила она. — А что, если ты не прав в отношении их чувств? Ты был так молод. Ты мог просто-напросто неправильно понять их. И если ты ошибался, то они провели девятнадцать лет, чувствуя себя так, словно потеряли двух сыновей вместо одного.

— Нет, — заявил он, и, по его властному тону, она поняла, что он не только отверг ее предположение, но и отдал приказ не ездить.

С легким удивлением в глазах, она вскинула брови.

— Я не спрашиваю твоего позволения. Я сообщаю, где буду, чтобы ты не волновался, если позвонишь, а меня здесь не будет.

— Я сказал нет.

— Безусловно, сказал, — согласилась она. — Но я больше не твоя любовница…

— Я чертовски ясно почувствовал, что ты была ею прошлой ночью, — оборвал он ее, сверкая глазами, от злости ставшими еще зеленее.

Она не собиралась спорить с ним. Вместо этого, она улыбнулась, и ее милое лицо зарумянилось, когда она окинула его теплым взглядом.

— Мы занимались любовью.

И это было чудесно. Секс между ними всегда был горячим и нетерпеливым. Но с тех пор как он перебрался к ней, секс приобрел новые грани, приобрел упоительную нежность, которой раньше не было. Их любовные ласки стали более длительными. Как будто раньше он всегда знал, что перед ним маячит необходимость встать и уехать, и осознание этого вело его. Сейчас он стал расслабленным и неторопливым, чего раньше себе не позволял, и результат того стоил.

При слове «любовь» его лицо на мгновение напряглось, но напряжение быстро исчезло, не оставив следа.

— Я не твоя любовница, — повторила она. — С нашим соглашением покончено. Я — женщина, которая любит тебя, живет с тобой и носит твоего ребенка.

Он окинул квартиру взглядом.

— Ты можешь думать, что ты больше не моя любовница, — сказал он несколько раздраженно. — Но по мне это выглядит именно так.

— Потому что ты меня содержишь? Но это было твое решение, а не мое. Я найду работу, если тебе от этого станет легче. Мне никогда не нравилось быть содержанкой.

— Нет! — А ему никогда не нравилась эта идея. Подспудно он надеялся, что если она будет полностью зависима от него, то уменьшится вероятность того, что она его бросит. В то же время он покупал ценные бумаги на ее имя, чтобы быть уверенным, что она будет финансово независима. Это парадокс всегда смущал его, но он хотел позаботиться о ней на тот случай, если с ним что-то произойдет. В конце концов, он много ездил и много времени проводил на строительных площадках, а это отнюдь не безопасно. Год назад он составил завещание, оставив ей все. Он никогда не говорил ей об этом.

— Я не хочу, чтобы ты одна ездила так далеко, — сказал он, наконец. Он хватался за соломинку, и она это понимала.

— Это займет не более пары часов. По прогнозу завтра будет ясно и солнечно. Но если ты хочешь поехать со мной, я могу подождать до выходных, — предложила она.

По выражению его лица она поняла, что это предложение не обсуждается. Он никогда не возвращался, и никогда этого не хотел. Брэдли относились к нему неплохо. Они были лучшей приемной семьей, из тех, в которых он жил. Но эта часть его жизни завершена. Он закрыл за ней дверь, когда уехал. Он провел следующие годы, вкалывая, как раб, чтобы стать тем, кто никогда снова не будет беспомощен.

— Они могли переехать, — сказала она в утешение. — Я только хочу узнать.

Он устало отмахнулся.

— Тогда найди их в телефонном справочнике и поговори с ними, если они все еще там. Но не втягивай меня в это дело. Я не хочу с ними говорить. Я не хочу их видеть. И я ничего не хочу менять.

Ее не удивило его полное неприятие прошлого. Это были не те воспоминания, которые ему хотелось бы сберечь. И она вовсе не ожидала, что он поедет с ней.

— Я не хочу говорить с ними по телефону. Я хочу съездить туда, хочу увидеть дом. Возможно, я вообще к нему не подойду. Это зависит от того, что я обнаружу, когда там окажусь.

Она затаила дыхание, потому что он мог обратиться к ней с просьбой, которую она не сумела бы проигнорировать. Если бы он сказал: «Пожалуйста, ради меня, не делай этого!», она бы не поехала. Если бы он попросил что-то для себя, она бы никогда не смогла ему отказать. За всю жизнь ему приходилось так часто слышать отказы, что она была просто не в силах добавить еще и свой. Но она знала, что из-за тех прошлых отказов, он просто-напросто не может высказать такую просьбу. Он никогда не ставил во главу угла свои личные предпочтения. Он приказывал, он возражал, но он не мог сказать или попросить «Пожалуйста, не делай».

Он отказался продолжать этот разговор, и, не в силах усидеть на месте, поднялся и встал в дверях террасы, выглядывая наружу. Анна спокойно вернулась к своей колонке в газете, но ее сердце забилось быстрее, когда она поняла, что это была их первая нормальная семейная ссора. К ее радости, они разошлись во мнениях, но, что самое главное, при этом ничего не случилось. Он не уехал, и, казалось, не ожидал, что уедет она. Это было замечательно. Он уже доверял ей настолько, что не боялся, что это разногласие может покончить с их отношениями.

Она боялась, что он будет слишком остро реагировать на споры, являющиеся неотъемлемой частью любых отношений. У всех нормальных пар бывали разногласия, наверное, разногласия бывали даже у святых. Два года тому назад Саксон не смог бы стерпеть обсуждение столь личной темы.

