Тони Джордан

Плюс один

Одиночество простых чисел

Посвящается Роберту Люку Стэнли-Тернеру. Спасибо

1

Всё можно посчитать.

Как-то утром по пути в школу, вскоре после несчастного случая, я обернулась у калитки и взглянула на ступеньки у парадного входа. Их было всего десять – обычные бетонные ступеньки, не то что двадцать две предательские деревянные на лестнице черного хода. Парадная лестница была испещрена трещинами и в центре посыпана серым песком, чтобы не поскользнуться в плохую погоду. Мне почему-то показалось неправильным ходить по ней вот так, не задумываясь. Так не должно быть, подумала я. Какая неблагодарность по отношению к ступенькам, которые целых восемь лет протирались под моими ногами. Я вернулась и поднялась наверх. Затем снова спустилась по лестнице, но на этот раз считая каждую ступеньку. Вот так-то лучше. 10.

День шел своим чередом, а я всё думала о тех 10 ступенях. Нет, эти мысли не были навязчивыми. Ничто не отвлекало меня от школьных занятий, прыжков через веревочку, болтовни. Это было, как легкое поддразнивание, как расшатавшийся передний зуб, который всё время хочется потрогать языком. По пути домой как-то сами собой стали считаться шаги от школьных ворот, вниз по тропинке, по пешеходной дорожке, через улицу, вниз по улице у подножия холма, через другую дорогу, вверх по холму и до нашего двора: 2827.

Немало шагов для такого короткого расстояния, но тогда я была меньше. Хотела бы я проделать то же самое сейчас, когда мой рост 172 сантиметра вместо 120. Может, однажды я так и сделаю. Но я лишь помню, как в конце того первого дня лежала в кровати, торжествуя. Я измерила границы своего мира, я их знала, и никто не мог их изменить.

Погода в Мельбурне – 36 градусов, солнечно; 38, солнечно; 36, солнечно; 12 и такой сильный ливень, что рискуешь получить сотрясение мозга, выскочив за газетой. Такой вот у нас выдался январь. В детстве я такую погоду не выносила. С восьми лет я зарисовывала графики, выискивая в газетах ежедневный температурный максимум и минимум и мечтая вычислить хоть какую-нибудь закономерность.

Со временем счет стал канвой моего существования. Как лучше незаметно остановиться, не вызывая подозрений, если тебя кто-нибудь прервет? Останавливаться можно, этим правил не нарушить – цифры терпеливы и подождут, главное – не забыть, на чем остановилась, и не перескочить через одну. И что бы ты ни делала, не сбиваться со счета, иначе придется начать всё с начала.

Непроизвольные подергивания пальцев, однако, контролировать сложно.

– Грейс, почему у тебя пальцы так шевелятся?

– Как так?

Забавно, но, даже когда мне было восемь, я понимала, что в разговорах с другими людьми об этой теме лучше умолчать.

Цифры были секретом, принадлежавшим одной лишь мне. Некоторые дети не знали даже, какой длины их школа или дом, не говоря уж о количестве букв в своем имени. В моем 19: Грейс Лиза Ванденбург. У Джил 20: Джил Стелла Ванденбург, на одну больше, чем у меня, хоть она и на три года младше. У моей матери – 22: Марджори Анна Ванденбург. А у папы 19, как у меня: Джеймс Клэй Ванденбург[1].

Мне повсюду попадались десятки. Почему всё почти всегда кончается нулями? Перейти через дорогу – 30 шагов. От забора до магазина – 870. Может быть так, что я подсознательно округляю счет? Останавливаюсь у половичка перед магазином, а не у двери, чтобы получить нолик в конце?

Нули. Десятки. Пальцы на руках и ногах. Мы познаем числа, объединяя их в группы. Однажды на математике мы проходили округление – когда цифра меняется на ближайшее, кратное 10 число. Я спросила миссис Дойл, как называется округление до ближайшего числа, кратного 7. Она так и не поняла, что я имела в виду.

Вот часы, например, – совершенно неправильная система. Брать за основу счета число 60 – это же язычество какое-то. И как только люди это терпят?

К окончанию средней школы я знала всё о системе исчисления и ее индийско-араб ских корнях, а также о роли Фибоначчи, благодаря которому в 1202 году укрепилась десятеричная система. В киберпростран стве до сих пор не угомонятся по этому поводу: пуристы недовольны, что цифру 10 предпочли 12, которую они считают «чище» – ее легче делить на 2 и 4 и таково число месяцев в году и апостолов. Но по мне так всё дело в пальцах: так уж устроено наше тело. И с этим не поспоришь.

Когда я поняла, что нашим миром движут десятки, это было чудесное открытие, словно кто-то преподнес мне ключ. Прибираясь в комнате, я подбирала 10 вещей. Намечала 10 дел на час, 10 дел на день. 10 раз расчесывала волосы. 10 виноградин из грозди – маленький обед. 10 страниц из книги перед сном. 10 горошинок. 10 носков, которые нужно аккуратно сложить. 10 минут на душ. 10. Теперь я знала не только границы своего мира, но и размер и форму всего, что в нем. Всё стало ясным, четким и заняло свое место.

Куклы Барби отправились в чулан – моей любимой игрушкой стали счетные палочки. На первый взгляд – ничего особенного. Зеленая пластмассовая коробочка, внутри – палочки из полированного дерева разных размеров и цветов. Их изобрел Джордж Кюизенер, второй по счету в списке моих любимых изобретателей – он искал способ сделать арифметику понятнее для детей. Обожаю эти палочки, особенно цвета. У каждой есть номер, соответствующий длине, и каждая определенного цвета. Долгие годы, даже во взрослой жизни, цифры для меня имели цвет. Белый – 1. Красный – 2. Светло-зеленый – 3. Розовый (яркий, поросяче-розовый) – 4. Желтый – 5. Темно-зеленый – 6. Черный – 7. Коричневый – 8. Голубой – 9. Оранжевый (для меня слово «оранжевый» всегда означало цвет этой палочки, хотя на самом деле она немного другого оттенка – рыжевато-коричневого) – 10.

Часами я лежала в кровати, держа перед собой коробочку и слушая, как палочки брякают друг о друга. Теперь, когда я слышу этот звук, мне словно снова восемь. Кровать, поставленная по диагонали в углу комнаты: так маме легче было подтыкать одеяло с обеих сторон. Фланелевые простыни с 34 розовыми и голубыми полосками – я считала их каждую ночь вместо овец. В восточной стене – 4 слуховых окошка, пропускающих утреннее солнце; алюминиевые жалюзи с 31 планкой высоко подняты. В кровати – встроенная подсветка за прозрачным пластиковым экраном, над ней полка с маленьким радиоприемником и серебром без единого пятнышка в футляре из искусственной кожи – подарок на день рождения от дедушки. На западной стене – еще полки, на них – 2 фарфоровые фигурки, пастушка и русалка, и 3 плюшевых пекинеса с длинной карамельной шерстью, которую я расчесывала каждый вечер: мама, папа и детеныш. Кукла-невеста в атласном платье с 40 нашитыми жемчужинками. В углу на полу – 7 жестяных машинок размером с детский кулачок, брошенных после игры.

В школе всё было нормально. И не просто нормально. Сплошные пятерки с плюсом. Первой ученицей класса снова стала Грейс Ванденбург. Секретом моей успеваемости были цифры: каждую неделю я делала домашнее задание по каждому предмету в течение 100 минут, а по окончании запоминала 10 слов из толкового словаря. Абажур, абаз, аббат, аббревиатура, абдикация, абдоминальный, абдукция, аберрационный, абиогенез, абиотический, абиотрофия. Благодаря словам и цифрам моя память оттачивалась и развивалась – факты и числа, даты и термины всплывают и по сей день, порой непроизвольно.

Когда начался мой роман с числами, этого никто не заметил. Впрочем, никто не обратил бы на меня внимания, даже если бы я вдруг загорелась. Для моих родителей тот год был плохим. Мама целыми днями сидела в саду, ухаживая за каждым саженцем так, будто гибель даже одного способна была ее уничтожить. Папа к тому времени уже начал болеть. Нам с Джил приходилось справляться в одиночку. Так привычка считать стала моей тайной; ею она и осталась.

Живу я в Глен-Айрисе, в двух кварталах от дома, где выросла. Живу одна, не считая Николы (Никола Тесла: 11 букв). Его фотография в рамке из полированного серебра стоит на прикроватном столике рядом со счетными палочками. Снимок был сделан знаменитым фотографом Наполеоном Сарони в 1885 году, когда Николе было 29 лет, – оригинал висит в Смитсоновском институте в Вашингтоне рядом с индукционным мотором, который Никола изобрел в 1888 году. Волосы Николы разделены аккуратным пробором и прилизаны, хотя с правой стороны не хотят лежать ровно. Они коротко подстрижены над ушами, великоватыми для его маленькой головы и торчащими под углом, как у гончей, почуявшей добычу. Усы также асимметричны, но выглядят презентабельно – не неряшливые и не слишком напомаженные. На нем белая рубашка, воротничок которой убран под костюм, темный костюм в полоску с узкими лацканами, которые, наверное, в те времена все носили. Но не волосы, не костюм, а глаза говорят о нем всё – глубоко посаженные, темные, взгляд направлен вперед. В будущее.

Двадцать лет смотрю на эту фотографию. Не удивлюсь, если в один прекрасный день она заговорит. Черно-белый снимок превратится в живую плоть, и губы задвигаются. «Меня зовут Никола Тесла, – скажет он. – Я родился в Хорватии в полночь с девятого на десятое июля 1856 года. Мою мать звали Джука Мандич, а отца – Милютин Тесла. Брата – Дане, а сестер – Милка, Ангелина и Марица. Я начал осваивать инженерное дело в австрийской политехнической школе в Граце. В 1884 году эмигрировал в США, там, изучая свойства электричества и магнетизма, открыл переменный ток, принцип робототехники, беспроводную передачу энергии и изобрел радар. Никогда не был женат и не имел подруги. Моими друзьями были Марк Твен, Уильям К. Вандербильт и Роберт Андервуд Джонсон. Ненавижу украшения на женщинах. Люблю голубей».

Когда он всё это мне скажет, я буду лежать на кровати и повернусь к нему лицом. «Меня зовут Грейс Лиза Ванденбург, – скажу я. – Мне 35 лет. Моей матери Марджори – 70, а сестре Джил Стелле – 33. Джил замужем за Гарри Венаблесом; 2 мая ему исполнится 40. У них трое детей: Гарри-младший, 11 лет, Хилари, 10 лет, и Бетани, 6 лет. Моего отца звали Джеймс Клэй Ванденбург, и он умер. Я учительница, хотя сейчас и не работаю. Когда мне был 21 год, я влюбилась. Он был умным парнем с отличным чувством юмора и мечтал стать кинорежиссером. Его звали Крис, и он был чем-то похож на Ника Кейва. Я лишилась девственности в его машине на заднем дворе родительского дома. Лишь через четыре месяца я узнала, что он спит со своей соседкой. Я не люблю кинзу. Не понимаю спонтанный танец[2]. Не люблю реалистическую живопись. В одежде из лайкры выгляжу тол стой».

Последнее вычеркнуть. Пожалуй, ни к чему забивать голову величайшего мирового гения этим интересным фактом. Хотя он бы понял. Никола бы понял меня. Он тоже любил числа, хоть десятки его не слишком занимали.

Любовь к числам принимает различные формы, хотя «десяткомания» встречается чаще всего – этому есть очевидное, анатомическое объяснение. Был один известный случай, когда восемнадцатилетний юноша был одержим числом 22. Представьте, что, прежде чем войти в комнату, нужно пройти через дверь 22 раза. Сесть на стул и снова встать 22 раза, прежде чем наконец успокоишься. Это еще раз подтверждает логику, присущую числу 10. Одна тринадцатилетняя девочка была повернута на девятках – она должна была 9 раз постучать ногой по краю кровати, прежде чем лечь или встать. Восьмерки тоже встречаются: один мальчик 8 раз крутился вокруг себя каждый раз, когда входил в комнату. Но самая грустная история связана с числом 6. Один подросток до такой степени не переносил это число, что не мог повторять какое-либо действие 6 раз. Или 60. Или 66. Он даже не выносил цифры, дающие в сумме 6: никаких тебе 42 или 33.

Никола любил тройки. Как и я, он считал шаги, однако его сердце принадлежало числу 3. Он останавливался в гостинице, только если номер его комнаты был кратен 3. Каждый вечер ровно в 20.00 он ужинал в «Уолдорф-Астории» за одним и тем же столиком, и перед ним лежало 18 сложенных салфеток. Почему именно 18? Почему не 6, не 9, не 72? Хотелось бы мне в один прекрасный день повернуться на другой бок в кровати, увидеть его и спросить об этом. В этом году 27 августа мне исполнится 36. Ему бы это понравилось.

Николе было трудно гулять по нью-йоркским улицам, потому что, пройдя больше чем полквартала, он должен был идти дальше, пока не обойдет весь квартал трижды. Он не считал еду на тарелке, как я, а подсчитывал объем каждой порции на вилке, блюде или в стакане в кубических сантиметрах; ему было всё равно, сколько фасолин он съест – две или двадцать. Подобная гимнастика для ума требует определенного сосредоточения даже у величайшего мирового гения, поэтому Никола всегда ужинал в одиночестве. Он любил карточные игры – а я давно подозревала, что это одно из проявлений одержимости числами. Однако азартные игры – единственное, в чем наши с Николой мнения расходятся. Карты и рулетка неподвластны закономерностям, как бы ни надеялись на это несчастные завсегдатаи казино. В 1876 году Никола увлекся азартными играми, что крайне обеспокоило его отца, священнослужителя. Но он поборол свое пристрастие, как и курение и привычку пить кофе, потому что ему было под силу побороть всё.

Я начала считать ступеньки у нашего дома, но иногда я представляю, как вообще появился счет. Есть столько вариантов, но надо же на чем-то остановиться. Или на ком-то. На одном конкретном человеке.

Как правило, в моем воображении возникает кроманьонский человек. Женщина. Я вовсе не считаю мужчин неспособными, однако мужчина должен был защищать племя и охотиться – числа для него были не так важны. Женщинам они нужны были больше.

Представьте группу женщин, собирающих дикие зерна или плоды и ухаживающих за детьми. Вот кому приходилось считать – когда должен родиться ребенок, на сколько дней хватит еды. Более 10 000 лет назад одной из них, может быть, пришлось отправиться в путешествие, например для того, чтобы навестить соседнее племя. А может, ей хотелось узнать, когда у нее начнутся следующие месячные. Например, в племени было такое правило: во время месячных женщина не имеет права готовить еду, общаться с мужчинами, свежевать дичь. И ей понадобилась шкура животного, разрезанная на маленькие полоски. Она решила подготовиться. Был конец зимы. Небо затянуто тучами, луны не видно. В то путешествие она взяла с собой кое-что еще. Это была волчья лучевая кость, которую она нашла однажды, отправившись за яйцами куропатки. Тогда она взяла эту кость, еще не зная, зачем та ей понадобится, однако за день до начала пути, в первый день месячных, она сделала на ней зарубку кусочком кремня, отломившегося от наконечника копья. Она нарисовала черточку.

Провозгласили ли ее великой благодетельницей, подарившей племени способ узнать, сколько бизонов в стаде и сколько дней идти до океана? Оценили ли как друга, мать, старшую соплеменницу? Возможно, ее видение оказалось для них слишком непонятным. Подвергли ли ее наказанию или запугиванию из-за того, что она глубже смогла заглянуть в суть вещей? Осталась ли она одна, была ли изгнана из-за того, что обратила внимание на фазы луны, смену времен года, из-за знаний, что они несли?

Всё началось с зарубок, расположенных в ряд. Вскоре они объединились в группы по 5 – по числу пальцев. Потом эти группы из 5 зарубок превратились в 4 линии, перечеркнутые 1 горизонтальной. Арабские цифры 2 и 3 произошли от этих линий. 2 – две горизонтальные линии, соединенные вместе; 3 – три соединенные горизонтальные линии. Со временем для чисел 5 и 10 появились особые символы, чтобы черточки не повторялись до бесконечности. И всё же в этих простых символах есть чистота, та, которую до сих пор можно увидеть на детской грифельной доске. Все мы считаем сердцем, пока молоды. Большинство моих одногруппников по педагогическому колледжу стремились преподавать в старшей школе, однако меня всегда привлекала только начальная. Год за годом, глядя, как маленькие дети учатся считать, я испытывала волнение, точно это я рисовала черточки впервые. Прекрасно помню, каково это – быть учительницей. Шелковистая пыль от мела на ладонях. Удивление и озорство на лицах малышей.

Иногда по ночам, закончив все подсчеты, я представляю, что той женщиной, открывшей счет, была я. Я сделала зарубки на волчьей кости. Меня принесли в жертву. В этих мечтах меня всегда спасает Никола.

Иногда я представляю себя в Салеме, штат Массачусетс. Пуританское черное платье туго зашнуровано на груди. Руки за спиной привязаны к шесту, обложенному хворостом для костра. Ноги от бедер до щиколоток крепко сжимают и связывают мои богобоязненные соседи, которые, тем не менее, не преминут воспользоваться шансом и просунуть загрубевшие ладони мне под юбки, чтобы схватить за лодыжки и бедра. Толпа глумится надо мной. Разжигают костер. У меня нет надежды. Пламя поглотит меня. Внезапно шум толпы стихает. В ночи слышен стук копыт черного коня. Это Никола. Он идет ко мне. Пламя лижет его высокие черные сапоги, но он не горит. Он неуязвим. Разрезав мои путы, он прижимает меня к груди.

В другой раз мои руки связаны уже спереди – я стою на коленях перед верховным жрецом ацтеков. Глаза и рот широко открыты. Мою одежду – украшенное роскошной позолотой и драгоценными камнями покрывало – снимают двое стражей, стоящих по обе стороны от меня, положив руки мне на плечи. Они завязывают мне глаза шелковой повязкой. Один из стражей нахально лапает меня за грудь. Я беспомощна. Потянув за цепь на моей шее, меня поднимают на ноги и кладут на алтарь. На шею мне ложится холодная ладонь. Вдруг я слышу, как звуки в толпе меняются – раздается шепот, шум потасовки… Никола поднимает меня с алтаря и вскидывает себе на плечо. Повязка падает на землю. Стражи мертвы, верховный жрец молит о пощаде.

Понимаю, это похоже на подростковые фантазии, но они настолько реальны, что порой настоящая жизнь кажется их блеклым подобием. И по крайней мере, они не похожи на типичную мечту среднеобеспеченной домохозяйки из пригорода. Представляю, что они себе там воображают: «Возьми меня прямо на гранитной столешнице, Хулио! Позволь увидеть твой накачанный зад, отражающийся в моем импортном двухдверном холодильнике из нержаве ющей стали с отделением для льда!»

В моих мечтах я всегда вот-вот погибну, а Никола всегда меня спасает. Я никогда не была в Европе, Америке и Азии, но фантазии переносят меня в экзотические места, и я могу ощущать предметы, касаться их, чувствовать запахи. В моих снах нет чисел, ни одного; ни счета, ни системы, ни шагов. Лишь проснувшись, я снова начинаю считать.

Суббота. 24 градуса – нелепая цифра, ведь комнатная температура по определению от 20 до 23. Просыпаюсь в 5.55. У меня есть 5 минут, чтобы собраться и поставить стопы на пол в ту самую секунду, когда часы покажут 6.00. (Каждый день в 18.00 я сверяю время по Интернету и переставляю часы в доме и наручные, если в этом есть необходимость. Необходимость возникает редко.) Если за ночь тенистые улицы Глен-Айриса были захвачены пришельцами и превратились в лунный пейзаж, я этого не увижу: никогда не открываю жалюзи.

Встаю. До ванной 25 шагов. К счастью, я высокая, и у меня длинные ноги. 27 или 28 шагов в такую рань испортили бы мне день. Чищу зубы – вот тут начинаются сложности. У каждого зуба 3 поверхности – внутренняя, верхняя и внешняя, кроме передних, у которых только 2 поверхности, потому что верхняя часть заточена, как бритва. Зубы делятся на 6 зон – верхняя левая, центральная, верхняя правая, нижняя левая, центральная, нижняя правая. В каждой зоне все поверхности зубов нужно почистить, совершив 10 движений щеткой туда и обратно. То есть 16 × 10. 160. На это уходит некоторое время. Затем почистить каждый зуб зубной нитью 10 раз.

Душ. Каждую руку и ногу потереть мочалкой с мылом 10 раз, тут главное – не перестараться. Волосы: мыть через день, подсчитывая круговые движения каждым пальцем о кожу головы. 10 круговых движений на каждый палец; затем можно переместиться на другой участок головы. Повторить 10 раз. С бальзамом проще – всего 5 повторов по 10 круговых движений. Выхожу из душа и вытираюсь верхним полотенцем из стопки. И снова – 10 раз протереть каждую руку и ногу, 10 – грудь, 10 – спину. Умыться. Лицо делится на 5 зон: лоб – бледный, широкий и гладкий. Две щеки, очерченные острыми скулами. Нос, на мой взгляд, слишком острый. Подбородок – вздернутый. В целом лицо красивое, но слишком броское – словно белобрысый скандинавский официант в чересчур обтягивающих штанах. Каждую зону нужно 5 раз протереть ваткой, чтобы удалить очищающее средство. Повторить то же самое с тоником. Таким же образом нанести крем. Затем солнцезащитный крем. Высушить волосы – 100 раз медленно расчесать большой щеткой под струей воздуха из фена. Это самое сложное, потому что каждый раз приходится прочесывать волосы до конца, по всей длине до самых кончиков, то есть до поясницы, но это нужно делать осторожно, чтобы волосы не распушились золотистым нимбом вокруг головы. Единственное отступление от распорядка – в воскресенье утром: в этот день я также подстригаю ногти, отодвигаю кутикулы и срезаю их, затем полирую ногти по 10 раз каждой стороной пилочки. Всего у пилочки 4 стороны: крупнозернистая, мелкозернистая, шлифующая и полирующая. Это тоже занимает некоторое время.

Но сегодня суббота. Возвращаюсь в спальню – еще 25 шагов. У меня 10 трусов и 5 лифчиков. Все они сложены в определенные ящики, и я беру те, что лежат первыми в стопке. Каждый лифчик надевается 5 раз, трусы – 1 раз. У меня 10 пар брюк и 10 юбок. 10 кофт с короткими рукавами и 10 – с длинными. Брюки и кофты с длинными рукавами предназначены, разумеется, на холодные месяцы, и я ношу их по очереди с 15 апреля (середина осени) до 15 октября (середина весны). Зимой, то есть в июне, июле и августе, надеваю сверху куртку вне зависимости от температуры. Юбки и кофты с короткими рукавами – для оставшейся половины года. Каждая кофта надевается 1 раз; брюки и юбки – 5 раз, если я впервые надела их в понедельник, но только 2 раза, если в субботу.

Я начинаю с левой части шкафа и двигаюсь вправо, потому что после того, как по стираю и поглажу всю одежду, снова вешаю ее в шкаф с правой стороны. Таким образом, одежда выбирается в зависимости от того как ее повесили в шкаф; этот порядок, в свою очередь, определяется тем, в какой очередности вещи достали из стиральной машины, – я засовываю руку в барабан и достаю первую вещь, которой коснется рука. Сочетание вещей меня не волнует, однако в моем гардеробе очень много темных, спокойных цветов. От орнаментов и рисунков одни неприятности. У меня 10 пар обуви: дневные и вечерние туфли на каждую половину года, сапоги, кроссовки, угги, шлепанцы, старые кроссовки и сандалии, которые мне не по ноге, но нужны для ровного счета. Вечерние туфли почти новые, потому что я давно уже никуда не ходила.

Итак, я готова к завтраку. 7.45.

Поскольку сегодня суббота, после завтрака иду в супермаркет. 8.45. Субботним январским утром в Глен-Айрисе супермаркет абсолютно пуст – все еще спят в своих пляжных домиках в Портси, Энглси или на Филип-Айленде, растянувшись рядом с супругами и видя во сне кого-то другого. На кассе меня караулит симпатичный парнишка лет двадцати с чересчур восторженным выражением лица. Либо он всё еще переполнен любовью ко всему человечеству после вчерашней дозы экстези, либо ждет нужного момента, чтобы всучить мне свой товар. Но все остальные кассы закрыты. Парнишка зазывно улыбается. У меня начинается мигрень. Толкаю тележку, которая скрипит при каждом шаге.

В моей тележке 2 упаковки куриных ножек, жирных и глянцевитых, по 5 штук в каждой упаковке. Упаковка яиц, в которой должно быть 12 штук. (Каждую неделю мне приходится убеждать очередного наглотавшегося экстези парнишку или девицу с высоким болевым порогом – новозеландскую бэкпекершу с семью дырками в каждом ухе, – что я уже проверила яйца. Таким образом, им не придет в голову открыть упаковку и обнаружить, что 2 яйца я вытащила и оставила на полке для специй.) Целлофановый пакетик с 100 стручками зеленой фасоли (эти считать сплошная мука), 10 морковок, 10 маленьких картофелин, 10 луковичек. 100 г салатных листьев. (Я принципиально не хожу в супермаркеты, где нет электронных весов.) 10 маленьких баночек тунца. 10 оранжевых бутылочек с шампунем. 9 бананов.

Минуточку.

Пересчитываю еще раз.

Какого черта в моей тележке делают 9 бананов?

Это невозможно. Смотрю под яйцами, под пакетиком со стручками. Не может быть!

Обдолбанный распространитель «Гербалайфа» стоит за прилавком и улыбается. Такая улыбка стоит недешево. Зубы у него, как у сайентологов. Что ж, я возвращаюсь. 9 бананов я покупать не буду. Подождет, пока вернусь в двенадцатую секцию и возьму еще 1.

Только я собираюсь откланяться, как кто-то останавливается позади и стоит, повесив на руку корзинку. Теперь придется заново вставать в очередь. А ведь я первая пришла. Что за чудик явился в супермаркет в субботу в такую рань? Должно быть, в пятницу вечером на славу повеселился – смотрел «Инспектора Морса» на DVD за чашкой горячего какао. Белозубый обдолбыш по-прежнему на месте. Его улыбка меркнет. Он складывает руки на груди.

Парень с корзинкой читает журнал «Неудачная ринопластика знаменитостей» или какую-то подобную удостоенную Пулитцеровской премии публикацию со стойки у касс. Должно быть, он близорук, потому что держит журнал в дюйме от лица. Я вижу лишь его руки – рукава рубашки закатаны до локтей. С внутренней стороны руки гладкие. На одной от веса корзинки напряглось сухожилие. С внешней стороны светло-русые волоски. Волос не слишком много. На тыльной стороне красивых квадратных ладоней волосков уже нет. Рядом с 2 упаковками мясного фарша, 3 упаковками сосисок, банкой с соусом чили и 3 яблоками торчит 1 банан, свисая за край корзинки.

Главное в подобной операции – невозмутимость. Я одариваю сайентолога улыбкой пираньи. Тот теребит галстук. Принимаюсь выгружать покупки на ленту с самого дальнего от сканера конца, – всё, кроме бананов. Лента неумолимо движется вперед. Ей нет никакого дела до бананов.

– Как я устала, – говорю я.

Парнишка подскакивает.

Где бы он ни учился на кассира, должны же их были предупредить, что покупатели иногда разговаривают?

– Вчера весь день собирала мелочь для Красного Креста. Помощь голодающим. Для деток, – подмигиваю.

Он улыбается.

Поманив его ближе согнутым пальчиком, обвожу рукой свои покупки. Снизив голос почти до шепота, говорю:

– Вы не против, если я оплачу покупки пятицентовыми монетами?

Гляделки у него становятся круглыми, как у жука, и надорвавшимся голосом он выпаливает:

– Надо спросить у менеджера.

Он оглядывается в поисках кого-нибудь, хоть кого-то. Пока он отвлекся, я как ни в чем не бывало достаю из тележки бананы обеими руками. Тихонько качнувшись назад, абсолютно невозмутимо разворачиваюсь, вытягиваю руки, хватаю банан чудика за сморщенный коричневый кончик и достаю из корзинки. Тот ни черта не видит за своим журналом.

Когда мой сайентологический друг наконец оборачивается, смирившись с перспективой быть заваленным мелочью, он видит лишь меня со странной улыбкой на лице и с поднятыми руками – я выгляжу так, будто собираюсь водрузить связку бананов на голову мисс Вселенной вместо короны. Бережно кладу 10 бананов на ленту.

– Забудьте о монетах, – говорю я и достаю из бумажника полтинник. – Мне не одни крохоборы вчера попадались.

Операция «Верни банан» завершена. Мои покупки сложены в пакеты и оплачены. Задерживаюсь на минутку, просматривая заголовки в стопке газет у выхода.

Напевая мелодию из «Великого побега», выхожу из магазина с 2 пакетами в руках. На парковке на минутку наклоняюсь, чтобы поправить пакеты, пока они не ампутировали мне пальцы. Выпрямляюсь. Передо мной кто-то стоит.

Чудик. В правой руке у него яблоко. Он подбрасывает его в воздух и ловит.

2

– Что? – Разговаривать высокомерным тоном нас научили в педагогическом колледже.

– Не хотите ли яблочко? – Он улыбается, точно мы с ним друзья, и поднимает одну бровь.

У него хорошие белые зубы. Карие глаза, окруженные морщинками. 12 вокруг одного глаза, 14 вокруг другого. На голове солнцезащитные очки по последней моде года этак 1986-го. Можно предположить, что работает он на воздухе, – он худощав, но бицепсы и мышцы предплечий накачаны. Кожа гладкая и загорелая. На нем красная рубашка с каким-то логотипом и потертые голубые джинсы. Он выше меня на 10, ну, может быть, на 11 сантиметров. Слегка волнистые светлые волосы выглядят влажными, точно он примчался в супермаркет прямиком из душа. А может, просто вспотел? Ноздри у него слегка раздуваются.

Я не отвечаю. Опускаю пакеты и складываю руки на груди.

– Яблоко вкусное. Хрустящее. Можете взять его, только верните мой банан. – И он протягивает яблоко мне.

– Мой банан? Вы сказали: мой банан?

Он кивает. Закусывает нижнюю губу.

– А вы за него заплатили?

Он смеется, откинув голову:

– Не совсем. Но он лежал в моей корзинке.

– Опять вы за свое – мой банан, моя корзинка, – медленно проговариваю я, закатив глаза. – Этот банан принадлежал магазину, потому что вы за него не заплатили. А теперь он принадлежит мне, потому что я его купила. Корзинка тоже принадлежит магазину. Вам… ничего не принадлежит.

– Что ж, это мое яблоко, потому что я за него заплатил. – Он делает вид, будто собирается подбросить яблоко, но вместо этого снова протягивает его мне. – Примите этот скромный дар за то, что объяснили мне закон о собственности.

Яблоко гладкое на ощупь и теплое в том месте, где его касалась ладонь чудика.

– Не стоит благодарности. Также могу объяснить принцип микроэкономических реформ при помощи двух французских батонов, картонки от туалетной бумаги и мышеловки. – Кладу яблоко поверх шампуня, беру пакеты и ухожу.

Он пристраивается рядом. Как будто мы идем вместе.

– А куда вам столько шампуня? Что с его помощью будете объяснять? Законы фондовой биржи? Хотите монополизировать рынок?

Его руки, уже без яблока, засунуты в задние карманы джинсов. Джинсы узкие. Я снова останавливаюсь:

– Вы проводите какое-то исследование?

– Просто любопытно. У вас овощей, фруктов и курицы примерно на неделю на одного. А шампуня намного больше. Вот и стало интересно.

– Супермодели. Я и еще двадцать девять супермоделей живем в одном большом доме, делаем друг другу педикюр и устраиваем подушечные бои в пижамах. Это нам еда и шампунь на неделю.

Он запускает длинную руку в мой левый пакет и достает картофелину:

– Только не подумайте, что я вам не верю. Вы вполне сойдете за супермодель. Но я точно знаю, что супермодели не едят картошку. К тому же вы не купили салатных листьев. И проростков. И «Перье».

– Вы правы. Насчет супермоделей я пошутила. Просто закупаюсь шампунем на черный день. Всадники Апокалипсиса вот-вот нагрянут.

Он качает головой и хмурится, на секунду опечалившись мыслью о конце света. Снова смотрит на мои пакеты, словно их содержимое за последние десять секунд могло измениться.

– А водой-то вы запаслись? Или это волшебный сухой шампунь? К тому же всадникам наверняка наплевать, как вы будете выглядеть.

– А вода и не будет нужна – всадники приплывут на волнах, когда поднимется уровень воды в океане. И им будет вовсе не всё равно, как я выгляжу. Кажется, в Библии что-то говорится о том, что да унаследуют Землю люди с кротким нравом и шикарной укладкой.

Мы не говорим ничего, молчание длится на миллисекунду дольше, чем нужно, и становится неловким.

– Спасибо за яблоко. Когда буду есть фруктовый салат, вспомню о вас. – Шагаю через парковку, не оглядываясь.

Когда-то я хорошо умела кокетничать. Многие думают, что главное во флирте – сексуальность. Но на самом деле главное во флирте – умение удивлять, и нет ничего сексуальнее этого. Если человек умеет играть словами, представьте, что он может вытворять ртом! Или языком. Или зубами.

Я – мастер флирта, потому что в моей голове постоянно прокручиваются сотни диалогов, и все они заканчиваются по-разному. Мне всегда удавалось удивлять людей. По правде, чем сильнее я нервничаю, тем больше фраз и чисел мечутся у меня в мозгу в поисках выхода, но не находят его. Вот кто-то что-то говорит – попробуйте продумать все возможные ответы. Сколько логичных вариантов можно придумать? Допустим, человек спрашивает: «Какого цвета сегодня небо?» Количество ответов ограничено 15 или 16 вариантами. Но если кто-то говорит: «Куда вам столько шампуня? Что с его помощью будете объяснять?» – на этот вопрос подходящих ответов может быть 100, а то и 200. И если каждый породит 200 других вопросов, мы имеем дело с 40 000 вероятностей всего в 3 предложениях. А некоторые диалоги состоят из 50 предложений поэтому спланировать их заранее совершенно нереально. Фокус в том, чтобы отвечать первое, что приходит в голову.

Когда я преподавала в школе, после занятий в пятницу некоторые учителя ходили в паб на соседней улице выпить по маленькой. Как-то вечером, незадолго до того, как моей карьере пришел конец, все мы прилично выпили, и я сидела за барной стойкой и болтала с симпатичным парнем по имени Гэв. Не просто болтала – флиртовала. Гэв работал каменщиком и носил тяжелые ботинки, присыпанные цементной пылью, черные джинсы и голубую рубашку в полоску. Улыбка у него была чудесная. А кое-кто из учителей напился. Подошел к Гэву сзади и что-то шепнул ему на ухо, но я всё равно всё слышала, хотя и орала музыка. «Не трать время, приятель. Хоть на вид она конфетка, но больная на всю голову».

На следующей улице кладу яблоко на чей-то забор.

Сегодня мне снился Никола – вот только волосы у него светлые, слегка волнистые и влажные. После того как Никола спасает меня и целует, он кладет руку на изгиб моего живота, распластав свою большую ладонь. Просовывает пальцы под пояс юбки. Слышу его дыхание в ухе. Его рука лезет мне в трусики, и он нажимает мне на клитор. Прикосновение неожиданное, длительное и сильное. Его большой палец огрубел от экспериментов. Я делаю вдох. Проснувшись, лежу очень тихо. Я по-прежнему его чувст вую.

В международном аэропорту Мельбурна нет выхода номер 13. Нечетные выходы заканчиваются 11-м, а четные – 14-м. Говорят, что я больная на всю голову, – но мы все такие. Боязнь числа 13 глубоко засела в людях, в той части души, где больше от животного, чем от человека. Представьте такое объявление: «Внимание, пассажиры. Посадка на рейс 911 в Нью-Йорк у выхода номер 13». Сколько людей сядет на этот рейс? Рационально мыслящих людей. Образованных. Боязнь числа 13 называется трискаидекафобией. Она есть почти у всех. Эти люди работают, у них есть друзья, мужья и жены. Никто не пытается заставить их принимать лекарства.

Когда я была учительницей, то постоянно говорила о фобиях. Дети обожали эту тему. Им нравилось выговаривать длинные заковыристые слова, а мне нравилось учить их этому. Помню их любимые: аблютофобия – боязнь купания; айлурофобия – страх перед кошками; и, разумеется, арахибутирофобия – это когда боишься, что арахисовое масло прилипнет к нёбу.

Родители обычно жаловались. Как это повлияет на оценки Билинды в старших классах? А мне обычно не хватало духу сказать им правду. Сказать о том, что за жизнь ждет их детей, – такая же, как их собственная. Что они не различают цвета. Не слышат музыку. Они – муравьи, что выбегают на мой балкон с восходом солнца лишь для того, чтобы двинуться в обратную сторону, когда солнце сядет. Они устроятся на работу в офисы, и многие станут получать достаточно, чтобы прокормиться. Встретят другого муравья противоположного пола и возьмут кредит на сумму, которая и не снилась их бабкам и дедам, и под залог своей свободы купят дом, обшитый сайдингом, между парком и вокзалом. Если им придет в голову размножаться, они произведут на свет новых рабочих муравьев, гарантиру ющих экономическое развитие, новых налогоплательщиков, благодаря которым у нас появится еще больше политиков и заурядных школ. Дети-муравьи уедут, чтобы не быть свидетелями родительских хрипов, апатии, отсутствия продуктивности. Свою грошовую пенсию родители потратят на лекарства от артрита, диабета и сердечной недостаточности и на четырехугольную голубую таблетку, благодаря которой твердость и влажность будет возвращаться к ним на четыре минуты два раза в неделю для совершения полового акта, который будет напоминать им о том, что они еще не мертвы. Последние несколько лет жизни они проведут на мусорной свалке вместе с другими никому не нужными муравьями, где будут пялиться на стены и потолок, пока каждая трещина и каждый уголок с облупившейся краской не станут выглядеть знакомыми, как некогда их собственное муравьиное лицо. Их смерть наступит без боли благодаря прогрессу современной фармацевтики и будет столь же тупой и незапоминающейся, как и вся их жизнь. Вещи, накопленные ими при жизни, развеятся по ветру, и они исчезнут с лица земли.

Я никогда не говорила об этом родителям.

Теперь я живу на пособие по нетрудо способности. Меня все называют нетрудо способной, говорят, что работать я больше не могу. И вот, вместо того чтобы каждое утро приходить в школу ровно к 8.00 и следить за происходящим на детской площадке, я сижу дома в своей квартире в Глен-Айрисе. Мой дом – типичное шестиквартирное страшилище из блеклого кирпича 1960-х годов. Среди моих соседей – трясущийся нервнобольной, тридцатилетняя фифа, намертво приклеенная к своему мобильнику, шобла студентов-азиатов, из кухни которых идет такой запах, что воняет аж до соседнего квартала, и две унылые парочки: идентичные андрогины а-ля Дэвид Боуи образца 1976 года и до жути непохожие друг на друга волосатый байкер и библиотекарша.

Моя квартира на верхнем этаже. У меня есть спальня, маленькая и тесная, где стоят лишь узкая кровать и комод. Шкафы встроенные. Ванная, просторная кухня, она же столовая, и гостиная с кремовыми стенами и темно-зеленым ковром, где стоят все мои книги. В основном это энциклопедии и справочники, хотя иногда я и позволяю себе побаловаться художественной литературой – Умберто Эко, Камю, Конан Дойл. В моем шкафу 5 полок, на каждой из которых по 30 книг. На некоторых 30 едва умещаются – книги втиснуты между своими соседками так, что им едва дышится. На других 30 томов помещаются свободно, остается даже место для безделушек из дет ства: снежного шарика с надписью «Привет с Золотого берега» и облезлой рамки со свадебной фотографией родителей. У них улыбающиеся лица из другого времени: они улыбаются, потому что пока не знают своего будущего. Хватит улыбаться! Спасайтесь!

Книги расставлены в алфавитном порядке по названиям: «Анатомия Грея», а рядом – «Арифметика: великие открытия»; «Современные биографии ученых и изобретателей» бок о бок с «Сокращенной историей болезней, науки и медицины». В прошлые годы я систематизировала книги по темам: естественные науки, медицина, математика… Но теперь они стоят все вместе, общаются и флиртуют друг с другом.

У меня маленький балкончик. Поскольку я целыми днями сижу дома, времени на счет хоть отбавляй. Я по-прежнему даю уроки: пятеро детишек, оплата наличными. Преподаю математику. Родителям всё обо мне известно: что я усаживаю детей в кухне и заставляю проделать каждое упражнение из учебника по 5 раз, не позволяя двигаться дальше, пока все они не будут выполнены. Одна мамаша явилась на первые два урока, чтобы удостовериться, что я не выброшу ее драгоценного Тоби из окна второго этажа. Могу представить, что она сообщила остальным: «У нее не все дома, это точно, и вряд ли она смогла бы присматривать за целым классом. Но она заставляет его делать все примеры и, даже когда он ошибается, объясняет всё спокойным голосом и заставляет переделать. Никогда не выходит из себя, как другие учителя. Просто сидит и смотрит, как он решает задачи одну за другой». Могу представить, что говорят родители. Что все говорят. Она не может работать, не может путешествовать. Не может нормально общаться. Наверняка можно составить целый список вещей, которые я не могу делать. Если бы я не считала, жизнь была бы другой – это точно.