А сейчас он действительно пытался, даже при том, что для него было необычайно сложно говорить откровенно. Обстоятельства вынудили его раскрыть свое прошлое, однако, но он не стал восстанавливать свои прежние ментальные барьеры. Казалось, он признал, что, однажды перейдя эмоциональные границы, он не уже сможет снова сделать их нерушимыми. Она не знала, чего хочет достичь, разыскав чету Брэдли. Возможно, ничего. Она просто хотела увидеть их, почувствовать, как проходили годы формирования его личности. Если они заинтересуются, то она хотела заверить их, что их приемный сын жив и здоров, что он преуспевает, и что скоро сам станет отцом.

Все еще стоя к ней спиной Саксон спросил:

— Ты боишься выйти за меня из-за моего прошлого? Ты хочешь разыскивать Брэдли потому, что сможешь задать им вопросы обо мне?

— Нет! — ужасаясь, воскликнула она. — Я вовсе не боюсь выходить за тебя.

— Мои родители могли быть кем угодно, убийцами, наркоманами. Моя мать могла быть проституткой. Вероятность этого достаточно высока. Может быть, в моем роду были душевнобольные. Поэтому ты и боишься выйти за меня. Но Брэдли не смогут рассказать тебе ничего, потому что никто не знает, кем были мои родители.

— Мне не интересуют твои родители, — ровно сказала она. — Я знаю тебя. Ты надежный как скала. Ты честный, добрый, трудолюбивый и сексуальный.

— Если я такая завидная партия, чего же ты не хочешь выйти за меня замуж?

Хороший вопрос, подумала она. Может, она сглупила, чего-то выжидая?

— Я не хочу очертя голову броситься во что-то, что будет неверным для одного из нас.

— А я не хочу, чтобы мой ребенок оказался незаконнорожденным.

— О, Саксон, — печально засмеялась она. — Обещаю тебе, что приму решение задолго до того, как ребенок родится.

— Но ты не можешь обещать мне, что скажешь да?

— Не более, чем ты сможешь обещать, что наш брак будет удачен.

Он бросил на нее из-за плеча короткий, сердитый взгляд.

— Ты говорила, что любишь меня.

— И говорю. Но можешь ли ты сказать, что любишь меня?

Он ничего не ответил. Анна наблюдала за ним. Ее глаза были нежны и печальны.

На ее вопрос могло быть два ответа. Он любит меня, думала она, но не может это сказать. А, возможно, он чувствует, что до тех пор, пока эти слова не произнесены, он не взял на себя эмоциональных обязательства.

Наконец, он спросил:

— Это позволит тебе выйти за меня?

— Нет. Это не тест, который ты должен пройти.

— Ой ли?

— Нет, — по-прежнему настаивала она

— Ты говоришь, что не хочешь выходить за меня, потому что не знаешь, справлюсь ли я, но я хочу попробовать. Просто ты из тех, кто боится связывать себя обязательствами.

Она расстроено уставилась на него. Он был слишком силен в аргументации, ловко пользуясь ее прежними доводами и обращая их против нее. Она была рада, что он ощущал достаточную уверенность в ней, но прекрасно видела то, против чего она была бы в будущем, если бы они действительно поженились

Чтобы выиграть с ним спор, нужна была немалая решимость. Он наставила на него палец, хотя он стоял спиной к ней и не мог ее видеть.

— Я не боюсь связать себя обязательствами, просто я боюсь сделать это именно сейчас. Я считаю, что имею право проявить некоторую осторожность.

— Нет, если ты мне веришь.

То, что он стоял отвернувшись, вдруг вызвало у нее подозрения. Она окинула его изучающим взглядом, и внезапно поняла, что он повернулся к ней спиной, чтобы она не могла прочесть выражение его лица. Она сузила глаза, поняв, что он делает. Он вовсе не был так расстроен или возмущен, как это выглядело. Он просто использовал такую тактику как средство манипулирования, чтобы заставить ее согласиться выйти за него замуж. Все это являлось неотъемлемой частью его стремления добиться своего.

Анна поднялась и подошла к нему. Она обвила руки вокруг его поджарой талии и прислонилась к его спине головой.

— Это не сработает, — мягко сказала она. — Я тебя раскусила.

К своему удивлению, она почувствовала, как дрогнула его грудь от басовитого смеха. Затем он повернулся к ней в кольце ее рук и обхватил ее своими.

— Похоже, ты знаешь меня слишком хорошо, — пробормотал он, соглашаясь.

— Или тебе нужно брать уроки актерского мастерства.

Он снова тихо засмеялся и уткнулся подбородком в ее макушку

Но весь юмор исчез из его голоса, когда минутой позже он сказал:

Съезди к Брэдли, если это тебе так хочется. Но ты там ничего не узнаешь.

Глава 8

Форт-Морган был небольшим городком с населением тысяч в десять. Чтобы сориентироваться, Анна какое-то время поездила по городу, а затем остановилась у телефона-автомата, поискать адрес Брэдли. Что она будет делать, если их не окажется в телефонной книге, она не знала. Это могло означать, что они уехали или умерли. Или что просто не включены в телефонную книгу.

Она могла бы спросить у Саксона, но ей не хотелось выпытывать у него сведения, нужные ей для того, что он не одобрял. Кроме того, прошло девятнадцать лет, и не было никакой гарантии, что Брэдли все еще живут в том же самом доме, даже если они остались в Форт-Моргане.

Телефонная книга была не очень толстой. Она пролистала ее до буквы Б, затем провела пальцем по колонке вниз. Бэйли… Бэнкс… Блэк… Ботрайт… Брэдли. Гарольд Брэдли. Она записала адрес и номер телефона, а затем поразмышляла, не позвонить ли им, чтобы узнать, как к ним проехать. Но потом решила этого не делать, потому что ей хотелось застать их, так сказать, врасплох. Люди могут скрывать свои истинные реакции, если их заранее предупредить.

Так что она поехала на заправку, заправилась, и расспросила служащего как ей проехать. Десять минут спустя она медленно ехала по улице жилого района, разглядывая номера домов, и, наконец, остановилась у обочины перед опрятным, но скромным домом. Со старомодным крытым крыльцом впереди, он выглядел так, словно был построен добрых сорок-пятьдесят лет назад. Белая краска поистерлась, но это не означало, что дом нуждался в покраске. На крыльце, на солнышке, был выставлен ряд горшков с цветами, но в маленьком дворике не было никаких растений, и он казался каким-то голым. Рядом с домом, сбоку, стоял гараж на одну машину.

Теперь, оказавшись здесь, она странно неохотно вышла из машины, прошла по растрескавшемуся тротуару и по трем ступенькам поднялась на крыльцо. На нем, напротив окон, стоял диван-качалка с пятнами ржавчины, видневшимися там, где откололся толстый белый слой краски. Анна задалась вопросом, сидели ли здесь Брэдли летом, наблюдая, как соседи занимаются своими делами.

Дверного звонка не было. Она постучала по раме сетчатой двери и стала ждать. Серо-белая кошка запрыгнула на крыльцо и с любопытством мяукнула.

Минуту спустя она постучала еще раз. На этот раз она услышала торопливые шаги и от ожидания ее пульс зачастил. И тут же на нее накатила волна тошноты, и она в отчаянии сглотнула. Надо же, именно сейчас ее настиг редкий приступ утреннего недомогания. Она надеялась только, что не опозорит себя.

Дверь открылась, и она оказалась лицом к лицу с высокой, худой женщиной со строгим лицом. Их разделяла только тонкая сетка. Женщина не открыла сетчатую дверь. Вместо этого, она низким, хрипловатым голосом сказала:

— Да?

Столь явная недружелюбность заставила Анну приуныть и она стала придумывать оправдания, почему здесь оказалась, и собиралась уйти, вообще не упоминая Саксона. Но высокая женщина по-прежнему стояла с рукой на задвижке, терпеливо ожидая, пока Анна изложит суть дела, прежде чем открыть дверь. Усилием воли Анна заставила себя заговорить.

— Миссис Брэдли?

— Да, я миссис Брэдли.

— Я Анна Шарп. Я разыскиваю Брэдли, которые были приемными родителями Саксона Мэлоуна. Это ваша семья?

Внимание женщины возросло.

— Да.

Она по-прежнему не открывала дверь.

Надежды Анны таяли. Если Саксон не получил хоть какой-то любви даже здесь, где он вырос, то, возможно, он никогда так и не сможет отдавать и принимать ее. Что за брак тогда будет у них? Что даст ее ребенку отец, который всегда держится на расстоянии?

Но она приехала в такую даль, так что все равно стоило попытаться. К тому же ее интриговал жесткий и пристальный взгляд женщины.

— Я знаю Саксона, — начала она, и внезапным движением женщина щелкнула запором и толкнула наружу сетчатую дверь.

— Вы знаете его? — отчаянно требовала она ответа. — Вы знаете, где он?

Анна попятилась назад.

— Да, знаю.

Миссис Брэдли резким движением головы указала внутрь.

— Проходите в дом.

Анна осторожно вошла, повинуясь приглашению, больше напоминавшему команду. Дверь вела прямо в гостиную. Мельком оглядев комнату, она заметила, что мебель была старой и поцарапанной, но в маленькой комнате не было ни единого пятнышка.

— Садитесь, — сказала миссис Брэдли.

Она села. Миссис Брэдли тщательно заперла сетчатую дверь, затем вытерла руки о передник, который был на ней. Анна, следившая за движением этих сильных, натруженных рук, поняла, что это был, скорее, нервный жест, чем осознанное действие.

Она взглянула на свою негостеприимную хозяйку, и поразилась, увидев, что ее строгое худощавое лицо искажено волнением. Миссис Брэдли попыталась взять себя в руки, но внезапно одинокая слеза скатилась по ее впалой щеке. Она тяжело опустилась в кресло-качалку, комкая в руках передник.

— Как там мой мальчик? — спросила она прерывающимся голосом. — С ним все хорошо?

Они сидели с миссис Брэдли за кухонным столом. Хозяйка пила кофе, тогда как Анне пришлось удовольствоваться стаканом воды. Теперь миссис Брэдли почти успокоилась, хотя изредка вытирала глаза краем передника.

— Расскажите мне о нем, — попросила Эммелина Брэдли. Ее выцветшие синие глаза светились радостью и интересом, но в них хватало и боли.

— Он инженер, — ответила Анна, и увидела, как к чувствам хозяйки добавилась гордость. — У него своя компания, и он преуспевает.

— Я всегда знала, что так и будет. Умница! Боже, этот мальчик был очень умен. Мы с Гарольдом всегда говорили друг другу, что у него хорошая голова на плечах. Он всегда получал в школе высшие отметки. Он всегда так серьезно относился к своей учебе.

— Он закончил колледж, и был первым в своем выпуске. Его взяли бы на работу в любую самую крупную инженерную компанию, но он хотел иметь собственный бизнес. Какое-то время я была его секретарем.