Но без этого мир был бы слишком большим, слишком изменчивым. Безграничная бездна. Я бы всё время блуждала. И не вынесла бы столько впечатлений.

Прошла еще одна насыщенная неделя, полная подсчетов. Я ходила в кафе. Занималась домашними делами. Говорила с племянницей по телефону. Получила по почте новый справочник – «Функциональные желудочно-кишечные расстройства» и прочла его. Дважды. Испытала странную тягу выпить яблочного сока. Но я не покупаю сок, потому что его нет в списке покупок. Я и яблоки-то не люблю.

Пятница. 13 градусов. Ровно 10.30 утра. Как и в любой другой день, выхожу из дома и иду пешком. 150 шагов до угла, 400 до второго угла. 20 через улицу. 325 до следующего угла, 25 до входа в кафе. Ровно в 10.48 подхожу к кафе. Оно напротив дороги со стороны парка. Обычное кафе с плетеными стульями и стеклянными столиками. Стилизовано под парижскую кондитер скую. На стенах – репродукции Моне, такие же, что и в витринах всех багетных мастерских на главной улице. В глубине – ламинированная стойка под гранит и кассовый аппарат, карусель для торта, на которой в 3 яруса разложены 11 банановых кексов, и тарелочка для чаевых в красно-белую полоску. Хотела бы я знать, сколько там монеток, но от двери не сосчитать.

Вот как всё происходит: я захожу в кафе. Выбираю первый свободный столик, начиная с дальнего левого угла и далее по кругу, по часовой стрелке к центру. Присаживаюсь. Шерил видит меня со своего места – она или стоит за стойкой, или вытирает другой столик, или разносит заказы. Она высокая, на вид ей около пятидесяти. (Я всё думаю, как бы это выяснить: меня бесит, что я не знаю точно, сколько ей лет. Не спросить ли у нее: «Каким кремом вы пользуетесь? Для вашего возраста у вас такая гладкая кожа». Она спросит: «А сколько, по-вашему, мне лет?» «40», – отвечу я. А она рассмеется и скажет: «Нет, на самом деле 48!») У Шерил длинные темные волосы, которые она носит распущенными за спиной. Не слишком гигиенично для работника пищевой сферы. Улыбается она осторожно, а на левом верхнем клыке поблескивает золотая коронка. Вокруг талии у нее повязан черный передник, а за ухом ручка. Когда она заговаривает, то всегда произносит одно из двух: «Чудесный денек, а, милая?» или «Ну и погодка, хуже некуда». Мне бы очень хотелось, чтобы она произносила каждую из этих фраз, скажем, через день или выучила определенное клише на каждый день недели, – но чего ждать от маленького кафе. Никакой системы.

Шерил скажет: «Что будешь, милая?» – как будто и без того непонятно, словно у нее или меня на этот счет есть какие-либо сомнения. Если бы мы жили в Нью-Йорке, она бы спросила: «Как обычно?» Но она упорно не желает признавать, что есть как обычно. Может поспорила с подругами и ждет того дня, когда я закажу что-нибудь новенькое?

Но я каждый раз беру одно и то же. Горячий шоколад с 2 мини-суфле и кусочком апельсинового торта. Пока Шерил нет, я пересчитываю столы. 17. Стулья. 59. Где еще 1? Может, отнесли на кухню, чтобы повара могли посидеть, вытянув уставшие ноги. Шерил приносит мой заказ через 3–7 минут в зависимости от того, сколько других посетителей в кафе, и каждый раз говорит: «Ну вот, детка. Приятного аппетита».

Я ем с удовольствием. Опускаю 2 кусочка суфле в горячий шоколад и размешиваю до однородности. Напиток горячий, сладкий, с пенкой, как у капучино. Есть торт – мое любимое занятие за весь день. Это апельсиновый торт без муки, влажный и крошащийся, с кусочками мягких апельсиновых цукатов, равномерно распределенных по начинке. Он покрыт глазурью из сливочного сыра и присыпан маком, не сплошь, а лишь слегка. Шеф-повар не отличается аккуратностью – иногда на торте всего 12 маковых зернышек, разбросанных, как муравьиные кучи в пустыне. В другие дни 50, сгрудившиеся в одну кучу, точно сдутые ветром, или 75 на маленьком кусочке торта – эти похожи на детей, набившихся в вагон поезда после экскурсии на сельскохозяйственную выставку.

Сначала я их пересчитываю.

Это число – количество маковых зернышек – и будет числом кусочков, на которые надо разделить торт, прежде чем его съесть.

Если зернышек от 20 до 30, всё нормально – ем себе торт потихоньку, потягивая шоколад. Если их меньше 20, уже требуется некоторое мастерство – мысленно разделить торт на секции и определить, насколько большой кусок можно отделить вилкой и съесть. Больше 30 – это уже много, а один раз зернышек было 92, и мне пришлось буквально раскромсать торт на крошки.

Вот как всё должно происходить. Но сегодня, зайдя в кафе в 10.48, я не вижу ни одного свободного столика. Все заняты. Все до единого.

Нет свободных столиков.

И что мне теперь делать? Как уйти? Как попасть домой?

Столиков нет. Нет. Нет.

Но всегда должен быть столик.

Нет столиков. Их просто нет. Нет.

И тут я слышу шум. Прислушиваюсь. Это моя кровь, бегущая по тонким ушным капиллярам. Начинается. Снова это со мной происходит.

Я дышу чаще, но воздуха не хватает. Плечи болят, потому что суставы выпали из сумок и руки повисли, соединенные с телом лишь кожей. Голова вращается, и я молюсь, чтобы хоть один столик освободился. Если я сейчас не сяду, то не смогу заказать торт и шоколад, а если не закажу торт, не смогу посчитать маковые зернышки и не буду знать, сколько кусочков мне нужно съесть; а если не съесть торт, не доесть его до последнего кусочка, как тогда узнать, когда пора идти домой? Я повисла в пространстве, я не могу вернуться домой вот так просто. Я оторвалась от земли, сквозь меня дует ветер, и мало ли что теперь со мной может случиться? В животе начинаются спазмы. Может, у меня холера? Скоро все внутренности вытекут.

И тогда я вижу его – парня из супермаркета. Он сидит за вторым столиком справа от дальней стены. И смотрит на меня. Рядом с ним свободное место. Он машет мне рукой, как ребенок.

На левой руке я ношу часы. Старые мужские часы. Они должны были достаться моему брату. У всех нас бывают времена, когда мы не справляемся. Когда я чувствую, что теряю контроль, то смотрю на часы. Мне нравится, что на них римские цифры. Нравится, как они выглядят – словно древнеримские развалины, где символы «I» – это колонны. В наше время римские цифры редко используются, разве что для обозначения года, когда был снят фильм, чтобы мы не догадались, какой он старый. Или для обозначения серийного номера яхт, или «Роки I», «Роки II».

В римских цифрах мне больше всего нравятся две вещи. Во-первых, значение имеют не только символы, но их расположение. V и I, стоящие рядом, обозначают 6. Но если I поставить перед V, получится 4. XL – это 40, CM – 900. Мне нравится, что у римлян не было нулей. До такого они не додумались. В отличие от индусов.

Иногда мне хочется забраться под циферблат часов брата. Побродить среди цифр. Прикоснуться к ним. Взвесить на ладони. Интересно, сколько я смогу там простоять?

И сколько можно простоять в кафе, глядя на часы и не возбуждая подозрений?

Вот в чем загадка римских цифр – почему на часах, настенных и наручных, пишут IIII вместо IV? Ведь римляне наверняка умели писать римскими цифрами! Даже на циферблате Биг-Бена вместо IV–IIII. Самое логичное объяснение, что IIII уравновешивает VIII с противоположной стороны циферблата. Однако почему тогда I и IX не уравновешены и никого это не беспокоит? Нет, скорее всего, дело в другом. Несмотря на то что мы изобрели строгие правила счета, стремимся контролировать использование чисел и подчинить их себе, римляне думали совсем иначе. Вероятно, они считали, что и IIII сгодится, потому что всем и так понятно, что это четверка, и зачем забивать себе голову ерундой? Были у них дела и поважнее – например, как достать билеты на хорошие места в Колизей и проследить, чтобы тога не упала. Но, возможно, во всей этой катавасии с IIII и IV и кроется истинная причина падения Римской империи. Многим империям удалось пережить вражеские набеги. Но разгильдяйство сгубит кого угодно.

Каково бы ни было время, которое можно провести, стоя на пороге кафе и глядя на часы, оно прошло.

Я должна сделать выбор.

3

Можно подождать, пока из-за паники я не смогу дышать, а можно подойти и сесть. Если я сделаю второе, Шерил подойдет, заговорит о погоде, принесет мне шоколад и торт, и я смогу посчитать зернышки, съесть торт и отправиться домой. Но если я сяду, мне придется заговорить с ним. И это будет уже второй по счету разговор с совершенно незнакомым человеком. Беспрецедентный случай.

Я иду. 12 шагов до столика.

Выдвигаю стул.

Сажусь.

У него хорошие зубы, прямо как у детей молочные. По крайней мере, те 6, которые я вижу. Кремово-белые с округлыми, а не острыми и не торчащими краями. На нем опять джинсы, а ведь сегодня пятница. Супер. Значит, у него не только нет друзей, но он еще и безработный. Как бы то ни было, джинсы ему идут. На нем черная вафельная рубашка с короткими рукавами и 6 пуговицами спереди. Пуговицы маленькие и блестящие – пластик под перламутр. Светлые волосы растрепаны. Он предложил мне сесть за его столик. Надо вести себя вежливо.

– Вы меня преследуете? – спрашиваю я.

Он как раз отхлебнул кофе и поперхнулся.

– Ммм… нет. А вы?

– Зачем это мне вас преследовать?

– Не знаю… чтобы украсть мои фрукты?

– Всего лишь один банан. С тех пор я многому научилась.

– Я тоже. Правда. Рад вас видеть. – Он берет меню. И снова кладет. Похоже, у него в мозгах протечка.

Сверяюсь со своим детектором сарказма: ничего. Неужели он и вправду рад меня видеть? Поразительно, но я начинаю краснеть. Не деликатно, как героини Джейн Остин – два розовых пятнышка цвета закатного солнца ровно в центре круглых девичьих щечек, а волной океанского прилива, жаркой и алой, которая начинается с пальцев ног, поднимается вверх по бедрам и щекочет губы, наконец со всей силы обрушиваясь на песок, то есть лицо. Яркий, пульсирующий алый.

– Это потому, что вы увидели, как я иду вам навстречу. У меня потрясающая походка. Весь секрет в том, чтобы… – Я наклоняюсь вперед, заговорщически поглядывая из стороны в сторону и приложив руку к лицу, чтобы укрыться от лишних ушей, – ставить одну ногу перед другой. Родители научили меня этому много лет назад, и вот почти каждый день я тренируюсь. Мое любимое занятие – пройтись по кафе.

Он открывает рот, чтобы ответить, но тут из-за моего плеча возникает Шерил:

– Что будешь, милочка?

Ну наконец-то.

– Горячий шоколад, 2 мини-суфле, кусок апельсинового торта.

– Сегодня апельсинового нет, зайка. Не желаешь попробовать кусочек лимонного?

Тьфу.

Тьфу!

Без паники, без паники, без паники.

Нет апельсинового торта – значит, нет зернышек. А без зернышек я не узнаю, сколько кусочков отломить. Как можно съесть что-то, не зная, на сколько кусочков это поделить?

Перевожу взгляд на мальчика с бананом:

– Сколько вам лет?

Тому хватает наглости не показать удивления. Люди обычно удивляются, когда незнакомцы спрашивают, сколько им лет, заказывая еду в кафе.

– Тридцать восемь.

Поворачиваюсь к Шерил:

– Да, я буду лимонный торт.

Та улыбается. Не мне.

– Еще чего-нибудь, Шейми? Что-то ты сегодня припозднился.

Шейми. Я прихожу сюда каждый день в течение последних двух лет и до сих пор для нее всего лишь милочка.

– Проспал. Вчера загулялся допоздна. Еще кофе, Шерил.

Шерил одаривает его своей самой праздничной улыбкой. Мне она так никогда не улыбалась, даже в мой день рождения, когда я ей 10 баксов на чай оставила. Вдруг начинаю ее ненавидеть. Это она виновата, что мне приходится сидеть за чужим столом и есть не то, что обычно. По ее вине меня окружают одни лыбящиеся идиоты. Шерил уходит за апельсиновым тортом. В роли апельсинового сегодня лимонный.

– Припозднился? У вас что, свидание?

Он смеется, хоть моя шутка и несмешная.

– По утрам я обычно бегаю в парке. Потом захожу сюда выпить кофе.

Что-то мне подсказывает, что сегодня Шерил понадобится больше 7 минут, чтобы принести мой торт. Или эти 7 минут протянутся дольше, чем обычно. Продолжаю допрос:

– Что за имя такое – Шейми?

– Шеймус Джозеф О’Рейлли. Никогда не угадаете, откуда родом мои предки.

19 букв. Как у меня.

– Из Индии?

– Хм… нет. Были бы они индусами, меня бы назвали Шеймусом Джозефом О’Синг хом или как-то в этом роде. – Теперь, когда мы сидим ближе, вижу, что глаза у него вовсе не карие. А каре-зеленые. – Ваша очередь.

– Моя очередь что?

– Ну знаете, как люди знакомятся, становятся друзьями? Я называю свое имя, потом вы свое. Потом пожимаем руки.

– Правда? Занятный ритуал. Вы антрополог?

Приносят мой апельсиновый торт. Он подозрительно напоминает лимонный, но я стараюсь не обращать на это внимания. Гораздо сложнее поделить его на 38 кусков. Передо мной стоит нелегкая задача. Жаль, что ему не 14.

Лимонный торт гораздо тоньше апельсинового. Я бы сказала, его высота составляет примерно одну треть высоты апельсинового. Разделить кусок апельсинового торта на 38 частей проще простого, но с лимонным дело обстоит сложнее.

Для начала делю торт по длине по центру, от острого конца к широкому. Затем поперек, но не соблюдая математической точности, так как та часть, что у кромки, гораздо шире. Получается примерно одна треть торта с широкого конца и две трети с острого. 2 кусочка с острого конца снова делю по длине, затем каждый образовавшийся кусочек – на 3 части. Таким образом, с острого конца получается 12 кусков. Теперь широкая часть. Здесь нужно сделать 26 порций, а это будет непросто.

Делю 2 кусочка с широкого края вдоль на 3 части. Вроде пока ничего. Затем каждый из них еще на 4 части поперек. 24. Осталось лишь отделить у кромки два уголка из песочного теста. Эврика! 38. Приступаю к порции номер 1.

Всё это время он за мной наблюдает. Ресницы у него непропорционально длинные.

– Нет, я не антрополог. А вы хирург? – Он по-прежнему улыбается. Ямочка под нижней губой разгладилась. Брови подняты.

– Грейс. Грейс Ванденбург. В данный момент в творческом отпуске, обдумываю новые карьерные перспективы. И всё благодаря щедрым налогоплательщикам.

Порция номер 6.

– А я в кино работаю. В кассе.

Круто. Кассир. В кино. Два больших попкорна, пожалуйста.

– Звучит захватывающе.

– А по мне, нормально. Люблю кино.

– А сегодня не работаете?

Дошла до 12-го кусочка. К счастью, жевать почти не приходится – порции совсем маленькие.

– Выходной. Вечером пойду на теннис. Мужской полуфинал. – Он делает глоток из своей чашки. У него и вправду красивые руки. – Вы, наверное, очень проголодались.

Кусок номер 14. Показываю на торт:

– Умираю с голоду. Я на лимонной диете.

Входит орава мамаш с колясками. Вокруг колясок поднимается шум, сдвигают столы и стулья. Мне осталось всего 2 кусочка.

Встаю. Торт съеден. Шоколад выпит лишь наполовину, но можно и так оставить. Шоколад – не главное.

– Что ж, спасибо за стул. – Оставляю на столе 9 долларов 40 центов – с точностью до цента. – Может, еще увидимся.

Он встает. Я делаю 2 шага, и тут он говорит:

– Когда?

Поворачиваю голову. Он стоит рядом. Вижу его шею. Тень под подбородком. Едва заметную морщинку у самого уха. Но не возвращаюсь.

– Что?

– Когда увидимся? Я же не знаю, когда вам в следующий раз понадобится банан или стул. Поэтому и не могу предвидеть, когда увижу вас снова.

Я невольно улыбаюсь. Мне совсем не хочется его поощрять, но я чувствую его дыхание – оно теплое, с легким мускусным запахом и побывало внутри его тела. На секунду теряю дар речи.

– Послушайте, Грейс, я понимаю, что вы меня не знаете. И я вас не знаю. Но в центре есть один отличный итальянский ресторанчик. Мы могли бы поужинать. Завтра.

Бросаю на него самый строгий взгляд, на какой только способна. Это его не останавливает.

– Необязательно ужинать. Можем просто выпить по коктейлю. Или съесть по десерту. Или я съем десерт. – Он склоняет голову и смотрит мне в глаза: – А вы какой-нибудь фрукт.

Кажется, я оказалась в параллельной вселенной. Со мной ничего подобного никогда не происходило.

– Вы меня на свидание приглашаете?

– Иногда я сам себе удивляюсь. Послушайте, я не так уж часто приглашаю женщин, с которыми только что познакомился, но да, это свидание.

– Не может быть. Обычно люди находят меня несколько… резковатой.

– Полагаю, всё дело в лимонной диете.

Опомнившись, сразу стираю улыбку:

– С чего вы взяли, что завтра вечером я свободна, ведь вы даже заранее не предупредили?

– Тогда в воскресенье?

– Не могу. Телеконференция.

– В понедельник вечером?

– Дочитываю «Улисса».

– Во вторник?

– Мою голову.

– Грейс Ванденбург, мне нравится преодолевать сложности, но это уже слишком.

Вздыхаю. Лучше покончить с этим здесь и сейчас.

– Я режу еду на маленькие кусочки.

– Я заметил.

– Это означает, что ужин в моей компании – не лучшее времяпрепровождение.

– Давайте посмотрим на это так. Я вижу, что в голове у вас много всего происходит. Чего не скажешь о большинстве моих знакомых. Вот… – Он делает несколько шагов к стойке, где рядом с аппаратом для считывания кредиток лежит ручка. – Вот мой номер телефона. В пятницу вечером. Соглашайтесь. Если передумаете, всегда можно позвонить.

Он протягивает мне салфетку. Теперь его номер в моей руке. Опускаю глаза и вижу 2, поспешно сворачиваю салфетку и отвожу взгляд. Его красивые каре-зеленые глаза улыбаются мне.

Я редко себе удивляюсь. Я хорошо себя знаю. У меня есть правила, и я от них не отступаю. Кто знает, что может случиться, начни я принимать случайные решения, нарушая установленный во Вселенной порядок?

– Хорошо, – отвечаю я.

По пути домой я не только считаю, но и заполняю свою голову другими мыслями так, что в ней совсем не остается места, ни капельки. Не думаю, что Никола когда-либо был на свидании. Говорят, он был влюблен в Энн Морган, дочку промышленника Дж. Пирпонта, хоть та и выросла жирной и уродливой воинственной феминисткой. Никола был не из тех, кто женится ради денег, однако учитывая, как сложилась его судьба, в последующем это избавило бы его от немалой головной боли.

Сколько красивых и талантливых женщин сходили по нему с ума! Сара Бернар. Нелли Мельба. И их можно понять. Высокий, шесть футов шесть дюймов – 198 сантиметров, с большими ладонями. Пронзительно-голубые глаза, выразительное, красивое лицо. При взгляде на него, простите за каламбур, словно пронзало электрическим разрядом. Ходили слухи о его нетрадиционной ориентации, но я им не верю. Ни капли. Просто у него были… как бы это выразиться… тараканы.

Он не выносил украшений, к примеру. Особенно жемчуг. Тот вызывал у него такое отвращение, что Никола не мог находиться в одной комнате с дамами, носящими эту драгоценность. Неофрейдисты считают это доказательством его неприязни к женщинам, так как жемчуг, по их мнению, символизирует женскую грудь. Не верю. Порой жемчуг – это всего лишь жемчуг. Никола не ненавидел женщин. Он верил, что обществу грозит крах, как только женщины получат возможность иметь образование. Он был не из тех мужчин, кто считает, что нам не хватит мозгов. Он часто говорил о гениальных способностях своей матери Джуки, которая в одиночку управляла фермой, домом и прославилась на всю округу тем, что изобрела улучшенную прялку. От нее он унаследовал фотографическую память. Никола чувствовал, что она напрасно растрачивает себя – деревенская женщина, мать пятерых детей, которая никогда не ходила в школу, но знала наизусть целые тома стихотворений сербских поэтов.

Никола знал, что, когда мы станем образованными, подобно мужчинам, и начнем работать, семья и дети перестанут нас интересовать. Совсем как его. Поэтому его генов совсем не осталось – детей у него не было. Как не останется ничего и от меня, когда я умру.

Воздух тяжелый и жаркий. Пытаюсь представить, сколько людей ходило по этой улице за всё время ее существования. Это число не дано узнать никому, потому что этот путь существовал и в прошлом веке, и в позапрошлом. И десять тысяч лет назад. Слишком много людей. Их нельзя сосчитать.

Лучше даже не думать. Что это за имя, Шеймус? Как у клоуна. Да еще и работает в кино, подумать только. Жалкий фанат киношек, один из тех бестолковых придурков, что носят белые рубашки с короткими рукавами, отглаженные мамочкой (спорим, он живет с ней до сих пор), и блестящий галстук из искусственного шелка с персонажами комиксов. Наверняка он знает наизусть «Братьев Блюз». Апельсиновый шейк? Апельсиновый шейк? Три апельсиновых шейка. И держит на полке англо-клингонский[3] словарь. Надо забыть о нем и забыть о сложенной салфетке в моей сумочке, салфетке с цифрами, написанными его рукой.

Лучше подумаю о том, сколько ног прошло по этой улице. О воздухе. Сколько раз этот тяжелый воздух прошел через чужие легкие? Если природные элементы ниоткуда не возникают и никуда не исчезают, значит, используются повторно. Этот воздух засасывался влажными мембранными полостями, нежными и розовыми, почерневшими и больными, где задерживался на секунду, чтобы оказать свое действие, а затем выдувался из носов всех мастей, цветов и размеров. Прогонялся сквозь волосы и сопли в ожидании, когда же я его вдохну.

Сосредоточься на каждом вдохе. Каждой мысли. Категоризируй. Раскладывай по полочкам. Он пригласил меня на ужин. Меня и раньше приглашали на ужины. Правда, не в последнее время, но раньше я часто ходила на свидания. Могу даже вспомнить, сколько раз… 5. Как бы то ни было, всегда можно отказаться. Или не прийти. Он не знает ни моего телефона, ни адреса. Мне необязательно снова с ним встречаться. Из всех жалких ритуалов нашей никчемной жизни ухаживание – самый жалкий. О да, у нас много общего. Мы оба едим, ходим в туалет и боимся серьезных отношений. Наши родители орали на нас (или игнорировали, или душили). Всё это лишь для того, чтобы переспать. Я бы зауважала его, если бы он прямо сказал, что хочет трахнуть меня прямо там, в кофейне. Если бы он подошел близко-близко, поднял мне юбку, схватил за зад и швырнул на стол. Прижал бы меня так, что холодный стол впился бы мне в спину, и сорвал с меня нижнее белье загрубевшими пальцами прямо там, разбив вдребезги чашку с горячим шоколадом, и…

Категоризируй.

Раскладывай по полочкам.

Можно и сходить на этот ужин.

4

Готовлю ужин. Приготовление еды – прекрасный пример наведения порядка в мире. Начинаю ровно в 18.05, сверив часы. Так как сегодня пятница, у нас курица с овощами. Впрочем, у меня каждый день на ужин курица с овощами. Ровно в 17.00 я мариную 2 куриных бедрышка в соке половины апельсина с добавлением одного зубчика чеснока (мелко порезанного), 10 миллилитров оливкового масла и 10 черных оливок. В 18.05 кладу курицу на противень (та сторона, что будет лежать на тарелке, смотрит вниз) и ставлю в разогретый гриль (включенный еще до того, как я сверилась с часами). Затем готовлю овощи в чугунной сковороде для жарки, черной и тяжелой, словно специально созданной для того, чтобы лупить по голове пререкающегося мужа.

Сначала картошка, потому что ее готовить дольше всего – почистить, порезать на 5 кусочков и обжарить в 10 миллилитрах оливкового масла. 10 минут. Затем морковка: 1 штука, очищенная и порезанная на 10 кусочков. Лук: 1 штука, 10 кусков. С луком дело обстоит сложнее, поэтому я разрезаю луковицу посредине, чтобы образовались 2 полушария, затем делаю 4 надреза на каждой половинке. Нарезать луковицу на 10 одинаковых колечек почти невозможно. У меня очень острый нож, который я отдаю на профессиональную заточку в лавку мясника на Гленферри-роуд каждые 100 дней. В лавке меня считают шеф-поваром, неопытным, но добросовестным.

Цукини: 1 штука, помыть, но не чистить. 10 ломтиков. Фасоль: 10 стручков, помыть и отрезать хвостики. Таков порядок: от овоща, для приготовления которого требуется больше всего времени, до того, что готовится быстрее всего. Таким образом, если соблюдать точность, никуда не торопиться и быть внимательной, фасоль идет в сковородку через 10 минут после картошки. Затем я переворачиваю курицу, накрываю на стол – нож, вилка, подставка под тарелку, салфетка, стакан воды, – и, когда возвращаюсь к плите, всё уже готово. Щипцами выкладываю курицу на тарелку, чтобы она лежала слева, политая 1 столовой ложкой сока, образовавшегося при жарке; ломтики картофеля веером раскладываю справа. Остальные овощи – горкой в середине. Солю, 5 раз встряхнув солонку. Сажусь есть. Часы показывают ровно 18.30.

Я всегда ела медленно. Уделяю каждой порции еды то внимание, которого она заслуживает. Говорят, если пережевывать пищу 30 раз, никогда не заболеешь. Я не болела ни дня.

Суббота тянется медленно. Выполнив обычный утренний ритуал, иду в кафе, где почти пусто. Прежде чем зайти, заглядываю в окно. Зачем – не знаю. Всё равно я не смогу передумать на пороге и пойти домой. Внутри тихо. Как в библиотеке. Сегодня мне без труда удается найти свободный стул. В кафе нет ни одного ирландца. Нет даже ни одного гражданина ЕС, насколько мне известно.

Воскресенье также проходит без происшествий. После обеда читаю газеты и делаю педикюр. 3 страницы, подстригаю 1 ноготь, 3 страницы, отодвигаю кутикулу, 3 страницы, основа для лака, 3 страницы, один слой лака, 3 страницы, второй слой лака, 3 страницы, верхний слой. Затем перехожу к следующему ногтю. Прелесть этой системы в том, что на прочтение 3 страниц уходит ровно столько времени, сколько требуется для высыхания одного слоя лака.

Разобрать кухонные шкафы. Почитать. Вот и 20.00. 27 градусов. Сижу у телефона и жду маминого звонка – она всегда звонит в воскресенье вечером. Моя мать – худая нервная женщина; кожа туго обтягивает кости и плоть, но кое-где обвисла вялыми складками. Единственная часть ее тела, где накопился жир, – щеки. Круглые и пухлые, как пуховые подушечки. Как ни странно, она ниже меня ростом и намного старше. Они с отцом – поздние цветочки. Мама носит благопристойные туфли, благопристойные шляпки и благопристойную нитку жемчуга на нелепой шее. Она похожа на цаплю. У нее проворный клюв и проворные любопытные глазки. Сперва она собирает сплетни, а потом пересказывает. Ее мозг похож на стену со множеством маленьких ячеек, как на почте старого образца, – крошечные соты, где всё хранится на виду и может быть извлечено в любой момент. По какому принципу она вытаскивает информацию, ума не приложу. У нее так много историй, что должна быть не одна стена – должно быть, у каждой из стен с ящичками снизу есть колесики, чтобы можно было их сдвигать, а потом раздвигать в стороны. Места для хранения должно быть как можно больше. В этих ящичках хранятся сплетни, маленькие обрывочки информации. Страшные истории от мамочки, мерзкой птицы-цапли.

Звонит телефон. 20.01.

– Привет, мама.

– Здравствуй, дорогая. Прости, что опоздала.

– Ничего, – отвечаю я. – Как ты?

– Бедро разболелось, но я тебе плакаться не буду. Вся в делах. Вчера ходила к Лиз, которая живет напротив, и мы ели рогалики с черной смородиной. Или с изюмом? Еще я вязала для аукциона в благотворительном центре. Азалии расцвели. Я их перегноем подкормила. У мистера Паркера на брюшке сыпь. Наверное, от жары.

Наверняка все остальные коты на маминой улице ржут над ее животиной. «Эй, Паркер, – надсмехаются они, – мамофка сегодня мафала тебе бвюфко?»

– Может, ему полезнее спать на твердом холодном полу, а не с тобой в кровати?

– Очень смешно, дорогая. Мистеру Паркеру нравится спать в кровати. Сегодня в церкви все про тебя спрашивали.

Сегодня ей понадобилось целых 15 секунд, чтобы дойти до этой части. Обычно я слышу про церковь в первые 10 секунд.

– Я тут с Софи говорила… Помнишь Софи из соседнего дома? Итальянку? Ей в прошлом году удалили бородавку.

– Бородавку помню.

Эта бородавка была событием года.

– Не поверишь, что случилось с преподавательницей йоги дочки ее двоюродной сестры. Едет себе спокойно с маленьким сыном по улице, вниз по крутому склону, а внизу горит красный цвет, и… ну просто невозможно, ну правда, кошмар какой… Там, внизу, был припаркован трейлер, прямо на светофоре, и вот она едет, едет – и тормоза отказывают! Отказывают! Представь, ужас какой, врезались в зад тому трейлеру, и их раздавило в блин, обоих, а оба в жизни ничего плохого никому не сделали. Вот видишь, говорила же, у всех должны быть внедорожники, а не малюсенькие японские машинки. Кстати, всё хотела спросить: от суши бывают глисты?

– Ты когда-нибудь ела суши?

– Нет, дорогая, но в детстве мы только селедку и ели, а это почти одно и то же.

Рассказав свою плоскую как блин историю, мама желает мне спокойной ночи. Теперь сплетня вернется в свою ячейку, и стоит кому-нибудь в церкви заговорить о новых тормозных колодках, японских автомобилях, горных лыжах, наркомании, пешеходных переходах, бурях, обрывающих линии электропередачи, крикете на заднем дворе, суши или покупке средства от сорняков, она будет готова.

Настоящая трагедия всегда скрыта от нас. Каждый год мы празднуем юбилеи. И точно знаем, в какой день их отмечать: день рождения, день поступления на новую работу, день, когда познакомились с супругами, годовщина свадьбы родителей, именины племянников и племянниц. Счастливые даты и день переезда в новый город. День, в который умер щенок, любимец семьи. В этом году исполнится 27 лет с того дня, как умер наш.

Но все мы проживаем и день, тоже памятный для нас, однако его дата неизвестна. Этот день, возможно, будут помнить хотя бы некоторое время, и, если вы чем-то отличились в жизни, в этот день кто-то будет плакать или покупать розы, или с утра до вечера лежать в кровати, или напиваться в баре, начав с крайнего напитка на верхней полке слева и двигаясь вправо. Если вам до такой степени плевать на экологию, что у вас есть место для могилы, этот день указан с правой стороны надгробия. Я часто задумываюсь, какой день станет моим.

Мой отец умер 21 апреля 1989 года, когда мне было семнадцать, и, к своему счастью, не застал мамины ящички и их содержимое. Он умер, как жил, разочарованным. Разочарование витало вокруг него, как газ, от которого во рту появлялся горький металлический привкус.

Оно начало усиливаться в преддверии сорокалетия, когда он вдруг осознал, что никогда уже не отправится в путешествие вокруг света, не станет лучшим игроком на поле Эссендонского футбольного клуба, не вырастит сына, который будет носить его имя, не начнет собственного дела, используя в качестве кабинета комнату для гостей, и, наконец, не попадет на обложку «Тайм». Есть люди, которые прекрасно чувствуют себя в оболочке среднестатистического человека, проживая среднестатистические жизни, а есть те, что презирают усредненность, восстают против нее и готовы сделать что угодно, лишь бы ощутить себя другими, особенными. Мой отец был из последних, однако для борьбы ему не хватало мужества и воли или просто не было предлога, и постепенно теплая вода поглотила его, убаюканного плеском волн.

Он никогда не выходил из себя и даже не ворчал. Он просто плыл по течению и постепенно достиг такой степени прозрачности, что можно было находиться с ним в одной комнате, а его как будто рядом и не было. Это наводило жуть на ребят с нашей улицы. У всех остальных были грубые, громкоголосые отцы с пивными животами. Неважно, были ли они в приподнятом или дурном настроении, их присутствие всегда ощущалось. Мой отец при нужном освещении просвечивал насквозь, и мне нередко хотелось протянуть руку и потрогать его, убедиться, что он действительно существует. Он вздрагивал, робко улыбался и трепал меня по волосам. Умер он, как жил. С каждым днем он становился всё бледнее и тоньше, пока вовсе не исчез. Его дыхание становилось легче и реже, словно здоровье не ухудшалось, а шло на поправку.

20.20. Очередь Джил. Сестра – моя полная противоположность. Жгучая брюнетка, а я блондинка; кудри до плеч, а у меня волосы длинные и прямые. Мягкие, женственные изгибы и роскошный бюст в противовес моей угловатой костлявости. На 5 сантиметров ниже ростом. В отличие от меня, Джил живет не в кирпичной клетушке, похожей на тюрягу, а в элегантном бунгало в калифорнийском стиле в Хэмптоне, в двух шагах от пляжа. Ее дом наполнен свежими цветами, ароматическими свечками и запахом жареного мяса на ужин, а ее жизнь похожа на вырезку из интерьерного журнала. Я всегда знала, что хочу стать учительницей. Джил же как будто проспала все старшие классы, кое-как сдала экзамены и вышла в мир, моргая от ослепившего ее яркого света. Устроилась в банк на не требующую навыков работу и там познакомилась с Гарри. Он был старше ее, карабкался по карьерной лестнице и горел желанием завести семью. Лишь после рождения первенца туман в голове Джил прояснился. Гарри-младший оказался визгливым младенцем с непрекращающимися коликами, но для Джил материнство стало чем-то вроде олимпийского вида спорта. Рождение следующих двоих, Хилари и Бет, лишь подтвердило это. Наверное, это Джил следовало назвать Грейс. Она готовит блюда французской кухни в чугунных кастрюльках и замораживает несъеденное; делает компост из пищевых отходов для удобрения огородика, где выращивает пряные травы, и шьет комплекты скатертей и салфеток. Джил на добровольных началах работает в школьной столовой, а на дверце ее холодильника висит фотография африканского мальчика, который живет на благотворительные взносы их семьи. Еще одна ее благотворительность – звонок мне каждое воскресенье.

– Привет, Грейси. С мамой разговаривала?

– Угу.

– Она сегодня плохо себя чувствовала, Грейси. Ты бы ей хоть иногда звонила. Она с нами не вечно будет.

– Угу.

Часы показывают 20.21. Вот сейчас… сейчас.

– Чем-нибудь занималась?

– Нет.

– А мы все в делах. Гарри через пару недель едет в Китай. Пригласили выступить на международной банковской конференции.

Невероятно. Муж моей сестры с нее ростом, 167 сантиметров, и у него почти такая же фигура, включая бюст. Мистер Крутой Начальник слишком занят, чтобы погулять с детками хотя бы полчасика. На голове у него седые завитки, жесткие, как проволока, – как будто с лобка пересадили. Руки пухлые, розовые, наманикюренные. Всегда ходит в костюме. Мысль о том, что кто-то по собственной воле захочет слушать его выступление, не укладывается у меня в голове. Видимо, речь идет о китайских больных бессонницей. А может, о международной конференции для дебилов в дорогих галстуках.

– В Китай, говоришь? А ты поедешь?

– Вот думаю. Это всего на неделю, дети могут у друзей пожить. Наверняка с ними всё будет в порядке. Даже пойдет им на пользу.

– Привезешь мне счеты?

– Конечно. Хилли хочет с тобой поговорить, – говорит Джил, и я слышу, как она передает трубку.

Хилли – моя племяшка. Я отказываюсь называть ее Хилли (сокращение от Хилари и эгоманиакальная комбинация имен «Джил» и «Гарри»[4]). Для меня она Ларри. В отличие от Гарри-младшего и Бет, которые пошли в маму – пухлые, темноволосые и с неопределенными творческими наклонностями, – Ларри напоминает меня в ее возрасте: сплошные длинные конечности, как у новорожденного олененка. Кроме того, она неряха, презирает модные журналы и остра на язык.

– Привет.

У нее тихий, тоненький голос. Мама слушает.

– Привет, Ларри, – говорю я. – Как жизнь?

– Как называется бумеранг, который вернулся?

– Не знаю. А как?

– Бумеранг.

Слышу, как Джил говорит: «Хилли, ты что, рассказываешь тете Грейс ту дурацкую шутку про бумеранг?» Стук – телефон куда-то тащат, наверное, Ларри несет его в свою комнату.

– А как называется бумеранг, который не вернулся?

Я не против того, чтобы выслушать дурацкую шутку про бумеранг, главное, чтобы она не слишком затянулась.

– Не знаю, Ларри. Как?

– Палка. – Она заливается хохотом, что совсем не подобает приличной девушке, и тем самым напоминает мне меня, а никак не Джил.

– Ха. Неподражаемо, Ларри. Бросай свою затею учиться на ветеринара и становись комиком.

– А я больше не хочу быть ветеринаром. Папа говорит, животные болеют и умирают. Считает, что я должна стать учительницей, но это так скучно. Я решила стать египтологом.

– Неужели? Что же скажет мамочка?

– Не смешно, Грейс. Ты знаешь, что Великая пирамида Гизы – единственное из семи чудес света, сохранившееся до наших дней?

– Угу. И она сложена из 2,4 миллиона каменных блоков.

Тишина.

– Круто.

– Как семейка поживает?

В трубке какие-то щелчки. Ларри, играя, нажимает кнопки на своем iPod, Xbox или еще какой-нибудь штуке, в которых я ни черта не смыслю.

– Гарри хочет уйти из футбольной команды. Папа осатанел и заставляет его тренироваться каждый день. Бетани всё время ко мне лезет. Как она мне надоела! Спит с прищепкой на носу, потому что считает, что он слишком большой.

– Жуть.

– Не говори. Хочет атласную наволочку, как у мамы, потому что, когда спишь на атласе, меньше морщин.

– Когда я просыпаюсь, у меня лицо, как у сфинкса.

Ларри прыскает. Я ее рассмешила.

– Я так давно тебя не стригла. В прошлый раз хорошо получилось, правда?

– 10 сантиметров, ни миллиметром больше, ни миллиметром меньше.

Ларри – одна из немногих, кому я доверяю свои волосы. Что, если какая-нибудь рассеянная парикмахерша отвлечется и отрежет 9,5?

– Наверное, уже сильно отросли. Ты когда приедешь?

Хотела бы я сказать: скоро, дорогая, – но я чувствую себя планетой, большой планетой вроде Юпитера или Сатурна. В последнее время мне нелегко сойти с орбиты.

– На следующей неделе мама затевает какой-то обед. Наверняка будет скукотища, но она сказала, что ты можешь прийти.

Представляю, как Ларри тянет Джил за рукав: «Мам, мам, можно Грейс придет?» Надоедает ей до тех пор, пока та не скажет: «Ладно, только зови ее тетя Грейс». Уверена, ради меня Ларри пришлось постараться.

– Я хочу, Ларри, но тогда мне придется накачать ботоксом мозги, как маминым подругам.

Хихикает. Наверное, не стоит мне говорить такие вещи.

– Погоди. – Вышла на минутку или закрыла трубку рукой. – Мама хочет с тобой поговорить.

– Увидимся, Дефацио.

– До встречи, Фини[5].

Явно пересмотрела телек. Ох уж это кабельное!

Проходит минута, и Джил снова берет трубку. Идет в тихое место.

– Во вторник я устраиваю обед для подруг.

– Во вторник, говоришь? Посмотрим… Какая жалость. У меня во вторник пересадка почки.

– Грейси. Они же классные девчонки. Могу за тобой заехать.

– Джил…

– Ладно. Хотела поговорить еще кое о чем. Меня беспокоит Хилли.

– Угу.

Джил из тех людей, кого беспокоит, не упадет ли ей на голову мусор из космоса. Кладу ногу на ногу и болтаю стопой. И тут замечаю какой-то прыщик на ноге. Откуда у меня может быть прыщик? Я же не контактирую с человеческими существами. По почте, что ли, прислали?

– На прошлой неделе директриса звонила. Жалуется, что она матерится.