— Подумать только, собственный секретарь! Когда он решал что-то сделать, то добивался своего, даже тогда, когда был мальчиком.

— Он все тот же! — засмеялась Анна. — Он говорит то, что подразумевает, и подразумевает то, что говорит. С Саксоном всегда знаешь, чего ожидать.

— Он мало говорил, когда жил здесь, но мы с этим смирились. Ребенку пришлось вытерпеть столько, что удивительно, что он вообще разговаривал. Мы старались не давить на него и ни к чему не принуждать. Порой просто сердце разрывалось, глядя как он кидался выполнять малейшую работу, о которой мы упоминали, а затем держался в сторонке и смотрел, считаем ли мы, что он все сделал, как надо. Думаю, он считал, что мы вышвырнем его, если он не будет делать все идеально, или даже начнем избивать, как в тех других семьях.

Анна так ясно представила его, совсем ребенка, худого и такого беспомощного, с настороженными и лишенными надежды зелеными глазами, что у нее ручьем полились слезы.

— Не плачьте, — отрывисто сказала Эммелина, и следом сама промокнула глаза. — Ему было двенадцать, когда мы взяли его, тоненького и неуклюжего. Он пока не начал тянуться вверх и все еще прихрамывал из-за того, что женщина, у которой он жил до нас, столкнула его с крыльца ручкой метлы. У него нога плохо двигалась в лодыжке. А на спине было несколько длинных, тонких синяков, похоже, по ней прошлась та же ручка от метлы. Думаю, там это было обычным делом. На руке у него была отметина от ожога. Понимаете, он никогда никому об этом не говорил, но соцработник сказал, что мужчина тушил на нем сигареты.

Ничто в его поведении никогда не говорило что он нас боится, но очень долго, когда мы пытались приблизиться к нему, он напрягался так, словно готовился драться или бежать. Казалось, ему спокойнее, если мы остаемся на расстоянии. Что мы и делали, хотя мне хотелось притянуть его к себе и сказать, что никто и никогда больше не причинит ему боль. Но он походил на побитую собаку. Он потерял к людям всякое доверие.

У Анны перехватывало горло, когда она сказала:

— Он все еще до некоторой степени держит дистанцию. Ему трудно выражать свои чувства, хотя здесь намечается кое-какое улучшение.

— Вы действительно хорошо его знаете? Вы сказали, что были его секретарем. Вы уже не работаете на него?

— Нет. Я работала у него в течение двух лет, — ее слегка щеки порозовели. — Мы ждем ребенка, и он попросил меня выйти за него замуж.

Глаза Эммелины поблекли, но взор остался таким же острым. Она окинула Анну оценивающим взглядом.

— В мое время мы делали это в обратном порядке, но времена меняются. Нет позора в чьей-то любви. Ха, ребенок? Когда ждете? Я так понимаю, что скоро получу внука?

— В сентябре. Мы живем в Дэнвере, так что это недалеко. Будет удобно нас навещать.

Морщинистое лицо Эммелины стало печальным.

— Мы всегда считали, что Саксон потом не захочет с нами знаться. Когда он закончил школу, то сказал нам «Прощайте», и мы знали, что именно это он и имел в виду. И, по-хорошему, его нельзя в этом винить. К тому времени, как он попал к нам, годы кошмарного детства так сильно сказались на нем, что мы понимали, он никогда больше не захочет вспоминать ни об одной приемной семье. Соцработник рассказал нам о нем все. Женщина, родившая его, должна за многое ответить. Ответить за то, что сделала с ним, за тот ад, в который она превратила его жизнь. Клянусь, если бы кто-нибудь узнал кто она, я бы выследила ее и прибила.

— У меня была эта же мысль, — мрачно сказала Анна, и на мгновение ее бархатные глаза утратили свою мягкость.

— Мой Гарольд умер несколько лет тому назад, — сказала Эммелина, и кивнула в признательность на тихое Аннино сочувствие. — Жаль, что его здесь нет, чтобы услышать, как преуспевает Саксон, но, полагаю, что он и так это знает.

Ее грубоватая, простая вера трогала больше, чем какое-нибудь многословное рассуждение. Анна обнаружила, что улыбается, потому что в уверенности Эммелины было что-то радостное.

— Саксон говорил, что вы потеряли собственного сына, — сказала она, надеясь, что не бередит все еще живую старую боль. Ни один родитель не должен испытать потерю своего ребенка. Эммелина кивнула, ее лицо приобрело отсутствующее выражение.

— Кенни… Боже, прошло тридцать лет с тех пор, как он заболел в последний раз. Он был слабеньким с самого рождения. Сердце. Тогда не могли многое из того, что делают сейчас. Когда он был еще малюткой, доктор говорил нам, что долго он не протянет, но осведомленность не всегда помогает вам подготовиться. Он умер, когда ему было десять. Бедный маленький крошка, он выглядел как шестилетний.

Через минуту задумчивое выражение покинуло ее лицо, и она улыбнулась.

— Саксон, это было заметно сразу, был сильным, даже при том, что истощал и был весь в синяках. Он начал расти на следующий год после того, как мы его взяли. Может быть, этому послужило нормальное питание. Видит Бог, я запихивала в него все, что только могла. И он так вымахал, что за шесть месяцев прибавил в росте целый фут. Едва мы покупали ему новые джинсы, как на следующую же неделю он из них вырастал. В мгновение ока он стал выше Гарольда, одни руки и ноги. Потом он стал набирать вес, и на него стало приятно посмотреть. Внезапно здесь появилось столько молодых девушек, разгуливающих по улице туда-сюда, что я представить не могла, как много их в пределах квадратной мили возле нашего дома. Они хихикали друг с дружкой и не сводили глаз с двери и окон, чтобы хоть мельком увидеть его.

Анна в голос расхохоталась.

— И как ему понравилось быть центром такого внимания?

— Он никогда не подавал виду, что замечает их. Ну, я уже говорила, он очень серьезно относился к учебе. И очень подозрительно относился к попыткам людей сблизиться с ним, так что думаю, что знакомства были не по нему. Но те девочки продолжали ходить мимо, и я не могу их за это осуждать. Он заставлял мальчиков его возраста чувствовать себя малолетками. Он начал бриться в пятнадцать, и это была настоящая растительность на лице, а не несколько неопрятных волосков как у большинства мальчишек. Его грудь и плечи стали широкими, и он нарастил отменные мускулы. Так что парень хоть куда.

Анна поколебалась, но потом все-таки решила снова вернуться к вопросу о Кенни. Эммелина имела привычку увлекаться, рассказывая о Саксоне, вероятно потому, что долгие годы была лишена такой возможности. И сейчас она наконец-то встретила того, кто знал его, и воспоминания хлынули потоком.

— Саксон говорил мне, что всегда чувствовал, что вы сторонились его, потому что он не Кенни.

Эммелина удивленно посмотрела на нее.

— Сторонились его? Не его вина, что Кенни умер. Позвольте заверить вас, если ваш ребенок умирает, вы никогда не перестаете по нему страдать. Но Кенни умер за несколько лет до того, как мы взяли Саксона. В любом случае, после того, как Кенни оставил нас, мы собирались усыновить или взять ребенка под опеку. После того, как у нас появился Саксон, вспоминать о Кенни стало не так больно. Словно Кенни был счастлив, что у нас появился кто-то еще о ком надо заботиться, и что присутствие Саксона спасает нас от тягостных мыслей. Как мы могли сторониться его, когда он прошел через такой ад? У Кенни не было здоровья, но он всегда знал, что мы любим его. И хотя он умер таким маленьким, в чем-то он был удачливее Саксона.

— Ему так сильно нужна любовь, — горло у Анны снова перехватило. — Но ему так трудно выказывать ее кому-то или позволить кому-то выказывать ее по отношению к нему.

Эммелина кивнула.

— Думаю, после того, как он понял, что мы не собираемся причинять ему боль, мы должны были быть понастойчивее, но к тому времени мы как бы привыкли держаться от него подальше. Казалось, что ему так удобнее, и мы его не трогали. Сейчас, я вижу, что мы могли бы что-то сделать, но в то время нам казалось, что мы поступаем так, как хочет он.

С минуту она посидела на деревянном кухонном стуле в тишине, слегка покачиваясь взад-вперед. А потом сказала:

— Сторонились его? Ни минуты. Никогда. Видит Бог, мы полюбили его с самого начала.

Глава 9

Когда Анна рассказала Саксону, что Гарольд умер, его лицо напряглось, а яркие глаза потускнели. Она боялась, что он вообще не захочет слушать о Брэдли, но этого не случилось. Но, если ему и было любопытно, он очень хорошо это скрывал, потому что не задал ни одного вопроса. Известие о смерти Гарольда заставило его проявить интерес, хотя и неохотно.

— Эммелина все еще живет в том же старом доме одна?

Она назвала ему адрес и он кивнул.

— Да, это тот самый дом.

— Кажется, она чувствует себя неплохо, — сказала Анна. — Она заплакала, когда я сказала, что знаю тебя. — Она глубоко вздохнула. — Ты должен ее навестить.

— Нет, — нахмурившись, резко ответил Саксон.

Он отвергал саму мысль об этом.

— Почему нет?

Анна почувствовала, как он отдаляется, видела, как замыкается его лицо. Она потянулась к нему и взяла его за руку, помня слова Эммелины о том, что они позволяли ему отдаляться вместо того, чтобы приближать к себе.

— Я не позволю тебе отгораживаться от меня. Я люблю тебя и мы с тобой заодно.

В глазах Саксона ничего нельзя было прочесть, но его вниманием она завладела.

— Если бы у меня была проблема, захотел бы ты помочь, или бросил бы меня расхлебывать все самой? — нажимала она.

У него мелькнуло какое-то выражение, слишком быстрое, чтобы она успела его расшифровать.

— Я бы позаботился о тебе, — и он сжал ее руку. — Но у меня нет проблем.

— Думаю, что есть.

— И ты настроена помочь мне решить их, независимо от того, считаю ли я, есть они или их нет, не так ли?

— Вот именно. Так и строятся близкие отношения. Люди встревают в дела других людей, потому что заботятся о них.

Когда-то он посчитал бы такое вмешательство в его личную жизнь невыносимым. И хотя ее настойчивость все еще раздражала его, но, как ни странно, в то же время заставляла чувствовать себя защищенным. Она была права: именно так и строятся отношения. Он понимал это, хотя такое происходило с ним впервые. Так или иначе, их «соглашение» превратилось в «отношения», полные сложностей, запросов и обязательств, но возврата к прежнему он не хотел. Впервые в жизни его принимали таким, каким он был. Анна знала о нем все, что только можно было знать, все отвратительные детали его рождения и детства. Она знала все самое худшее, но не бросила его.

В неожиданном порыве он посадил ее верхом себе на колени, так, чтобы видеть ее лицо, когда будет говорить. И физически, и эмоционально это была в высшей степени интимная поза для разговора, но он чувствовал, что так надо.