Сочувственно щелкаю языком:

– Ну надо же, вроде такая хорошая школа! А директриса матерится.

Уверена, я подцепила какой-то вирус.

Джил вздыхает. Наверное, считает до десяти.

– Это Хилли матерится. Дома мы так не разговариваем. Гарри бы удар хватил, если б он ее услышал. Понимаю, она подросток, и у нее сейчас такой период, но ей всего лишь десять… С Гарри-младшим никогда таких проблем не возникало.

Еще бы, ведь он полное ничтожество. Наверняка есть способ избавиться от этого прыщика… Может, раскалить булавочную головку на газу и прижечь?

– Пожалуйста, не обижайся, но… это ты?

– Что я?

Или так клещей вынимают?

Джил опять вздыхает, глубже:

– Ты выражалась при Хилли матерными словами?

– Бл… Да как ты могла подумать?

Вспомнила: надо привязать к прыщу кусочек банановой шкурки.

– Грейс, хватит! – Ее голос опускается до шепота. – Ты и понятия не имеешь, что значит быть матерью.

Задумываюсь на минуту.

– Ты права, – отвечаю я. – Не имею.

5

Обед в понедельник обернулся катастрофой. По плану я должна была съесть сэндвич с яйцом и салатом, но застряла, считая проростки. Проростки альфа-альфы – худшие в мире, еще хуже тертой морковки. У меня есть щипчики для бровей с плоскими концами, расположенными под углом, но спина и глаза начинают болеть, и легко ошибиться. Обычно у меня хорошо получается, но на этот раз всё вышло по-другому. Когда я наконец насчитала 100, было уже 14.30 – час обеда давно прошел, и есть я уже не могла. Сэндвич отправился в помойку, а потом я разбила пустую тарелку о край холодильника, и осколки разлетелись по всей кухне. Их было 87.

В понедельник было 36 градусов, во вторник 25. Я попыталась сделать кое-какую работу по дому, хотя обычно занимаюсь этим в воскресенье вечером. Отсчитала 10 вещей, чтобы загрузить их в стирку (трусы, лифчики, носки и носовые платки не считаются, их можно класть сколько угодно), но не смогла идеально ровно наполнить порошком мерный стаканчик. Раньше таких проблем не возникало.

Лишь одно из обычных дел я не делаю. Не разбираю сумку. Там, на дне, лежит сложенная салфетка. Если бы я решила вытряхнуть сумку, пришлось бы взять салфетку в руки, и я могла бы ненароком ее развернуть. И увидеть написанный на ней номер телефона. И никогда не забыть эти цифры.

В среду у меня разыгралась мигрень или что-то вроде этого, и вместо того, чтобы идти в кафе, я целый день провалялась на диване. На улице было 14 градусов. Видите? Так просто невозможно.

Я слегка изменила распорядок. Теперь всегда останавливаюсь в 5 шагах от входа в кафе, смотрю в окно и лишь потом захожу внутрь. Я не могу ни на что повлиять. Но мне нравится чувствовать себя подготовленной.

Четверг, 22 градуса. В 19.00 звоню Ларри. Обычно я так не делаю. Если мы и говорим посреди недели, так это потому, что она звонит мне. (И это нормально: ведь нельзя ожидать от детей соблюдения расписания. Как только ей исполнится 18, всё изменится.) Но я должна с ней поговорить. Поэтому отныне в 19.00 накануне первого свидания я всегда буду звонить Ларри.

– Что новенького?

– Ничего. – Ее голос звучит угрюмо, напряженно. Раньше она никогда не была угрюмой и напряженной.

– Что такое?

– Ненавижу Стефани.

Радости женской дружбы. Помню, Джил уверяла одну девчонку, что они вечно будут как сестры, а потом в тот же день клялась ненавидеть ее до конца своих дней.

– А я думала, Стефани – твоя лучшая подруга.

– Нет. Терпеть ее не могу. Теперь я дружу с Кортни.

– И какая она, эта Кортни?

– Классная. У нее черные волосы. Вот закончим школу и вместе пойдем в университет. Будем снимать квартиру на двоих и делать всё что заблагорассудится. Даже спать не ложиться, если захотим. И на завтрак есть батончики.

– Весело же вам будет. Батончики содержат три из пяти основных пищевых групп: шоколад, сахар и шоколад.

– Думаешь, у нас правда получится? Снимать квартиру, я имею в виду.

– Почему бы и нет?

– А мама говорит, до восемнадцати лет у меня будет еще сто лучших подруг.

Очень умно со стороны Джил.

– Твоя мама ничего не понимает. Порой достаточно встретить одного человека, и жизнь меняется навсегда. Помнишь, как Никола познакомился с Вестингаузом?

– Конечно, помню, Грейс. Да я наизусть эту историю знаю.

Ларри обожает, когда я рассказываю ей про Николу. Представляю, как она устроилась на своей кровати в спальне с обоями в цветочек, выбранными Джил.

Сажусь на диван и подтягиваю ноги:

– Допустим, мисс Всезнайка. И как же это было?

– Когда Никола приехал в Нью-Йорк, у него почти не было денег и не было работы. Он был… ну вроде бедного студента. С одной запиской от бывшего начальника-француза в руках.

– И кому была адресована записка? – спрашиваю я.

– Томасу Эдисону. Тому парню, что усовершенствовал телефон.

– И что там было написано?

– Ну что-то типа: «Никола круче всех».

– Почти. В ней было написано: «Я знаю двух великих людей, и один из них вы, а второй стоит перед вами». На тот момент Николе было всего двадцать восемь.

– Не такой уж и молодой.

– Пропущу это мимо ушей. По-твоему, я сама, видимо, ездила в школу на бронтозавре.

Хихикает:

– Твоя очередь.

– Эдисон обманул Николу, – рассказываю я. – Пообещал ему премию в пятьдесят тысяч долларов, если тот сможет переделать его генераторы, чтобы они лучше работали. Никола несколько месяцев почти не спал, трудился не покладая рук.

– Жалко его, но что ж он наивный такой? Папа говорит, все договоренности должны быть в письменном виде.

Это потому, что ее папа сам кого угодно без штанов оставит, дай ему шанс.

– Никола доверял людям. А потом, вместо премии, Эдисон предложил платить ему двадцать восемь долларов в неделю.

– В неделю? Что-то я такого не помню. Это же копейки. Должно быть, он очень разозлился.

– Ага, – отвечаю я.

– И послал Эдисона куда подальше?

– И послал Эдисона куда подальше, – киваю я. – А потом Никола познакомился с Вестингаузом.

– Тот тоже был изобретателем?

– Да. В двадцать лет Вестингауз чуть не попал в железнодорожную аварию. У всех поездов в то время были несовершенные тормоза. Вестингауз изобрел пневматический тормоз и заработал миллиарды. В то время у него уже была своя электрическая компания. Он был хорошим человеком. Первым, кто предоставил своим рабочим короткий день в субботу.

– И как Никола понял, что они станут лучшими друзьями?

– Интуиция, наверное. Они были совсем разные, но сразу понравились друг другу. Никола – застенчивый смуглый иностранец. И Вестингауз – грубый здоровяк с причесанными усами, всегда в хорошем расположении духа. Иногда стоит нырнуть в омут с головой, Ларри. Порой, если открыться, рискнуть, можно достигнуть большего – больше узнать, почувствовать – рядом с другим человеком. С тем, кому ты можешь доверять, кому способна открыть свое сердце. Иногда вместе двое людей могут достигнуть удивительных высот.

– Как мы с Кортни.

– Да. Да, как вы с Кортни.

Повесив трубку, иду в парк, ложусь на крикетном поле и смотрю в небо, ощущая спиной прохладную землю. Звезды висят прямо над головой. В стороне в кустах стрекочут цикады. Судя по громкости, их там не меньше 100, а может, и 120. А может, 2 или 3. Откуда мне знать? Как можно сосчитать то, что не видишь? Над полем витает запах травы и кожи. Мне бы хотелось всю ночь пролежать здесь в тишине, но в 21.30 у меня по плану приготовления ко сну, а сейчас уже 20.17.

Шеймусу Джозефу О’Рейлли 38 лет. На 3 года старше меня. Джорджу Вестингаузу было 42 – на 10 лет старше Николы.

Уже много лет я не считала звезды. В старших классах я потратила немало ночей, глядя на небо и пытаясь их сосчитать. Мне необходимо было знать их число. Помню, я ждала, когда весь дом окутает тишина и смолкнут тихие голоса родителей в соседней комнате. Тогда я вылезала в окно в ночной рубашке, без тапочек, и ложилась в центре лужайки. Было холодно, но мне было всё равно. Я смотрела на небо, но дело в том, что эти чертовы звезды ползают. Я пыталась разделить небо на клеточки, привязывая линии к наземным объектам. Пыталась смотреть на отдельные участки через трубочку из фольги. Я всё перепробовала. Безуспешно.

Мой любимый отрывок из Библии – в самом начале. Генезис. И вывел Господь Авраама из дома и велел взглянуть на звезды и сосчитать их, если сможет, и сказал: умножу потомство твое, как звезды небесные, и дам потомству твоему все земли сии. В Библии вообще много подсчетов. Ни мама, ни Джил этого не понимают. Они вообще не знают Библии, несмотря на то (или потому) что кучу времени просиживают в церкви. Ведь, между прочим, в Левите говорится, что Закон Божий запрещает носить одежду из материала, произведенного из двух видов волокон, а мама всю жизнь любила костюмчики из смесовых тканей. А Исход строго запрещает взимать процент за займ, что стало бы большим откровением для набожного Гарри. Ведь он считает, что налоговые вычеты – Божий дар королям трущоб.

Ну почему я согласилась пойти на свидание с этим ирландским оборванцем? Следующей в шкафу – темно-розовая юбка с черной оторочкой лентами. И черные сабо. И простая черная футболка. Слишком романтично. Всё равно что надеть майку с надписью: «Хочу целоваться». Лучше уж джинсы со свободной блузкой, но джинсы можно носить только зимой. И хотя у меня есть свободная блузка с короткими рукавами, вполне подпадающая под определение весенне-летнего гардероба, я надевала ее вчера, и потому в следующий раз ее черед настанет через 4–9 дней.

В последний раз я ходила на свидание 2 года 6 месяцев назад с придурком Саймоном, каким-то приятелем Гарри. Всё устроила Джил. Мне послышалось, что Джил сказала, будто он работает в швейцарской пекарне.

Любопытно, подумала я. И представила буханки с 17 разновидностями семечек. Изящные маленькие пирожньица с начинкой из шоколада. Секретные рецепты, передаваемые из поколения в поколение от отца-швейцарца к сыну. Всю ночь я волновалась по поводу того, как можно столько пить, если на следующий день подниматься в 3 утра, чтобы поставить опару. Когда до меня наконец дошло, что приятель Гарри работает в швейцарском банке, он успел наскучить мне до такой степени, что жить не хотелось.

Но на этот раз всё будет иначе. Я закажу салат и один бокал чего-нибудь. А потом пойду домой. И всё это, чтобы доказать себе, что я могу – могу изменить распорядок, если захочу. Просто обычно я не хочу. К счастью, ресторан, куда он меня пригласил, недалеко, поэтому я смогу дойти пешком, а потом вернуться обратно. Мы встречаемся в 19.00, и, если уйти ровно в 21.05, я как раз успею вернуться домой и начать приготовления ко сну ровно в 21.30. Выйти можно в 18.40. Отсчитываем время назад: 5 минут, чтобы собрать маленькую сумочку, 5 минут на одевание, 5 – чтобы накрасить губы и ресницы, 5 – на прическу, 5 – на душ, 5 – на зубы (успеваю почистить и щеткой, и зубной нитью). Нужно начать собираться в 18.10.

Мой позвоночник слился с холодной землей, а ноги растворились в траве. Я знаю, что пора идти домой. Отпечатки множества ног, энергия, оставшаяся после мальчишек, размахивающих битами и бегающих за мячом, исчезли. Звезды мерцают, но их сегодня почти не видно. Во всем виновато световое загрязнение от домов, этих маленьких коробок на пригорке. Я зря трачу время, пытаясь сосчитать звезды, потому что только Богу это под силу. В псалмах говорится, что Он определяет число звезд на небе и знает все их по имени.

Вернувшись домой из парка, выполняю все обычные приготовления ко сну, но мне не спится. Лежу в кровати и смотрю на портрет Николы. Нечестно идти на свидание с кем-то другим. Уверена, он бы не одобрил. Сербы очень темпераментны – вспомнить хотя бы, как он расстроился, когда Маркони украл его патент на радио. Разумеется, он контролировал свой гнев и в жизни не сказал никому плохого слова, но было очевидно, что он злился.

Правда, это всего лишь ужин. Ничего такого. Помню, читала где-то, что главный элемент предательства – утаивание. А я Николе всё о Шеймусе рассказала. Этот ужин станет для меня проверкой, своего рода экспериментом. Никола ученый, он должен понять. В последнее время я чувствую себя намного лучше и скоро смогу вернуться на работу. А когда вернусь, буду разговаривать с родителями и обедать с коллегами в учительской. В моей профессии есть одна особенность – даже если ты очень организованна и всё систематизируешь, другие всегда непредсказуемы. Люди приходят слишком рано. Или опаздывают. У них ничего не получается.

Это будет мой пробный выход. Никола поймет.

Пятница. 12 градусов. Кажется, я не смогу. Хочется пойти, но я не могу. Уже 18.02, и через 8 минут пора начинать собираться. Лежу на кровати и жду, когда часы покажут 18.10. Проблема в том, что у меня болят зубы. У меня не такие красивые, кругленькие молочные зубы, как у него. Мои острые, с заточенными клыками, отчего я наверняка кажусь несдержанной и склонной к агрессии. Не могу определить, какой именно зуб болит. Может, это и не зуб вовсе? Может, челюсть или височно-челюстной сустав? Это как-то логичнее. Я много раз осматривала зубы перед зеркалом в ванной и не видела ни дырок, ни черноты. Я очень тщательно их чищу. Щеткой и зубной нитью. Видимо, всё дело в суставе, потому что челюсть раскрывается с трудом и при этом раздается потрескивание. Я об этом где-то читала. Повреждение сухожилия. Я не могу не двигать языком, вот в чем проблема. Мой язык постоянно касается одной из поверхностей моих 24 зубов, или бугорка под зубами, или нёба.

Я смогу. Смогу. Пора собираться. Ничего с моей челюстью не случится за эти несколько часов. Сперва нужно почистить зубы щеткой и нитью. Я в ванной, стою у раковины. Язык не знает, куда себя деть. Куда бы приткнуться. Где вообще должен находиться язык в нормальном положении? Не на дне же во рту, без движения. Куда тогда деваться слюне? Неужели я правда так часто глотаю? При этом звук всегда такой громкий? Откуда у меня столько слюны? Она стекает в горло, как черная река, как мутный порожистый поток. Стоит наклониться вперед, и слюна выльется на пол, растечется вокруг стоп и затопит пространство между пальцами ног. Мои подошвы взмокнут. Если так будет продолжаться, я утону в слюне. Почему мой рот словно чужой?

О Боже!

Единственная причина, почему так может быть, в том, что там действительно есть что-то инородное. У меня во рту разрастается опухоль, и оттого это странное чувство.

Я как-то читала об одном человеке, у которого в челюсти разрослась опухоль размером с апельсин. Вот и у меня теперь будет то же самое – это как библейская кара. За то, что плохо отзывалась о людях. А я постоянно плохо о них отзываюсь, но лишь потому, что они того заслуживают. И теперь я должна буду понести наказание, должна буду мучиться. Я буду ходить по улицам и смотреть в лица людей, зная, что умираю, а они будут думать, что всё в порядке. Или мне сделают операцию и вынут половину челюсти, и я перестану быть красивой. Стану уродиной. Никому не будет дела, живая я или мертвая. Моя челюсть пульсирует. Наверное, опухоль уже дает метастазы в легкие, печень или кости.

Ну всё, хватит. Пойду спать. Он как-нибудь переживет: это же не школьный бал, в конце концов. И не знакомство с его родителями. Поужинает себе спокойненько и пойдет домой. Моего номера у него всё равно нет. Я рано лягу спать, ведь это вполне оправдано в некоторых обстоятельствах – например, когда находишься при смерти.

Начинаю приготовления ко сну. Беру зубную щетку и вдруг вижу их. Неудивительно. Неудивительно, что у меня опухоль. Как же я была слепа! И какая же я идиотка!

Моя зубная щетка сделана из прозрачного твердого акрила с мягкой фиолетовой резиновой насадкой на ручке. На ее головке из маленьких отверстий торчат белые и сиреневые нейлоновые щетинки. Но сколько там отверстий? И сколько щетинок?

Как вышло, что я не знаю их числа? Как это мне никогда не приходило в голову узнать? Столько дней, каждое утро и каждый вечер! Зубы пульсируют в такт с сердцем, и я вспоминаю, что боль в челюсти иногда является первым предвестником инфаркта.

15 щетинок с краю головки. Белого цвета. В середине 6 рядов сиреневых щетинок той же высоты, что по краям; между ними по 4 ряда белых щетинок покороче. Сажусь на пол в ванной, меня всю трясет. Пальцы слишком толстые, чтобы разделить пучки щетинок на отдельные волоски. Как же это долго. Я считаю, и всё время приходится начинать сначала.

34. В первом пучке – 34 волоска. Как ни странно, во втором столько же.

Перебрав половину щетинок, понимаю, что считать становится всё труднее. Это потому, что на улице стемнело и света не хватает. Осторожно отделив пальцами сосчитанные волоски от несосчитанных, вытягиваю другую руку и включаю свет.

Когда наконец поднимаю голову, все 1768 щетинок посчитаны во второй и в третий раз, и я чувствую, что мои плечи задеревенели, а шея затекла. Вечер, тишина.

У меня в голове тишина.

Часы показывают 21.24. В ресторане как раз подают десерт. В моей квартире почти настало время готовиться ко сну. Сижу на полу и жду, пока пройдут 6 минут.

В 21.30 встаю у раковины. На этот раз, держа щетку в руке, я преисполнена уверенности. Я знаю, сколько нейлоновых волосков касаются каждого моего зуба. Я вижу их. Моим челюстям ничего не угрожает. Мои зубы в безопасности.

А потом я смотрю на щетку. Первого числа каждого месяца я покупаю новую щетку, но у этой уже потрепанный вид. Щетинки вытянулись и загнулись по краям, некоторые под ужасными углами – еще бы, ведь их столько раз тормошили и раздвигали пальцами. Моя щетка похожа на ершик для унитаза.

Я не могу чистить зубы такой щеткой.

Но я не смогу лечь спать, не почистив зубы.

Приготовления ко сну начинаются в 21.30, а уже 21.30.

Я покупаю новую щетку первого числа каждого месяца, но сегодня не первое.

Делаю глубокий вдох, потом выдох.

Я знаю, что у этой щетки 1768 щетинок, и вряд ли кто-нибудь, разве что работник фабрики по производству щеток, может похвастаться такой же осведомленностью. Вот что я сделаю. Поскольку сегодня вечер пятницы, а не обычный вечер, я начну готовиться ко сну не в 21.30, как обычно, а в 22.30. В последующем такой распорядок будет действовать каждый вечер пятницы и субботы. Хотя первое число месяца только через 6 дней, я пойду и куплю 2 новые щетки – одну буду использовать до конца месяца, а другую начну с первого числа. Эта смена щетки не в начале месяца будет происходить лишь тогда, когда мне придет в голову посчитать щетинки. Более того, я прямо сейчас пойду в супермаркет и куплю все щетки этой модели, потому что, если ее снимут с производства и введут новую, мне снова придется пересчитывать волоски.

Выполнять обычный ритуал по приготовлению к выходу из дома необязательно – я же не иду за продуктами, это всего лишь продолжение нового ритуала отхода ко сну на тот вечер, когда кончаются зубные щетки. Поэтому я просто беру ключи и сумочку и выхожу. Прямо в той одежде, которая на мне. Серых спортивных штанах на несколько размеров больше моего из ящика, помеченного ярлыком «удобная одежда». (Ярлык приклеен изнутри ящика.) Темно-голубых кроссовках. Просторной спортивной кофте, темно-синей, из того же удобного ящика. Футболке, черной. Волосы забраны в хвостик. Никакой косметики.

В супермаркете беру зеленую корзинку и кладу в нее все щетки нужной модели, которые у них есть. Их 14. Цвет не имеет значения, но щетина должна быть полумягкой и ни в коем случае не мягкой и не жесткой, потому что тогда число щетинок может различаться.

На нем хлопковые брюки и рубашка. На этот раз его волосы сухие. Он покупает половину жареного цыпленка, расчлененного продавщицей при помощи кухонных ножниц, и какие-то квелые овощи. Рубашка заправлена в брюки, а один хвостик сзади вылез.

Я вижу его лишь у кассы.

Я вижу его только со спины, но знаю, что это он.

Я словно чувствую его запах.

Но он не чувствует мой.

Надо стоять очень тихо. Может, тогда если он обернется, то не увидит меня.

Он оборачивается.

Он меня видит.

6

Я сплю на узкой кровати – двуспальные пугают меня своими размерами. Перед свадьбой сестры мы останавливались в пятизвездочном отеле в городе игроков и влюбленных парочек, и у каждой подружки невесты был отдельный номер. Я спала на королевской кровати, предназначенной для дебелых богатых американцев, и всю ту длинную ночь боялась пошевелиться, потому что при каждом движении ноги соприкасались с неизвестным участком холодной простыни. Нельзя было с точностью определить, где край.

Я знаю, где край моей узкой кровати. Мне известны ее длина и ширина, измеренные моими руками и ногами. В этой кровати нет ни единого участка, не согретого теплом моего тела. Двуспальная кровать – это вызов, вопрос, на который нет ответа. Односпальная – нечто завершенное, в ней помещаюсь всего лишь я. Двуспальная кровать таит в себе возможности. Мрачные возможности превратиться в мисс Хэвишем[6]. При одной мысли о двуспальной кровати в моем доме у меня ноет поясница. Я не буду знать, как в ней спать.

Вот как я чувствую себя сейчас. Я-то думала, что знаю этот супермаркет. Мне известно, сколько шагов от одной его стены до другой. Какой ширины проходы. Но, когда он смотрит на меня, я словно оказываюсь в вакууме. Все правила испаряются из головы. Его присутствие раздвигает стены. Они не на привычных местах. И воздух рябит.

Между нами 5 шагов. Точнее, я уже не знаю – мир кажется каким-то другим.

– Ужин, – произносит он и показывает на свою корзинку.

– О! – отвечаю я.

– Умираю с голода. – Его лицо не выражает эмоций. Ни гнева. Ни удивления. – Обычно я не ем так поздно, – продолжает он.

– Ясно.

– Но сегодня я очень устал. У меня новое хобби. Учить наизусть строчки в меню.

– Послушай, Шеймус… – Мне так трудно объяснить ему, что в моей жизни есть вещи поважнее.

– И это меню было что надо, кстати. Ризотто пескаторе, спагетти маринара, спагетти делла нонна. Это спагетти с куриными фрикадельками. Даже фетучини калабрезе с дополнительной порцией чили, совсем как я люблю. Когда-нибудь я непременно их попробую.

Супермаркет словно куда-то отодвинулся. Он занимает всё пространство.

– Послушай, Шеймус, у меня возникли… дела.

Он краснеет. Удивительно, как быстро цвет лица может измениться.

– Если не хотела встречаться со мной, могла бы сказать. Или позвонить. Или прислать сообщение.

Верно. Я могла бы позвонить или прислать сообщение, но тогда мне пришлось бы развернуть салфетку и увидеть цифры, набрать их, нажимая на соответствующие кнопочки. И тогда они засели бы у меня в памяти и стали частью меня, и через много лет я всё еще помнила бы 10 цифр Шеймуса.

– Не в этом дело. Просто мне стало плохо. Это случилось очень неожиданно.

Он моргает, и его губы складываются в полуулыбку, при этом он не отводит взгляда. У него тихий голос. Он кивает:

– Ничего. Необязательно объяснять. Вся жизнь состоит из если бы да кабы.

Свет в супермаркете слишком яркий. Вокруг меня сплошь жесткие поверхности: блестящий пол, сверкающее стекло. Один лишь Шеймус не жесткий, не блестит и не сверкает. Он мягкий и хмурится. И он прав. Наша жизнь и впрямь состоит из если бы да кабы. Неожиданно я жалею, что не пришла в ресторан. Я заказала бы ризотто пескаторе с бокалом белого вина, а потом мы с Шеймусом Джозефом О’Рейлли съели бы тирамису на двоих и болтали бы до тех пор, пока официанты не принялись складывать стулья. У меня вдруг возникает чувство, что я упустила что-то важное.

– Мне так…

– О боже! Неужели ты и впрямь живешь в доме с супермоделями?

Он смотрит на мою корзинку. Я прячу ее за спиной.

– Не совсем. На самом деле я – начинающий дизайнер зубных щеток. Они нужны мне для исследования рынка.

Он улыбается, на этот раз глазами. Затем кожа на его висках разглаживается.

– Значит, ты или супермодель, или готовишься к концу света, или безуспешно пытаешься придумать новый дизайн зубной щетки?

– Или всё вышеперечисленное. А может, у меня хобби такое – коллекционировать предметы гигиены. Фигурки героев «Звездных войн», тарелочки с изображением принцессы Дианы… всё это такая скукотища. Вот эти малютки через пару лет будут стоить целое состояние.

Тут я понимаю, что сказала это для того, чтобы увидеть, как он улыбается.

Магазинная тишина переместилась внутрь моей головы. Она струится по моим венам вместо крови. Тело кажется невесомым. Невесомые руки, лицо.

– Если хочешь, можем попробовать еще раз. – Лишь услышав эти слова, я понимаю, что произнесла их. Лишь увидев его лицо, понимаю, что говорила серьезно. Киваю на его корзинку: – Я так и не ужинала.

Курица с овощами. Для разнообразия.

Он долго не отвечает.

– Попробуем иначе. Твоя машина на улице?

Качаю головой:

– Я хожу пешком.

– Что, если я провожу тебя до дома? Если хочешь.

Он замолкает и закусывает нижнюю губу передними зубами. С левой стороны. На губе остается вмятинка.

– Хочу.

Пока я оплачиваю свои 14 зубных щеток, он вежливо разглядывает жвачку и шоколадные батончики у кассы. Потом платит за свою курицу и овощи. Мы выходим. На улице тихо, только мальчик собирает тележки, брошенные под фонарем; он катается на них, и колесики визжат. Шеймус протягивает руку и берет мой пакет с щетками. Какой воспитанный мальчик! Сама галантность. Его пальцы не похожи на мои. Они совсем другие, до такой степени, что я даже удивляюсь, что их всего десять. Мысленно измеряю его ладони. Пытаюсь определить их цвет. Замечаю, что на тыльной стороне пальцев у него маленькие светлые волоски.

Лишь на углу я понимаю, что забыла сосчитать шаги.

Чарлз Бэббидж, математик, инженер и изобретатель первой вычислительной машины, меня бы понял. Когда он прочел «Видение греха» Теннисона, то пришел в сильнейшее расстройство. Он так расстроился, что написал Теннисону письмо. Вот что в нем было.

«Каждое мгновение умирает человек, и каждое мгновение человек рождается»; вряд ли стоит напоминать вам о том, что при подобном расчете общая сумма мирового населения будет пребывать в постоянном равновесии, а ведь широко известно, что население планеты постоянно растет. Таким образом, возьму на себя смелость предложить, чтобы в следующем издании вашего великолепного стихотворения ошибочное вычисление, о котором я упомянул, было исправлено на следующее: «Каждое мгновение умирает человек, и один и одна шестнадцатая рождается». Справедливости ради хочу заметить, что точное число составляет 1,167, однако понимаю, для стихотворного метра нужно чем-то поступиться.

Я знаю это письмо наизусть и по выходе из супермаркета произношу про себя каждый слог, шагая рядом с Шеймусом. Всю дорогу до дома я не считаю. На улице пусто. Недавно был дождь, и трамвайные рельсы в свете фонарей блестят. Мы молчим. Мимо проезжает машина. Другая. Мы молчим. Третья забрызгивает мне ноги водой из лужи. Он останавливается, берет меня за руку, и мы меняемся местами. Он уводит меня с обочины.

Чарлз Бэббидж непременно меня бы понял. Но большинству людей это не дано. Они не понимают, что в числах вся соль, что числа управляют не каким-то там микромиром, а нашим миром, их собственным миром. Числа управляют их жизнями. Люди помнят формулу E = mc² со школы или потому, что услышали ее в телевикторине. Но они не понимают, что она значит: что вещество и энергия – это одно и то же. Латте из «Старбакса», iPod, пирсинг в соске – всё это энергия, маленькие сгустки энергии. Все и всё соединены одной математической формулой.

Поймет ли меня Шеймус, если я всё это ему расскажу?

У перехода он нажимает кнопку на светофоре. Никогда прежде я не испытывала смущения, поджидая, когда сменится сигнал.

– Давно ты здесь живешь? – Он поворачивается ко мне.

– Всю жизнь. Прахран и Брансвик покруче, конечно, но мне нравится, что здесь столько свободного пространства. Я люблю пространство между людьми гораздо больше самих людей.

Он хмурится:

– Пространство. Всем его не хватает.

Мы идем, и я понимаю, что наши шаги почти синхронны, хоть он и выше меня. Он замедляет шаг намеренно, чтобы мы шли рядом. Делаю глубокий вдох:

– Иногда мне кажется, что мои мысли не в состоянии оформиться, стоит кому-нибудь оказаться рядом сразу после их возникновения. Им нужно место, чтобы принять именно ту форму, какая нужна.

Мы идем уже десять или одиннадцать минут, а он почти ничего не сказал за это время. Мы идем по улице, а кажется, будто мы в церкви. Хочется говорить шепотом. Ни ветерка. Полная тишина – лишь машины с плеском проносятся по лужам да наши шаги. Мы идем так тихо, что даже опоссум у фонаря не замечает нас, а заметив, шарахается. Продолжаем идти. Мы не лезем в его дела, а он пусть не лезет в наши.

Мы свернули в переулок, и настало время решать. По идее, я должна протянуть руку и забрать у него пакет с зубными щетками. Это легко у меня получится. Можно, например, сказать: «Спасибо за помощь, дальше я сама». Или: «Тебе, наверное, совсем в другую сторону». Или: «Я не упоминала, что у меня заразная болезнь?»

Но ничего такого я не говорю. Вместо этого останавливаюсь на углу и произношу:

– Так что же, планируешь целую половину курицы съесть один?

Он поднимает руки с пакетами:

– Эту несчастную половинку? Да это даже не курица, а перепел-переросток. Плюс три сморщенные картофелины и размякший кусок тыквы. Совсем не то, что я представлял себе, приглашая тебя на ужин.

Прислоняюсь к фонарному столбу и складываю руки на груди:

– К счастью, мы, супермодели, едим очень мало.

Он улыбается, взглянув мне в глаза, и отвешивает поклон:

– В таком случае моя куропатка – твоя куропатка.

На дорожке к дому думаю о Николе и Вестингаузе. Какие они были разные. И как идеально подходили друг другу. Вестингауз купил у Николы 40 патентов, включая патент на электродвигатель, который был ему очень нужен и за который он заплатил довольно запутанным способом – частично наличными, частично процентами и акциями. Никола переехал из Нью-Йорка в Питсбург, чтобы избавить его от затруднений, которые возникли бы при производстве двигателя. Он ни о чем не жалел. И ничего не боялся.

У верхней ступени ищу ключи в кармане спортивных штанов. Мы заходим в квартиру. В последний раз настоящие гости были у меня в октябре прошлого года, когда Ларри оставалась ночевать на диване. Джил с Гарри поехали кататься на горных лыжах. В глубине души мне хотелось бы верить, что на самом деле они устроили себе безумный уик-энд в шикарном отеле со SPA, шестью баллончиками взбитых сливок, карликом и костюмом Бэтмена из черного латекса, однако, зная Джил и Гарри, понимаю, что, скорее всего, они действительно катались на горных лыжах, и ничего больше. Когда Ларри гостила у меня, казалось, будто она жила тут всегда – мы засиживались допоздна перед телевизором, хотя ей давно пора было ложиться, ужинали мороженым, звонили мальчику из школы, который ей нравился, и бросали трубку. Но с Шеймусом всё по-другому.

– Ну вот, – говорю я, – моя берлога. Здесь я строю планы мирового господства. На персидского кота и монокль пока не накопила.

– Мило. Только что-то я не вижу ни супермоделей, ни бомбоубежища. – Он кладет пакеты с курицей, овощами и моими щетками на кухонный стол. Открывает мой пакет и просматривает содержимое. – И всё же, Грейс… Ты скажешь, зачем тебе столько зубных щеток?

Притворяюсь, что задумалась на секунду, и скрещиваю руки на груди:

– Хмм… пожалуй, нет.

Он пожимает плечами:

– Как хочешь.

Его руки в карманах, левым бедром он облокотился о стол. Моя квартира предназначена для меня, здесь всё моего размера: всё устроено в точности, чтобы вместить мои большие и малые берцовые кости, локти, позвоночник. Его кости длиннее моих, если соединить наши руки, спину, пальцы, я увидела бы разницу в длине и толщине. Кухня из-за него кажется непропорциональной, как длинные волосы у младенца или огромный особняк, окруженный одним квадратным метром газона и высоким забором. Он занимает всё пространство.

Моим мыслям не хватает места, и они падают замертво на гладкий пол. Теперь я понимаю, что означает формула E = mc². Понимаю, что маленькие сгустки энергии – мои мысли – стали материей. Твердым телом. Плотью.

7

Спустя некоторое время – может, на следующий день, а может, через два дня – я его целую. А может, это происходит через две минуты после того, как мы входим в квартиру. Я по-прежнему нахожусь на кухне, а он стоит, облокотившись о мой кухонный стол и сунув руки в карманы. Я приближаюсь, пока не оказываюсь совсем близко. В первый раз я его не совсем целую, скорее прижимаюсь сомкнутыми губами. Секунду он стоит неподвижно. В эту секунду у меня возникает мысль, что теперь никакими словами не удастся отменить этот дурацкий поступок. Потом он придвигается ко мне. Проводит закрытым ртом по моей верхней губе, и мне становится немного щекотно. Его губы скользят по моей щеке и поднимаются вверх по лицу. Он проводит ими по надбровной дуге. Левой надбровной дуге. Лижет мои закрытые веки. У него заостренный язык.

Он достает руки из карманов, приподнимает мое лицо и целует меня в губы. Его рот кажется необычайно мягким для мужчины, таким мягким, что я удивляюсь, как ему удается жевать, покусывать кончики карандашей и при этом не пораниться. У него теплые губы. Он умеет целоваться.

Кожа на моем бедре прохладная по сравнению с его ладонью. У него мягкие волосы – я запускаю в них пальцы. Он задирает мою кофту и футболку. Его пальцы намного темнее моей кожи, и я кажусь чистой-чистой. Мое тело его не пугает. Он не присматривается к родинкам, стараясь определить, не покраснели ли они по краям; его пальцы гладят мою кожу, а не пытаются прощупать скрывающиеся под ней неровности, которых там быть не должно.

Неужели он хочет меня?

Надо было надеть лифчик. Красный, кружевной, от французского дизайнера или из коллекции белья знаменитой певицы. Но у меня такого нет. Надо было подготовиться получше: сделать эпиляцию или хотя бы побрить подмышки. Интересно, дезодорант еще действует с утра? Его левая ладонь нашла мою правую грудь. Руки у него слишком грубые для того, кто не занимается физической работой. Секунду он не двигается. Делает выдох: наверное, тоже расстроился, что на мне не красный лифчик. А может, у меня испуганный вид, как у женщины, которая за всю свою жизнь спала только с пятью мужчинами и не занималась сексом уже почти 3 года (3 года будет 6 апреля). Он хмурится, глотает слюну и наклоняет голову так, что наши лбы соприкасаются.

– Мы можем… Может, ты хочешь… сначала поужинать? Курица долго не пролежит.

Качаю головой. Наклоняюсь и целую его в шею, сбоку.

Он, постанывая, слегка отклоняет голову назад. Встает на колени, и я чувствую на боку его губы и язык: они скользят в сторону пупка. Когда воздух попадает на влажную полоску, оставленную его языком, по коже пробегает холодок.

– Иди сюда, – говорит он.

Я встаю на колени, и наши глаза оказываются почти на одном уровне. Мои груди в его ладонях. Только бы он не снял с меня кофту. Ведь тогда он увидит, что груди у меня неровные: левая ниже правой. На 5 миллиметров. Ключицы тоже неровные. Они расположены не на одной линии, и правая выступает вперед. Этому нет объяснения – это не наследственное, и в детстве я ничего себе не ломала. У меня нет генетических дефектов, переходящих от матери к дочери вместе с фарфоровым сервизом. Просто они неодинаковые, и всё. Уверена, стоит ему увидеть их, как он перестанет… И не будет продолжать.

Он продолжает. Сняв с меня через голову кофту, он, кажется, не замечает разницы и даже не пытается измерить мою грудь, – ни руками, ни глазами. Я считаю его поцелуи – легкие прикосновения и покусывания, – но потом он обхватывает губами мой сосок, и я сбиваюсь со счета. В голове ни одной цифры. Там мертвая тишина. Вернувшись домой, я даже не успела открыть окно.

Ни одной мысли о том, сколько времени и не пора ли ложиться спать, о том, как негигиенично лежать на кухонном полу, когда твой сосок во рту у чужого мужчины.

Все мои чувства прикованы к тонкой линии, искрящемуся электрокабелю, обжигающему плоть жаром и холодом, от соска до промежности. Его запах струится у меня во рту, в воздухе и в волосах. Скапливается под моими ногтями, и теперь если он меня поцелует, то почувствует только себя.

Позже, вспоминая об этом, мне труднее всего понять, почему некоторые вещи он заметил, а некоторые – нет. Например, он не обратил внимания, что на животе у меня небольшая выпуклость. Зато увидел толстый белый шрам на правом колене – это я упала с велосипеда, когда за мной погналась собака миссис Дженнингс. Он поцеловал и легко укусил этот шрам. Наверняка он обратил внимание, что внизу я совсем заросла, потому что накрутил мои лобковые волосы на палец и мягко нажал костяшками на лобковую кость так, что между бедер разлилась липкая влага, а его прикосновения стали невыносимыми.

Когда дело дошло до главного, он начал очень терпеливо, очень медленно, но я взмолилась, и он ускорил темп. Приближение оргазма я почувствовала задолго до того, как он начался: всё тело и голову охватила тишина, потом сжались мышцы, пробежала дрожь, и он прижал меня к себе и поцеловал в шею. Поначалу оргазм был тихим и робким, но потом ощущение стало слишком сильным, настолько, что я попыталась отодвинуться. Моя спина прогнулась. Бедра зажали его в тиски. Со мной всегда так, но не всегда сверху лежит тяжелое тело, не позволяя ощущению ускользнуть. На этот раз мне некуда было деться. Это всё длилось и длилось.

Я не запомнила, сколько ударов он сделал и сколько раз произнес мое имя. Цифры сыпались с кончиков моих пальцев и катились по полу. Пришпиленная его тяжестью, я не могла кинуться им вслед.

Когда всё закончилось и мы перевели дыхание, моя кожа покрылась мурашками от соприкосновения с холодным кухонным полом. Его сперма размазалась по моим ногам. Она забрызгала и пол – круглые капельки, некоторые покрупнее, некоторые помельче. Капли сморщились по краям и быстро стали застывать. Сперма застывает, чтобы не вытечь из вагины прежде, чем сперматозоиды закончат свою работу. А спустя некоторое время снова обретает жидкую форму, чтобы довольные сперматозоиды поплыли и нашли свою яйцеклетку. Никогда не замечала, как красиво выглядит сперма. Она переливается перламутром. Она желеобразная, как лосьон для тела. Теплая, потому что побывала внутри его тела и внутри моего. Надо убрать, пока кто-нибудь из нас не поскользнулся.

Надеваю спортивные штаны и футболку. Лучше не думать о том, как я выгляжу, о пятнах на штанах. Я не стесняюсь – слишком поздно для этого. Просто я замерзла. Он застегивает рубашку и надевает трусы. Не знаю, потому ли, что я сделала это, или же потому, что тоже замерз. Беру его за руку и веду в свою спальню.

Он не замечает, что у меня односпальная кровать. Молчит и не сводит с меня глаз. Его обувь и брюки остались на кухне. Он ложится в кровать в рубашке и трусах, и он засыпает почти мгновенно, устроившись на боку и оставив место для меня. Ложусь рядом. Я не почистила зубы ни щеткой, ни зубной нитью, не переоделась в пижаму, не умылась, не заварила чай, не поставила тапочки у кровати и не взбила подушки. Если он и заметил, как я была напряжена, как быстро кончила, то ничего не сказал.

Каждую ночь я лежу на этих простынях, но лишь теперь ощущаю прохладу и натяжение каждой хлопковой нити. Я чувствую его затылком, шеей, каждым сантиметром позвоночника, копчиком, изгибом ягодиц, задней стороной бедер, подколенной впадиной и икрами. Пальцы ног покалывает, точно по коже пляшут электрические разряды. Как будто провод от розетки подсоединили к ножке кровати и теперь мое тело пронзают миллионы маленьких вспышек.