— Это было не лучшее время в моей жизни, — попытался объяснить он. — И я не хочу вспоминать его или снова там оказаться.

— То, что ты помнишь, искажено тем, что произошло с тобой до них. Ты вспоминаешь о них как о черствых людях, которые сторонились тебя, потому что ты не был их сыном, но они чувствовали совсем не это.

— Анна, — терпеливо сказал он. — Я там был.

Она обхватила его лицо руками.

— Ты был напуганным мальчиком. Не думаешь, что, может быть, ты настолько привык быть отвергаемым, что ждал этого и поэтому это и видел?

— А ты теперь психиатр-любитель?

— Для того, чтобы делать умозаключения, степень не требуется. — Она наклонилась вперед и сорвала быстрый поцелуй. — Она говорила часами, рассказывая мне о тебе.

— И теперь ты считаешь себя экспертом.

— Я эксперт по тебе, — фыркнула она. — Я годами изучала тебя. С той самой минуты, как стала на тебя работать.

— Ты так прелестна, когда психуешь, — заметил он, вдруг начиная наслаждаться их беседой. Он с удивлением понял, что, забавляется, дразня ее. Он мог ее разозлить, но, тем не менее, она будет его любить по-прежнему. Оказывается, обязательства имеют свои преимущества.

— Тогда я стану еще прелестнее, — предупредила она.

— С этим я как-нибудь справлюсь.

— Ты так думаешь, большой парень?

— Да, мэм. — Он подсунул руки под ее бедра и провокационно подвигал ее. — Вполне уверен.

На мгновение ее веки тяжело опустились в ответ, но затем она широко раскрыла глаза и впилась в него взглядом.

— Не пытайся отвлечь меня.

— Я и не пытаюсь.

О нет, он без малейших усилий добился своего. Хотя Анна не продвинулась в своих усилиях убедить его, она попыталась встать. Его руки сжали ее бедра и усадили на место.

— Сиди, где сидишь! — скомандовал он.

— Мы не можем разговаривать в таком положении. Ты переводишь все на секс и куда мы так придем?

— Вероятно, прямо сюда, на эту кушетку. Между прочим, не впервые.

— Саксон, пожалуйста, будь серьезнее! — простонала она, и замолчала, поразившись тому, что сама только что сказала. Она не могла поверить, что умоляла его стать серьезнее. Он был очень серьезным человеком, редко смеющимся и даже просто улыбающимся. Однако за последнюю неделю она видела больше его улыбок, чем за все три года их знакомства.

— Я совершенно серьезен, — ответил он, — и насчет нашего положения, и насчет Эммелины. Я не хочу возвращаться назад. Я не хочу вспоминать.

— Она любит тебя. Она называла тебя «мой мальчик» и сказала, что наш малыш будет ее внуком.

Она завладела его вниманием, и он слегка нахмурился.

— Она так и сказала?

— Ты должен поговорить с ней. Твои воспоминания однобоки. Они понимали, что после того скверного обращения, которое тебе пришлось перенести, ты не любишь, когда взрослые приближаются к тебе. И именно поэтому они старались не трогать тебя. Они считали, что так тебе будет легче.

Его взгляд становился пустел по мере того, как всплывали воспоминания.

— Хотел бы ты, чтобы они обнимали тебя? — спросила она. — Позволил бы ты им сделать это?

— Нет, — медленно выговорил он. — Я этого не выносил. Даже тогда, когда я стал заниматься сексом, в колледже, я не хотел, чтобы девушка обнимала меня. Так продолжалось до… — Он прервался, его взгляд стал рассеянным. Только Аннины руки он хотел чувствовать на своем теле, только ей позволял прижимать его к себе. Руки всех других женщин он удерживал у них над головой, или же устраивался на коленях, не давая им коснуться себя. И это был только секс. С Анной же, с самого начала, они занимались любовью. Только ему понадобилось два долгих года, чтобы понять это.

Он никогда не позволил бы Эммелине или Гарольду обнимать себя, и они это знали.

Может он ничего не осознавал и поэтому его воспоминания были так искажены прежним жизненным опытом? Если то, что он видел, было отражением в кривом зеркале его разума, тогда ничто не являлось тем, чем казалось. Он всегда ждал, что его отвергнут. К этому его приучили побои и постоянные издевательства, которые он терпел в других приемных семьях, а он был слишком мал, чтобы все это анализировать.

— Ты действительно сможешь продолжать жить, не зная ничего наверняка? — спросила она, поближе наклоняясь к нему. Ее темно-медовые глаза были озерами, в которых он мог утонуть, и вдруг он крепко прижал ее к себе.

— Я пытаюсь жить дальше, — бормотал он ей в волосы. — Я пытаюсь строить жизнь с тобой. Позволь прошлому уйти. Бог знает сколько лет мне потребовалось, чтобы все забыть, и теперь, когда это удалось, зачем ворошить все снова?

— Потому, что ты не можешь его отпустить! Ты не можешь забыть свое прошлое. Оно часть того, что сделало тебя таким, какой ты есть. И Эммелина любит тебя. И это не только для тебя, но и для нее тоже. Она осталась одна на целом свете. И не жалуется, не плачется, что ты исчез почти двадцать лет тому назад и с тех пор ни разу не вернулся повидать ее. Ей только хочется знать, что с тобой все хорошо. Она так гордилась, услышав, что ты преуспеваешь.