Первый электрический стул появился на свет благодаря изобретению Николы. Возможно, при пробном включении ощущения на стуле возникали именно такие. Сначала постепенно разливается по телу тепло. Потом, наверное, оно усиливается и становится похоже на муравьиные укусы; затем растет всё больше, и уже как будто жалят пчелы. И только потом, в самом конце, это похоже на удар током.

Первым, кого казнили на электрическом стуле, был Уильям Кеммлер, преступник, зарубивший топором свою любовницу. Никола не хотел участвовать в его казни. Они с Вестингаузом даже пытались оспорить это в суде. Электричество слишком непредсказуемо, говорили они. Первый электрический стул оснастил Эдисон, показав, что ток, открытый Николой – переменный, – смертелен, а открытый самим Эдисоном постоянный ток является безопасным.

Кеммлера привязали к стулу и подсоединили к его телу два электрода: один – к голове, другой – к позвоночнику. Включили аппарат. Показания приборов поползли вверх. Палач направил разряд прямиком через Кеммлера.

Хотела бы я знать, что чувствовали в тот момент Никола с Вестингаузом. Всё, ради чего они трудились, всё, во что верили, могло быть уничтожено в любой момент. Ни один человек в здравом уме не захотел бы иметь переменный ток у себя дома, в опасной близости от детей, жены. Товар, который они предлагали, оказался бы потенциально смертельным. Наверное, в тот момент они сидели дома у Вестингауза. Тот был из людей, которых успокаивают физические прикосновения. Должно быть, он стоял, положив руку Николе на плечо, и оба думали о своей мечте, о том, что ей пришел конец. Возможно, чернота, разлившаяся в сердце Николы в ту секунду, когда по телу Кеммлера прошел электрический ток, оказалась не столь невыносимой благодаря присутствию Вестингауза. Может, Николе тогда тоже показалось, что он не одинок.

Разряды на моей коже не от электрического стула и не из ножки кровати. Никола смотрит на меня, но он тут тоже ни при чем.

Как ни странно, я засыпаю. Просыпаюсь в 4.07 утра, и в этом нет ничего странного. 4 часа утра – худшее время для пробуждения, это вам любой нормальный человек скажет. Слишком поздно, чтобы пить чай или ложиться спать. Слишком рано для подъема и конструктивных действий. По телику ничего нет, кроме речей напыщенных проповедников да рекламы средств от прыщей и видеокурсов, которые помогут изменить жизнь. Для меня, если отставить в сторону символику числа 12, вовсе не полночь дьявольский час. А 4 часа утра.

До этого момента я прекрасно спала. И в течение секунды после пробуждения в голове была только одна мысль: вот как живут нормальные люди. Им можно лечь спать, не почистив зубы, не проведя зубной нитью 10 раз между каждым зубом, не поменяв расположение 10 подушек, – и при этом они будут спать крепко и безмятежно. Я проснулась, но как будто еще сплю: меня обнимает красивый мужчина, который только что занимался со мной сексом, и я могу решать, когда и как мне ложиться спать. Я лежу, свернувшись калачиком, прижавшись к Шеймусу спиной. Но сон ушел, и в голове снова цифры.

Это не даты и не фазы лунного цикла. Не день, когда у меня должна наступить овуляция. Я принимаю таблетки. Уже 19 месяцев. Не то чтобы у меня была насыщенная сексуальная жизнь – просто мне невыносимо не знать точно, когда начнутся месячные. Они всегда начинались у меня примерно в одно и то же время – а ведь есть несчастные женщины, которые не в курсе, четырнадцатидневный у них цикл или двадцативосьмидневный или месячные вообще не придут. Я бы с ума сошла. Раньше мой цикл длился от 26 до 30 дней, но теперь – 28, как по часам.

Нет, меня не волнует перспектива забеременеть, быть оплодотворенной каким-нибудь из 50 000 000 сперматозоидов, содержащихся в среднем количестве извергаемой спермы – от 2 до 5 миллилитров. Ну 50 000 000 плюс-минус парочка сотен. В зависимости от того, сколько времени прошло с тех пор, когда он в последний раз занимался сексом. С кем-нибудь еще. До меня.

Цифры, возникающие у меня в голове после пробуждения, – это статистические данные. 40 000 000 людей в мире больны СПИДом. Более 3 000 000 умирают от СПИДа ежегодно. 60 процентов всех заболеваний, передающихся половым путем, можно подхватить во время вагинального полового акта.

О хламидиях я и вовсе молчу. А гонорея?

Я не одна из тех чокнутых, что то и дело боятся подхватить какую-нибудь заразу. Бактерии повсюду, в основном они безопасны и стимулируют иммунную систему. Люди, существующие в стерильной среде, заболевают раком. Это каждый дурак знает.

Но секс без презерватива на кухонном полу с едва знакомым мужчиной?!

Если бы я знала, что всё к тому идет, то по дороге домой задала бы ему пару вопросов. К примеру: «Ну что, давно делал переливание крови?» Или: «Ты, случайно, в последнее время не проходил полного медицинского обследования?» Или: «И давно ты занимался анальным сексом?»

Его рука становится тяжелой, а дыхание раздувает мне волосы. Какой-то он бледный. Мои ляжки слиплись.

Чем бы он ни болел, это наверняка у меня теперь тоже есть. И секс тут ни при чем.

Это всё из-за того, что я не почистила зубы ни щеткой, ни нитью, не выпила чаю. Не поставила тапочки перед кроватью, не расположила подушки в нужном порядке. В темноте вижу пижаму, та обвиняюще смотрит на меня со стула в углу спальни. Эти упущения, которые вроде бы на первый взгляд и пустяковые, на самом деле очень важны. Они имеют значение. Маленькие трещинки в подземном мире, тянущемся на много-много миль. Из-за них начинаются землетрясения и оползни, и я прекрасно представляю людей, которые пострадают от этих катастроф. Какие-нибудь старушки или дети-сироты, широко раскрывшие глаза перед объективом фотоаппарата и надеющиеся, что эти снимки расскажут о них миру и кто-то сильный придет и заберет их к себе домой. Лежа в кровати, я почти чувствую эти сотрясения – и знаю: эта рука, эта кровать, эта комната, дом планета – всё это висит на волоске. Вокруг меня нет ничего устойчивого – всё это потрескается и разлетится в щепки, а я провалюсь под землю и буду падать и падать, и вокруг не будет ни одной твердой поверхности, даже дна у той трещины, куда я провалюсь, не будет. И хуже всего – я знаю, что сама во всем виновата. Это из-за меня земля разверзлась. Из-за того, что я, идиотка, обо всем забыла.

Таков мир, в котором мы живем, – жестокий, бесконечно жестокий, и нестабильный. Катастрофы на каждом шагу, и никуда от них не скрыться. Твоя собака может умереть, или какой-нибудь тупой ребенок по неосторожности причинит бесконечное горе одним своим бестолковым поступком. Люди умирают, умирают дети, хоть они в этом и не виноваты. Когда я думаю о том, что случится с моим миром, мне хочется плакать, – и я плачу, только тихо, потому что не хочу, чтобы он проснулся и спросил, откуда слезы. Тело начинает дрожать от сдерживаемых рыданий, и дыхание становится неровным: воздух выходит рывками через нос, но кроме этого, почти ничего не слышно.

Всё ли в порядке с мамой? Я вдруг понимаю, что с ней что-то случилось: она умирает, вот прямо сейчас, лежит на полу в ванной, раскинув тощие руки и загребая пол, и выкрикивает мое имя, призывая меня прийти ей на помощь. Она уронила фен в ванну и потянулась за ним; кусок хлеба застрял в тостере, и она попыталась достать его ножом. Когда мне было 6 лет, у меня поднялась температура, и она осталась со мной, сидела на краю моей кровати и кормила меня ванильным мороженым с серебряной ложечки из набора, который доставала только для гостей. Я помню те ощущения, когда лежишь больная: воздух спертый, алюминиевые жалюзи задернуты в тщетной попытке укрыться от жары, которая всё равно проникает в каждую клеточку твоего тела. Я тогда стала легкой, как воздух, взлетела и почти смогла увидеть свое тело с наблюдательного пункта на потолке. Я слышала тихие мамины шаги – она занималась какими-то делами. Складывала белье, подметала. Делала яичницу. Звук бьющейся скорлупы вернул меня в постель. Мама подоткнула одеяло и поцеловала меня в лоб. Я помню тысячу проявлений ее любви, оставшихся без благодарности и без отплаты. А теперь из-за меня она умрет.

А может, это Джил? Может, ее смерть я предчувствую? Она моложе меня, поэтому, скорее всего, она упадет. Люди постоянно умирают, поскользнувшись и размозжив себе голову. Или автокатастрофа – наверное, это уже случилось два или три часа назад, но никто не подумал мне позвонить, потому что они всё еще пытаются вернуть ее к жизни, эти красивые врачи в белых халатах, кричащие: «Интубируем!» или «Срочно третью группу!» Наверняка всё произошло из-за этого придурка Гарри. Они пошли на очередной скучный прием, устраиваемый его компанией, он напился, и она села за руль. А Джил плохо водит машину: она слишком тушуется, слишком нервничает, да и машина у них размером с небольшую квартиру, что тоже не помогает. Скорее всего, шел дождь – я слышу, он и сейчас идет, – и в темноте она свернула на светофоре направо, а поворота там нет, и черный седан – глупо ездить на машине такого цвета в такую погоду – выехал на желтый и вмазался прямиком в водительское сиденье, на котором сидела она. Гарри, естественно, отделался легким испугом, с другим водителем тоже всё в порядке, а вот ее раздавило в лепешку. Я знаю, всё так и есть. Множественные переломы, лицо изувечено.

Теперь, когда Джил не стало, мне так многого будет не хватать. Игр, которые мы придумывали в детстве, – всего этого уже нет. Помню, мы играли в такую игру: выбирали себе будущего мужа и тренировались писать свое новое имя. Представляли свою будущую жизнь. Когда ей было десять, она непременно выбирала себе какого-нибудь рок-певца и всё о нем знала: второе имя, любимое блюдо – всё, что ни спроси. Она читала об этом в музыкальных журналах. А я ничего ни о ком не знала, разве что о книжных героях, поэтому моими мужьями в разное время побывали Саймон Темплар[7], Питер Уимзи[8] и Эллери Квин[9]. Я уверяла Джил, что это настоящие мальчики, которые в меня влюблены, и что они живут в соседнем квартале. А она, поскольку была младше, даже не думала сомневаться в моих словах. Тогда она лишь смотрела на меня, хлопая глазками, словно три лишних года наделили меня бесконечной мудростью. А что она от меня видела, кроме зла?

Все наши игры исчезнут вместе с ней. Ларри останется без матери, и на похоронах я попытаюсь взять ее за руку, но она отдернет ладонь, и по ее глазам я пойму – она знает, что это я во всем виновата. Я никогда не смогу заменить ей мать.

Я всё разрушила. Держала всё в руках и раздавила, и теперь уже ничего не исправить, ни-че-го…

Ничего ничего ничего ничего. Его рука стала очень тяжелой она не двигается а только давит. Он не шевелится и не дышит. Может он уже умер не знаю может инфаркт астма или какой-нибудь приступ. Аневризма взорвалась в голове лопнул маленький жизненно важный сосудик. Так он и будет лежать и синеть а я не смогу пошевелиться кому позвонить его мертвая кожа касается моей трется разлагается мертвечиной. Ни шевеления. Неподвижная грудь. Не могу заставить себя повернуться и посмотреть. Вдруг на меня уставятся мертвые глаза. Лежит рядом и разлагается.

– Тихо, ш-ш-ш… всё хорошо, всё хорошо…

От неожиданности подскакиваю на 5, может, даже на 5,3 сантиметра.

– Всё хорошо, Грейс. Тебе приснился кошмар.

Его голос хриплый от сна и тревоги. Он дважды гладит меня по голове, по лицу.

Глубокий вдох. Что, если так? Что, если это и вправду был кошмар?

– Проснись, Грейс. Господи, да ты вся дрожишь. И дышишь тяжело, как будто стометровку пробежала. Всё хорошо.

Его голос звучит тише, слова убаюкивают. Теперь он уже не гладит меня, а обнимает. Слишком крепко для обычных объятий. Так крепко, как будто хочет дать мне понять, что он рядом. Что хочет всю меня обнять. Повторяет, что всё хорошо. У него очень твердый голос.

– Ну и жуть, наверное, тебе привиделась. Ты вся ледяная. Иди ко мне. Дай обниму.

Он и так уже меня обнимает. По сравнению с моей холодной кожей его тело обжигает. Пусть обнимает.

– Расскажи мне всё. Кошмары быстрее забываются, если их сразу рассказать. Мне ли не знать?! Мне в детстве снилось, что у меня под кроватью змеи и посреди ночи они вылезают и по мне ползают. Я орал на весь дом, будил родителей. Ну давай, Грейс. Что тебе приснилось?

Может, он прав? Всем снятся кошмары, даже Шеймусу. Может, это и был просто обычный кошмар, из тех, что снятся нормальным, среднестатистическим людям, а то, что я не спала, – это мне тоже приснилось. Интересно, сколько змей жило у него под кроватью? 2? Или 2000?

Хочу, чтобы всё прекратилось. Чтобы всё это кончилось.

Мне вдруг становится противно до тошноты от всего этого. От постоянного счета. От всех моих маленьких ритуалов и правил, распорядков и списков. От пережевывания пищи по 30 раз и чашки чаю каждый вечер перед сном. Хочу иметь работу, ходить в кино, завести семью, позвать гостей на ужин и приготовить что-нибудь еще, а не курицу с овощами. Хочу быть как все. Бегать так быстро, как только смогу, босиком по траве, как в детстве, чтобы волосы развевались за спиной. Хочу бегать и чувствовать, как растягиваются и сокращаются мышцы ног и свободно вздымается грудь.

Не хочу больше считать.

– Моя мама. И Джил. Они умерли, – отвечаю я.

– Кто это – Джил?

Он прищуривается, и в уголках его глаз появляются маленькие сосредоточенные морщинки – слишком много бывает на солнце. Он из тех, кто спокойно прогуливается по улице без солнцезащитного крема. Умеет водить машину. Может выйти из дома, не зная, куда держит путь, отправиться в путешествие, не имея определенного маршрута. Приходя в ресторан, он наверняка берет что хочет. Ему необязательно заказывать первое из расположенных в алфавитном порядке блюд, или первое на первой странице меню, или первое по какой-нибудь другой из сотен систем, которые я опробовала. Он знает, каково это – бежать что есть мочи.

– Моя младшая сестра.

Кошмар быстро забывается, и чем крепче он меня обнимает, тем быстрее.

– Что случилось, Грейс?

8

Расскажи ему. Он обнимает меня и хочет знать.

– Она умерла, и мама тоже умерла. Они обе умерли ужасной смертью, а я должна была о них заботиться. Это я во всем виновата.

Смотрю в его чудесные глаза, окруженные морщинками, и, хотя мне намного лучше, чувствую, что вот-вот расплачусь. Он обнимает меня всё крепче, пока я не оказываюсь прижатой к нему вплотную в моей узкой кровати и его ноги не обвивают мои – к счастью, они у него длиннее. Его ноги длиннее моих сантиметров на 8–9, руки – на 4–5. С такого угла трудно сказать точно. На прикроватном столике рядом с портретом Николы лежит сантиметр, при помощи которого я раз в неделю проверяю, ровно ли стоит мебель, но сейчас до него трудно дотянуться. Его губы скользят по моему лбу и волосам, мое лицо утыкается в его шею. Тут так приятно и тепло. Пахнет добротой.

Он тихо бормочет, точно утешая ребенка:

– Послушай меня, Грейс. Грейс, милая. Это просто кошмар. Никто не умер, и никто не умрет.

Наступает день, и в комнате светлеет. День просачивается сквозь жалюзи и заползает на пол. В неясном свете его черты кажутся мягче, а комната выглядит незнакомой. Ночь как будто была совсем давно. В другом мире. Слышу чириканье птиц за окном, но для машин еще слишком рано. Шеймус, сама уверенность, лежит в моей постели в моей квартире и обнимает меня так, будто я принадлежу ему. Он из тех, к кому кошмары приходят только по ночам. Из тех, кому ничего не стоит спросить меня про зубные щетки, а когда я решу не отвечать, улыбнуться, пожать плечами и сказать: «Как хочешь».

Шеймус и сейчас улыбается:

– Никто не умрет, пока я здесь.

Когда я просыпаюсь в следующий раз, в комнате совсем светло. Солнце давно встало, и воздух неподвижен. Мои глаза закрыты, ум и тело молчат. Я в своей детской спальне.

По тому, как падает свет, определяю, где угол моей кровати. Чувствую запах отглаженной одежды в шкафу. Простыни из фланели, а не из хрустящего хлопка. Если открою глаза, то увижу свои фарфоровые статуэтки. И всё же есть одна вещь, которая возвращает меня в настоящее, – гладкая сильная рука, кольцом обвившаяся вокруг моей талии. Должно быть, после кошмара я снова заснула в его объятиях.

Открываю глаза. С прикроватного столика на меня смотрит Никола. В ночь накануне казни Кеммлера Никола, наверное, тоже проснулся в 4.00 в панике, как я, и, как я, увидел вокруг только смерть. На следующее утро, 6 августа 1890 года, в 6.00, Кеммлер должен был умереть. Всё должно было пройти тихо и гладко, как предсказывал Эдисон. И всему, о чем думал и мечтал Никола, пришел бы конец. Никто не захотел бы иметь переменный ток у себя дома.

Но всё вышло иначе. Потому что казнь Кеммлера прошла вовсе не гладко.

Как только его кожу, нервные окончания и сосуды пронзил электрический разряд, он принялся рвать связывавшие его путы, от боли натягивая их, пока те почти не лопнули. Он кричал, и этот звук резал уши тех, кто восхвалял электричество как новую эру «гуманного убийства». Через 17 секунд электрический стул выключили.

Жаль, что в ту темную ночь рядом с Николой не было меня. Я бы сказала ему: «Не слушай свои страхи. Пусть запах смерти витает рядом и проникает в твои сны, он не сможет убить твой разум». Может, я даже обняла бы его и добавила: «Никто не умрет, Никола, пока я здесь».

Кеммлер всё еще был жив. Он получил кошмарные увечья и корчился, опорожняя мочевой пузырь и кишечник на глазах застывших от ужаса свидетелей.

Палач решил включить генератор и пустить ток еще раз, однако пришлось ждать подзарядки. Они вынуждены были ждать, а Кеммлер хрипел и бился в конвульсиях. Во второй раз ток шел по его телу почти минуту, и в конце концов воздух в тесной камере наполнился дымом и вонью от горящей плоти.

«Лучше б его зарубили», – сказал потом Вестингауз.

Возможно, не на следующее утро, но вскоре после казни Эдисон начал терять влияние в том, что касалось дальнейших перспектив электричества. Несмотря на ужас, пережитый Николой в ту ночь, и страшные сны о смерти, вскоре к нему вернулась вера в его видение, и будущее вновь стало казаться определенным. Он стал крепче спать, совсем как в детстве. Совсем как мужчина, что спит сейчас рядом со мной.

– Шеймус, – шепчу его имя.

Я знаю, что он проснулся, но он лежит с закрытыми глазами и дышит глубоко и ровно.

Он лежит на боку, прислонившись к стене, – так близко ко мне в односпальной кровати, что, если повернуть к нему голову, он займет всё мое поле зрения. Я лежу на спине, одна его рука у меня под шеей, другая – на животе чуть ниже груди. Его волосы прилипли к голове и не такие светлые, как обычно. Лоб высокий и гладкий. Брови кустистые, а под глазами припухшие мешки. Нос великоват для лица, а между носом и верхней губой ямочка, такая же глубокая, как и на подбородке. Щетина у него темнее, чем волосы на голове.

Мне хочется поцеловать каждую его клеточку.

Вместо этого делаю глубокий вдох и выдох:

– Мне нужно тебе кое-что сказать.

– Что? – Его глаза по-прежнему закрыты.

– Меня зовут Грейс Лиза Ванденбург, – говорю я, глядя в потолок. – Мне 35 лет. Моя мать – Марджори Анна, сестра – Джил Стелла. Ей 33 года. Она замужем за Гарри Венаблесом, 2 мая ему исполнится 40. У них трое детей: Гарри-младший, 11 лет, Хилари, 10 лет, и Бетани, 6 лет. Моего отца звали Джеймс Клэй Ванденбург, и он умер 17 лет 9 месяцев и 5 дней назад. У меня степень бакалавра естественных наук и диплом учителя. В первый раз я занималась сексом в машине своего первого парня у дома моей матери. Я не люблю кинзу. И реалистическую живопись. Однажды в школе мы ездили на экскурсию в Национальную галерею Канберры, и я целый час простояла, глядя на «Синие столбы»[10]. – Задумываюсь на минутку, потом продолжаю: – В одежде из лайкры выгляжу толстой.

Он открывает глаза:

– Толстой? Ерунда. Где?

Сжимаю левой рукой трицепс правой, ту часть, что обвисла и похожа на сырую свиную сардельку:

– Здесь.

Он приподнимается на локте и обнимает меня крепче. Приближает лицо вплотную к моей правой руке. Его нос почти касается моей кожи – он похож на ученого, который разглядывает в микроскоп необычную бактерию. Он рассматривает мою руку, разглаживая кожу пальцами. Потом прикусывает передними зубами:

– Не согласен.

– И здесь. – Задираю футболку и сжимаю двумя пальцами складку на животе.

Он наклоняется и опять кусает, только нежнее:

– Нет.

Его губы скользят вниз, и мое сердце бьется быстрее. Он просовывает два пальца под резинку моих трусов и приспускает их. Кровать узкая, поэтому он наваливается на мои ноги. Его губы касаются моих волос внизу живота.

Ловлю себя на том, что потираю ладони и переплетаю пальцы. Кладу руки по бокам.

– Есть еще. Еще много чего, что я должна рассказать.

Про Николу. Про электричество. Я даже не знаю, с чего начать.

Он останавливается и смотрит на меня:

– Уверен в этом, Грейс. И буду рад узнать, особенно про кинзу. Вдруг мне придет в голову мысль прислать тебе букетик пряных азиатских трав? Но не сейчас. Потом расскажешь.

Вцепляюсь пальцами в простыню. Нет, сейчас. Я должна сказать сейчас! Конечно, обо всем можно не говорить – можно даже не говорить о самом важном. Но он должен хотя бы краешком глаза увидеть, какая я. А как он увидит, если его голова у меня между ног?

К тому же Никола смотрит на нас.

Но я чувствую его горячее дыхание на коже с внутренней стороны бедра, и его руки тянутся и проскальзывают под трусики и хватают меня за ягодицы. Если сейчас же не прекратить…

– Шеймус?

– Что?

– Боюсь, я могла чем-нибудь заразиться.

Он скатывается на бок и садится на кровать рядом со мной:

– От меня?

– Нет. Оттого, что смотрела ночью телевизор и не предохранялась.

Смеется:

– Не поздно ли ты спохватилась?

– Поздно-шмоздно. Вопрос в том – нужно ли?

– Нет. А мне нужно волноваться о том, что через девять месяцев на свет появится маленький сюрприз – полуирландец-полусупермодель?

– Я принимаю таблетки.

Он потягивается, как кот, поворачивается и расцепляет мои пальцы, сжавшие простыню. Берет мою руку, целует то место на запястье, где бьется пульс, и, касаясь губами и зубами, проводит линию до сгиба локтя.

– Но я чувствую себя немного виноватым, – произносит он.

Виноватым? Никола смотрит на меня. А я в постели с парнем, которого знаю каких-то 14 дней, и это он чувствует себя виноватым? О боже! Значит, у него жена. Десять детей. Мои руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони.

– Это почему?

Он сидит на краю кровати. Я отодвигаюсь.

– Обещал накормить тебя ужином в итальянском ресторане. Не вышло. Потом предложил деликатесного перепела из супермаркета, и опять не получилось. Ты так и осталась без ужина. Совсем тебя голодом заморил. – Он на мгновение замолкает. – У меня идея. Как насчет завтрака? Что-нибудь непростительно вредное – бекон, яйца по-бенедиктински, блины, а может, и первое, и второе, и третье? И тогда ты сможешь рассказать мне обо всем, о чем захочешь. Чем переболела в детстве, какая твоя любимая группа и футбольная команда, – да о чем угодно.

Поднимаю глаза и смотрю на потолок. Мне так много дел нужно переделать. Вымыть голову, высушить и расчесать 100 раз, потом одеться. К тому же в субботу утром я хожу за покупками. А еще надо почистить зубы, умыться. Я уже пропустила звонок будильника, но это еще не значит, что весь день насмарку… Ведь можно начать по новой в начале следующего часа.

– То есть… ну если ты свободна, конечно…

– Дело не в этом.

Он берет меня за руки и держит за запястья. Притягивает к себе, и у меня не остается выбора, кроме как взглянуть ему в глаза.

– Грейс, я должен задать тебе важный вопрос. Пожалуйста, не думай, что это шутка. Подумай об этом, подумай хорошенько, прежде чем ответить.

Мои плечи и руки сжимаются.

– Грейс, можно мне взять одну из твоих зубных щеток? Мне бы очень хотелось почистить зубы, и не хочется так скоро от тебя уходить, какие бы дела меня ни ждали.

Я смеюсь.

Притворюсь, что в супермаркете было всего 13.

– Можно.

– Спасибо. Теперь я пойду в туалет. И почищу зубы экземпляром из твоей коллекции. Потом надену вчерашнюю одежду, как бы ужасно это ни звучало, и поведу тебя завтракать, потому что нам нужна еда и нужен кофе. Ну как тебе?

Воздух еще неподвижнее, чем раньше. Новый день. Сегодня я проснулась рядом с кем-то в своей кровати. Вчера нарушила распорядок перед отходом ко сну. Новый день полон возможностей, и у меня полно возможностей. Мы с ним почти не знакомы. Я могла бы стать кем угодно.

– Ну так что скажешь? – повторяет он.

Встать. Пойти в туалет. Почистить зубы новой щеткой. Надеть вчерашнюю одежду. Пойти завтракать.

В его устах это звучит как список.

Резко встаю с кровати, и эта решительность меня пугает. Я стою у кровати. Я встала.

– Нет. – Его брови удивленно ползут вверх. – Нет. У меня нет любимой футбольной команды. Маркс ошибался. Спорт – вот настоящий опиум для народа.

Он улыбается – такой широкой улыбки я еще не видела, – и морщинки вокруг его глаз тоже становятся похожи на улыбки.

– Плохо, Грейс. Очень плохо. Но, может, ты и не виновата. Может, тебе нужно просто показать, как это здорово – бежать по границе поля и забивать крутые голы с края площадки.

Иду на кухню, достаю из пакета две щетки и одну протягиваю ему:

– Футбол? Умоляю. Как он вообще может кому-то нравиться? И почему за 1 гол начисляется именно 6 очков? Меня это просто бесит. С какой стати команда, сборище игроков, подобранных случайно, безо всякой логики, вызывает в людях такой слепой фанатизм?

Сижу в туалете с закрытой дверью, но он продолжает со мной говорить:

– Игроки в команду подбираются не случайно. Совсем не случайно. – Слышу и другие звуки. Он открывает и закрывает дверцы кухонных шкафов. Холодильника. – У тебя есть сок? – Голос звучит как из банки.

Когда я выхожу из туалета, он пьет воду из стакана.

– Нет. Сока нет.

Он пожимает плечами. Я иду в ванную и чищу зубы новенькой зубной щеткой. Надеваю вчерашнюю одежду. Это не так просто сделать, потому что частично она всё еще на мне. Было бы гораздо приятнее взять свежую, хотя бы трусы. Чистая одежда лежит в спальне, в ящиках комода. Но тогда получится, что я не во вчерашней одежде. Быстро снимаю всё, что на мне. Потом надеваю обратно.

Я не причесываюсь, не умываюсь и даже не выпиваю стакана воды.

Выхожу из ванной и вижу Шеймуса. Он стоит у кровати и разглядывает мои счетные палочки.

– Это что, счетные палочки? Как в школе?

– Да. Сувенир из детства. Никак не могу с ними расстаться.

Он берет фото Николы:

– А это твой дедушка?

Он держит портрет обеими руками, повернув его ко мне. Подхожу и забираю у него Николу:

– Нет. Нет, это не мой дедушка. Это… вроде как мой кумир.

– Небось не футболист.

– Нет.

– Зубной врач?

– Нет.

Я так и стою с портретом Николы в руках.

– Он тоже пойдет с нами завтракать?

Видимо, слишком уж сильно я в него вцепилась.

– Да нет. Он редко ест.

– Тогда давай поставим его на место и пойдем. Умираю с голода.

Кладу Николу на прикроватный столик. Лицом вниз.

Мы идем. Сначала по коридору, потом по лестнице и по дорожке. По улице. Мы идем, и я совсем не соблюдаю старый распорядок. Переходим улицу. Это так просто.

Мы молчим, потому что я думаю о руках и длине своих пальцев. Длина указательного пальца моей левой руки – 69 миллиметров от первой морщинки до кончика, безымянный короче – 68,5. Длина указательного пальца на правой руке – 67 миллиметров и длина безымянного такая же – 67 миллиметров.

Как и все измерения, которые мы делаем, как и все размеры всех вещей, эти числа важны. Коэффициент пропорциональности пальцев – это соотношение длин пальцев от первой морщинки у основания пальца до его кончика. Как правило, этот коэффициент высчитывается по указательному и безымянному пальцам, и у мужчин и женщин он разный. Указательный палец у мужчин обычно короче безымянного, мало того, его длина обычно составляет всего 96 процентов от длины безымянного. Поэтому в среднем коэффициент пропорциональности у мужчин равен 0,96. У женщин пальцы или одинаковой длины, или указательный чуть длиннее. Коэффициент равен 1 или чуть больше единицы. Например, мой коэффициент – 1,007 для левой руки и 1 для правой.

Я читала, что такая разница между полами объясняется воздействием гормонов на плод. Еще когда мы представляем собой не более чем сгустки в материнской утробе, на нас воздействуют различные половые гормоны, особенно тестостерон и эстроген. Если тестостерона меньше, а эстрогена больше, мы остаемся маленькими девочками. Но стоит тестостерону зашкалить, а эстрогену уменьшиться, и мы становимся мальчиками. А у мальчиков вырастают не только пенисы, но и длинные безымянные пальцы.

Ну и что такого, скажете вы? Дело в том, что тестостерон влияет на кое-что еще, и соотношение длины пальцев прекрасный тому пример. Те мужчины, у кого это соотношение ниже, более склонны к физической агрессии, у них больше концентрация сперматозоидов и больше детей, и они более спортивны (и, как ни удивительно, музыкальны). По крайней мере, в теории. Мужчины с более высоким коэффициентом больше подвержены сердечным заболеваниям и чаще становятся геями. У женщин всё наоборот: чем выше коэффициент (как у меня), тем они более плодовиты и больше подвержены риску заболевания раком груди. Будь мой коэффициент ниже, я была бы склонна к вербальной агрессии (а это мне ни к чему) и, возможно, стала бы лесбиянкой.

Если задуматься об этом с точки зрения эволюционной теории, становится еще интереснее. Мы знаем, что эти различия вызваны тестостероном, но зачем? Зачем мужчинам длинный безымянный палец, если именно женщинам, по крайней мере тем, кого я знаю, стало свойственно собирать кольца – обручальные, в честь помолвки, в знак вечной любви и просто красивые, и желательно как можно больше?

Согласно одной теории, такова уж историческая роль мужчины – охотника и воина. Длинный безымянный палец обеспечивает точность при метании копья, причем неважно в кого – в волосатого мамонта или в парня из соседнего племени с таким же длинным безымянным пальцем. Видимо, поэтому женщины так редко становятся чемпионками по метанию дротиков. Ну а когда весь день собираешь ягоды, варишь обеды да растишь детей, уже неважно, какой палец длиннее.

А может, метание копья тут ни при чем? Может, всё дело в естественном отборе. Другими словами, женщины бессознательно выбирают мужчин с меньшим коэффициентом. Сексуальная притягательность мужских рук явно недооценена. Возможно, бессознательно женщина рассуждает так: «Ну и что, что у него пивное брюхо и рожа, как у сбежавшего преступника, – вы только посмотрите на его безымянный палец».

У Шеймуса Джозефа О’Рейлли самые сексуальные руки из всех, что я видела. Иногда он болтает ими, опустив по бокам, иногда сует в карманы. В кафе он придерживает рукой дверь, чтобы пропустить меня. Сегодня мне не приходится вспоминать, где я сидела вчера, и садиться за первый свободный столик по часовой стрелке. Шеймус сам выбирает стол – тот, что чем-то лучше остальных, – и идет к нему. Мне не нужно ничего решать. Мы берем меню.

Когда Шерил видит нас вместе, ее улыбка меркнет.

– Шеймус? Ты сегодня не один?

Привет, Шерил. Это я, Грейс. Прихожу сюда каждый день. Помнишь меня?

– Доброе утро, Шерил, – говорит Шеймус. – Сегодня особенный день. – Он смотрит на меня и улыбается.

Шерил морщит нос, как поросенок, достает из фартука блокнот и ждет.

– Грейс? – обращается ко мне Шеймус.

Завтрак. Он хочет, чтобы я что-нибудь заказала. Первая строчка в меню в разделе «Завтраки» – свежие фрукты с йогуртом. Но в алфавитном порядке первым идет бекон с яичницей и тостами. Есть и другие разделы: «Добавки», «Кофе», «Чай», «Соки», «Коктейли». Надо заказать кофе: первая строчка в разделе «Кофе» – эспрессо. Но тогда надо будет взять и первое блюдо из раздела «Завтраки», и первое из раздела «Добавки», а есть свежие фрукты с йогуртом и беконом как-то глупо. В алфавитном порядке из всего меню первым идет апельсиновый сок. Может, его и взять?

Они ждут.

– Давай сначала ты.

– Банановые блинчики с ягодами и кленовым сиропом, Шерил. И капучино.

Он это серьезно? Разве можно есть столько сладкого утром? Интересно, он в курсе, как это влияет на уровень инсулина? Такого количества калорий на неделю хватит жителям небольшой африканской деревушки.

Они по-прежнему ждут.

Бросаю взгляд на Шеймуса, потом в меню:

– Мне то же самое.

Шерил записывает, хмурится и идет на кухню.

Минуту мы молчим. Тишина приятная – как будто мы оба представляем, что это лишь первый из множества совместных завтраков.

И всё же я должна кое-что узнать.

– Ты живешь где-то поблизости?

– Нет. В Карнеги. С двумя братьями.

Приносят кофе. Его прекрасные длинные пальцы сжимают чашку. Он держит ее в правой руке, прижав к мягкой части ладони, точно это бокал Гранжа 1955 года. Его левая рука поддерживает чашку с другой стороны, пальцы соприкасаются. Всё бы отдала за возможность измерить его пальцы прямо сейчас, но у меня с собой нет ни линейки, ни сантиметра, и к тому же не очень-то красиво это будет выглядеть. Шеймус с довольным видом потягивает капучино, но я-то ненавижу кофе. Чтобы не было так противно, кладу в чашку 5 кусков сахара. Плюс блины – и к полудню я впаду в диабетическую кому.

– И как тебе с братьями живется?

– Ужасно. Они как животные. Это временно. Один мой брат только что расстался с женой. Другой копит, чтобы уехать за границу. Надеюсь скоро от них отделаться. Я их люблю, конечно, но не до такой же степени.

Приносят блины – как-то слишком быстро. Мои подозрения оправдываются: полуфабрикат из микроволновки. Сердечный приступ на тарелке. Шеймус сметает блины, как голодающий.

– Значит, два брата. А сестры есть?

Он поднимает брови. Во рту блины. Не переставая жевать, показывает четыре пальца.

– Три брата, – поясняет он, – и сестра.

– Всего пятеро? Ну ничего себе. В наши дни большая редкость.

Мое воображение рисует их впятером: они играют в прятки в заросшем саду. Карабкаются по деревьям. Играют в крикет на заднем дворе, мяч разбивает окно на кухне, и все молчат, не признаваясь, кто это сделал. Они бегают голышом под брызгами из поливального автомата. Мама приносит кувшин холодного апельсинового лимонада и пять пластиковых стаканчиков. Отец учит одного из них кататься на велосипеде. Откусываю блинчик. Кленовый сироп ненатуральный.

– Мы же ирландские католики. А еще у моих предков до 1978 года не было телевизора. Папа думал, что это такая глупая мода и скоро она пройдет. «Говорю тебе, женщина, через год или того меньше эти штуковины вообще выпускать перестанут». – Шеймус допивает кофе и вытирает пенку с губ тыльной стороной ладони. – Когда мама наконец заставила его купить ящик, это был самый печальный день в его жизни.

– А ты какой по счету? – Наклоняюсь, ставлю локти на стол и подпираю подбородок ладонями.

– Второй. Мой братец Диклан старший. Потом идут Дермот, Брайан и Кайли. Она у нас… немножко не в себе. До сих пор живет с родителями. – Он ловит взгляд Шерил и машет пустой чашкой.

В кафе появляется народ: красиво одетые женщины в модных джинсах, свободных блузах в стиле хиппи и сандалетах с камешками. Мне всё равно – у меня есть план, и эти расфуфыренные домохозяйки из пригорода и мечтать не смеют о такой ночи, какая была у меня вчера.

– Так, значит, Диклан, Шеймус, Дермот, Брайан и Кайли?

Он поводит плечами:

– К тому времени мы уже жили в Австралии, и им хотелось соответствовать[11].

– И какая между вами разница? По возрасту, я имею в виду.

Он прищуривается, точно хочет разглядеть что-то вдалеке:

– Совсем маленькая, и мы очень близки. У мамы нас было пятеро, и старшему не исполнилось и шести лет. А жили мы в новой стране, и у родителей не было ни родственников, ни друзей. Никто не понимал маму из-за ее акцента. Папа старался как мог, но работал он допоздна, да и в те времена сидеть дома с детьми считалось не мужским делом. И Кайли нужно было особое внимание.

Представляю их впятером совсем маленькими, только что после купания, в пижамах на диване. Сгрудились в кучку, пахнут детским тальком и смотрят диснеевские мультики воскресным вечером. Не то что мы с Джил. Нас было двое. Всего двое. И у каждой своя комната. Я читала, а Джил играла в куколки.

– А Ирландия – ты ее помнишь?

– Совсем не помню. Хотя странно – мне было четыре, когда мы перебрались сюда. В двадцать я вернулся туда, думал, что на меня снизойдет озарение, – все, наверное, бывают такими романтичными, представляют, как могла бы сложиться их жизнь, и всё такое. Но как на Марсе побывал. Было весело, но я совсем не чувствовал себя дома.

– Наверное, надо было спросить раньше, но… ты женат?

Смеется:

– Нет, не женат. Определенно нет.

Жду.

– Но у меня была… девушка. Расстались в прошлом году.

– Из-за чего?

Снова смеется:

– Из-за чего? Господи, Грейс, не стесняйся. Если хочешь что-то узнать, так прямо и спрашивай.

Я молчу.

– Послушай… мне нравится моя жизнь. Моя работа, дом. Нравится ходить на футбол и приглашать друзей на барбекю. По воскресеньям мы с ребятами катаемся на сёрфе. А Эшли… она ходила на личностные тренинги, устанавливала цели и читала книжки о том, как добиться успеха… Теперь вот встречается с владельцем строительной фирмы. Слышал, они недавно прикупили многоквартирный дом и ресторанную франшизу.

Смотрю в его каре-зеленые глаза: они спокойны. Он не хмурится. Не выпячивает губы, как некоторые, обсуждая своих бывших.

– Дата рождения?

Приносят второй кофе. Мой капучино Шерил забирает, даже не спросив. Я выпила лишь половину чашки, кофе уже остыл и покрылся свернувшейся пленкой.

– Веришь в гороскопы?

Он кладет ножом на вилку кусочек блина, ягоду черники и окунает сооружение в сопли цвета кленового сиропа. Маленькая башенка отправляется в рот. Он не заглатывает еду кусками, как некоторые, нет, он жует, чтобы распробовать. Сама я осилила лишь 35 процентов блина. Аппетит так и не появился.

– Скажем так: интересуюсь нумерологией.

– Пятое января. – Он вытирает уголок рта салфеткой, хотя и не испачкался.

Козерог. Хотя и не кажется эгоистом. По моему опыту, каждый Козерог считает себя Иисусом. А может, всё наоборот: Иисус, тоже будучи Козерогом, возомнил себя Сыном Божьим.

– 1969 года, верно?

Его вилка замирает на полпути ко рту.

– Откуда ты знаешь?

Хозяйке на заметку: нельзя, чтобы новый приятель подумал, будто ты маньячка.

Улыбаюсь, надеясь, что улыбка не выглядит угрожающе.

– На прошлой неделе в кафе ты сказал, что тебе 38. Помнишь?

– А-а… – Вилка продолжает свой путь.

– Какой у тебя был домашний адрес в детстве?

– Дом в Ирландии? Не помню. Мне было четыре, когда мы уехали. Здесь мы жили на Карпентер-стрит, Вермонт-Саут, дом 23.

Вермонт-Саут. Я даже в отпуск так далеко не езжу. Надо будет посмотреть, где это.

Дома в нижнем ящике прикроватного столика у меня лежит записная книжка – подарок от мамы. С тонкими, почти прозрачными страничками и бледными линейками небесно-голубого цвета. Обложка тоже голубая, из плотной ткани, похожей на обивочную: что-то вроде вельвета, но в совсем мелкий и тонкий рубчик. Я всегда запоминаю цифры и редко их записываю. Но дома я достану книжку и запишу в нее столбик из цифр. Это будут числа Шеймуса. Его телефон у меня уже записан. Нынешний адрес еще узнаю, но у меня уже есть 38, 5, 1, 1969, 4, 23. С этого и начнем. Другие цифры – вроде длины указательного и безымянного пальцев и количества бывших подруг – соберу потом.

– Мы пошли завтракать, чтобы поговорить о тебе, а болтаю я один. Что ты хотела мне рассказать?

У него голос, как у человека, который пытается уговорить спуститься кошку, взобравшуюся на дерево.

Смотрю на тарелку. Сегодня на завтрак я ела не мюсли с бананом и обезжиренным йогуртом. Мой блинчик не разрезан на хирургически точные, заранее высчитанные порции. Я сижу в кафе, а ведь еще не 10.48.

– Ничего.

– А о чем ты сейчас думала?

Я думала о цифрах, конечно, но еще о его пальцах, о том, где они могли бы оказаться и где бы мне хотелось, чтобы они оказались. А еще о всех умных женщинах, что выбирают мужчин с длинными безымянными пальцами.

– О том, какой ты эгоист, – говорю я, и он краснеет.

После завтрака мы идем к супермаркету, где осталась его машина. Это старый белый «коммодор». Номер MDS 938. Он целует меня прямо посреди улицы. Этот поцелуй не такой требовательный, как вчера ночью, но более значимый. Его щетина жжется. Он дает мне все свои телефоны и записывает мой на трамвайном билетике. Я очень внимательно слушаю, но он не говорит: «Я тебе позвоню».

9

Вечер воскресенья. 20.00.

– Привет, мама.

– Привет, дорогая. Хорошая выдалась неделька?

– Отличная. – «Занималась сексом с крутым ирландцем на кухонном полу». – Как сыпь мистера Паркера, прошла?

– Лучше, намного лучше. Вчера о таком ужасе в газете прочитала.

– О чем?

– О двух мальчиках, пяти или шести лет, кажется, они были близнецами. У них не было домашних животных, и вот они решили устроить игру – один будет собачкой, а другой поведет ту собачку на прогулку. И вот один, не помню уж какой, пошел в спальню родителей и взял старый отцовский ремень. Надел его на шею второму мальчику, как собачий ошейник с поводком, понимаешь? Можешь представить, что было дальше, – удавился бедняга, так и не смогли они снять тот ремень.

Удушился насмерть. Что за ужасы нынче в газетах?! Представь, каково бедным родственникам того парня? Хоть вообще не читай. Как думаешь, что еще можно использовать для подкормки, кроме газет? Грейс? Грейс, ты меня слышишь?

Слышу.

– Не знаю, мам. Рекламу из почтового ящика? Журналы? Мистера Паркера?

– Очень смешно, дочка. Нет, наверняка цветные чернила вредны для почвы. Буду просто покупать газеты и не читать.

Проходит 19 минут.

– Привет, Грейси.

– Привет, Джил.

– Слушай, я вот что хотела сказать… Мы с Гарри едем в Китай. С детьми всё будет в порядке. С ними всё будет в порядке, как думаешь?

– Конечно.

– Они будут жить у друзей. И ходить в школу, как обычно. Для своего возраста они вполне серьезные дети. Всё с ними будет в порядке. И это всего на неделю.

Да, Джил. Ничего с ними не случится.

– И с мамой ничего не случится. Как думаешь, с ней всё будет в порядке?

Нет, Джил. Я думаю, прилетят пришельцы-человекоубийцы, приземлятся в вашем бассейне и всех их сожрут. Говорю ей, что мне пора. Я не могу говорить. Слишком много мыслей.

В понедельник идет дождь, 12 градусов. Не по сезону дождливо и холодно. Люблю Мельбурн, но это… В разгар лета льет как из ведра, и капли твердые, как град. Сотни, тысячи капель. Миллионы. Миллиарды. Дождь выбивает меня из колеи. Завтрак не жуется, и холод пробирает до костей. На завтрак я всегда ем 40 г свежих мюсли (содержание жира в обжаренных просто немыслимо), 200 г обезжиренного йогурта (тот йогурт, что стоит первым в холодильнике супермаркета и продается в упаковках по 2 штуки, ни в коем случае не по 6 – я беру 5 упаковок) и 1 банан, порезанный на 10 кусочков.

Когда идет дождь, хочется есть тосты, макая их в яйцо всмятку.

В прошлом году я купила лабораторные весы. Почти невозможно отмерить мюсли с точностью до грамма. Почти бесчеловечно есть одно и то же каждый день, без вариаций. Почти невозможно верно сосчитать шаги, когда идет дождь и очень хочется обойти лужу.

Меня тошнит от всего этого.

В понедельник мне не захотелось завтракать. Чуть не прогуляла кафе – куда приятнее сидеть дома рядом с обогревателем. Когда я всё же пришла, не захотелось апельсинового торта. Глазурь оплыла по краям, как будто торт простоял в витрине все выходные. Дома я посмотрела по телевизору старый фильм с Грир Гарсон и сделала 10 упражнений на пресс в первую рекламную паузу и 10 приседаний во вторую. Ужинать тоже не хотелось. Резать еду на кусочки казалось скучным и бессмысленным занятием, а ведь обычно меня успокаивает это ритмичное действие. И эта курица… Господи, как же она мне надоела! Хочу овощную лазанью – пышную, с золотисто-коричневой сырной корочкой. Запеченного лосося, посыпанного тертой лимонной цедрой, с каперсами, может быть, еще с веточкой укропа и картофельной запеканкой. Пирог с мясом и почками под толстым слоем теста высотой 10 сантиметров – и раскрошить корочку вилкой. Чили кон карне с привкусом тмина, остающимся на языке, тако, хлебный пудинг и арбуз. Только не вместе. По отдельности. Каждый день, с тех пор как я перестала ходить на работу, я ем мюсли, йогурт, бананы, сэндвичи с тунцом и яичным салатом (через день) и курицу с овощами. Уже 24 месяца одно и то же.

Вечер понедельника. Он не звонит.

Во вторник дождь усиливается. 18 градусов. Чищу пространство между компьютерными клавишами ушной палочкой, обмакнув ее в масло чайного дерева. Потом звоню Ларри. Джил говорит, она у подруги. Потом снова напоминает, что едет в Китай. Она не спрашивает, можно ли оставить мой номер телефона в школе, где учатся дети, на экстренный случай. Не просит звонить детям и проверять, как у них дела, навещать маму и поливать цветы.

Вечер вторника. Телефон молчит.

Я могла бы и сама позвонить, между прочим. На дворе не 1950-е всё-таки. И я не одна из тех, кто играет в игры, – я просто не могу решить, когда именно это сделать. Вечер воскресенья? Слишком рано. Вечер понедельника? Как будто мне нечем было заняться. Позвони я во вторник вечером, и он решил бы, что я нарочно выбрала вторник вместо понедельника, чтобы он не подумал, что я слишком уж заинтересовалась. Когда и во вторник вечером телефон не звонит, я начинаю задумываться – почему? Может, я ему не понравилась? Что, если я шокировала его в постели – вела себя как шлюха? Или не как шлюха? Слишком быстро согласилась на секс? Или у меня слишком волосатые ноги? Наверное, это потому, что с утра мы не занялись сексом. Ему это не понравилось. Или он из тех, кому нужно просто добиться своего один раз? Или он думает, что я такая?

Среда. Переставляю книги на полке, нарушая алфавитный порядок в пользу тематического. Сперва биографии, затем романы, книги по истории, математике и медицине. Естественные науки – в последнюю очередь. На улице хорошая погода. 32 градуса. Чищу жалюзи губкой с горячей мыльной водой. Каждую планку протираю 10 раз. Вечер среды. Он так и не позвонил. В четверг натираюсь губкой, 10 раз провожу по руке до локтя, затем выше локтя, по ноге до колена и выше колена и так далее. Отшелушиваю лицо. Вокруг левого глаза 7 морщинок, вокруг правого – 8. Не так давно было всего по 6 вокруг каждого. Неужели нельзя сделать так, чтобы они появлялись симметрично? Гаденыши прямо-таки плодятся. В отличие от меня.

Может, устроить еще одну генеральную уборку, как мама раньше делала? Хотя я только недавно убиралась.

Я провожу уборку дважды в год: первого января в честь Нового года и первого сентября в честь начала весны. Конечно, было бы лучше, если бы между этими двумя датами был промежуток ровно в полгода, но тут уж ничего не поделаешь.

Несмотря на то что я убираюсь совсем не так, как мама, что-то в моем поведении, несомненно, напоминает ее. Когда я протираю каждый дюйм поверхности от верхней части картинных рамок до нижней части стены, я закрываю глаза, и мне словно снова девять. Помню, в тот день было невыносимо холодно – когда я думаю о детстве, мне всегда помнится холод. Мама бросала мусор в печь, и тепло шло во все стороны. По двору клубился дым, разъедающий глаза, как кислота, и подбирался к простыням на веревке. Я знала, что, когда мама их снимет, они будут вонять гарью, и ей придется стирать их снова. Но она не убирала простыни и не дожидалась, пока прогорит печка, прежде чем их развесить. Обрывки бумаги – листки из детских раскрасок, оберточная бумага из мясной лавки – и даже нитки от одежды воронкой кружились вокруг мангового дерева. Я ворошила пепел палкой и находила обуглившиеся куски пластика и металла – оловянных солдатиков и игрушечную железную дорогу.

В доме все вещи перестали быть устойчивыми и приняли текущее состояние. Раньше они стояли на своих местах и были сухими, а теперь всё – мебель, подушки, шторы – перетекало из комнаты в комнату и с места на место, а мама терла полы и ждала, пока они высохнут, и всё было мокрым. По ее приказу мы с Джил доставали из шкафов белье, старые лекарства и свитера и рождественскую елку из пластмассы. Мама чистила даже тот маленький уголок, где мы хранили льняные салфетки, которыми никогда не пользовались. Моя рука забиралась в те места, куда не проходила пухленькая ручка Джил. Все простыни и одеяла стирались и развешивались на веревку. Они были тяжелые, и с них капала вода. Вытряхивались шкафчики в ванной, проверялись каждый тюбик и каждая коробочка. Выворачивались кухонные ящики, мылись и застилались свежей бумагой. Все пластиковые контейнеры вымачивались, оттирались и потом сушились на солнце. Вооружившись ведром и губкой, мы с Джил промывали москитные сетки, которые мама снимала с высоких окон, балансируя на табурете. Стоя на том же табурете, она мыла лампы, расплескивая повсюду мыльную воду.

Уборка начиналась с самого рассвета, и весь день мы ели только яблоки, потому что для них не нужна была посуда и приборы. В конце концов поздно вечером голая – ведь наша одежда еще не высохла – мама мыла полы шваброй, начиная с дальнего угла и кончая у кровати, куда мы все трое впоследствии падали и где спали без простыней и наволочек. Папа интуитивно предчувствовал начало маминой чистящей лихорадки, как животные чувствуют начало грозы. За день до ее начала он складывал в машину рыболовные снасти и палатку. Если кто-нибудь спрашивал, куда он едет, я отвечала: с друзьями на природу. А сейчас я уверена, что ездил он один.

Даже в детстве я догадывалась, что было что-то, что моей матери очень хотелось смыть, что-то, что нужно было сжечь, выполоскать, оттереть любой ценой. Она не замечала, что всё и так чистое, потому что эти приступы случались с ней слишком часто. При этом в ее действиях были порядок и четкость. Теперь ее энергия куда-то подевалась, и всё, что осталось, – это умение говорить без остановки, не думая и не переводя дыхания. В детстве я не спала по ночам и мастерила ей подарки: обклеивала рамку для фотографий ракушками, раскрашивала обычную кофейную кружку, купленную в магазине. Однажды я вышила на наволочке слово «мама» розовыми наклонными буквами. Я мастерила эти вещи, чтобы увидеть любовь на ее лице, когда потом она их будет чистить или стирать.

Я убираюсь не так. Я делю работу на множество маленьких заданий и записываю их в маленьком блокнотике.

1. Убрать вещи со стола. 10 вещей.

2. Протереть стол.

3. Побрызгать стол чистящим средством и отполировать.

4. Поставить вещи обратно, все 10.

Лучше всего поделить работу так, чтобы можно было выполнять ее между делом, – например, прочитать 10 страниц из книжки и сделать пункт 1, прочитать еще 10 страниц и сделать пункт 2. Потом перейти к другой комнате. Обычно я люблю убираться, но на этой неделе даже уборка не давалась, за исключением жалюзи. Я никак не могла решить, когда и с чего начать.

Четверг, 15.40, погода нормальная, 36 градусов. Звонит телефон.

Пялюсь на него целую минуту. Или мама умерла, или это Шеймус.

– Алло?

– Э-э-э… алло, Грейс? Это Шеймус.

– Шеймус, Шеймус… А… вспомнила: Шеймус с кухонного пола.

– А какой еще может быть Шеймус? С заднего сиденья машины? С кухонного стола? Ты не даешь мне почувствовать себя особенным, Грейс.

– Твои проблемы. У нас тут Шеймусов, знаешь ли, как на параде в честь Дня святого Патрика.

– Ясно. И что я могу сделать, чтобы хоть как-то выделиться из этих остальных Шеймусов?

– Предложи что-нибудь.

– Минутку. – Он закрывает трубку. – Друг, мы такие фильмы не показываем. Нет. Нет у нас говорящих рыб, машин и крыс. У нас тут зона, свободная от антропоморфных существ. Иди-ка лучше в мультиплекс на Свонстон-стрит.

– Ты на работе?

– Ага. Сегодня вообще никого. А жаль. Мы думали, на ретроспективу Пола Кокса[12] народ валом повалит.

– Действительно странно. Родители предпочитают, чтобы их дети смотрели кино про говорящих рыб, а не про вуайеризм и прокаженных.

– Именно. Минутку. – И снова его голос доносится словно издалека: – Приятель, в любом кинотеатре города с тебя возьмут столько же. Я же эти деньги не в карман себе кладу. Ну и не покупай. Взял бы бутерброд из дома.

– Есть чем возмущаться. Небось маленькая кола у вас тридцать восемь долларов стоит.

– Тебе бы у нас понравилось. Если хочешь…

– Спасибо, но я сегодня дома убираюсь. В костюме французской горничной и туфлях на высоких каблуках.

– Больше ни слова, – говорит он. – В воскресенье в одиннадцать свободна?

– Возможно.

– Хорошо. Я за тобой заеду.

– И куда мы пойдем?

– Есть китайскую еду.

10

Воскресенье, 24 градуса. 10.30 утра, но я готова, потому что всегда выхожу из дома в это время. На мне черная вязаная блузка из хлопка и оливково-зеленая юбка в крестьянском стиле с поясом на резинке. Сандалии с черными каблуками. Мысленно я заменила прогулку в кафе на поход в китайский ресторан. Сидя в китайском ресторане, я даже готова представлять, будто это моя обычная трапеза в кафе – вот я прихожу, делаю заказ и ем апельсиновый торт.

Открываю дверь и вижу на пороге Шеймуса Джозефа О’Рейлли. На нем гавайская рубашка и светло-голубые джинсы. Тряпочные мокасины. (Видимо, решил одеться в стиле 1980-х.) Он выглядит потрясающе. Он даже пахнет потрясающе. Мне хочется наплевать на ресторан и пригласить его домой, хотя по расписанию давно пора выходить. Но он чмокает меня в щеку, и уже в следующую минуту мы садимся в белый «коммодор» с номером MDS 938 и срываемся с места.

В ресторане – столики, люди, тележки. Панно на стенах. Носятся дети. Столько всего нужно сосчитать. Пытаюсь отвлечься, думая о том, каково это – быть китайцем. Мне нравится всё китайское. Фейерверки, лапша. Великая Китайская стена. Мне нравится, что китайцы не воспринимают цифры как нечто отдельно существующее: для них цифры являются частью повседневной жизни. В китайском языке из всех чисел у ноля самый сложный иероглиф. Большой толстый круглик, который используем мы, не способен отразить всей безграничности понятия «ноль».

Люблю счастливые числа. В Китае счастливыми считаются 6, 8 и 9 – видимо, из-за того, как они звучат. Шестерка – луи – созвучна выражению «идти как по маслу». Восьмерка произносится как фа – «большая удача в скором будущем». Девятка – дзиу – совпадает по звучанию со словом «долговечный» – его обычно употребляют в отношении брака или дружбы. Я как-то читала об одном гонконгском миллионере, который выложил кругленькую сумму за автомобильный номер, начинающийся с цифр 888. Такие номера порождают обратную реакцию: все знают, сколько они стоят, и начинают относиться к их владельцам с большим уважением. А чем больше людей перед обладателями таких номеров преклоняется, тем счастливее (и богаче) они становятся.

Правда ли, что больше всего этнических китайцев проживает в городке Монтерей-Парк в США, потому что код этого города 818? И что ни один китаец никогда не поселится в доме с номером 14, потому что это означает неминуемую гибель?

Сидя в ресторане и глядя на серебристую тележку, уставленную бамбуковыми мини-пароварками, я чувствую себя жутко невезучей. Наверное, надо купить рубашку с цифрой 8. Всё утро Шеймус вел себя как джентльмен и теперь ждет, когда я сделаю заказ. Я знаю, что должна это сделать. Но мне нужна какая-нибудь система. Порядок. И если выйдет так, что надо будет съесть куриные лапки, я это сделаю.

Но я в полном смятении – бамбуковых контейнеров слишком много.

– Что мне взять?

Он наклоняется и показывает палочками на несколько блюд. Официантка, улыбаясь, ставит на наш стол три пароварки. Шеймус не улыбается в ответ. Он смотрит в контейнер и берет зеленую пельмешку. Кажется, с начинкой из креветок и зеленого лука. Съедает ее. За 2 укуса.

Подходит официантка, неся в каждой руке по белому чайничку.

– Чаю?

Тут что же, нет меню с напитками? А что у них есть еще? Неужели придется решать вот так, с ходу?

– Грейс, чаю?

– Мне?

– Да, – отвечает он, пожалуй, слишком жестким голосом. – Да, нам чаю. Нам обоим.

Официантка разливает чай. И когда можно сделать глоток? Прямо сейчас? Или попеременно откусывать пельмень и делать глотки? А кстати, сколько раз нужно откусить от пельменя, чтобы его съесть? 10 – слишком уж маленькие получатся кусочки. Даже 5 выглядят как-то странно. Шеймус умял пельмень с 2 укусов, но у него рот побольше моего.

– Ну так… надеюсь, я не отвлек тебя от важных дел, когда позвонил в четверг.

– Нет-нет. Я занималась расщеплением атома на кухне, только и всего.

– Ты сейчас… не работаешь?

– Нет. В данный момент нет.

– Не можешь найти подходящее место? Или решила устроить себе отпуск?

Я молчу. Не могу ответить на этот вопрос. Потому что чувствую, к чему он клонит. О Господи! Зачем я только пришла.

– Тебе не нравится китайская кухня?

– Ммм… нравится. Всё такое вкусное. Не могу решить, что попробовать в первую очередь.

Сижу молча, а он тем временем поддевает второй пельмень. Но не ест, а кладет себе на тарелку.

– Грейс, нам надо поговорить.

Почему когда мужчины решают говорить откровенно, то всегда прибегают к клише?

– Погоди-ка, это я – девчонка. Это мои слова.

Он кладет на стол палочки для еды. Его ноздри раздуваются, он делает глубокий вдох и выдох.

Под столом сжимаю руки в кулаки.

– Грейс, ты мне очень нравишься. У тебя отличное чувство юмора, ты сексуальная и… классная. Ты классная. – Он замолкает и отпивает чай.

Ну вот. Надо было догадаться. Мужчины любят сообщать о разрыве в общественных местах, чтобы не было возможности устроить истерику. А что может быть общественнее китайского ресторана?

– Грейс, можно задать личный вопрос?

– Ответ «да». Я всегда была женщиной. Наверное, следует почаще делать эпиляцию.

Нельзя расстраиваться ни в коем случае. Мужчина, которого я знаю 23 дня, попросту не может иметь надо мной такой власти.

Он не улыбается. Пробую другой подход:

– У меня никого не было, клянусь. Ты первый.

Никакой реакции.

– Только разок, но я не затягивалась.

Тяжелый случай.

– Грейс, можешь хоть на минуту прекратить свои шуточки? Я хочу знать, что с тобой происходит. – Морщинки вокруг его глаз превращаются в борозды. Он покусывает нижнюю губу.

Моя шея и лицо заливаются краской.

– Не понимаю, о чем ты.

Опускаю глаза. Он взял одну порцию пельменей с креветками, одну – вонтонов и одну – с редисом. Бамбуковые пароварки стоят треугольником, и я не знаю, с какого конца начать. Был бы это круг, я бы мысленно нарисовала часы и взяла то, что после двенадцати. Но треугольник в мой распорядок никак не укладывается. Поэтому я лишь делаю глоток чая.

– Послушай, Грейс, я понимаю, что это не мое дело, но… Почему тогда, в супермаркете, ты взяла тот банан? У тебя и так их было много.

Я молчу. Не могу ему ничего ответить.

– Грейс, когда мы держимся за руки, у тебя дергаются пальцы. Когда шагаем, двигаются губы.

– Про пальцы не знала. Это просто привычка. Если бы ты обратил внимание, я бы перестала.

Его голос опускается почти до шепота, и он наклоняется вперед:

– Дело не только в этом. Почему ты сама не заказываешь еду? Почему сейчас ни к чему не притронулась и не можешь сказать, хочешь ли чаю? Почему у тебя нет работы? Видно же, что ты умна и способна. В чем дело?

На минутку закрываю глаза. Я не волнуюсь. Мне нельзя волноваться.

Он откидывается на спинку стула:

– Послушай… тебе необязательно отвечать, ладно? Забудь, что я сказал.

Оживленная болтовня посетителей ресторана превратилась в фоновый шум. За столиком рядом с нами 5 человек держат в 5 руках 10 палочек. На столе перед ними 14 бамбуковых контейнеров, что совершенно глупо, потому что выходит по 2,8 контейнера на каждого, и, пока они всё попробуют, некоторые блюда непременно остынут. И зачем заказывать столько? Ведь в ресторане 4 тележки, которые каждую пару минут проезжают мимо, а это даже слишком часто, пожалуй. Как можно сосредоточиться на еде, если каждые две минуты приходится говорить «нет, спасибо»? На каждой тележке контейнеры стоят в 7 рядов; на той, что ближе всего к нам, в первых 4 рядах по 4 контейнера, в пятом 3 и в двух последних по 4. Некоторые контейнеры стоят стопками по 3 и 5, некоторые по одному. На ближней к нам тележке всего 87 контейнеров, другие загорожены посетителями, и точно я сказать не могу. И всё же нельзя брать по 14 контейнеров на столик. Ведь даже если это твое любимое блюдо, например запеченные устрицы с сырным соусом, всегда можно попросить еще.

– А это так важно? – спрашиваю я. – Работаю я или нет?

– Может быть, и нет. Может, и неважно. Но… черт, Грейс, я в прошлую субботу заглянул к тебе в холодильник. Что это за мешочки с едой? В жизни не видел холодильника, где всё – всё без исключения – было бы переложено из оригинальной упаковки. Холодильник, полный пакетиков с луком, бобами и черт знает чем еще, и всё в отдельных герметичных упаковках. Даже йогурт. А на всех твоих стаканах разметка, как в барах.

Я думала, он на этом закончит, но нет – это была всего лишь разминка.

– У тебя нет даже туалетной бумаги в рулоне – вместо нее стопочка бумаги, порванной на порции. Рядом с зубной нитью линейка, а в душе рядом с шампунем мерный стаканчик. И клянусь, столько часов, как у тебя, я в жизни не видел. Как в лавке у часовщика. А зубные щетки? Кому придет в голову покупать 17 штук сразу?

В зале вдруг становится тихо. Чай пролился – в китайских ресторанах его наливают неаккуратно, – и на скатерти 3 пятна: одно маленькое, второе побольше и третье самое большое из всех, по форме напоминающее Тасманию. Пельмени уже остыли. Почему их всегда подают по 3? Самое неудобное число для порции, какое только можно придумать. Как часто люди обедают втроем? Вдвоем – часто. Вчетвером тоже. Но втроем? Может, в ресторане знают, что нельзя будет поделить порцию поровну, и тем самым вынуждают нас заказать еще? Это как с пакетиками картофельных чипсов – они или слишком маленькие, и ими не насытиться, или слишком большие, так что можно объесться. Очередное маленькое зло капитализма. Пельмени с креветками защипаны 12 раз по краю – скорее всего, вручную.

– Грейс? Черт, ну прости меня. Правда. Давай забудем. Необязательно об этом говорить.

– 14, – говорю я.

Он смотрит непонимающе.

– 14 зубных щеток. – Отхлебываю чай во второй раз.

И тут мой живот сводит от спазма. Вряд ли это из-за еды, потому что я так ничего и не попробовала. И я вовсе не боюсь серьезных разговоров. Незадолго до казни Кеммлера у Николы с Вестингаузом состоялся очень серьезный разговор о делах. Он назревал уже давно и принес им обоим немало страданий, но то, что он состоялся, всё же было к лучшему.

Тошнота волной прокатывается по телу, начавшись во рту и стекая вниз по туловищу. Сомнений быть не может – мне худо, очень худо.

– Грейс, ты в порядке?

Наверное, я побледнела.

– Я… я не очень хорошо себя чувствую.

Сейчас как вырвет меня на все эти симпатичненькие бамбуковые контейнеры.

– Хочешь подышать воздухом?

Молчу.

– Хочешь выйти на улицу?

Киваю, схватившись за живот. Во рту кислотный вкус.

Шеймус просит счет и оставляет на столе деньги. Берет меня за руку. По пути к двери я едва передвигаю ноги. Видите ли, проблема была вот в чем: Вестингауз предложил выплачивать Николе по 2 доллара 50 центов с каждой проданной лошадиной силы. Даже великий Вестингауз не мог предвидеть, насколько это щедрое предложение и сколько лошадиных сил ему предстоит продать.

Через дорогу от ресторана есть парк. Шеймус усаживает меня на качели. От боли я согнулась пополам. Вряд ли это аппендицит – ведь приступ аппендицита начинается с запора и несильной боли общего характера. Возможно, это воспалительный процесс в кишечнике, но диареи нет. На аневризму аорты не похоже. Хотя не исключено. Может, вчерашний цыпленок был несвежим или я подхватила вирус, и через день-другой со мной будет покончено.

Шеймус стоит на коленях у качелей и хмурится. Он хочет знать обо мне всё. Хочет знать, кто я такая.

В конце концов Вестингауз оказался по уши в долгах. Он пошел к Николе и сказал ему просто и прямо: «Ник, дружище. У нас неприятности. Ничего, если вместо 2,50 за лошадиную силу я заплачу тебе шиш?»

Этот последний разговор я, конечно, придумала.

Случись нечто подобное сегодня и не с таким благородным человеком, как Никола, легко предсказать, чем бы всё кончилось. Адвокаты. Судебные иски. Каждый день читаешь о таких ничтожных людишках в газетах: они садятся за руль в пьяном виде и врезаются в светофоры, а потом обвиняют во всем городской совет. Подают в суд на рестораны за то, что их не предупредили, что кофе горячий. В этом пакетике с орехами могут содержаться остаточные следы орехов. Люди просто не могут смириться, что во всем виноваты они сами.

А ведь это так. Мы сами, сами виноваты во всем – всё, что с нами происходит, случается по нашей вине.

Никола не был мелочным. Его ответ записан в хрониках и, пожалуй, является прекраснейшей речью, когда-либо произнесенной человеком. Помимо всего прочего, она свидетельствует о свойственной людям природной доброте.

«Мистер Вестингауз, – сказал Никола, – вы были мне другом и поверили в меня тогда, когда у других не было веры; вы проявили мужество и рискнули, когда другим не хватило смелости; вы поддерживали меня, когда даже вашим инженерам не хватало дальновидности, чтобы узреть те великие дела, которые ждали нас впереди и которые видели лишь мы с вами; вы стояли со мной плечом к плечу, как друг, и вы спасете свою компанию, чтобы дать дорогу моим изобретениям. Вот ваш контракт и мой – я порву их оба на куски, и вы можете не беспокоиться о выплате процентов. Этого достаточно?»

– Грейс, я хочу помочь. Правда. Если это как-то связано с религией и тебе запрещено водить машину или пользоваться мобильником, если у тебя пищевая аллергия… Я должен знать, с чем имею дело.

Человек, которого я вижу всего четвертый раз в жизни, стоит на коленях у моих ног. Его рука на моем колене. Он ни разу не заговорил о погоде. Ни разу не заговорил о футболе. Вопреки всем общественным инстинктам он говорит искренне. Большинство людей сказали бы: «Слишком много информации». Но только не Шеймус.

– Грейс? – Он садится на качели рядом с моими и ждет.

Если бы я поведала обо всем Николе, знаю, что он бы ответил. «Грейс, ты моя любимая, – сказал бы он, – расскажи о своих проблемах, я порву их на куски, и у тебя больше не останется проблем. Этого достаточно?» Делаю глубокий вдох.

– Религия тут ни при чем. Это совсем другое. Просто я люблю считать. Я должна считать, – отвечаю я и впиваюсь мысками туфель в резиновое покрытие под качелями.

– Считать? Что считать?

– Ну, например, шаги, слоги, кусочки и всякое такое. Еду. Сколько раз проведу расческой по волосам. Зубной щеткой по зубам. – Он хмурится. Черт. Объясняю дальше: – Шампунь в миллилитрах. Стручки фасоли на ужин. Бананы. Вещи, когда загружаю их в стиральную машину. Чтобы не сбиться со счета, пишу списки: сколько тарелок помыла, сколько полок протерла. Часто смотрю на часы. Ну это ты уже знаешь. В общем, всякое такое.

– Ты вроде тех, кто постоянно моет руки? Обсессивно-компульсивное расстройство, так это, кажется, называется?

Презрительно фыркаю:

– Боже, нет, конечно. У меня нет ничего общего с этими психами, помешанными на гигиене. На человеческой коже 182 разновидности бактерий, и все они находятся там не просто так. Пытаться избавиться от них глупо.

– А считать… не глупо?

– Разумеется, нет. Счет лежит в основе всего. Шеймус, понимаешь… единственное, что придает нашей жизни смысл, – осознание того, что рано или поздно мы умрем. Это ждет всех нас. Поэтому каждая минута важна. Если бы мы не могли сосчитать наши дни, часы любимых… в чем тогда был бы смысл? Тогда жизнь была бы бессмысленной. Без чисел в нашей жизни не было бы критериев. Не было бы ценностей. Она утратила бы важность. Осознание этого, способность радоваться обретаемому и оплакивать утраты – вот что отличает нас от животных. Счет, сложение, измерение, умение исчислять время. Всё это делает нас людьми.

– Ясно. Не задумывался об этом. Теперь понятно, зачем тебе счетные палочки.

Мои палочки. Были бы они сейчас со мной, просто лежали бы в кармашке… Пытаюсь улыбнуться:

– Это самое дорогое, что у меня есть. Если бы моя квартира загорелась, я схватила бы палочки и больше ничего. Могу часами с ними играть.

Примерно через 10 минут он уйдет, и я никогда его больше не увижу. Смотрю на то место, где он сидит, и пытаюсь сосредоточиться. Надо запомнить всё – как его руки держатся за качели. Силуэт головы на фоне деревьев. На его рубашке ярко-желтые цветы на черном фоне; с моего места видно 8 целых цветов и 15 половинок. На левом колене джинсы протерты до белизны. Стараюсь в точности запомнить тембр его голоса. Закрываю глаза на секунду и проверяю, удастся ли воссоздать его в памяти.

– Так почему ты не работаешь?

– В школе вбили себе в голову какую-то ерунду: мол, мне платят за то, чтобы я учила детей, а не считала их. Начальству обычно не по душе, когда сотрудники считают вместо того, чтобы работать. Правда, несправедливо? Еще я больше не могу водить машину. Опасно всё время пялиться на спидометр, чтобы стрелка ни на миллиметр не отклонилась от лимита.

Он раскачивается на качелях, откинув голову назад и глядя в небо. Его руки вытянуты, ноги тоже – он, как маленький мальчик, которого сзади толкает папа.

– А что говорят твои родные?

– Мама с Джил? Им обо всем известно, разумеется. Они знают, что я не могу работать, и однажды… Ну, однажды я попала в больницу, и они пришли меня навестить. Джил пытается делать вид, что всё понимает, и меня это страшно бесит. Мама боится, что со мной это случилось из-за того, что она что-то сделала не так, поэтому делает вид, что всё в порядке. Ларри, это средняя дочка Джил… та просто принимает меня такой, какая я есть. Для нее я как человек, у которого локти гнутся в обе стороны или большой палец достает до запястья. Что думают остальные, меня не волнует.

– А ты обращалась к кому-нибудь? К специалисту, я имею в виду. – Он поворачивается и смотрит на меня.

Солнце прямо за моей спиной, поэтому он прищуривает оба глаза, а потом закрывает один, потому что нельзя одновременно прикрыть глаза и раскачиваться на качелях.

– К терапевту. У меня был совсем плохой период – как раз когда я перестала ходить на работу. И вот некоторое время я ходила к специалисту дважды в неделю. Та хотела, чтобы я принимала антидепрессанты. Мне и гипноз назначали, и что только не делали. Она была моложе меня – теперь, когда вспоминаю, кажется, что ей было не больше двенадцати. С каждым разом я всё сильнее ее раздражала, словно продолжала считать нарочно, чтобы ей насолить. А мне хотелось в качестве извинений сводить ее в кафе-мороженое.

– И чем, по ее мнению, всё это объяснялось? – Он перестает раскачиваться, поднимается и встает на качелях на колени.

– Неважно. Неважно, чем это объяснялось, по ее мнению. Она выудила одно маленькое происшествие из моего детства и раздула его до невероятных размеров, руководствуясь устаревшей фрейдистской теорией, что всему есть одно простое объяснение.

Он оставляет в покое качели и подходит ко мне. На секунду меня охватывает паника. Что он собирается делать? Не вынесу, если он сейчас возьмет меня за руку и посмотрит в глаза – само сочувствие. Попытается найти простую разгадку. Встанет рядом на колени и коснется моего колена, будто у меня рак, – если он это сделает, я закричу. Если посмотрит на меня со смесью тревоги и облегчения – это когда его нахмуренный лоб вроде бы выражает сочувствие, но на самом деле в глазах сквозит торжество, ведь все его заморочки детский лепет по сравнению с моими, – что ж, если он сделает это, я не сдержусь. Если он так на меня посмотрит, врежу ему прямо промеж глаз.

Но он не смотрит. И не касается меня рукой. Он встает за качелями и толкает меня. Закрываю глаза и чувствую ветер на лице и в волосах.

– Расскажи, – произносит он.

О боже! Только не это. Не бойся. Расскажи.

– Когда я была маленькой, кое-что случилось. Одно крошечное, незначительное происшествие, которое для меня давно в прошлом. Признаю, оно очень меня расстроило, но дети есть дети, и я просто отказываюсь списывать всю свою жизнь со счетов из-за одного случая. То, что я такая, – а мне, кстати, нравится, какая я, – нельзя объяснить одним только происшествием, одним мгновением из тысячи. Кроме того, это для меня совершенно не проблема. Я могу поговорить об этом в любое время. Проблема в том, что никто не знает, почему я такая, – они просто не имеют понятия. Гораздо легче списать всё на один случай, чем воспринимать человека как нечто многообразное.

– Так расскажи.

Я его не вижу. Только чувствую, как его руки толкают качели.

Зажмуриваю глаза. Даже в такой теплый день цепь у качелей холодная на ощупь. Должно быть, маленькие, намного мягче, чем у меня, ладошки от соприкосновения с ней покрываются нарывами. Скажи правду. Будь взрослой, как Никола. Тогда он поймет твою суть, и, если решит бросить тебя, ты будешь знать, что хотя бы мгновение он видел тебя такой, какая ты есть, и это знание будет незамутненным и режущим, как алмаз.

11

Качели скрипят, взлетая вверх и падая вниз. Старая деревянная доска, подвешенная на цепях к перекладине. Небесно-голубая краска облупилась, много лет обмываемая дождем и обжигаемая солнечными лучами, и с каждым движением качелей на землю летит мелкая рыжая пыль.

– Мои родители мной очень гордились, – слышу я свой голос. – В школе я была смышленой. Взрослой не по годам. Мной постоянно хвалились перед друзьями и родственниками. Показывали всем мои хорошие оценки. И вот, когда мне было восемь лет, так как я была такая взрослая, в качестве особого вознаграждения на Рождество мне подарили щенка. Это был мягкий, чудесный, озорной комочек. В то время никто не занимался с собаками. Щенки вели себя, как пристало щенкам, а когда подрастали, сами учились слушаться. Так вот, тот щенок был просто как заноза. По какой-то причине он полюбил меня больше Джил. И везде ходил за мной хвостиком. А я должна была за ним ухаживать. Ведь я была большой девочкой.

Окна моей комнаты выходили на задний двор. У нас был узкий, вытянутый дом с террасой, одним окном на фасаде и двумя этажами. В центре двора, там, где кончалась бетонная дорожка, стояла печь для сжигания мусора. В углу рос раскидистый каучук, перед которым была натянута веревка для белья. Я и сейчас вижу, как он цветет, и для этого мне даже не надо закрывать глаза. Тогда же все мои мысли были лишь о том, как сбежать оттуда.

– Мама с папой так много работали, чтобы купить это место – хороший дом в приличном районе. Им так хотелось, чтобы их дети росли в лучших условиях, чем они сами. Позади дома была крутая лестница. Щенок был совсем маленький. В одиночку ему было не спуститься. Мама всё время повторяла: «Когда выходишь с черного хода, обязательно запирай дверь, чтобы щенок не скатился с лестницы».

– О боже, – шепчет Шеймус.

– Однажды я забыла. Щенок упал. – Смотрю в небо – одно мгновение в безмолвной мольбе, – но кажется, он не замечает. – Он умер.

– Бедняжка. Ты, наверное, чуть с ума не сошла.

Бедняжка. Да расскажи ты ему. Расскажи, как всё было.

Глазами измеряю амплитуду движения качелей, когда те выписывают арку навстречу его рукам. Я чувствую, как он чуть отодвигается назад, прежде чем наклониться к качелям и толкнуть их вперед. Представляю, как он стоит, широко расставив ноги и выставив левую немного вперед. Если он шагнет чуть в сторону или толкнет чуть сильнее, чтобы качели взлетели выше, значит, он засомневался, и я его потеряю. Приглядываюсь к изменениям в амплитуде, но она остается прежней. Вверх-вниз, точно мы обсуждаем, не пойдет ли завтра дождь.

– Он скатился с лестницы и ударился головой. Не успел даже пискнуть – смерть наступила мгновенно. Он лежал у подножия лестницы, и казалось, что он спит. Но хуже всего было то, что, глядя на него, как он лежит мертвым там, внизу, я думала только о себе. Я думала о том, что мои родители больше не будут мной гордиться.

– Как его звали?

– Расти, – отвечаю я. – Его звали Расти.

Ну всё. Больше я не осилю. Это всё, что я могу рассказать.

Шеймус снова толкает качели:

– И как отреагировали родители?

– Они очень расстроились. Меня, конечно, не обвиняли, ни разу. У них и раньше были собаки. Видишь ли, в чем дело: щенки умирают, их сбивают машины и много чего еще. Наверное, они просто испытали шок, предположив, что на его месте мог быть кто-нибудь из нас: Джил или я. А поскольку это был несчастный случай, они восприняли его как наказание. За то, что были плохими родителями.

На улице тишина. В такое время в ресторан уже никто не приходит, а те, что пришли раньше, собираются домой. Вытягиваю ногу и держу ее прямо, ощущая давление воздуха, ударившего навстречу.

– А что за человек на старом фото?

– Это Никола Тесла. Изобретатель. Родился в 1856 году. Он тоже был помешан на числах. Считал всё.

– Тесла? Который изобрел индукционную катушку? У меня расслабляются плечи. А я и не замечала, что они напряжены. Значит, Шеймус знает Николу. Миллиарды людей никогда о нем не слышали, а Шеймус слышал. Живот уже не болит. Надо бы носить с собой антацид, но в пачке 14 таблеток – только подумаю об этом, и по спине мурашки.