Саксон закрыл глаза, чтобы помешать образам предстать перед мысленным взором, но это было бесполезно. Эммелина всегда была сильной личностью, Гарольд — мягче и спокойнее. Он все еще представлял себе ее костистое лицо, невзрачное, как скудный пустынный пейзаж. Она никогда не злилась, но была строгой и прямой. И еще у нее были высочайшие стандарты чистоты. Впервые за всю его жизнь у него была хорошая, чистая одежда. Одежда, в которой ему было не стыдно пойти в школу.

Ему не хотелось задумываться о том, что она прожила двадцать лет, задаваясь вопросом, как там он, и волнуясь за него. Никто и никогда прежде не волновался за него, так что возможность этого просто не приходила ему в голову. Все, чего он хотел, это покончить со своим прошлым, добиться чего-то в жизни и никогда не оглядываться назад.

Анна считала, что нужно оглянуться назад, посмотреть, откуда ты, как будто пейзаж изменился, едва только ты покинул его. И, возможно, так и было. Возможно, сейчас все будет казаться другим.

Он привычно отстранил от себя эмоции, и внезапно ему открылась логика происходящего. Он не хотел возвращаться. Он хотел, чтобы Анна вышла за него. Анна хотела, чтобы он вернулся. Эти три желания сошлись в одной точке, и теперь он знал, что сделает.

— Я вернусь, — мягко сказал он. Она вскинула голову и глянула на него большими кроткими, нежными и вопрошающими глазами. — При одном условии.

Какое-то мгновение они молча смотрели друг на друга. Он вспомнил начало их отношений, когда она сказала, что будет его любовницей при одном условии, а он отверг его, вынудив ее принять его требования. Безусловно, она тоже вспомнила это, и он задался вопросом, не откажется ли она из принципа. Нет, только не Анна. Она был бесконечно великодушной и достаточно мудрой, чтобы понимать, что одно к другому не имеет никакого отношения. Он также признал, что не всегда будет побеждать, но, пока Анна была победителем, все было хорошо. Пока она побеждала, он тоже выигрывал.

— Что ж, давай послушаем, — сказала она, хотя все уже поняла. — Какое условие?

— То, что ты согласишься выйти за меня замуж.

— Ты низвел наш брак до условия, которое нужно выполнить?

— Я сделаю все, что угодно, использую любые доводы, которые у меня есть. Я не могу тебя потерять, Анна. Ты знаешь это.

— Ты не потеряешь меня.

— Я хочу, чтобы это было за подписью и печатью, с регистрацией в окружном суде. Я хочу, чтобы ты была моей женой, а я твоим мужем. Я хочу быть отцом наших детей. — Он криво улыбнулся ей. — Отчасти, это будет возможностью восполнить мое паршивое детство, возможностью дать моим детям что-то лучшее, и с их помощью прожить настоящее детство.

Из всего того, что он говорил, эти последние слова подкосили ее. Она уткнулась лицом в его шею, чтобы он не увидел слез, навернувшихся на глаза, и несколько раз сглотнула, пытаясь вернуть способность нормально говорить.

— Хорошо. У тебя есть жена.

* * *

Из-за его деловых обязательств они не смогли сразу же поехать в Форт Морган. Глядя на календарь, Анна улыбалась и строила планы на следующее воскресенье. Она позвонила Эммелине, чтобы ее предупредить. Не в характере Эммелины было бурно выражать восторг, но Анна услышала в ее голосе неподдельную радость.

И вот этот день наконец-то настал. Сев за руль, Саксон почувствовал, что нервничает. Ему пришлось пожить в приемных семьях по всему штату, но в Форт Моргане он пробыл дольше всего, так что помнил его лучше. Он мог представить любую комнату в этом старом доме, каждый предмет мебели, каждую фотографию и книгу. Мог видеть Эммелину в кухне, с темными волосами туго затянутыми назад в строгий узел, в безукоризненно чистом переднике, прикрывающем ее простенькое домашнее платье. Мог почувствовать аппетитный запах, исходящий от печи и заполняющий весь дом. Он помнил, что она пекла яблочный пирог, почти греховный, изобилующий маслом и корицей. Он бы объедался этим пирогом, если бы по-привычке не опасался, что у него отберут все, что ему нравится. Так что он всегда ограничивался одним ломтиком и заставлял себя не показывать свой восторг. Он помнил, что Эммелина часто пекла яблочные пироги.

Он без труда доехал до дома, это место навсегда отпечаталось в его памяти. Когда он припарковался у края тротуара, у него так сдавило грудь, что он не мог вздохнуть. Это было похоже на искривление времени, словно он перенесся на двадцать лет назад и обнаружил, что ничего не изменилось. Нет, изменения, конечно, были: крыша над крыльцом чуть провисла, а автомобили, припаркованные вдоль улицы, были на двадцать лет новее. Но дом все еще оставался белым, а ничем не украшенный газон по-прежнему был аккуратен, как шляпная коробка. А Эммелина, вышедшая на крыльцо, оставалась по-прежнему высокой и худощавой, и ее изможденное лицо было таким же строгим.

Он открыл дверцу автомобиля и вышел. Не дожидаясь, пока он обойдет машину, Анна выбралась сама, но не сделала ни шага, чтобы присоединиться к нему

Неожиданно он понял, что не может сдвинуться с места. Ни на шаг. Через небольшой газон, разделявший их, он смотрел на женщину, которую не видел два десятилетия. Она была единственной матерью, которую он когда-либо знал. В груди стало больно и он едва мог дышать. Он не ожидал, что вдруг снова почувствует себя испуганным двенадцатилетним парнишкой, только что доставленным сюда, слабо надеющимся, что здесь ему будет лучше, чем прежде, но, скорее, ожидающим прежних издевательств. Эммелина, так же, как тогда, вышла на крыльцо, он всматривался в это строгое лицо и ощущал только прежнее неприятие и страх. Тогда он хотел, чтобы его приняли, хотел так сильно, что сердце колотилось в груди, и он боялся, что опозорится, намочив штаны, но не подал виду, потому что лучше уж вообще ничего, чем снова встретить неприязнь.