– В старших классах нам всем надо было сделать доклад о знаменитых изобретателях. Александр Грэхем Белл, Флеминг и прочие. Я никогда прежде не слышала о Ник… о Тесле. Думала, я одна такая во всем мире, которая всё считает. В некоторой степени это делало меня уродом, что ли. В подростковом возрасте я могла бы… в общем, мне часто казалось, что без меня всем вокруг жилось бы легче. Но когда я прочла о нем, когда я узнала, что такой великий человек тоже считал… Можно сказать, это спасло мне жизнь.

– Так значит… тот несчастный случай… думаешь, это и есть причина твоей… – Он замолкает, и я задумываюсь, не хотел ли он сказать «болезни».

Упираюсь ногой в резиновое покрытие. Он прекращает толкать, и качели резко останавливаются.

– Нет. Я так не думаю. У меня не начинаются спазмы каждый раз, когда я вижу щенка. При виде лестницы я не забиваюсь в угол. Я легко могу рассказать о случившемся. С людьми случаются вещи и похуже. Кроме того, я загладила свою вину.

Солнце греет лицо. Я обхожу качели и встаю перед ним. Поднимаю руки и скольжу вверх по его рубашке, обнимаю его за шею и касаюсь пальцами коротких волос на затылке. Он кладет руки мне на бедра и засовывает пальцы под пояс юбки.

– И как?

– Пообещала очень-очень любить животных. – Целую его в адамово яблоко.

Он притягивает меня к себе и кивает в сторону ресторана:

– Ты так ничего и не съела. Опять я оставил тебя голодной.

– Ничего, – отвечаю я. – Мы что-нибудь придумаем.

Дорога домой кажется слишком долгой. Вечный красный на светофорах. Перед нами тащится «вольво». В моем доме на лестнице слишком много ступеней – в десять раз больше, чем было утром. Вожусь с замком, хотя и открывала эту дверь уже десять тысяч раз. Дверь отворяется слишком медленно – петли прокручиваются, как в замедленной съемке. Добраться до спальни и не надеюсь. До нее словно несколько миль.

Шеймус распахивает дверь ногой и прижимает меня к стене в коридоре. Его раскрытый рот на моей шее, но он не может целовать больше одной ямочки одновременно. Я не могу расстегнуть его ремень. И снять рубашку через голову, потому что его руки поднимают мою юбку.

Одной рукой он вцепился мне в талию, другой стягивает трусы. Его брюки уже на полу, застряли на лодыжках. Он поднимает меня и утыкается во внутреннюю сторону бедра – угол не тот. Мои трусы висят на коленях, слишком высоко, и я не могу раздвинуть ноги.

– Черт, – бормочет он и срывает трусы, те падают на пол.

Чуть позже я не буду спешить. Почувствую туго натянутую кожицу его члена в своей ладони и во рту. Буду трогать его языком, чтобы он ощутил мои твердые зубы и мягкие губы, и сосать сильно и нежно, чтобы услышать его стон. Чуть позже он окажется снизу, и я сама решу, как глубоко, как быстро и как долго.

Но не сейчас. Сейчас я не в силах ждать ни секунды. Его большие ладони на моих ягодицах. Он растопыривает пальцы и поднимает меня. Я ударяюсь поясницей о жесткую стену и прищемляю волосы.

Сначала – всего мгновение – мы не двигаемся. Потом я опускаюсь и обхватываю его бедра ногами. Вцепляюсь ногтями в его спину. Он сжимает зубы и упирается одной рукой в стену для равновесия. Он внутри. Это невероятно… если наклониться вперед…

Но потом он останавливается и вздрагивает. Я чувствую спазмы внутри. Сила уходит из него, и он наваливается на меня. Я расплетаю ноги и принимаю на себя весь его вес, – колени почти не дрожат. Мы отдыхаем стоя, пот льется с нас обоих.

– Черт… извини. – Он тяжело дышит. – Это было…

– Всё в порядке.

Надеюсь, прозвучало убедительно.

– Надо как-нибудь попробовать в кровати.

– Отличная мысль, – отвечаю я. – Может, прямо сейчас?

После обеда мы спим в моей односпальной кровати. То есть Шеймус спит. А я не могу. Я могу лишь смотреть на него. Стоило Шеймусу закрыть глаза, как я перевернула портрет Николы лицом вниз.

Как и все поистине великие люди, Никола был одержим великой страстью. Люди не понимают одержимых. Одержимость вовсе не означает слабость. Ведь что, как не одержимость, вдохновляет людей, что, как не она, выделяет их из серой массы? Как по-вашему, кто-нибудь вспоминал бы о «Ромео и Джульетте» и сейчас, спустя четыреста лет после первого спектакля, если бы влюбленные голубки послушались совета родителей и зажили долго и счастливо с более подходящими партнерами, каждый в своем неогеоргианском особняке с четырьмя спальнями и двумя с половиной ванными в новом элитном пригороде Вероны?

Однажды Никола неверно рассчитал силу электрического разряда, исходившего от одного из приборов. Его ударило током силой 3,5 миллиона вольт; на груди, в месте попадания, осталась отметина, а на спине, на выходе, – ожог в виде подковы. В другой раз он ставил опыты с осциллятором – прибором, предназначенным для усиления механических колебаний. Его эксперимент вызвал мини-землетрясение: стекла в окнах дребезжали по всему Манхэттену. Это подтвердило убежденность Николы в том, что стоит лишь немного поработать и найти нужную частоту, и он сможет расколоть землю надвое, как яблоко. Еще он любил поговорить о марсианах. И не пользовался большой популярностью. Не задержавшись надолго в Нью-Йорке, он перебрался в Колорадо-Спрингс – это и стало началом его одержимости.

Моя покидает меня в 17.12. До ее ухода мы целуемся на лестничной площадке 8 минут.

Мысли о Шеймусе Джозефе О’Рейлли прочно засели в моей голове. Теперь я выполняю свой распорядок механически, счет не приносит удовольствия и кажется бессмысленным. Мы разговариваем каждый вечер, и уже неважно, кто кому позвонит. Во вторник и среду он заходит поздно вечером и остается до рассвета.

Каждую секунду я думаю о нем. Готовлю еду, но не могу есть. Не могу спать, а когда засыпаю, мне снятся его руки, сжимающие мою грудь, и эти сны так реальны, что, проснувшись, я лишь через несколько секунд понимаю, что его рядом нет.

В четверг вечером звонит телефон. Я подскакиваю от неожиданности.

– Прости ради бога, что не в воскресенье, – говорит Джил.

– Ничего. – Обновленная и сексуальная, я уже почти научилась гибкости.

– Завтра мы с Гарри уезжаем в Китай…

– Кажется, ты уже говорила.

– У Хилли в субботу струнный концерт. Мы с ней всё уже несколько недель назад обсудили, и она сказала – ничего страшного, если мы будем в отъезде. Но утром она, кажется, обиделась. По-моему, она огорчена, что никого из родных там не будет.

– И какое отношение это имеет ко мне?

– Послушай, Грейс, я понимаю, тебе тяжело. Но если есть хоть малейшая возможность, не могла бы ты прийти?

Мое молчание она расценивает как нежелание.

– Концерт в честь школьной ярмарки – там будут благотворительные стенды и прочее. Я несколько недель варила варенье. Туда Хилли доберется сама – она будет жить у Стефани. Стефани играет на виолончели. Вы могли бы встретиться уже в школе. Не хочу, чтобы она была единственной, чьи родные не пришли.

На секунду отвлекаюсь – представляю, каким Шеймус был в школе. Сомнительно, что он играл на скрипке. Шахматный кружок? Тоже не думаю. Скорее теннис. Или крикет. Представьте маленького мальчика с глазами Шеймуса, с битой в руке и сосредоточенным выражением лица. Мое сердце сжимается. Мне хочется посмотреть, как Ларри будет играть на скрипке, но как? Не успеваю опомниться, как слова сами вылетают изо рта:

– Шеймус меня отвезет.

На секунду воцаряется молчание, и я думаю: пронесло. Джил отвлеклась. Может, именно в этот момент к ней залез вор или кухня загорелась?

– Что за Шеймус?

– Друг.

– Друг? То есть парень? Ты с кем-то встречаешься?

– Немного меньше изумления в голосе было бы приятнее, Джил.

– Грейс, милая… дело не в этом. Ты красивая и такая умная. Просто… думаешь, ты к этому готова?

– Мы пару раз встречались, только и всего. В вечной любви никто никому не клялся.

– А нас с ним познакомишь?

– Да… наверное… не знаю. Посмотрим, как всё пройдет на концерте.

– Хилли будет в восторге, что познакомилась с ним первой! Думаешь… Думаешь, с тобой всё будет в порядке?

Я – новая женщина, и у меня новый парень. Всё чики-пики.

– Да.

Поговорив с Джил, набираю номер Шеймуса. Но вешаю трубку. Может, не такая уж это хорошая идея? Не слишком ли рано приглашать его на концерт, где выступает моя племянница? Это чересчур по-семейному, чересчур навязчиво. Но новые женщины отважны, и я всё-таки звоню и спрашиваю. Он удивлен и обрадован. Он соглашается.

В субботу утром просыпаюсь с будильником в 5.55 – в одиночестве, задыхаясь, в холодном поту. Смотрю на часы. Слово «цифровой» происходит от слова «цифры». Как я могла об этом забыть? Я так давно считаю в голове, но ничего не считала руками. На самом деле я не знаю, сколько у меня книг, ложек и шпилек. У меня кружится голова, и боль в груди отдает в левую руку. 5 пальцев на левой руке пронзают иголочки. Столько времени я даже не задумывалась об этом. А что, если получится другой результат? Что, если, когда считаешь головой и руками, получаются разные цифры? Ведь счет определяется не абстрактными процессами в мозге, которых даже не видно, а нашими собственными числами. В моем сердце 4 камеры и миллиарды крошечных кровеносных сосудов, действие которых взаимосвязано. Что, если один из этих сосудов выйдет из строя? Помню, я где-то читала о человеке, которому было всего 36 и у него был врожденный порок коронарной артерии. Он не страдал от лишнего веса, он даже был худым, если я правильно припоминаю, не пил и не курил. Однажды он рубил дрова на заднем дворе и вдруг почувствовал себя неважно. Сказал жене, что прихворнул, и рано лег спать. Посреди ночи ей пришлось срочно везти его в больницу, где ему сделали шунтирование. И никто ничего не заподозрил. Не было никаких сигналов. Сколько дров он успел нарубить? А если бы нарубил меньше, что-нибудь бы изменилось?

Если я сейчас же не пересчитаю все свои вещи, я умру.

Выползаю из кровати. Слева – прикроватный столик, на нем – блокнот и ручка. Пока этого достаточно. Позднее я расположу предметы в алфавитном порядке и напечатаю список на компьютере. Но сейчас я должна сосчитать всё руками. Немедленно. Это единственный способ спастись. Полпузырька витаминов… 1, 2… Пальцы дергаются, перебирая пилюли, вдавливая каждую в ладонь. Статьи о мании подсчетов, вырванные из журналов, – 1, 2, 3, 4. Прошлогодние рождественские открытки, среди которых поздравления от местного агентства недвижимости и пиццерии, чьими услугами я никогда не пользовалась, – 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7.

Опускаюсь на колени и начинаю выдвигать ящики комода, но тут же бросаюсь обратно к прикроватному столику, точно меня ошпарили. Еще 2 полупустых пузырька с витаминами, но сколько витаминов в каждом? 8 в одном, 14 в другом. Теперь можно вернуться к комоду. Начинаю с верхнего левого ящика и двигаюсь по горизонтали и вниз – как читаю. Увидев ярлыки, наклеенные внутри каждого ящика, где указано его содержимое, отдергиваюсь, точно получила пощечину. Почему на них не указано число предметов? Какая же я идиотка! Нижнее белье, пижамы, купальники, носки, футболки, шорты, спортивные костюмы, брюки, джемперы, водолазки, саронги, кардиганы. Надо всё разложить по кучкам. И всё сосчитать руками. Записать цифру в книжечку и пометить ярлык. Положить всё обратно. Переходим к шкафу. Начинаю считать быстрее и чувствую, как узел в груди ослаб. Стоит остановиться и вздохнуть как боль возвращается. Мысленно вижу узкий проход, куда помещается эндопротез; он такой узкий, что кровяные клетки едва протискиваются. Быстрее, быстрее!

Наконец спальня готова, и ванная тоже. Всё сосчитано руками и записано в книжечку. Я уже пересчитала половину предметов на кухне, когда в дверь звонят.

Сперва я не обращаю внимания. Наверное, свидетели Иеговы или какие-нибудь торговцы. Кто еще будет звонить в дверь в такую рань? Уже собираюсь сказать им, чтобы дали мне возможность спокойно поклоняться Сатане, – и кстати, помните, что говорится во Второй книге Самуила[13], стих 22, строка 28? И будут спасены смиренные, а гордые да преклонятся пред взором Твоим.

И тут смотрю на часы. 11.52. Концерт. Почти пора выходить. Это Шеймус звонит.

Я всё еще в пижаме. Я не принимала душ, не чистила зубы, не завтракала и не ходила в кафе. Содержимое кухонных шкафов рассыпано по полу. Все страницы моего блокнота исчерчены таблицами, линиями, перечеркивающими числа. Правая рука устала и занемела.

Придется всё ему объяснить. Я занята и потому не могу поехать. Это должно быть сделано – я просто не могу жить в мире, размеров которого не знаю. Каждый вдох отражается болью в груди, отдаваясь в руке и спине. Я объясню ему, что, хотя и считала все свои вещи

прежде, если сейчас не пересчитать всё руками, это будет не по-настоящему. Это очень просто. Открываю дверь.

– Ты не готова, – говорит он, и его это не удивляет.

Тянусь и прикрываю дверь, чтобы хаос на кухне не так бросался в глаза.

– Я плохо себя чувствую. Позвоню Ларри, когда станет легче, и всё объясню.

Он тихонько отодвигает меня в сторону и заходит. Тарелки, чашки, губки и овощечистки из всех кухонных ящиков сложены горками на стульях и на полу. Две сковородки балансируют поверх трех кастрюль, а пять пластиковых мерных стаканчиков, вставленные один в другой, выкатились в коридор. В одной салатнице лежит 10 ножей, в другой – 10 вилок. 10 ложек – в сите. Винные бокалы из двух комплектов, по 10 в каждом, стоят на столе, рядом – 9 бокалов для шампанского. Десятый на весах: считая, я также проверяю, сколько весит каждый предмет. Позднее это сэкономит мне время. Все дверцы распахнуты, ярлыки с внутренней стороны на виду. Рядом с каждым скотчем прикреплен шнурок с привязанной ручкой, как в банке. (Я покупаю ручки коробками по 100 штук.) И если я достану тарелку, чтобы съесть сэндвич на обед, то легко смогу записать новое число, а вернув ее в шкаф из посудомоечной машины, вновь без труда исправить запись.

На самом деле это не так ужасно, как выглядит.

На мгновение он замирает. Потом поворачивается, берет меня за руку и ведет к дивану. Мы садимся.

– Грейс, легче тебе не станет. Мы должны пойти на концерт.

– Послушай, Шеймус, Ларри меня поймет, правда. Это не так уж важно, да ты и сам видишь – я занята…

– Ты должна помочь мне, Грейс. Дай бумагу и ручку.

Складываю руки на коленях.

– Прошу тебя, Грейс. Блокнот, куда ты всё это записываешь, – обводит комнату рукой, – вполне сгодится.

Мои блокнот и ручка на кухонном столе. Иду за ними, Шеймус не отступает ни на шаг. Открываю на чистой странице и протягиваю ему.

– Я пришел рано, так что успеем. Итак, две минуты, чтобы почистить зубы. Пять – на душ и десять – на волосы. – Он говорит и записывает. – Дай мне часы.

Даю ему электронные часы со шкафа. Электронных часов у меня не так уж много – в большинстве случаев они бесполезны, так как не показывают секунды. Я просто держу парочку, потому что их лучше видно издалека. Шеймус ставит часы на кухонный стол:

– Грейс, осталось ровно две минуты до двенадцати. Тогда и начнем. Видишь этот список? У тебя есть 10 минут, чтобы убрать всё на кухне. Потом ты должна начать собираться, но нужно на каждый пункт тратить столько времени, сколько я здесь написал. Ни секунды больше, ни секунды меньше. В точности.

Он протягивает мне блокнот. Четыре колонки выведены аккуратным почерком. Первая – задания: убраться на кухне, умыться, одеться. Вторая – минуты. Третья – время начала выполнения задания. Четвертая – время окончания.

Рука опускается, но держит блокнот.

– Я не смогу. Не смогу…

– Часики тикают, Грейс. Ровно в двенадцать нужно начать.

Боль в груди исчезает. Смотрю на кухню и не могу вспомнить, откуда в ней такой беспорядок. Смотрю на часы, и мне кажется, что я вижу, как каждый крошечный огонек меняет свое местоположение, и словно в замедленной съемке 11.59 превращается в 12.00. Не успеваю опомниться, как ноги сами несут меня к шкафу.

Шеймус ведет машину, положив одну руку на руль и выпрямив локоть. Всю дорогу завороженно слежу за ним – я потрясена его мастерством. Он всегда смотрит в зеркало, когда того требуют правила. Вождение никогда не казалось мне сексуальным, но, должно быть, я одна такая, потому что большинство людей считают красавчиками даже женоподобных карликов из «Формулы-1». На дороге всё как обычно: машины останавливаются на красный свет, соблюдается скоростной режим, включаются поворотники. Это сложный набор правил, благодаря которому всё идет как по маслу. Кто-то придумал эти правила, каждое из них, и благодаря этому человеку все спокойно доезжают туда, куда им надо.

– Грейс, – говорит Шеймус, – я хочу, чтобы ты поговорила со мной… об этой твоей проблеме со счетом.

Когда ты в прошлый раз обращалась к врачу, у них наверняка была какая-то теория. В чем причина?

– Кто-то считает, что это биологическое. Нарушение химического баланса в мозге – как у диабетиков, у которых не вырабатывается инсулин. Точной причины никто не знает. Возможно, это генетическое. – Смотрю в боковое окно. – Есть еще предположение – что это особенность поведения, или что причина в окружающей среде, или же это последствия травмы. Я за химический дисбаланс вкупе с генетическими нарушениями – это дает мне право во всем винить мамочку.

– И как это лечится?

– Бихевиоральным методом: упражнения на релаксацию, вынужденный отказ от счета. Процент вылечившихся довольно большой. Плюс успокоительные и антидепрессанты.

Шеймус с наглой уверенностью паркуется задним ходом у школы. Я бы въехала в дерево. Выключает двигатель и поворачивается ко мне лицом:

– Жена моего брата Диклана, Меган, она… врач. Я с ней говорил. О тебе. И вот что она мне сказала. У нее есть один знакомый психиатр, просто потрясающий и из отличной клиники. Ты могла бы сходить к своему врачу в понедельник и взять направление.

Я открываю рот, но он продолжает говорить:

– Ничего не отвечай. Может, не надо было заговаривать на эту тему, но я хочу, чтобы ты знала – из твоей ситуации есть выход, и я буду поддерживать тебя на каждом этапе. Пообещай, что подумаешь.

На школьном дворе раскинулась ярмарка: повсюду прилавки, носится куча детей. Прыгающий замок. Обычные семьи, обычная суббота. Для концерта перед сценой расставили белые складные стулья. И я здесь. Смогла-таки выбраться из дома. Сегодня я услышу, как моя племянница играет на скрипке, и всё благодаря Шеймусу.

– Обещаю.

Мы идем по школьному двору, где дети с волшебными палочками гоняются друг за другом. Они одеты в лучшее: дизайнерские джинсы и платья в пастельных тонах. Мне немного не по себе: на мне белая юбка и белый топ. Это не та одежда, которую следовало надевать сегодня по очереди, но Шеймус выбрал ее, пока я была в душе. В принципе ничего, вот только лифчик (его тоже выбрал Шеймус) черный и просвечивает сквозь белую ткань. Кроме того, в белом моя грудь кажется больше. Если бы мужчины всё время подбирали нам одежду, мы бы все выглядели, как увеличенные бабы на чайник. Мои волосы растрепаны, так как 10 минут, что Шеймус на них отвел, оказалось явно недостаточно.

Около сцены вижу группку хихикающих девчонок с музыкальными инструментами в руках. Чуть в сторонке стоит Ларри, она не хихикает. Машу ей рукой, как королева Англии, и замедляю шаг, чтобы потихоньку кивнуть на Шеймуса, незаметно для него. В ответ Ларри хлопает себя ладонью по лбу.

Мы садимся, и почти сразу 35 детей в форме цепочкой выходят на сцену с инструментами в руках. У Николы детей не было. Его друзьям так хотелось, чтобы он завел семью – ведь в мире стало бы куда больше умных людей, если бы он передал свои гены потомкам. Живи Никола сейчас, он мог бы продать свою сперму по Интернету и тем самым выказать заботу о судьбе человечества, не утруждая себя нелегкой задачей воспитания детей. В конце XIX века тех, кто беспокоился о судьбе человечества, вовсе не считали чудаками.

Никола понимал, что работа требует от него слишком многого и на жену с детьми просто не хватит сил. Но тяжелая работа – не единственная причина, по которой детей заводить не стоит. Есть еще перенаселение. Глобальное потепление. Только подумайте, какое влияние на окружающую среду оказывают одноразовые подгузники – на одного младенца их требуется 8000, и каждый разлагается в течение 500 лет. В Австралии каждые 2 минуты рождается ребенок, то есть в год выходит 262 800. Умножим на 8000 подгузников – 2,1 умножить на 10 в девятой степени! И это еще не худшее. Ребенка надо кормить. Одевать. Нести ответственность за его жизнь. За всё его существование. Только подумайте об этом. Есть миллион веских причин не заводить детей.

Но, сидя здесь, на концерте, держа Шеймуса за руку и глядя, как Ларри играет на скрипке, я забываю их все. Она стоит в заднем ряду среди выстроившихся в линию подружек по оркестру, но совершенно на них не похожа. Ее волосы растрепаны и по-прежнему натурального цвета – песочно-соломенного. На ней нет косметики, даже блеска для губ. Она сосредоточена, в отличие от девчонок, улыбающихся родителям, сидящим в первом ряду. От усердия у нее высунут кончик языка. Каждый удар ее смычка решителен и точен. Она прекрасна.

Концерт заканчивается, и на сцену высыпают малыши в черных поясах для демонстрации приемов кунг-фу. Мы встаем и подходим к краю сцены. Через несколько секунд Ларри видит нас и бежит навстречу со скрипичным футляром в руке. И вот они стоят рядом – Шеймус и Ларри. Она сантиметров на 7 ниже меня, а он выше нас обеих.

– Ларри, это мой друг Шеймус. Шеймус, это и есть знаменитая Ларри.

Она смеется, опускает голову и смотрит в сторону, но ничего не говорит.

– Теперь поедем обедать. Что выбираешь – изысканную горячую сосиску в свежеиспеченной булочке или бургер из свинины под томатным соусом? – спрашивает Шеймус с ужасным французским акцентом.

Ларри смеется. Шеймус протягивает мне руку. Я беру за руку Ларри.

Мы идем втроем, и я вспоминаю все те случаи, когда мне было плохо и никто мне не верил. Например, однажды я ехала в поезде (никогда больше не повторю этой ошибки), кто-то в вагоне начал чихать, и мне показалось, что у меня менингит, – голова ужасно разболелась, и я готова была поклясться, что вся покрылась фиолетовыми пятнами. А медсестра в «скорой» едва на меня взглянула. Иногда очень трудно убедить людей, что ты действительно больна.

Почти так же трудно убедить их в том, что ты не больна. Но отчего-то, когда мы идем просадить 50 баксов, которые дала мне Джил, на 3 пакетика шоколадных конфет, 3 хот-дога с горчицей и 15 лотерейных билетов (розовых, с номерами от С17 до С31 – все знают, что, если покупать билеты подряд, шанс выиграть больше) с призом в виде отвратительного лоскутного одеяла, дизайн которого придуман дальтоником, а замысел осуществлен инвалидом без двух пальцев, я думаю о том, как будет выглядеть малыш с глазами Шеймуса.

12

По пути домой я молчу. Незнакомое место, незнакомая еда, Ларри и Шеймус вместе – от всего этого кружится голова и накатывает усталость. Может, я заболеваю? Шеймус тоже молчит, пока мы не останавливаемся у моего дома.

– Понравилось? – спрашивает он.

Откидываю голову на кресло:

– Потрясающе. Давно так хорошо не отдыхала.

– А ведь там целый мир, Грейс. Школьный концерт не должен оказаться лучшим, что ты видела за последнее время.

– Всё гораздо сложнее.

– Нет, не сложнее. Даже у заключенных в тюрьме строгого режима больше свободы, чем у тебя. Ты заслуживаешь лучшей жизни.

Открываю дверцу машины и тянусь, чтобы поцеловать его в щеку:

– Спасибо, что подвез.

Хотела бы я остаться в машине и поболтать, но мне надо идти. У меня через 16 минут ужин.

После ужина, сев на край кровати, смотрю на портрет Николы – в данный момент он стоит лицом ко мне, однако за последние 6 недель, прошедшие с нашего с Шеймусом знакомства в супермаркете, провел немало времени лицом вниз.

Никола болел несколько раз. В двадцать пять лет с ним случился такой сильный приступ сверхчувствительности, что пришлось соблюдать постельный режим. Жужжание пчелы в саду за окном комнаты звучало в его голове как взрыв – громоподобный пещерный раскат. Если кто-нибудь входил в дом, от малейшего колебания воздуха его начинало невыносимо трясти. У него стучали зубы и вставали дыбом волосы, когда в нескольких милях проходил поезд. Чтобы он мог уснуть, родители подкладывали под ножки его кровати резиновые коврики. Иногда и я испытываю нечто подобное – когда в голове возникает очередная цифра, мой мозг сопротивляется, и кажется, что стоит втиснуть в него еще хоть одну, как цифры брызнут у меня из глаз и носа, польются фонтаном из ушей.

Были у Николы и другие необычные симптомы. С самого детства, испытывая сильное волнение, он видел вспышки света, на мгновение ослеплявшие его. Иногда ему даже казалось, что комната, в которой он находится, горит. Его также посещали видения: образы увиденных некогда предметов, непроизвольно всплывающие в памяти. Эти вспышки нередко происходили во время разговора. Например, если во время беседы кто-нибудь говорил «кувалда», перед глазами Николы вставал образ кувалды, такой яркий, что блокировал зрение, и требовалось некоторое время, чтобы определить, реальный это предмет или нет. Стоило вытянуть руку, и она проходила сквозь картинку, образ же при этом оставался на месте. Никола знал, что с ним происходит что-то странное. Он был обеспокоен и не раз обращался к врачам, но ни один из них не смог сказать ученому, почему его мозг функционирует так необычно.

Поначалу всё это его расстраивало, однако – что было свойственно Николе – он сумел извлечь из своих необычных способностей максимальную пользу. Все изобретения, сделанные им при жизни, он сперва визуализировал. Никола редко строил модели, потому что образы перед его глазами были идеально законченными. Он мог мысленно включать двигатели и генераторы и следить за их работой. Управлять ими, вращать и тестировать. Это была одна из причин, почему у него не было партнеров и коллег. Другим инженерам нужны были схемы и чертежи в масштабе. Николе – нет.

Эти образы навели его на еще одну мысль, идею, так и оставшуюся невоплощенной. Никола верил, что его видения являются неким отражением мозговой деятельности на сетчатку глаза. Из этого логически следовало, что можно придумать машину, способную запечатлеть их и вывести на экран. В конце XIX века, еще до возникновения кинематографа и за несколько десятилетий до появления телевидения, Никола представлял, каково это – делиться картинами своей жизни с другими людьми, показывать слайды из отпуска, только без камеры.

Хорошо, что Никола не живет в наше время. Представьте себе современного ребенка, который рассказывает врачу о возникающих перед его глазами картинках, настолько ярких, что он не может отличить их от реальности. Не говоря уже о потребности считать предметы. Легко представить, что случилось бы с этим мальчиком. Психиатры. Бихевиоральная терапия. Таблетки. Его бы наверняка объявили шизофреником, психопатом и кем-нибудь еще. Стали бы лечить, и необычные мозговые проявления прекратились бы. Мальчик перестал бы считать и видеть картинки. Он вырос бы нормальным и никогда не стал изобретателем. Нынешним врачам нужно лишь одно – чтобы мы, люди, как можно теснее приблизились к среднестатистическому человеку. Стали бы как можно более обычными.

Мне всё известно о требовании соответствовать, и я сопротивлялась ему, как могла. Когда почти 25 месяцев назад я лежала в больнице, мне выписывали самые разные лекарства. Я говорила врачам, что принимаю их, но на самом деле делала это редко. Настолько, что таблетки не оказали никакого влияния на мою личность. Иногда попадались дотошные медсестры, которые следили за приемом лекарств, но я быстро научилась прятать таблетки под языком. Другие и не думали проверять. У них и так было забот по горло – например, следить за тем, сколько пакетиков больничных перчаток можно умыкнуть, пока никто не видит, или волноваться о местонахождении пятнадцатилетних дочерей либо о том, не протекла ли вчерашняя сперма на и без того грязное нижнее белье. Выбросить таблетки в раковину в отдельной палате было проще простого.

Тогда мне сказали, что если я буду принимать лекарства, то перестану считать. Я могла бы это сделать. Но я не пила таблетки, потому что не знала, нужно ли мне это, – вот в чем загвоздка. Никогда не знаешь, как должно быть на самом деле, как правильно, что в конце концов нас спасет. Помню, я сидела тогда на больничной койке и задавалась вопросом: чего бы лишился наш мир, если бы какой-нибудь врач «вылечил» Николу? И если я изменюсь, то какой ценой?

Но сейчас, сидя на кровати, я не думаю о том, чего лишился бы мир. Я думаю, как хорошо было бы сидеть в машине с Шеймусом столько, сколько хочется, и ужинать в ресторане, и спать допоздна по воскресеньям. Я думаю о том, сколько всего могу приобрести.

Всё происходит очень быстро. Через две недели с небольшим я записываюсь на прием к психиатру и к специалисту по поведенческой терапии. Сперва иду к психиатру. Кабинет профессора Сегроува размером с мою квартиру, но из мебели в нем всего лишь массивный шкаф, солидный дубовый стол с зеленой столешницей, два мягких кресла и кушетка. Делайте со мной, что хотите, но на кушетку я не лягу. Шеймус предложил пойти со мной за компанию, но ни за что на свете я на это не соглашусь. И вот он ждет в машине.

У профессора Сегроува блестящая лысина, суровые брови и галстук-бабочка, красный в горошек, с красными же подтяжками поверх белоснежной рубашки. Его серые брюки не иначе как сшиты на заказ, потому что идеально обтягивают сферический живот, но при этом сужаются к худым щиколоткам и оканчиваются точь-в-точь у мысков крошечных ботиночек ручной работы.

– Итак, Грейс. Что привело вас сюда? – Он кровожадно улыбается и дергает себя за бабочку.

Для психиатра подобное поведение выглядит тревожным, особенно учитывая, что я всегда считала бабочки признаком умственного расстройства, своего рода подсознательным желанием удавиться.

– Пришла за штампиком на парковочный талон.

На верхней полке – 75 книг.

Он улыбается. Кивает:

– Хорошо, очень хорошо. В направлении от терапевта говорится, что вы решили наконец-то избавиться от привычки считать. – Он показывает на папку, лежащую на столе.

Из его бровей торчит невероятное количество жестких белых волосков – видимо, им надоело расти на голове, и они поменяли место дислокации. Они расположены так хаотично, что, пока он говорит, я постоянно сбиваюсь со счета, и приходится начинать сначала. Почти невозможно сосчитать точно, но, кажется, их 15 слева и 17 справа.

– Это большой шаг, – продолжает он. – Сколько вам было лет, когда вы начали считать?

Почти отвечаю «три, как и вам», но не зря же я тащилась в такую даль. Да и Шеймус отпросился на полдня, чтобы меня отвезти. Кладу ногу на ногу. Затем меняю их местами.

– Сложно ответить точно, но, в целом, можно сказать, что с восьми лет.

Он снова смотрит в свою папку:

– Вижу, вы проходили стационарное лечение. Это случилось в тот период, когда счет начал мешать вашей повседневной жизни?

– Да. 25 месяцев назад.

На второй полке только 45 книг. Потому что они толще.

– Двадцать пять месяцев назад. – Он записывает что-то на толстой стопке обычной бумаги и по-прежнему улыбается.

И с какой, спрашивается, стати? Что тут смешного? Или он представляет, что нашел отличный материал для научной статьи в «Вестнике психиатра»? «Запутанный случай Грейс В.».

– Грейс, вы умница. Людям, страдающим обсессивно-компульсивными расстройствами, обычно сложнее всего начать лечение, так как это нарушает их привычный распорядок. Нередко больные отменяют первый прием.

Нередко люди бывают умнее меня.

– Вчера у меня выдалась трудная ночь. Я… – Впиваюсь пальцами в кожаное кресло. – Я измерила все комнаты… в своей квартире. Потом записала результаты на стенах. Шеймус, мой парень, приехал помочь в 2 часа ночи. Точнее, в 2.09.

Ничего не говорю о том, как приятно было видеть эти цифры на стенах сегодня утром. Что бы ни случилось, я их оставлю.

Доктор всё это записывает. Бедняга наверняка несчастлив в браке, в его семье давно никто никого не любит, он живет в пустом холодном доме в Кью или Кентербери и оплачивает обучение своего отпрыска в частной школе, не подозревая, что ребенок даже не его, если женщина, которая записывает на стенах цифры, – это настолько для него увлекательно. Что ж, будем считать, что на этой неделе я свое доброе дело сделала. Он встает, подходит к книжному шкафу (сколько книг на нижней полке, мне отсюда не видно), потом снова садится.

Пытаюсь не думать о том, сколько других абсолютно здоровых людей сидело в этом красивом кресле с 19 пуговицами на спинке. Сколько других невинных маленьких странностей так упорно пытается вылечить профессор Сегроув (на дверной табличке нет имени, даже инициала – но мне кажется, он похож на Джулиуса). Привередливость в еде? Не выносим курицу? Иди ко мне, мой юный куроненавистник. Мы тебе поможем! Плачем над старыми фильмами и рекламой телефонных компаний, где красавец сын звонит маме в родную итальянскую деревню? Вперед и с песней! Очень скоро вы сможете избавиться от своего заболевания выраженного депрессивного характера с возможными отклонениями в истерию и стать такими же черствыми, как большинство из нас. Вы сможете каждый день смотреть шестичасовые новости, не испытывая ни капли сострадания! В руках профессора Сегроува все мы станем нормальными.

– А как вы себя чувствуете, когда не можете считать?

Так, будто у меня вдруг проявились все болезни, известные человечеству, и еще парочка неизвестных.

– Тревожно, пожалуй. Иногда.

Можно подумать, никто другой никогда не испытывает тревогу. К примеру, задачи, которые ставил перед собой Никола, в те времена казались невыполнимыми. Он думал о вещах, которые выглядели невозможными, а в мечтах рисовал нечто гораздо большее, чем электричество. В наши дни, когда есть телевидение, радио, мобильные телефоны и беспроводная связь, легко недооценить гениальность его идей. Но представьте себе мир в 1900 году, когда ничего этого не было. Королева Виктория на троне. Австралия еще даже не стала государством. У женщин нет права голоса.

Профессор Сегроув снова улыбается, берет чистый лист бумаги и рисует улыбающуюся рожицу. Поднимает листик и показывает мне. Пририсовать рожице кустистые брови – и выйдет точь-в-точь доктор Сегроув.

– Вместе мы построим лестницу в лучшее будущее, Грейс. – Он что-то пишет на листке и протягивает мне рецепт.

Сразу после доктора Сегроува иду на прием к бихевиоральному терапевту. В приемной 15 стульев. Сажусь и жду. Надеюсь, Шеймус устроился в каком-нибудь кафе неподалеку. «Мне не трудно, – ответил он, когда я сказала ему про прием у врача. – Я тебя отвезу».

Никола спроектировал радиокоммуникационную вышку, при помощи которой можно было бы передавать сообщения почти по всей территории Соединенных Штатов и даже через Атлантический океан. В его воображении возникали новостные и биржевые сводки, телефонные сети – всё, чем мы сейчас располагаем. Он опередил свое время более чем на сто лет. Оставалась одна маленькая проблема: чтобы построить эту вышку, нужны были деньги. Вестингауз не мог ему помочь, поэтому Никола обратился к тому, у кого наличные точно водились. Это был миллиардер и промышленник Дж. Пирпонт Морган.

Услышав о предложении Николы, даже такой человек, как Морган, был изумлен. Представьте, мистер Капиталист, всемирную монополию на радиосвязь. Никола признался Моргану, что уже передавал сигналы на расстояние более семисот миль. Всего-то нужно 350 000 долларов: 100 000 – на первый передатчик через Атлантику и 250 000 – через Тихий океан. Морган выдал Николе аванс в 150 000; этого оказалось достаточно, чтобы начать работу. Никола был в восторге и пообещал промышленнику прибыль в стократном размере. Но, чтобы воплотить свою мечту, Николе нужна была земля.

– Грейс Ванденбург? Это вы?

Из-за стойки выходит женщина. Высокая, худая, с черными волосами, которые, словно влажные нефтяные пятна, стекают на щеки. Одета в стиле ретро 1920-х годов: короткое серое платье с заниженной талией поверх белой рубашки, лаковые черные туфли с пряжкой у щиколотки.

Нет. Что вы. Никогда о такой не слышала. Я, вообще-то, пришла ремонтировать ксерокс.

– Я – Франсина. Пожалуйста, следуйте за мной.

Клацая лаковыми черными туфлями, Франсина ведет меня в конференц-зал, который абсолютно пуст, лишь нескольких пластиковых стульев составлены в кружок. Я сажусь, кладу ногу на ногу и скрещиваю руки на груди. Потом мне приходит в голову, что, возможно, кому-то эта поза покажется закрытой, поэтому опускаю ногу и расцепляю руки. Ищу окно, чтобы в него выпрыгнуть, но в комнате их нет.

– Добро пожаловать. Я буду вести групповые занятия и индивидуальные сеансы. Понимаю, вам сейчас немного неловко, но поверьте, мы скоро станем лучшими друзьями. – У нее на лбу застыло перманентное выражение тревоги и участия.

Вообще-то, список моих друзей временно не пополняется. Могла бы попробовать найти вам местечко, но для этого кому-то придется сначала умереть.

– Итак, первое, о чем я хотела бы вас спросить, – о вашей личной группе поддержки.

О моем личном чем?

– Друзьях, родных. Людях, которые понимают, что вы начали строить лестницу в лучшее будущее, и готовы подсадить вас, образно говоря.

Опять эта дурацкая лестница.

– Ну, у меня есть парень. Он меня очень поддерживает. Сегодня вот подвез до клиники.

Морщина от озабоченности на лбу Франсины превращается в такую глубокую борозду, что мне становится страшно, как бы она не врезалась ей в мозг. А может, это уже произошло.

– И что же, больше никого? А подруги? Семья? Извините. Вскормлена волками.

– Есть еще мама и сестра. Но они пока не знают про… лестницу.

– Цык-цык-цык.

Никогда раньше не встречала людей, которые издавали бы звук «цык-цык-цык». Интересно, можно ли этому научиться? Язык непроизвольно тянется к твердому нёбу, но я решаю подождать до дома и уже там попрактиковаться.

– Наши родные и друзья – это перила лестницы. Ты должна делиться с ними. Это совершенно необходимо. Уверена, профессор Сегроув того же мнения.

Вот прекрасная возможность разузнать, как его зовут, но вдруг меня осеняет: а что, если Профессор – это и есть его имя, как Майор Майор в «Поправке-22»? Может, его родители были настолько дальновидными, что заблаговременно позаботились о будущей успешной карьере маленького Профессора.

Тем временем Франсина, воспользовавшись моим замешательством, перешла к дальнейшим инструкциям:

– Вот что надо сделать, Грейс. В твоем журнале… У тебя ведь есть журнал?

Презрительно фыркаю:

– Разумеется. Добрая сотня старых выпусков журнала Американской медицинской ассоциации!

Франсина выпучивает глаза:

– Нет, Грейс, нет. Я имела в виду твой журнал. Ну вроде дневника. У тебя должен быть журнал. Это совершенно необходимо. В журнале ты будешь описывать трудности, которые тебе придется преодолевать день за днем, а потом, когда ты поднимешься по лестнице уже наполовину, сможешь оглянуться и понять, как многого достигла. Чувство личного успеха будет поддерживать тебя даже в самые тяжелые времена. Кроме того, ты должна составить список людей, которым расскажешь о своем лечении. Можешь назвать его «Список доверенных лиц».

– «Список доверенных лиц»? Вы уверены? Может, лучше «Моя группа поддержки»?

Франсина наклоняет голову:

– Ммм… это несколько необычно, но пожалуй… знаешь что, Грейс? Можешь назвать свой список «Группа поддержки», а я спрошу у профессора Сегроува. Если возникнут проблемы, я тебе позвоню. Но заголовок должен обязательно располагаться на первой странице. Поддержка родных совершенно необходима, Грейс. Повторяй про себя: честность и смирение помогут мне построить лестницу.