Эммелин шагнула вперед. Она была без передника. На ней было одно из воскресных платьев, но она по привычке отерла руки об юбку. Она остановилась, не сводя глаз с высокого, сильного мужчины, все еще стоявшего у обочины. Вне всяких сомнений, это был Саксон. Он превратился в мужчину, от которого захватывало дух, Но она всегда знала, что он и будет таким, с его оливковой кожей, черными волосами и глазами, похожими на чистейшие изумруды. Она смотрела в его глаза, и видела в них то же самое, что и двадцать пять лет тому назад, когда соцработник привел его к ним, испуганного и отчаявшегося, и так нуждающегося в любви, что у нее заболело сердце. Она знала, что ближе он не подойдет. Он не подошел бы и тогда, если бы соцработник не тащил его за руку. В тот раз, чтобы не напугать, Эммелина осталась на крыльце, а не бросилась к нему. Возможно, она ошибалась, ожидая, пока его подведут к ней. Саксону была нужна рука помощи, потому что он не знал, как сделать первый шаг.

Ее лицо медленно озарилось улыбкой. И тогда Эммелина, эта строгая, сдержанная женщина, спустилась по ступенькам, чтобы встретить своего сына. Ее губы дрожали, по щекам текли слезы, а руки тянулись, чтобы обнять его. И она продолжала улыбаться.

Внутри него что-то с хрустом сломалось, и он тоже сломался. Он не плакал с тех пор, как был младенцем, но Эммелина была единственным якорем спасения в его жизни, пока он не встретил Анну. В два длинных шага он встретил ее на середине дорожки и стиснул в объятиях. Саксон Мэлоун плакал. Эммелина, обхватив его обеими руками, обнимала так крепко, как только могла, так, словно вовек не отпустит, беспрестанно повторяя: «Мой мальчик! Мой мальчик!». С глазами, полными слез, он обернулся к Анне, и та, обогнув машину, полетела в объятия.

Он крепко прижимал к себе обеих женщин, чуть покачивая их. Двух женщин, которых любил.

Эпилог

Анна медленно выплыла из самого глубокого сна, в который ей когда-либо доводилось погружаться, и открыла глаза. Первое, что она увидела, заставило ее надолго замереть, упиваясь пронзительной нежностью этой картины. У ее больничной кровати сидел Саксон. Вот так же он был рядом с ней во время схваток и родов. Она видела его лицо, искаженное беспокойством и мукой, когда ей было больно, и наполнившееся ликованием, когда она, наконец, родила. Его зеленые глаза блестели от слез, когда он молча глядел на своего крошечного, орущего отпрыска.

Сейчас он держал на руках спящего ребенка и все его внимание было сосредоточено на этом маленьком существе. С бесконечной заботой он изучал крошечные, совершенные ручки и малюсенькие ноготки. У него перехватило дыхание, когда маленькие пальчики стиснули его большой палец рефлекторной хваткой, удивительно крепкой даже во сне. Он провел пальцем по почти невидимым бровкам, вниз по нежной мягкой щечке к розовому бутончику ротика. Их сын почти полностью умещался в его больших ладонях, хотя и весил солидных семь фунтов.

Она осторожно повернулась на бок и улыбнулась Саксону, когда он сосредоточил внимание на ней.

— Ну разве он не великолепен? — прошептала она.

— Он — самое совершенное творение, которое я когда-либо видел, — в его голосе слышался благоговейный страх. — Эммелина спустилась в кафетерий что-нибудь перекусить. Мне пришлось едва ли не драться, чтобы отобрать у нее малыша.

— Ну, это же ее единственный внук. Пока.

Помня о ее родовых муках, он с сомнением посмотрел на нее, но потом глянул на ребенка в своих руках и понял, что она считает результат стоящим затраченных усилий. И он улыбнулся своей жене. Улыбнулся медленной улыбкой, от которой у нее плавились кости.

— Пока следующей не родим девочку.

— Мы будем стараться из всех сил.

— Да, мы все еще не решили, как его назовем.

— Можешь выбрать первое имя. Со вторым я уже определилась.

— И какое же?

— Саксон, конечно. Саксон Мэлоун Второй. Мы же начинаем новую семейную традицию, помнишь?

Он потянулся и взял ее руку, затем пересел на край кровати и они вместе стали любоваться своим сыном.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения. После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

1

— "American Gothic" "Американская готика" Картина художника Г. Вуда [Wood, Grant] (1930), одно из наиболее известных в мире произведений американского изобразительного искусства. На холсте изображена чета фермеров: пожилой лысоватый мужчина с вилами в руке и более молодая женщина-блондинка в переднике, стоящие на фоне фермерского дома с окном готической формы. Является своего рода символом Среднего Запада [Midwest], консерватизма и традиционных американских ценностей. Экспонируется в Чикагском художественном институте [Art Institute of Chicago]. Полотно послужило источником множества пародий, рекламных сюжетов: вместо фермеров на картине может изображаться семья президента США [First Family] и т. д. (прим. перев.)

Content

Ховард Линда Дорога домой

Линда Ховард Дорога домой

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог

1