Шеймус ждет в машине с кофе и газетой. Он любит читать спортивную колонку, от начала до конца – каждое слово. Меня он не видит. С правой стороны на его голове клочок волос растет в сторону, а не вниз, как положено. Я знаю, какой этот клочок на ощупь. Я его гладила.

– Привет, – говорю я.

Он вздрагивает и выходит из машины:

– Привет. Как всё прошло?

– Меня вылечили.

Он обходит машину спереди, чтобы открыть мне дверцу:

– Нет, правда. Как всё прошло?

– Приготовься к лучшей новости в своей жизни, – сообщаю я ему. – Ты первый слышишь про группу поддержки.

Он открывает дверцу, и я его целую.

И вот сегодня, в среду вечером, я начинаю с первой строчки списка и звоню маме.

– Господи, Грейс! Неужели я забыла про воскресенье? Ты не заболела?

– Нет, мам. Еще только среда. Я не заболела. Просто…

– Просто что?

Перевожу дыхание:

– Я решила… обратиться к врачу. Хожу теперь к психиатру по поводу… счета.

– Неужели, дорогая? Опять? Спустя столько времени? Ты же вроде говорила, что тебя ничего не беспокоит. Уверяла нас, что счастлива.

– Это так. – Делаю глубокий вдох. – Но могла бы быть еще счастливее.

– Наверное, лечение не повредит, но ты уж будь осторожна. У этих психиатров не все дома, знаешь? Помнишь, Том Круз рассказывал? А еще я где-то читала, что среди психиатров самый высокий уровень самоубийств, выше, чем в любой другой профессии. Хотя погоди… может, речь шла о стоматологах? Если о них, то можно понять. Кому понравится весь день совать пальцы в чужие рты? Отвратительно. А раньше, когда не было перчаток, было еще хуже. Помню, один раз была у зубного врача, который оказался заядлым курильщиком. От его рук несло дымом. Ужасно. А моей подруге вытащили все ртутные пломбы, и она тут же перестала болеть. У тебя с пищеварением всё в норме?

Милая, любящая, всё понимающая мама. Чувствую, как во время разговора с ней у меня атрофируются миллионы мозговых клеток. Про пищеварение лучше ей ни слова не говорить – вдруг начнет рассказывать про свое?

Очередь Джил.

– Грейс? Сегодня среда. Что-то случилось?

– Джил… я решила пройти лечение. Хожу к психиатру… по поводу счета… Алло? Джил? Ты слушаешь?

– Да… слушаю. Ты уверена, Грейс? Помнишь, что ты сказала после прошлого раза? «Зачем мне врач? – сказала ты. – Я ничем не больна. Моя „болезнь“ – всего лишь проявление многообразия человеческих возможностей». Припоминаю, ты чуть на меня не набросилась, когда я предложила сходить к другому доктору.

– Я помню. Помню, что тогда говорила.

– Ты сказала, что психотерапия – это попытка вкрутить шурупы в квадратные отверстия. Что индивидуальность – дар, а не проклятие.

– Я помню, помню.

– «Медикаментозное лечение разнообразных проявлений индивидуальности идет на пользу лишь мультинациональным фармацевтическим корпорациям, которые, естественно, заинтересованы в том, чтобы расширить понятие „болезнь“».

И это я слышу от женщины, которая полчаса ищет свой джип на стоянке в Саутленде. Ни с того ни с сего она вдруг в точности запомнила все мои высказывания, произнесенные в прошлом.

– Джил, я знаю. Знаю, что тогда говорила. Но всё это в прошлом. Теперь я пытаюсь вылечиться.

– Что ж, если ты действительно уверена… Если это сделает тебя счастливой… Помни о том, что я говорила в прошлый раз: мы с Гарри всегда тебе поможем. Финансово, я имею в виду.

Ого-го. А ведь это даже не благотворительные нужды, не облагаемые налогами. Должно быть, она сейчас вся светится от осознания собственной щедрости.

– Спасибо.

– Это всё из-за того парня, да? Шеймуса? Когда ты нас познакомишь? Хилли говорит, он милый. Наверное, он того стоит.

На следующее утро по дороге из кафе захожу в два новых места: газетный киоск, чтобы купить свой журнал, и аптеку – взять лекарство по рецепту. В качестве журнала выбираю простую тетрадку – белые страницы, голубые линеечки. Тетрадки с котятами на обложке явно не для меня. В аптеке стараюсь не думать о том, как на мне наварилась фармацевтическая компания.

Я также стараюсь не думать – не то ли это лекарство, что прописывают шопоголикам? И не его ли выпускают в виде цветных пилюль со вкусом клубники для детей, страдающих депрессией? Деловитая аптекарша в белом вписывает мое имя на ярлычок и приклеивает его на баночку (ради такой завидной карьеры стоило 6 лет учиться в университете). Я еле сдерживаю себя, чтобы не спросить, а не продаст ли она мне заодно таблетки для похудения. Наверняка она знает о таких – они препятствуют усвоению жира, который потом просто вытекает у тебя из заднего прохода. Мне также хочется спросить про средство для загара и пилюли, от которых меньше хочется спать. А потом, когда я стану худой суперженщиной, что спит по четыре часа в день, можно будет попросить ее порекомендовать хорошего пластического хирурга и заплатить ему еще денег, чтобы он сделал мою внешность такой же среднестатистической, каким станет мой внутренний мир.

В следующий понедельник на термометре 24 градуса. Занятия по групповой терапии проходят в той же комнате, где мы беседовали с Франсиной. Прихожу ровно в 16.00, а она уже ждет – на этот раз в коричневом платье с отложным воротником. Туфли те же – с этого угла их лучше видно. Туфли для занятий степом. Вот почему они так клацали на прошлой неделе. Мы смущенно усаживаемся друг напротив друга. Пластиковые стулья всё так же расставлены кружком, пять не занято.

– Рада видеть тебя, Грейс. Для большинства людей групповые занятия становятся важным этапом лечения, позволяющим пролить свет на многие вещи.

– Не сомневаюсь.

– Ты завела журнал?

Так и подмывает ответить, что его съела моя собака, но я лишь достаю тетрадку из целлофанового пакета и машу ей у Франсины перед носом.

Франсина просматривает ее и кивает:

– Грейс… у нас возникли некоторые сложности с подбором группы. Пациентов с такими же проблемами, как у тебя, вообще немного. Ты, верно, и не догадывалась, но у тебя очень необычная проблема.

– Необычная – мое второе имя.

– Поэтому мы решили не откладывать лечение, а включить тебя в нашу стандартную группу с обсессивно-компульсивными расстройствами. А вот и твои новые друзья. Эдит, Дарья, Джемма. Карла. Гари. Это Грейс. Вот все и собрались. Добро пожаловать. Садитесь.

Легче сказать, чем сделать. Эдит, на вид лет двадцати, с тугими светлыми кудряшками, в белой майке и джинсах в облипку, на руках перчатки, выбирает стул рядом с моим, но не садится. Она достает из зеленой сумки пакетик: наволочку с цветочным узором, обернутую пленкой. Одной рукой снимает пленку и кладет наволочку на стул, выравнивая края с дотошностью сотрудника НАСА. Затем аккуратно складывает пленку, прячет в сумочку и распечатывает новую пару перчаток: черные хлопковые, точь-в-точь как на ней. Снимает старые и надевает новые выверенными движениями, чтобы кожа касалась лишь ткани перчаток и ничего больше. И лишь после этого садится.

У Дарьи с Джеммой идеальная оливковая кожа и блестящие темные волосы: они похожи, как сестры. Дарье лет сорок, Джемме, пожалуй, уже около пятидесяти. Они даже одеты одинаково: брюки по фигуре темно-синего и шоколадно-коричневого цвета и свободные блузы в стиле хиппи – у одной белая, у другой с цветочным рисунком, – с рукавами, достающими до кончиков пальцев. Они садятся в наш маленький кружок друг напротив друга: каждая достает из сумочки сложенную свежую газету, раскрывает на центральном развороте и прежде, чем сесть, кладет на стул.

Джемма натянуто улыбается:

– Свежие газеты недаром так называют. Крайне маловероятно, что они чем-нибудь заражены.

Карла – грузная женщина в розовом вязаном костюме и маленьких прямоугольных очках. Светлые волосы взбиты в пышную пену. Кивнув каждому из присутствующих, она своими пухлыми, розовыми, вымытыми до блеска руками достает из сумочки пузырек с дезинфицирующим средством и комок ваты. Протирает стул.

Остается Гари. Высокий, смуглый, с редеющими волосами. В очках, слишком круглых для его пухлого лица. В джинсах, мятой футболке и кроссовках. На вид ему под сорок, но он совсем не в форме. Видимо, Гари рассеян, потому что не взял с собой никаких подручных средств. Поэтому садится на ладони.

Отлично. Помешанные на гигиене. Я и целая комната психов.

– Приветствую всех, – начинает Франсина. – Сегодня у нас ознакомительное занятие. Мы должны научиться не стесняться друг друга. Поделиться трудностями, с которыми приходится сталкиваться, полезными советами и рекомендациями.

Закончив обрабатывать стул, Карла садится и тут же поднимает руку.

– Да, Карла?

Та поворачивается к Гари:

– Касаться стула кожей рук очень опасно. Бактерии заползают на ладони, поднимаются по руке вверх и проникают в мозг.

Гари подскакивает, точно его стул вдруг загорелся, и трясет посиневшими руками. Он несколько раз кивает Карле – то ли из уважения как к большему психу, чем он, то ли из негодования. Затем встает позади стула свесив голову. Остальные поеживаются на своих местах. Люди разного возраста, пола, привычек, но все страдают одним психозом. И кажется, их даже внешне что-то объединяет – они как члены рок-группы. Группа «Микробофобы».

Дарья поднимает руку. Франсина одобрительно улыбается:

– Дарья. Спасибо за инициативу.

– В Престоне есть один потрясающий магазинчик, где продаются металлические щипцы с резиновыми наконечниками. Ну вы знаете… их можно положить в герметичный пакет, достав прямо из посудомоечной машины, и носить с собой весь день. Я использую их для картофельных чипсов, открываю ими двери, пожимаю руки! У меня всегда с собой не меньше трех штук. – Она достает из сумки демонстрационный экземпляр, заключенный в герметичный пакет.

– Спасибо, что поделились с нами, Дарья, – встревает Франсина. – Уважаю вашу смелость – вы заговорили первой. Но я имела в виду советы и рекомендации, которые помогут нам справиться с нашей проблемой. Однако всё равно спасибо.

Джемма поднимает руку:

– Я недавно узнала, что при помощи большой штопальной иглы можно продеть в яблоко нитку и держать его под струей кипятка, а потом подвесить в дверном проеме, и когда будешь готова его съесть, это можно сделать без помощи рук!

Не успевает Джемма договорить, как Дарья снова поднимает руку:

– А я открываю двери, обернув пальцы рукавом. А краны научилась поворачивать локтем.

– Еще раз спасибо, Джемма и Дарья, за эти полезные советы. Я тоже дам вам один совет: попробуйте носить на запястье тугую резинку. Каждый раз, когда ваша мания даст о себе знать, дергайте за нее. Это называется отрицательным подкреплением.

Дарья морщит нос и косится на Джемму:

– А я умею спускать воду в унитазе ногой. – Теперь даже Франсина не может скрыть удивления. – Не так уж сложно, – добавляет Дарья, – если потренироваться.

Возвращаюсь домой совсем без сил. Шеймус кормит меня спагетти, в которых слишком много чили, и не устает твердить о том, какая я замечательная и смелая. Мне же удается проглотить лишь 30 макаронинок. После ужина мы занимаемся любовью – чем больше практики в этом деле, как и в любом другом, тем лучше получается. В руках Шеймуса мое тело становится мягким и податливым, как глина. Когда он посасывает мои соски, груди становятся полнее и тяжелее и сладко болят, отчего у меня перехватывает дыхание. Во время занятий любовью мое тело звенит, словно сосуд, внезапно и необратимо осознавая свою пустоту.

Потом он опускает голову в углубление на моем плече, созданное специально для этого.

– Скажи-ка, – говорю я.

– Что?

– Ты с детства мечтал работать в кинотеатре?

Он смеется:

– Мальчишкой я мечтал совсем не об этом. А потом увлекся футболом, сёрфингом… Тусовался с ребятами. И до сих пор так. Кино я люблю. На работу не жалуюсь. Мои сослуживцы – отличные ребята. Потом иду домой.

– У тебя сестра и трое братьев. Каково было расти в такой шумной компании?

– Шумной? Это было похоже на сумасшедший дом. Четверо диких ребят и одна больная маленькая девочка, плюс двое родителей, которые вечно заняты.

– По мне так весело.

– Это было полным безумием. Вот тебе пример: мы играли в игру «синюшный пьяница». Обычная карточная игра в пьяницу, только победитель должен был ударить проигравшего братца до синяка.

– Ничего себе. Закон улиц.

– Именно. Правило номер один в нашем доме: никогда не оставляй тарелку без присмотра. Если брат съест твой ужин, останешься голодным до утра.

– И много тебе выпало синяков и голодных ночей?

Он снова смеется, и смех отдается в моей груди.

– Мне повезло. В детстве я обожал комиксы про Супермена. И один раз спрыгнул с крыши, обернувшись простыней вместо плаща.

Мои пальцы в его волосах сжимаются.

– Ушибся?

– Легкое сотрясение, сломанная рука. Но это событие изменило всю мою жизнь. Гипс стал для меня броней. Я вдруг превратился в короля улицы. Там были ребята, которые цеплялись к Кайли. После того как я сломал руку, никто ее больше не трогал.

Я вижу маленького Шеймуса как наяву: вот он стоит слева от кровати. Ему четыре года. Светлые волосы, честные глаза. Правая рука в гипсе, под глазом синяк после драки. Мальчик рискует всем, чтобы спасти сестру. Он был супергероем еще до того, как встретил меня.

Шеймус засыпает на моем плече. Я обнимаю его, а услышав о падении с крыши, прижимаю к себе крепче. Когда Никола был совсем маленьким, его брат Дане погиб. Упал с лошади. Никола всегда винил в смерти брата себя, и, может, в этом была доля истины. Может, он разозлил лошадь, и та испугалась и попятилась. Никола так и не оправился после смерти брата. Вечно повторял, что именно Дане был самым талантливым ребенком в их семье и что сам он всю жизнь работал для того, чтобы родителям эта утрата не казалась такой тяжелой.

Новый проект был исключительно важным для Николы, можно сказать, кульминационным в его жизни. Он купил участок земли на Лонг-Айленде и назвал его Уорденклифф. Нанял архитектора, чтобы тот построил гигантскую восьмиугольную башню из дерева высотой почти 200 футов с колодцем из кирпича глубиной 120 футов и куполом из меди диаметром 100 футов, напоминающим колпак великана. Стоимость проекта была астрономической, но Николу это не смущало. За ним стояли деньги и покровительство Моргана. Всё должно было получиться.

Когда мои веки тяжелеют, тихонько сталкиваю Шеймуса набок и пристраиваюсь рядом. Засыпая, представляю все полые части своего тела: сердечные камеры, замирающие между ударами пульса, мочевой пузырь и горло, ушные и носовые проходы. Крошечные пузырьки в легких. Мне снится, что все они объединяются с моей полой маткой и пустота заполняет меня изнутри – я становлюсь абсолютно полой под тонким слоем кожи толщиной в 4 миллиметра. В снах меня всегда наполняла пустота, но только сейчас я это понимаю.

Лечение просто не может мне не помочь. Профессор и Франсина так стараются, что с моей стороны было бы самым настоящим хамством не излечиться.

Через несколько дней после первого приема таблеток у меня появляется странное ощущение, будто мой мозг разделился на две части. Первый мозг теперь отвечает за абстрактное мышление и понятия, а второй – за физические действия. Если я хочу что-то сказать или почесать нос, два моих мозга должны сперва устроить конференцию в обитом пурпуром зале (этот зал – мой бывший целый мозг) и обсудить это. Они садятся друг напротив друга за длинный ореховый стол. Абстрактный мозг, которому свойственно быть очень вежливым, спрашивает у моего практического мозга, не слишком ли того затруднит пошевелить ногой. Практический мозг – он не менее обходителен и всем хочет угодить – только рад выполнить его просьбу. К счастью, общаются мозги быстро, поэтому нога может начать шевелиться уже через долю секунды. И никто даже не подозревает о задержке, кроме нас троих.

Таблетки действуют. Мне не хочется считать. В той комнате, обитой пурпуром, я совсем не вижу цифр, даже на столе и если заглянуть под стулья. Хотя, возможно, под обивкой есть потайные ящички… Но если два моих мозга и знают, где спрятаны цифры, они не спешат со мной поделиться.

13

Сеансы когнитивной поведенческой терапии тоже проводит Франсина. В день первого сеанса у меня жутко болит голова – такое впечатление, что два моих мозга решили, что никогда не нравились друг другу, забыли обо всех приличиях, вооружились бензопилами и набросились друг на друга в обитом пурпуром зале. Кажется, суть драчки в том, кто более абстрактный, а кто более практичный. Пара впавших в детство недоумков.

Франсина выговаривает слова, как ведущая детского телешоу, и ее сальные волосы качаются, когда она сочувственно кивает головой. Не удивлюсь, если на ее руке появится кукла-марионетка, которая будет называть ее мисс Франсиной и просить рассказать нам сказочку. Насчет сеансов когнитивной терапии меня уже предупредили. За несколько дней до начала Джемма отвела меня в сторонку и вполголоса поведала историю о своем первом индивидуальном сеансе. Франсина привела ее в туалет и заставила смотреть, как окунает яблоко в унитаз, а затем ест.

У микробофобов насчет Франсины две теории. Первая – что любой, кто ужинает у нее дома, совершает смертельную ошибку. Вторая – что за годы работы с группами здравомыслящих чистоплотных людей – таких, как они, – у Франсины выработался иммунитет к туалетным микробам. Франсинино яблоко а-ля туалет ничего ей не стоило, но микробофобы уверены: подобный маленький эксперимент был бы смертелен для нормального человека.

На сеансах когнитивной терапии со мной перед Франсиной стоит задачка посложнее. Мой личный эквивалент унитазного яблока – создание среды, в которой не считать невозможно. Франсина раскладывает передо мной карты картинками вверх. Сооружает горки и пирамиды из монеток, пуговиц и спичек. Просит принести из дома счетные палочки, рассыпает их передо мной и заставляет складывать из них узоры. Бдительно проверяет, не притоптываю ли я ногой, не щелкаю ли языком, не двигаю ли губами, но, по правде говоря, мне этого совсем не хочется.

Франсина говорит, что я должна выбросить палочки, когда буду готова. Они с профессором вместе придумали это испытание – оно должно стать символом моего нового состояния, в котором я не считаю, ведь контролировать мои мысли гораздо сложнее, чем поведение микробофобов.

И вот однажды в среду, через несколько недель после начала лечения, я встаю из-за стола Франсины. Подхожу к корзине для бумаг в углу. И выбрасываю палочки. Вообще-то, можно было бы обставить это более торжественно. Например, устроить церемониальное сожжение или выбрасывать по одной палочке в день, что должно было означать ступени на пути к выздоровлению. Но теперь мне кажется глупым, что я так долго цеплялась за эту пластмассовую коробочку с деревянными палочками. Они были такие старые, коробка даже треснула с одной стороны. Палочки выцвели, краска на концах пооблупилась. Швырнув их в мусорную корзину, я иду домой смотреть телевизор.

Франсина с профессором говорят, что в конце концов мне придется отказаться от всего: от цифр, записанных на шкафах и ящиках комода, блокнотов и часов. Избавившись от всего этого, я докажу себе, что наконец-то поняла, какой вред мне приносили цифры. Они были источником моего несчастья. Тогда Франсина поможет мне найти работу на полдня.

Шеймус часто остается на ночь, и я очень рада. Он заслужил место в первой строчке моего списка. Он даже напоминает, чтобы я приняла лекарство. Как-то в выходные мы надеваем старую одежду (хотя по нему разницы не видно, ведь он вечно ходит в вытертых джинсах и рубашке поло), передвигаем мебель, накрываем всё тканью и закрашиваем цифры на стенах. Красим все стены в белый. Цвет выбирает Шеймус. Мне всё равно. Я не считаю движения кисти. Пока мы красим стены, два моих мозга разговаривают с Шеймусом.

Шеймус: Где твои палочки?

Первый мозг: Какие палочки?

Шеймус: Счетные. Они обычно лежат здесь, на столике у кровати.

Второй мозг: И правда, куда они подевались?

Первый мозг: Я их выбросила.

Шеймус: Что, правда? Выбросила? Ты же хранила их с восьми лет, кажется?

Второй мозг: С восьми с половиной.

Первый мозг: Или около того.

Шеймус: Зачем ты их выбросила?

Второй мозг: Правда, зачем?

Первый мозг: Франсина сказала. К тому же они мне больше не нужны.

Шеймус: Значит, это они тебя заставили? Не слишком ли жестоко?

Второй мозг: А то. Мы будем до конца жизни жалеть, что их потеряли.

Первый мозг: За всех не говори. Вперед и с песней – вот мой девиз. Пленных не берем.

Шеймус: Ты так стараешься, Грейс. Я понимаю, что тебе нелегко, особенно в первое время. Знаю, что ты устала и не можешь сосредоточиться, но надо быть терпеливой. Нам обоим. Знаешь что – когда твое лечение закончится, поедем в отпуск.

Второй мозг: В отпуск? Вот здорово!

Первый мозг: Потрясающе, просто потрясающе. И куда?

Шеймус: Куда захочешь. Будем просто валяться на пляже, если такова твоя воля. Или придумаем что-нибудь поинтереснее.

Первый мозг: Валяться на пляже! Валяться на пляже!

Второй мозг: Что-нибудь поинтереснее! Что-нибудь поинтереснее!

Первый мозг: Нам надо подумать.

Шеймус: Нам?

Первый мозг: Тебе. И мне.

Именно о такой жизни я мечтала. Хочу ездить в отпуск, быть с Шеймусом, вести нормальную жизнь. Меня не удручает отказ от бессмысленных вещей: чернила на стене, кусочки дерева. Я достигла невероятного прогресса и довольна обоими своими мозгами. Куда удобнее иметь два. Возможно, несколько недель назад, в самом начале курса лечения, я была несправедливо жестока по отношению к профессору, Франсине и микробофобам. Возможно, я даже слишком зло относилась к людям в целом, но теперь оба моих мозга и я прониклись более терпимой философией: живи и дай жить другим. Я даже научилась дольше разговаривать с мамой, и она меня совершенно не раздражает.

В воскресенье вечером она звонит мне, как обычно. Не уверена во сколько.

Мама: Как дела, дорогая?

Первый мозг: Ты ответь.

Второй мозг: Нет ты.

Первый мозг: Нормально, спасибо.

Мама: Джил сказала, у тебя появился приятель.

Первый мозг: Да. Он ирландец.

Мама: Это же замечательно, дорогая. Только вот… он же не из ИРА? Про них показывали в новостях. На вид такие милашки, но на самом деле ничего подобного. Он комик?

Первый мозг: Кто комик? О ком она говорит?

Второй мозг: О Шеймусе.

Первый мозг: Нет! Он не комик. И не из ИРА.

Мама: Просто такое впечатление, что нынче каждый второй комик на телевидении родом из Ирландии. И как только им всем удается получить визу, разве не удивительно? Представь, насколько смешнее были бы их шутки, если б мы могли разобрать, что они говорят! Сплошная каша во рту, зато как смешно! Умора эти ирландцы. Ну, кроме тех, что в ИРА. Те совсем не смешные. Почему у нас нет русских комиков, как думаешь?

Теперь, когда мама начала говорить разумные вещи, с ней гораздо легче общаться. Может, она тоже принимает лекарства? Если да, то это просто здорово. Сразу после того, как она вешает трубку, звонит Джил. Теперь и она раздражает меня намного меньше. Может, она научилась расслабляться? Должно быть, от детей постоянный стресс.

Джил: Привет, Грейс. Как самочувствие?

Первый мозг: Хорошо.

Второй мозг: Нормально.

Джил: Я тебе звоню насчет лоскутного одеяла.

Второй мозг: Насчет чего?!

Первый мозг: Я понял, понял! Дай я с ней поговорю.

Джил: Грейс? Грейс, ты слушаешь?

Первый мозг: Да. Слушаю. Я знаю про лоскутное одеяло.

Джил: Откуда ты можешь знать? Мне самой только сегодня сказали.

Первый мозг: Только сегодня? Да люди их веками делали! Видишь ли, берутся такие маленькие кусочки ткани, которые остались, например, после пошива платья, и вместо того чтобы выбрасывать…

Джил: Грейс, я тебя умоляю. Это очень смешно, но у меня миллион дел и… я насчет лотереи.

Второй мозг: Я знаю, знаю! Дай я скажу. Ты уже ответил про одеяло.

Первый мозг: Ты несправедливый и злой. Я же сказал – сам с ней разберусь. Может, присядем? У меня ноги устали. Ну так… что за лотерея?

Джил: Ты купила лотерейные билеты, когда ходила на концерт. В прошлом месяце.

Первый мозг: Билеты?

Второй мозг: Концерт?

Первый мозг: Не помню никакого конверта в прошлом месяце.

Джил: Концерт, а не конверт! Концерт, когда Хилари играла на скрипке! А мы с Гарри были в Китае. Ты была там, и вы с Шеймусом… О боже! Вы выиграли первый приз: лоскутное одеяло. Ты его хочешь?

Второй мозг: Скажи «да»! Скажи «да»! Хочу одеяло! Хочу одеяло!!

Первый мозг: Да. Спасибо.

Джил: Отлично. Завезу по дороге на урок пилатеса[14].

Я потрясена: не знала, что Джил учится управлять самолетом! Но она же такая занятая, и у нее так замечательно получается воспитывать своих чудесных деток – значит, в свободное время можно позволить себе заниматься чем угодно. Она всегда была такой хорошей сестрой.

Мало того, на следующий день она заезжает ко мне и дарит замечательное одеяло, сшитое из множества чудесных маленьких кусочков материала! Вручную! А у меня даже не день рождения.

Единственная проблема в том, что с тех пор, как я начала принимать лекарства – теперь уже точно не скажу, как давно это длится, – мы с Шеймусом перестали заниматься сексом. По крайней мере, так часто. Да что уж там – совсем. Не то чтобы мне не хочется… просто я не в настроении. Но он замечательный, просто чудесный. Он держит меня за руку и говорит, что понимает: мол, всё дело в том, что у меня гормоны перепутались. Первый мозг чувствует облегчение, но Второй очень недоволен. Странно, ведь это он во всем виноват. Когда Шеймус прикасается ко мне, Второму мозгу требуется время, чтобы сообщить Первому, что это произошло. Например, когда Шеймус кладет руку на мою левую грудь, Второй мозг это чувствует. И говорит Первому мозгу: «Он положил руку на нашу левую грудь». Первый мозг отвечает: «Правда? Ты уверен?» «Почти на сто процентов», – говорит Второй. «Отлично! – продолжает Первый мозг. – Мне нравится, когда он так делает». И вот они начинают болтать, и возникает пауза. Это очень напряженно. И есть еще одна маленькая проблема. Я больше не кончаю.

Раньше я была настоящим спецом по оргазмам. С момента полового созревания всё происходило быстро и как надо, потому что мать в любой момент могла войти в комнату без стука. Теперь же у меня такое ощущение, будто я никак не могу подобраться к дальней горе. Я вижу ее очень отчетливо – деревья, каньоны и снежную шапку на вершине, но, как бы быстро я ни шла, гора всё равно остается вдалеке. Я иду быстрее, а она всё дальше, перехожу на бег, но она так и не приближается. А потом мне просто становится скучно, и я останавливаюсь. И съедаю шоколадное печенье. К счастью, Шеймус не против. Ни капельки. Мы с ним теперь даже спать в разное время ложимся. Обычно по вечерам он допоздна смотрит телевизор, и я не слышу, когда он приходит.

Эта моя маленькая трудность была бы идеальной темой для обсуждения в группе, но мне почему-то не хватает духу ее поднять. Всё дело в микробофобах. Мне их так жалко. Бедняжки, им совсем не нравится секс. Для них это отвратительное занятие, и чем чаще я слышу об этом, тем больше мне кажется, что в их словах есть смысл. Сами посудите, как это абсурдно: засовывать одну штуку в другую… А звуки, которые при этом возникают? И тому подобное.

Когда я спрашиваю обо всем этом профессора, тот отвечает, что у всех лекарств есть побочные эффекты. Порой серьезные. Но обычно – не очень. Если побочное действие будет продолжаться, можно будет попробовать другое лекарство или дополнительное лечение. В любом случае, я всегда могу задать вопрос ему или своему фармацевту. Здорово!

И Теслы со мной больше нет. То есть его портрет по-прежнему рядом с кроватью – мне же никто не говорил, что я должна его выбросить. Но теперь это всего лишь портрет человека, который давно умер. Человека со смешными усами. Мне никогда не нравились усы у мужчин. Но мне чего-то не хватает, а чего именно – не пойму. Не усов, нет. Что-то исчезло из моей жизни. Может, пустить к себе соседку? У всех нормальных людей есть соседи по квартире. Хотя я более чем уверена, что после лечения мы с Шеймусом будем жить вместе и, может, поженимся. Наверное, у нас даже будет ребенок. Поэтому не такая уж хорошая идея с соседкой. Но собаку завести можно. Хотя я тут недавно услышала, что собаки не слишком чистоплотны, разносят лептоспироз и бешенство. Впрочем, можно научить их становиться своими маленькими лапками в ванночку с дезинфицирующим средством, прежде чем пускать их в дом. А еще для них продаются специальные ботиночки. Собаки не так чистоплотны, как кошки, которым необходимо избавляться от запаха, потому что они охотятся поодиночке, нападая украдкой, а не в стае, как собаки. Если от них будет пахнуть, добыча учует. Может, завести аквариумную рыбку?

За окном кухни растет дерево, которого раньше я не замечала. У него бледно-серая кора, покрытая зеленоватой сухой коркой. Значит ли это, что дерево болеет? Листьев коричнево-алого цвета очень мало. И с каждым порывом ветра оставшиеся падают на землю.

Лишайник. Вот как это называется. Слава богу!

Ловлю себя на том, что сижу и смотрю в окно, и с изумлением понимаю, что прошло несколько часов. То же самое происходит, когда смотрю телевизор. Раньше телевидение меня раздражало, как и улыбчивые продавцы и любезные официанты. Но теперь я часами могу пялиться в экран, и ни в один из мозгов при этом не приходят мысли. Это так расслабляет – как внутривенная инъекция водки. Теперь я понимаю, почему люди всё время смотрят телевизор. Только бы мне экран побольше. Хочу плазменный экран во всю стену.

Вокруг столько всего, чего раньше я не замечала. Я киваю и улыбаюсь соседям, когда встречаю их на лестнице, и иногда мы говорим о погоде. У меня всегда были соседи, но не припоминаю, чтобы раньше я обращала на них внимание. А ведь они милые люди: Лен и Луиза, чудесная парочка с одинаковыми стрижками и в одинаковой одежде; Крейг и Дебора (он ее намного выше) и очаровательная старушка по имени Мюриэл. А также компания студентов из Индии, предложивших починить мой компьютер в любое время. И деловая девушка Роуз – она выглядит так, будто сошла со страниц модного журнала!

Кстати, о моде. Надо что-то делать со своей внешностью. Никогда раньше не замечала, какая я старая. И толстая. В шкафу одно старье. Тряпки, которые мне малы. Сейчас носят совсем другое. И зачем только девчонки надевают эти очки, в которых похожи на стрекоз? Надо тоже такие купить. Я уже целую вечность не покупала одежду. В последнее время я сильно поправилась, не понимаю почему. Я по-прежнему хожу на прогулки и, если не готовлю для Шеймуса, ем на ужин только бутерброды с сыром. Правда, не стану отрицать, что постоянно хожу голодная и то и дело перекусываю на ходу. Вся одежда вдруг стала мне мала, поэтому еду в Чедстоун на автобусе и покупаю новую. К счастью, милая продавщица помогает мне с выбором – какая добрая девушка, она достает платье за платьем, и я примеряю их все. Не уверена, идут ли мне эти новые платья, но, вернувшись домой, моментально о них забываю. Подумать только, широкие пояса снова в моде.

На занятиях по групповой терапии обсуждаем возвращение на работу. Франсина хочет, чтобы я рассказала, что случилось перед тем, как меня уволили. Микробофобы в ужасе. Для них учитель – одна из худших профессий в мире, ведь дети – настоящая фабрика микробов и, если ты работаешь учителем, твои шансы заполучить глистов и вшей заметно увеличиваются. А мне нравилась моя работа. Эти маленькие умные головки. Даже когда дети не слушались, в них было столько жизни.

Франсина: Когда мы делимся мыслями, переживаниями и опытом, это помогает нам излечиться. Грейс, не поделишься с нами? Не расскажешь о той катастрофе?

Первый мозг: Катастрофе? У меня даже машины больше нет.

Второй мозг: Она имеет в виду Дэниэла Делуку.

Первый мозг: А! Дэниэл Делука. Конечно. Никаких проблем. Проще простого. Как-то утром я дежурила на детской площадке. Все учителя делали это по очереди. Было жарко. На небе ни облачка. Дети носились как ненормальные. И вот я услышала крик.

Франсина: Очень хорошо, Грейс. Продолжай.

Я продолжаю. Удивительно. Мы с Франсиной и микробофобами едва знакомы и, тем не менее, сидим в нашем пластиковом кругу, и я рассказываю им о том, о чем не говорила даже Шеймусу. Но в последнее время мои воспоминания словно не мои, будто всё это происходило с кем-то еще или я видела это по телевизору. Мне легко вспомнить, но трудно подобрать слова, чтобы в точности всё описать. Не хочу показаться нелепой.

Первый мозг: Сейчас это кажется совершенно нелепым.

Франсина: Ничего подобного. Мы все здесь, чтобы тебе помочь.

Первый мозг: Мальчик из второго класса упал со шведской стенки вниз головой и сломал себе нос. Вот, собственно, и всё. Его звали Дэниэл Делука – трудно забыть такое имя. Почему-то этот случай произвел на всех особенно тягостное впечатление – было много крови, однако учителям и раньше приходилось видеть кровь.

Джемма: Кровь? А она на кого-нибудь из вас попала?

Первый мозг: Нет. Или да. Не помню. Короче, маленький гаденыш орал что есть мочи, поэтому вряд ли с ним случилось что-то серьезное.

Дарья: А много было крови? Она попала тебе на одежду?

Франсина: Молодец, Грейс. Не прерывайся.

Первый мозг: Я хотела что-нибудь сделать, но мне почему-то стало трудно сдвинуться с места. Просто невозможно. Сесть, пошевелить рукой – всё это было слишком тяжело. Руки и ноги стали как бетонные. Я испугалась. Могла только стоять там, и всё. Наверное, от шока.

Франсина: А что было потом?

Первый мозг: Потом кто-то из детей позвал другого учителя – глупо, конечно, ведь не прошло бы и пары минут, как всё встало бы на свои места.

Всё бы улеглось, надо было лишь подождать. Но, когда прибежала учительница физкультуры Шарон Лидди, стало только хуже, потому что у меня отпала необходимость приходить в себя. Если бы Шарон тогда не подняла бучу, а приготовила всем по чашке чаю и принесла мне стульчик, всё было бы в порядке, и я бы сейчас здесь не сидела.

Франсина: «Скорую» вызвали?

Первый мозг: Вызвали. Даже две машины. Одну для Дэниэла Делуки. А парамедиков нужно лучше учить управляться с абсолютно здоровыми женщинами. Понятно, что они хотели как лучше, но мне нужно было всего лишь немного времени, чтобы прийти в себя. Дальше всё как в тумане.

Джемма: Надеюсь, ты не села в «скорую»? Ты даже не представляешь, каких заразных людей они там возят!

Дарья: Я бы лучше взяла такси.

Карла: Мне нужно помыть руки.

Франсина: Как в тумане не пойдет, Грейс. Ты должна вспомнить.

Первый мозг: Я старалась, когда приехала в больницу. Должно быть, им показалось, что мне лучше, потому что меня отпустили домой.

У врачей в клинике полно настоящих больных и нет желания тратить драгоценное время на получивших легкий шок, поэтому неудивительно, что меня отпустили. Дорогу домой помню плохо, кажется, добиралась на трамвае. Но помню, так выбилась из сил, что даже не выполнила распорядок по отходу ко сну. Просто переоделась в пижаму и сразу легла.

Франсина: А наутро стало хуже?

Первый мозг: Наутро стало хуже. Будильник должен был прозвонить в 5.55, как обычно, чтобы осталось еще пять минут для полного пробуждения. Я встаю ровно в 6.00. Раньше это было для меня важно.

Второй мозг: А можно кусочек торта?

Первый мозг: Потом.

Второй мозг: Когда потом? Я есть хочу.

Франсина: Грейс, продолжай, пожалуйста. Что произошло потом?

Первый мозг: Потом… то есть тогда… в прошлом… той ночью… произошел сбой на электростанции…

Гари: Какова вероятность сбоя на электростанции?

Второй мозг: Раньше я бы мог ответить на этот вопрос.

Первый мозг: …ужасное совпадение после предшествующих событий. И будильник не зазвонил. Не было ничего. Только нолики мигали.

Франсина: И что ты сделала?

Первый мозг: Ничего. Как я могла узнать, что нужно вставать, когда ничего не говорило мне об этом? Вот я и лежала тихо в кровати.

Я не паниковала. Напротив, в моей душе вдруг воцарил мир. Меня с детства окружали цифры, но до случившегося я находила способ примирить цифры и жизнь. И вот они захватили власть – целиком и полностью. Я наконец стала свободной.

Франсина: И что случилось потом?

Второй мозг: Потом еще не наступило? В кафе продают кексы.

Первый мозг: Я тоже хочу есть. Когда Джил зашла меня проведать, я не ела в течение суток. Ей понадобилось так много времени, потому что в школе пришлось поднять архив, чтобы узнать, кому звонить, если я не явлюсь на работу. Должно быть, день клонился к вечеру, судя по расположению солнца. К тому времени я несколько раз сходила под себя…

Джемма: Сходила? Под себя?

Дарья: И продолжала лежать в кровати?

На самом деле всё было не так ужасно, как кажется. От липкой влаги моя кожа прилипла к простыне, а простыня к матрасу, и это было важно, так как вставать я не собиралась. К тому же мне было тепло. Я ни в какую не хотела вылезать из кровати, несмотря на приход Джил и все ее уговоры и мольбы. Бедняжка Джил, она так ничего и не добилась. Когда приехала «скорая», я по-прежнему не соглашалась вставать. А ведь надо было всего-то поставить будильник на 5.55, но откуда им было знать? Пришлось вколоть мне снотворное, потому что сдвинуть сопротивляющееся тело очень непросто, даже для двух здоровенных парамедиков.

Франсина: И тебя отвезли обратно в больницу?

Второй мозг: Не припоминаю, чтобы кто-то умер и завещал тебе право распоряжаться, когда есть кексы, а когда нет!

Первый мозг: Прошу, не мешай. Я тут разговариваю.

Второй мозг: Ну знаешь, если Карле можно каждые две секунды ходить мыть руки, не понимаю, почему мне нельзя всего один раз сбегать в кафе за кексиком!

Франсина: Мы слушаем, Грейс. Может, тебе станет лучше, если мы возьмемся за руки?

Джемма: Нет!

Карла: Только троньте меня, и вы все пожалеете.

Второй мозг: Может, сейчас самое время? А?

Первый мозг: Когда я проснулась в больнице, всё происходящее со мной перешло на иной уровень, потому что правила стали намного строже. Я больше не могла контролировать свой дневной распорядок, а как объяснил мне потом профессор, цифры были единственным в моей жизни, чем я могла управлять.

И я вдруг разучилась считать про себя. Я больше не могла скрывать, что считаю. Мне постоянно хотелось произносить цифры вслух. Если в больнице кто-нибудь делал что-то неправильно, например брал 8 квадратиков с буквами вместо 7, играя в скрэббл, или как ни в чем не бывало приносил ужин позднее, чем обычно, меня это немного расстраивало. Я кричала. Немного. Швырялась предметами. Иногда.

После нескольких недель терапии становится очевидно, что микробофобы потихоньку выздоравливают. Эдит, наша лучшая ученица, по-прежнему боится прикасаться к предметам, но уже не из-за микробов. Просто у нее трясутся руки. Дарья и Джемма тоже чувствуют себя лучше. Оказалось, они сестры, которые уже много лет друг с другом не разговаривали. Каждая подозревала, что другая лишь притворяется больной, чтобы поиздеваться над сестрой. Вскоре Дарья вернется на работу – она ортопед. Джемма по-прежнему плачет во время сеансов, но уже научилась спать по ночам, не оборачивая кровать целлофаном.

А вот у Карлы дела похуже. Спустя несколько сеансов Франсина сообщает, что та бросила занятия. По словам Франсины, нельзя позволить, чтобы ее уход поколебал нашу ментальную уверенность в здоровом счастливом будущем. Гари с каждым сеансом становится всё более озлобленным. Он защищает свое право быть микробофобом на всех уровнях: интеллектуальном, эмоциональном и даже религиозном, потому что микробы тоже твари Божьи, – и кто такая Франсина, чтобы отрицать их важность? Мне его жаль. Безработный, подружки нет, живет один. Что за пустое существование? Неудивительно, что он никак не может расстаться со своими микробами – какая-никакая, а компания.

Через неделю Франсина ненадолго исчезает. Когда пенициллиновая капельница ей больше становится не нужна и она выходит из больницы, полностью излечившись от желудочной инфекции, у Гари возникают сомнения по поводу эффективности лечения. Мы делаем ставки, как долго он продержится.

Мы с Шеймусом сидим дома и смотрим телевизор. Я целыми днями смотрю телевизор одна, а по вечерам с Шеймусом. После утреннего шоу идет кулинарное, с сексапильным греческим шеф-поваром, который просто обожает болтать с оператором. Потом начинается развлекательная программа, посвященная особняку какой-то старлетки и чудодейственной голливудской диете другой старлетки, благодаря которой она похудела на несколько килограммов. Затем различные зарубежные сериалы (в одном злой брат-близнец прикинулся своим хорошим братом и заморочил голову всем, даже собственному отцу; а в другом злой отец переоделся своим хорошим сыном и обманул собственного злого брата). За ними следует шоу, где действие происходит в зале суда – своего рода ритуальное унижение лохов. Еще одна кулинарная передача с толстым шеф-поваром, который не может удержаться, чтобы не попробовать все свои блюда. Следующий пункт программы – что-то вроде ритуального унижения толстяков с пытками, лишь спустя некоторое время я понимаю, что это реалити-шоу, участники которого пытаются сбросить вес. Затем – ритуальное унижение молодых, глупых, голых и пьяных людей, то есть очередное реалити-шоу. Ритуальное унижение жадных до денег людей – телевикторина. Очередной сериал.

Мы смотрим сериал про двух парней, которые оказались давно потерявшими друг друга братьями, вдруг обнаружившими в себе сверхъестественные способности. Или что-то вроде того. Оба брата по-голливудски хороши собой, даже тот, который по сценарию считается некрасивым. Если встретить его в реальной жизни, он окажется самым красивым человеком, которого вы когда-либо видели. То же самое в американских фильмах: на роль гадкого утенка всегда выбирают ошеломляющую красотку, только оставляют ей одну бровь, делают дурацкую прическу и надевают очки. Сериал про братьев-супергероев – один из любимых у Шеймуса. Впрочем, у него все сериалы любимые, поэтому каждый вечер мы часами сидим молча и пялимся в мерцающий ящик в углу. Сегодня я не могу уследить за сюжетом, потому что два моих мозга растрещались (кажется, они спорят о том, кто из них красивее: практический или абстрактный), вот я и усмехаюсь, когда это делает Шеймус, и издаю недовольные стоны, вторя ему. Смотрю ему в глаза, но двум моим мозгам не сразу удается отобразить на лице улыбку. Мне нравится ему улыбаться. Потому что иногда, когда он смотрит на меня, лицо у него становится печальным.

Звонит телефон.

Ларри: Привет, Грейс.

Второй мозг: Слава богу, наконец-то мы встали с дивана! Наш зад уснул!

Первый мозг: Заткнись, пожалуйста, я смотрю сериал. Теперь так и не узнаю, была ли его бывшая подружка зомби.

Второй мозг: Разве вы, зомби, не видите друг друга издалека? Должно же у вас быть тайное рукопожатие или что-то в этом роде.

Ларри: Грейс, ты слушаешь?

Первый мозг: Привет. Как дела?

Ларри: Нормально.

Первый мозг: Как семья?

Второй мозг: Кажется, она хочет поговорить о другом…

Первый мозг: Хорошо.

Ларри: Я ничего не говорила.

Первый мозг: Хорошо.

Ларри: Мама сказала, ты ходишь к психиатру.

Первый мозг: Всё в порядке, спасибо. А у тебя как?

Второй мозг: Зачем ты ходишь к психиатру?

Ларри: Ну?

Первый мозг: Что ну?

Ларри: Ты ходишь к психиатру?

Второй мозг: Тебе бы к пластическому хирургу сходить. Отрастил задницу с тюфяк.

Ларри: Ты что смеешься? Что смешного?

Первый мозг: Ничего. Ничего смешного. Я хожу к всячески рекомендованному Профессору Профессору, который помогает мне построить лестницу в счастливое будущее.

Ларри: Какая-то ты другая. Не хочу, чтобы ты менялась, Грейс. Хочу, чтобы ты была такой, как раньше.

Первый мозг: Я такая же, как раньше. Только лучше. Как дела?

Потом трубку берет Джил. Я вызываюсь посидеть с детьми в выходные, чтобы она с Гарри могла сходить в ресторан на романтический ужин. Я начинаю чувствовать себя увереннее в транспорте: несколько раз уже ездила на автобусе, и, кажется, это у меня неплохо получается. И Ларри вечно зовет меня в гости. Джил говорит, что идея прекрасная, а потом спрашивает Ларри. Оказывается, у детей в таком возрасте вечно какие-то планы, и в выходные Ларри идет к подружке, поэтому это не очень удобно. Ничего личного. Но я и не обижаюсь.

Мне также трудно определиться, куда поехать в отпуск, как Шеймус запланировал. Раньше у меня был список мест, где я мечтала побывать, – я его еще в детстве составила, вырезала картинки из журнала про путешествия. Сан-Себастьян, Испания. Озеро Гарда, Италия. Кения. Южная Африка. Париж. Лондон. Никогда не была ни в одном из этих мест. Но теперь, когда настало время планировать реальный отпуск, мой список совершенно перестал меня интересовать. По правде говоря, я даже не могу его найти. И вообще, вся эта затея с отпуском… Мне от нее не жарко и не холодно. Собирать вещи, потом разбирать… И всё ради чего? Вот вчера по телевизору показывали отличный документальный фильм про пирамиды – это же всё равно что побывать там, к тому же и не отравишься экзотической едой. Ни жары тебе, ни туристов. Но, наверное, ездить в отпуск всё-таки здорово. Только пусть Шеймус сам выбирает куда.

Сегодня иду на прогулку в парк. Холодает, и под ногами шуршат опавшие листья. В парке много разных деревьев, старый фонтан и оранжерея, где уже более века выращивают растения, привыкшие к постоянному теплу, которого не может дать им мельбурнский климат. Впереди меня идет женщина с коляской. Остановившись у скамейки, она берет ребенка на колени. На нем желтый комбинезончик со штанинами, переходящими в носочки. Он сделан из чесаного хлопка и по линии плеча расшит крошечными голубыми птичками. Женщина держит ребенка так, что он стоит на своих крошечных пальчиках, и сюсюкает с ним, морщит нос и трется им о его животик. Ребенок извивается.

Подхожу к соседней скамейке, сажусь и делаю вид, что любуюсь цветами. Мать подкидывает малыша на колене, и я представляю его будущее. Вот ему три года: у него светлые волосы и ободранная коленка, он бежит к ней и плачет, а она берет его на руки, и он утыкается ей в шею заплаканным личиком. Восемь лет: они идут на футбол, взявшись за руки, в другой руке он сжимает флажок и ручку, надеясь получить автограф – надо лишь подождать после матча, и они ждут, потому что она знает, как много для него это значит. Она из тех терпеливых женщин, у которых всегда находится время для самого важного. Шестнадцать: у него трудный период, он вступает в шахматный клуб и решает изучать юриспруденцию, но в двадцать, проведя год за границей по программе студенческого обмена и потеряв девственность в объятиях бразильянки по имени Жанис, объявляет, что сыт по горло, бросает университет и устраивается в Гринпис на полставки, а в свободное время занимается изготовлением грубо сколоченной деревянной мебели, используя в качестве сырья старую древесину, найденную в обломках идущих под снос промышленных зданий. Для него это нечто среднее между искусством и акцией протеста.

Дальше всё видится как в тумане и больше похоже на нагромождение будущих воспоминаний: первое Рождество, поездки на рыбалку, мамины заботы – подгоревший тост, пролитый чай; смех и возня в родительской кровати, слезы и истерики на кассе. Первая свадьба – он женится на женщине, которая явно ему не подходит, но мать ничего не говорит, она лишь готова принять его с распростертыми объятиями, когда случится неизбежное. А вот они впервые вместе смотрят «Семь самураев». Первый самостоятельный поход на горшок. День, когда умирает собака и они вместе ее хоронят, и оба плачут на заднем дворе – в ее руке лопата, в его – букет камелий. Нежность, свойственная мальчикам дошкольного возраста, прежде чем гормоны сделают их озлобленными и грубыми. Тепло выкупанного малыша в пижаме. Запах младенческой шеи.

Тени в парке становятся длиннее, а ветер – холоднее, и, когда я поднимаю глаза, их уже нет. Я одна.

Когда я решаю написать о прогулке в своем журнале – Франсина утверждает, что с помощью одних только этих записей можно излечиться, – то не могу придумать лучшего способа описать свои мысли, чем этот.

В детстве дядя подарил мне калейдоскоп. Я поворачивала колесико, и маленькие стеклышки прыгали перед глазами, складываясь в паутинки, закаты и ожерелья. Когда я думала о том ребенке в парке, это было похоже на калейдоскоп, только из воспоминаний.

На сеансах все обожают, когда я читаю свой журнал, – и хорошо, ведь в том, что касается разговоров, я совершенно безнадежна. Все говорят так быстро, что к тому времени, как мои мозги успевают решить, что им хочется сказать, уже давно обсуждается другая тема. Но мой журнал определенно лучший. Микробофобы совсем не умеют письменно выражать мысли.

Франсина: Полезно ежедневно приветствовать свой журнал, как друга. Вот примерная первая строчка: «Доброе утро, Журнал. Спасибо, что согласился сегодня принять мои мысли и чувства».

Джемма: Ничего глупее в жизни не слышала. По-моему, лучше съесть свою блевотину, чем здороваться с листком бумаги.

Гари: В том, чтобы есть свою блевотину, нет ничего плохого.

Франсина: Что?!

Гари: Не так уж это и отвратительно. Это имеет смысл, на самом деле. Ведь бактерии, которые содержатся в блевотине, это наши собственные бактерии, и мы всего лишь потребляем их обратно, а не отпускаем в окружающую среду, чтобы они заразили кого-нибудь еще.

Дарья: Гари, ты идиот.

Франсина: Хм… Да. Мы немного отвлеклись от нашей сегодняшней темы, которая посвящена ведению журнала. Грейс, не хочешь зачитать отрывок из своего журнала?

Дарья: Есть собственную блевотину отвратительно. Ведь когда тебя рвет, блевотина куда-нибудь приземляется – разве что у тебя, Гари, какая-то особенная блевотина, парящая в невесомости. А когда она приземляется, то тут же заражается от той поверхности, куда попала, поэтому если ее съесть, то в организм попадут не только наши собственные бактерии, а много чего еще!

Франсина: Грейс? Может, кто-нибудь еще?

Гари: Между прочим, собаки постоянно едят свою блевотину.

Франсина: Что?!

Гари: Собаки едят свою блевотину каждый раз. Если у них что-то не так с животом, они всё срыгивают, но не пропадать же добру – поэтому они и съедают всё заново. Вдруг на этот раз будет вкуснее. Так обычно и бывает.

Джемма: Что бывает?

Гари: Намного вкуснее. Во второй раз.

Франсина: Грейс, не могла бы ты зачитать отрывок из своего журнала?!

Отрывок из журнала: По календарю середина осени. Дерево за моим окном сбросило почти все листья. Весной появятся новые, и с ними новая жизнь.

Франсина: Какая прелесть, Грейс! Какая трогательная аналогия с процессом твоего выздоровления!

Первый мозг: Я так и знал – это называется «аналогия»! Я знал!

Второй мозг: Знал ты, как же!

Отрывок из журнала: Лечение помогает, но я еще не получила счет. Я знаю, что рано или поздно счет придет – ведь я заполняла формы. Знаю, что вполне способна заплатить по счету и, если что, сестра поможет. Но до сих пор счет не пришел.

Франсина: Ох, Грейс, дорогая наша Грейс! Пусть ты не слишком активно участвуешь в групповых дискуссиях, но поверь, на каждом занятии ты отрабатываешь свои деньги! Когда так внимательно слушаешь рассказы своих друзей по группе. Когда изо всех сил стараешься не считать. Я рада, что ты поделилась с нами своими страхами, но прошу тебя, выбрось их из головы. Ты каждый день отрабатываешь свои счета. И каждый день, моя смелая, храбрая Грейс, платишь по ним.

Первый мозг: Мм… спасибо.

Второй мозг: Мне противно находиться с тобой в одной черепной коробке.

Отрывок из журнала: До начала лечения я каждый вечер готовила на ужин курицу с овощами. И ела. В одиночестве. Теперь, хоть мне всегда хочется есть, я потеряла всякое желание готовить. Я делаю бутерброд с сыром, ем чипсы с кетчупом или шоколадное печенье. Или покупаю бургер в кафе.

Дарья: Невероятно – она ела курицу.

Джемма: Это отвратительно. Как ты еще жива после этого?

Первый мозг: А что не так с курицей?

Дарья: Ты вообще газеты читаешь?

Джемма: Никогда не слышала о курином гриппе?

Дарья: Если на лужайке голубь, я даже из дома не выхожу.

Франсина: Девушки, мне кажется, Грейс всего лишь пытается провести аналогию и рассказать о тех изменениях, которые произошли в ее отношении к питанию. Речь идет о психологическом и эмоциональном голоде, желании быть услышанной и принятой.

Первый мозг: Вот именно это я и хотел сказать.

Второй мозг: Я этого больше не вынесу. Я пошел спать. Разбуди, когда придет время обеда.

14

Теперь мы с Шеймусом практически живем вместе. За ним по-прежнему осталась комната в доме, где живут его братья – Дермот и Брайан. Но тот дом – настоящая холостяцкая берлога: грязная посуда в раковине, грязная одежда на полу, один из парней вечно приклеен к дивану и смотрит футбол. Поэтому почти всё время мы проводим у меня. У Шеймуса тут даже кроссовки и зубная щетка. Я покупаю хлопья, которые он любит.

Мне так намного проще: ведь если бы я не знала, в каком доме проснусь, то начала бы волноваться, что забуду принять лекарство. Кроме того, от моего дома гораздо ближе до клиники и профессора. Я сама езжу на трамвае. Теперь я с профессором встречаюсь всего раз в месяц – отчитаться, как проходит лечение и групповая терапия. Я по нему скучаю. На прошлой неделе увидела в парке мохнатую гусеницу и с нежностью подумала о его бровях.

Однажды утром у меня были кое-какие дела – забросить вещи Шеймуса в стиральную машину, отдать его ботинки в ремонт, оплатить счет за электричество. Потом по телевизору показывали потрясающее шоу про геев и лесбиянок – женщин, словно запертых в телах мужчин, и мужчин, оказавшихся в телах женщин. Психолог (не мой) говорил, что это вполне распространено: многие имеют такие наклонности. А я никогда прежде не догадывалась, как несладко живется этим людям, – с какой ужасающей бесчувственностью я относилась к геям и лесбиянкам!

В кафе я больше не хожу. Я так растолстела, что есть апельсиновый торт с горячим шоколадом ежедневно мне теперь просто противопоказано. Вместо этого делаю себе морковные палочки и съедаю полтора финика с тахиновой пастой, которая не такая уж и тошнотворная, если привыкнуть. Пару дней назад звонила маме, и мы славно поболтали про домашние дела. Я всегда была чистюлей, но раньше никогда не вдавалась в детали. Мы поговорили о том, как лучше складывать простыни (сперва свернуть, держась за два смежных конца с короткого края; затем уголок в одной руке к уголку в другой, пока тот не накроет его внахлест; повторить то же самое с другой стороны). А также обсудили, как правильно гладить кухонные полотенца и рубашки. Как это раньше я не замечала, какая она умная? К примеру, когда я глажу рубашки Шеймуса, то всегда оставляю воротничок на потом. Разумеется, спереди образуется складка. А надо проглаживать воротничок с внутренней стороны в первую очередь. Это же гениально! Потом мы поговорили о том, кто из ведущих кулинарных программ нам нравится больше всего. Обе пришли к выводу, что от Эйнсли болит голова, а Делия, с ее очаровательным акцентом, хоть и произносит слова четко, всё же слегка раздражает. Потом мама заявила, что при одном взгляде на Джейми ей хочется сыграть в «спрячь каннеллони». Мне вдруг стало дурно, и я попрощалась.

Я рада, что телефонные разговоры стали лучше мне удаваться. Двум моим мозгам очень трудно сосредоточиться на том, что слышат уши. Как-то раз я заговорила об этом на групповой терапии и, когда двое микробофобов понимающе закивали, ощутила такую поддержку! Франсина дала мне пару полезных советов, я им последовала и теперь держу возле телефона коробочку, в которой лежат карточки с именами и информацией о людях, которые мне звонят. Пока в ней только четыре карточки, но стоит мне устроиться на работу, и наверняка появится больше. Вот, например, карточка номер один.

Имя: Шеймус Джозеф О’Рейлли

Статус: Мой парень

Дата рождения: 5 января 1969 года

Важные имена: Диклан, Дермот, Брайан, Кайли

Комментарии: (место для комментариев)

В графе «Комментарии» пишу что-нибудь, что напомнило бы мне о нашем последнем телефонном разговоре, например: «Обещал заехать в 9 утра в субботу». Это так помогает, что просто удивительно, как я до сих пор не видела ничего подобного в шоу Опры! У меня также есть тетрадка, и, если выдается свободная минутка, я записываю в ней план следующего разговора с тем или иным человеком. Например, в графе «Соседи» я написала: «Сделать комплимент по поводу цветущей азалии в саду». Разумеется, когда я встречаюсь с соседями, тетрадка не всегда со мной, но всё равно это помогает. Не представляю, как обходилась без тетрадки все эти годы.

Если среди ночи звонит телефон, хорошего не жди. Ни разу в истории человечества никто не звонил в такой час с хорошими новостями. Ночью никто не сообщает о том, что вы выиграли в лотерею в дальней стране. Бодрствующие директора по менеджменту крупных международных компаний не предлагают потрясающих вакансий. Малознакомые мужчины не выступают с непристойными предложениями. Никто не спешит нести благую весть. Сотрудники телефонного маркетинга из Дели не жаждут обсудить подробности вашего телефонного контракта. Твой парень не просит забежать за соком.

В ту ночь, когда звонит телефон, я никак не могу проснуться. Слышу его далекие трели, но они словно являются частью моего сна.

В моем сне ранний вечер, я дома и смотрю шоу Опры, как вдруг звонят в дверь. По какой-то причине это вызывает у меня тревогу. Я подскакиваю, чуть не крича:

кто там, у двери? Они пришли за мной? Что подумает Шеймус?

Я в панике спешу к окну, которое почему-то оказывается на первом этаже, и выпрыгиваю. Пытаюсь бежать, но ноги путаются в полах халата, а стопы в тапках подворачиваются. Кто бы ни был там, у двери, он нагоняет меня. Он бежит по пятам, и я чувствую его дыхание на своей шее. Он уже близко, и, как бы я ни старалась, мне всё равно не оторваться. Я падаю, и на меня набрасывается карлик в полицейской форме.

Он довольно жилист и силен для своего роста. У него рыжая борода, а полицейская форма зеленая. «Попалась!» – голосит он и визгливо хохочет. Подняв меня на ноги, он выкручивает мне руки и надевает наручники. Затем заковывает мои лодыжки в тяжелые железные кандалы. Таким образом, мои руки и ноги оказываются скованы. Он тащит меня по тропинке, а я могу передвигаться лишь маленькими шажками, но он ускоряет шаг и тянет меня за руку, пока я не склоняюсь под таким углом, что вот-вот упаду. Может, всё это сон, думаю я, и изо всех сил зажмуриваюсь. Но не могу снова открыть глаза. Веки как будто приварились друг к другу. Потом понимаю, что визгливый хохот карлика превратился в телефонный звонок.

Шеймус тянется через меня, берет трубку и издает серьезное вдумчивое хмыканье. Это хмыканье ни о чем не говорит. У Шеймуса есть такая способность – он всегда начеку, в любое время дня и ночи. Я в последнее время постоянно какая-то сонная, и вот теперь тоже не могу проснуться. Веки слиплись. Я пытаюсь открыть сначала один, потом другой глаз, но ничего не получается, лишь маленькая щелочка под ресницами. Два моих мозга тоже не очень помогают, а ведь могли бы хоть кофе друг другу сварить, что ли, на то их и два. Но к тому времени, как Первый мозг просит Второй открыть правый глаз или поднять левую руку и сунуть ее в рукав, Второй уже давно свалился на пол комнаты, обитой пурпуром, и заснул. Не получив ответа, Первый мозг впадает в такое уныние, что тут же сам засыпает.

Я всё лежу, а Шеймус уже встал и переоделся в джинсы и рубашку. Он берет мой спортивный костюм и, заставив меня поднять руки, стягивает ночнушку (короткую лиловую ночнушку с кружавчиками, в которой, наверное, я выглядела сексуальной, когда он ее купил, но сейчас, признаться, мне в ней немного тесновато), а потом помогает мне одеться. Он практически несет меня к машине. Когда я просыпаюсь, мы уже на парковке.

Лишь когда мы оказываемся в приемной больницы, я начинаю понимать, что случилось. Там Джил, тоже в спортивной одежде, но у нее костюм клюквенного цвета и из мятого велюра, в отличие от моего, грязного, пастельно-голубого, растянутого. И всё же никогда бы не подумала, что у нее вообще есть спортивный костюм. Она же не потеет. Никогда не видела, чтобы ее волосы были такими: абсолютно прямыми вместо обычных кудряшек. Наверное, всё дело в шелковой наволочке. Надо купить себе такую же. Она не накрашена, и глазки крошечные и блеклые – поросячьи. А на щеках коричневые пятна.

Гарри тоже здесь, на нем темно-синий костюм в тонкую полоску и бирюзовый галстук, как будто сейчас день. Наверное, он только что вернулся домой с затянувшегося совещания директоров. А может, он спит в костюме в целях повышения производительности труда. Или это вовсе не костюм, а пижама, которая просто выглядит как костюм, и Гарри заказал ее по почте с доставкой из Занудляндии? А может – и это моя любимая версия, – у него просто нет выбора, потому что костюм пришит к его коже хирургической иглой во время извращенного ритуала банковской инициации при участии людей с жезлами в руках и верхом на ослах?

В больницах в такой час жутковатая атмосфера. Это обычная государственная больница, недалеко от маминого дома, того, в котором мы выросли, куда переехали, когда я училась в начальной школе. В приемной вдоль стен – оранжевые пластиковые стулья, а в центре – регистратура. Стулья стоят рядами и скреплены, чтобы посетители не передвигали их, не опрокидывали и не уносили. На стульях люди, которые ждут своей очереди, некоторые лежат и стонут. Вот бы сюда микробофобов – они бы поливали друг друга дезинфицирующим средством и молили Бога, чтобы им была дарована способность левитировать.

Джил и Гарри раньше не встречались с Шеймусом, и, не считая того факта, что обстоятельства совершенно ужасные, лучшей ситуации для знакомства не придумаешь. Никакой неуверенности в себе. Никакой неловкости. Множество тем для обсуждения – еще бы, трое ответственных взрослых обговаривают различные варианты и возможности. Я сижу рядом с симпатичным парнишкой из Сомали, который не может пошевелить пальцами цвета грозовой тучи, напоминающими сосиски, – а всё потому, что напился и стал совать их в банкомат, проглотивший его карточку. Решаю вздремнуть на его плече.

Меня будит Шеймус. Рядом стоит медсестра и что-то говорит.

С ней всё в порядке, говорит она. Надышалась дыма, небольшие ожоги и стресс, но подоспела «скорая», ей дали легкое успокоительное, и теперь она спит. Ее оставят на ночь, чтобы сделать обследование и проверить функцию легких, но в целом можно сказать, что ей очень повезло. Софи, соседка по улице, увидела дым, и ее сын затушил пожар из садового шланга еще до приезда пожарной бригады. Пожарный сообщил медсестре, что ущерб дому нанесен минимальный: стоит сделать небольшой ремонт, и к выходу из больницы в нем снова можно будет жить. Софи настаивала, чтобы маме непременно сообщили, что с мистером Паркером всё в порядке.

Джил меряет шагами приемную из одного конца в другой. Роется в сумочке и находит жвачку, затем бросает сумочку на стул и говорит, что во всем винит себя, и мама не должна жить одна в этом огромном доме, и давно надо было переселить ее к ним. Гарри покашливает и теребит галстук, слегка ослабляя узел на красной, как у цыпленка, шее. (Если костюм действительно пришит к телу, швы явно не на шее. Неужели между ног?)

Медсестра говорит, что никто не виноват. Со стариками такое случается, – и что тут можно сделать? Джил спрашивает, как это произошло. Судя по тому, что удалось понять медсестре до того, как мама отключилась, она не могла заснуть и решила что-нибудь съесть. Приготовить замороженную котлету по-киевски. Она очень внимательно прочла инструкцию на упаковке. Там было написано: в духовку на средний огонь, готовить сорок минут. А она поставила всего на тридцать. Но ей не хотелось утруждать себя и зажигать духовку, поэтому она просто сунула котлету в фольге и картонной коробке в микроволновку.

Некоторое время спустя нас пускают к маме. Она лежит в просторной палате с четырьмя койками, из которых занята только одна. Мы не должны оставаться надолго. Ее нельзя беспокоить. Она спит, поэтому мы встаем вокруг кровати и смотрим на нее, понятия не имея, что говорить друг другу.

Ее лицо того же цвета, что простыни, – тускло-серого; волосы убраны назад, а одна рука забинтована чуть выше запястья. Она похожа на сдувшийся шарик. Обычно она выглядит, как толстощекая птица, нечто среднее между Селин Дион и какаду: тело-швабра и круглые щеки, набитые семенами. Теперь же все семена как будто выпали. Странно видеть ее лицо таким неподвижным – она не разговаривает, не гримасничает и не пощелкивает языком, как всегда, когда пытается сосредоточиться или рассказывает веселую историю о том, как кто-то умер болезненно и внезапно.

Я почему-то вспоминаю о подарках, которые получала от нее на день рождения. Когда я была маленькой, она выбирала просто замечательные подарки, – казалось, что, каким бы ни было мое самое сокровенное желание, утром в день рождения оно непременно окажется в ногах кровати, завернутое в красивую бумажку. Однажды она подарила мне огромную картонную коробку, обернутую коричневой бумагой и перевязанную золотистой переливающейся плотной лентой. Коробка была такая большая и тяжелая, что мама оставила ее в середине гостиной, где заворачивала накануне. Утром, сорвав бант и обертку, я увидела, что в коробке целая куча книг. Мама не слишком-то любила читать, разве что мрачные детективы, готические ужастики и (самое мерзкое из трех) бульварные газетенки, но, послушавшись совета куда более компетентной в этих вопросах продавщицы из книжного, она купила мне моих первых Остин и Конан Дойла, По и Уайльда.

В другой раз она пообещала мне купить новое покрывало и за неделю до дня рождения повела в магазин его выбирать, а потом сказала, что все покрывала продали и к моему дню рождения новые привезти не успеют. Не припоминаю, чтобы я расстроилась, но, возможно, память меня просто щадит. Кажется, я испытала лишь легкое разочарование: не она же виновата, что в магазине кончились покрывала и мне приходится ждать. Поэтому утром в день рождения подарка от родителей я так и не получила – лишь браслет с бусинками от Джил.

Но когда я вернулась из школы, то увидела не только новое покрывало на кровати. Мама взяла выходной и покрасила стены моей комнаты и даже потолок в мой любимый цвет: оранжевый, который на самом деле рыжевато-коричневый, цвет счетной палочки номер 10. Она также купила новое оранжевое кресло, новую кровать и оранжевый абажур из блестящей ткани, который всю комнату наполнил розово-оранжевым светом. До сих пор не понимаю, как ей удалось так идеально подобрать оттенок. Тот день, тот момент, когда я стояла в коридоре рядом с мамой, чьи пухлые руки тряслись от усталости – она ведь красила потолок, – а лицо было забрызгано оранжевой краской, были лучшими в моей жизни.

Джил, Шеймус и Гарри шепчутся, и я заставляю себя сосредоточиться. Это для ее же блага, говорит Гарри. Эти старики вечно думают только о себе. Слышу Джил: может случиться всё что угодно – вдруг она упадет и будет лежать одна день и ночь? А моя бабушка была в восторге, встревает Шеймус, когда привыкла, то обзавелась кучей новых приятелей, и теперь к ней приходит парикмахер, и они играют в бинго. Ты классный парень, говорит Гарри. Ты совершенно прав, это для ее же блага: сможет хоть целыми днями смотреть телевизор, да и играть с бинго с другими стариками так весело.

А потом он добавляет: цифры так успокаивают.

Что-то внутри меня шевелится. Не могу объяснить, что именно. Кто-то тихо подает голос. Первый мозг или Второй? А может, это я?

– Дом престарелых, – говорю я. – Вы хотите отдать ее в дом престарелых.

Гарри смеется, а Джил говорит: да, Грейс, именно это мы и хотим сделать, ведь очевидно же, что одна она больше жить не может.

– Но мама будет в ужасе.

Джил подходит, берет меня за руку, сжимает ее и начинает объяснять: у нас нет выбора, Грейс, подумай, как бы ты себя чувствовала, если бы мама жила одна и с ней что-нибудь случилось? Как бы ты себя чувствовала?

– Но она обожает своих соседей, сад и церковь. Ты знаешь, как много для нее значит этот дом.

Все мы там будем, говорит Гарри, все мы однажды окажемся там, верно, Джили? К тому же, Грейс, разве ты не слышала, о чем говорил Шеймус? У них там парикмахеры и бинго.

Бинго. Такие маленькие карточки. И забавные фломастеры с мягкими наконечниками.

И все эти цифры.

Мама лежит на кровати прямо перед нами, а они рассуждают о ней. Муравьи. Они и ее хотят превратить в муравья. Когда я пыталась втолковать что-нибудь своим ученикам, вложить что-то в их сообразительные маленькие головки, то понимала, что рано или поздно и их достанет рутина и жизненные разочарования. Муравьишки. Они станут обычными спешащими муравьишками, ничем не примечательными и неотличимыми друг от друга. А когда перестанут приносить пользу, их поселят на мусорной свалке с другими муравьями. Они будут пялиться на стену. Их вещи, накопленные с такой любовью, отправятся на помойку. Они прекратят существование. Моя мама прекратит существование.

Она что-то бормочет, говорит Гарри. Грейс?

– Она не любит бинго, – говорю я. – Она любит свой дом. А как же мистер Паркер? И ее орхидеи?

Что? – спрашивает Гарри. Что она несет? Не понимаю.

Джил говорит: Грейс, наша мама могла умереть, и это единственное, что меня волнует. Мы найдем новый дом для мистера Паркера, а орхидеи даже не цветут. В домах престарелых тоже есть садики, иногда даже разрешают держать кошек, но самое главное – она будет в безопасности.

Усилием воли заставляю глаза не закрываться. Рот двигаться.

– В безопасности? Она прожила в этом доме годы, – говорю я. – Провела в нем целую жизнь. Там жили ее муж, дети. Она взрослая женщина. И это она должна решать, оставаться ей или уезжать.

Джил вздыхает. Всем нам трудно принять это решение, Грейс, говорит она, я понимаю, тебе не хочется, чтобы ее поместили в учреждение, после того что ты сама пережила, но мы не можем позаботиться о ней, не можем проследить, чтобы она была в безопасности. В доме престарелых врачи, медсестры, присмотр и лекарства, и с ней ничего не случится. Я думала, ты поймешь, ты, как никто другой, должна понять, после всего, что тебе пришлось пережить за последнее время.

Надеюсь, ты не собираешься взять ее к нам, замечает Гарри. У нас трое детей, и свой кабинет я никому не отдам!

Земля под ногами качается, и я хватаю Шеймуса за рукав. Мой язык уснул, а в рот словно налили патоки.

– Мы ее даже не спросили. Она здорова. Активна. Мы могли бы ей помогать.

Шеймус говорит: милая, твоя сестренка права – это для ее же блага.

Чувствую невыносимую усталость. Правый глаз закрывается, и я ничего не могу поделать.

Все хотят, как лучше для нее, дорогая, твердит Шеймус. Мы все разнервничались, уже поздно, и стресс слишком велик – попробуй отдохнуть.

Он берет меня за руку и отводит в угол палаты, где стоит оранжевый пластиковый стул – такой же, как в приемной, только один. Встает передо мной, кладет руки мне на плечи и давит, заставляя меня сесть. Я падаю на стул, голова заваливается набок.

Расслабься, дорогая, просто расслабься и посиди здесь, а мы пока всё обсудим.

И они втроем продолжают обсуждать. В том числе и меня.

Гарри говорит: Господи Джил она всегда была странноватой но теперь я вообще не понимаю ни слова из того что она несет. Она не виновата, отвечает Шеймус, это всё таблетки видите ли оказалось что у них есть побочное действие поэтому ей назначили другие и доктор говорит что сейчас переходный период а через несколько дней ей станет лучше Боже какая же она смелая никогда бы не подумал что это ее так сильно изменит. Можем ли мы хоть чем-то помочь? – спрашивает Джил. Шеймус отвечает: нет кажется она не хочет об этом говорить я бы сделал что угодно чтобы ей помочь но не знаю как. Джил: я знаю что она очень любит маму хотя никогда в этом не признается и мы все ее любим будет намного лучше если мама окажется там где за ней будут присматривать. Гарри: а кстати у вашей матери много денег кажется отец оставил ей приличную страховку?

Наверное, они правы. Пусть всё решают сами. Приоткрываю глаз и сквозь щелочку вижу маму: она лежит в кровати и мотает головой из стороны в сторону. Видимо, она всё-таки слышит. О том, как ее собираются упечь в дом престарелых. Слышит каждое слово. Неужели нельзя помолчать и дать ей спокойно поспать? Дать мне поспать? Я так устала. Вот бы забраться к ней в койку, положить голову ей на плечо и немного вздремнуть.

Гарри, Джил и Шеймус стоят треугольником и громко перешептываются. Сквозь щелочку из-под чуть приподнятых век наблюдаю за ними – все трое скрестили руки на груди, совершенно одинаково, левую поверх правой. Горошинки в стручке. Пытаюсь сосредоточиться и слушать. Снова закрываю глаза, и мимо пролетают обрывки фраз. Мама всегда была невезучей… вечно с ней всякие катаклизмы… хорошо, что в том доме нет лестниц.

Грейс мне всё рассказала про тот несчастный случай, когда вы были маленькие, говорит Шеймус. Вы завели щенка, когда переехали в новый дом.

– Щенка? – переспрашивает Джил. – Мама всегда любила кошек. У нас никогда не было щенка.

15

Когда мы возвращаемся домой, уже почти рассвело. И даже в машине я пытаюсь спать. Время от времени мне с трудом удается открыть глаза, но Шеймус ничего не говорит. Ни слова.

Когда мы останавливаемся, он выскакивает из машины, подходит с моей стороны и помогает мне выйти. По-прежнему молча. Берет у меня ключи, зажатые в пальцах, и открывает дверь подъезда. Ни слова – ни когда мы поднимаемся по лестнице, ни когда распахивается дверь квартиры.

Он помогает мне раздеться и надеть лиловую ночнушку, повторяя те же действия, что проделывал несколько часов назад, только в обратном порядке. Приносит стакан воды и ставит мои тапочки рядом с кроватью. Укутывает меня, так туго подтыкая простыню и одеяло под матрас, что я оказываюсь как в смирительной рубашке. Я слышу, как он вздыхает, и чувствую, как садится рядом. Под весом его тела матрас прогибается, и я сползаю к краю кровати так резко, что на секунду мне кажется, будто вот-вот упаду. Веки словно склеены.

– Грейс, я знаю, ты меня слышишь, – говорит Шеймус.

Молчу.

– Не было никакого щенка, – говорит он. – Так ведь, Грейс?

Впиваюсь ногтями в ладони, поднимаю веки и смотрю ему прямо в глаза:

– Нет. Не было никакого щенка.

Он наклоняется и упирается рукой в другую сторону кровати:

– Так что же случилось тогда на лестнице?

По моим ладоням течет влага. Ногтями я расцарапала их до крови.

– Несчастный случай. Всё было в точности, как я тебе рассказывала, только это был мой брат. Мой маленький братик Дэниэл упал с лестницы.

Он поднимается и подходит к двери, обхватив голову руками. Потом возвращается и встает у кровати на колени, так, что его лицо оказывается вровень с моим.

– Прости, Грейс, я не знал.

Я вспоминаю о всех тех маленьких доказательствах любви, которые от него получила. Прекрасный секс, когда он заботился о моем удовольствии не меньше, чем о своем. Лежа с ним в постели голой, я чувствовала себя более живой, чем когда-либо прежде. Вот мы воскресным утром читаем в кровати газеты. Он целует меня в поясницу. Парк, мы смеемся – он рассказал мне какуюто историю, услышанную по радио. Я устала, и он готовит мне спагетти. Ест чили в таком количестве, будто его рот сделан из асбеста. Мы вместе принимаем душ.

И всё это время он принимал меня за кого-то другого.

– Что ж, теперь знаешь. Теперь ты знаешь, что я на самом деле за человек.

Он протягивает руку и пытается коснуться моего лица. Я отворачиваюсь.

– Это ничего не меняет, – говорит он.

У меня во рту так пересохло, что я едва могу говорить.

– Черта с два. Это меняет всё.

– Нет, Грейс. Не меняет. Лишь одно имеет значение: почему ты не сказала мне правду?

Пытаюсь засмеяться:

– Почему я как бы невзначай не упомянула на первом свидании, что убила маленького братика? Даже не представляю.

– Нет, я имею в виду потом. У меня никогда не было более близких отношений ни с кем, Грейс. К тому же ты была совсем маленькой. Это был несчастный случай. Почему ты не доверилась мне?

Я перестаю чувствовать свои ладони, поэтому впиваюсь ногтями в бедра. Я смогу, смогу это сделать.

– Так, значит, теперь всё дело в тебе, так? Бедный Шеймус, его подружка не сказала ему правду! Новость дня, Шеймус: ты тут ни при чем. Дело во мне.

У него сжимается челюсть.

– Я надеялся, что дело не во мне или тебе, а в нас.

– Нет. Ради бога, Шеймус, прекрати же наконец этот детский сад. Я не принадлежу тебе. Ни я, ни мои мысли, ни мои воспоминания. Я ничего тебе не должна.

Его ладонь сжимается в кулак, он подносит его ко рту.

– Может, не стоит об этом сейчас?.. Ты всё еще в шоке после случившегося с матерью. И лекарства… ты не ведаешь, что говоришь.

– Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что говорю. Я хотела сказать это уже давно.

Он отворачивается.

– Меня тошнит от тебя до смерти, ты, лицемерный кусок дерьма, стремящийся всех контролировать. Тошнит от того, что ты осуждаешь меня. Как мне всё это надоело! Боже, как мне надоело сидеть и пялиться в ящик! Я снова хочу быть собой! Нет, не трогай меня! Просто убирайся отсюда!

Он не двигается.

– Вон! – повторяю я. – Я не шучу.

– Подумай о том, что делаешь, Грейс. Прошу тебя.

– Я уже несколько недель только об этом и думаю. Найди кого-нибудь еще и спасай, сколько твоей душе будет угодно, ты, обычный, среднестатистический человечек. Меня не надо спасать, со мной всё в порядке.

Эти последние слова выматывают меня окончательно. Я больше не могу. Я целую вечность провела совсем без сил. Теперь наконец я лежу в кровати, укрытая одеялом, и могу спать столько, сколько мне захочется. Хоть неделю. Хоть год.

Матрас приподнимается – Шеймус встает. Я слышу, как он берет ключи и выходит из комнаты. Хлопает входная дверь. И тогда я широко открываю глаза.

И закрыть их больше не могу. Значит, спать мне всё-таки не хочется. Так я и лежу, неподвижно, как труп.

И думаю. Я думаю о многом. О маме и ее доме, коте и орхидеях. О наших телефонных разговорах каждое воскресенье вечером. О том, как она покрасила стены моей комнаты. Они до сих пор оранжевого цвета, хоть краска и выцвела и местами облупилась, – теперь в спальне хранятся мамины книги по садоводству. О домах престарелых. Там ей не придется готовить. Никаких пожаров. Никаких перекусов в полночь. Никакой работы по дому. Не надо будет стирать простыни, гладить их и складывать по науке.

Оглядываю себя в кровати сверху вниз. Под одеялом – непривычно большие горы: туловище и две ноги. Я думаю об этом теле, что лежит там, под одеялом, – какое оно пухлое и рыхлое; то же тело, что я каждый день вижу в зеркале ванной по утрам. Чье это тело? На Джил или Ларри не похоже. Но не может же оно быть моим?

Я думаю о своих двух мозгах, к счастью, они спят. Свернулись калачиком на полу комнаты, обитой пурпуром, лежат в одинаковых красных пижамках, прижавшись друг к другу. Хорошо, что они помирились после недавней ссоры. Думаю о том, откуда они взялись и что с ними станется, когда со всем этим будет покончено.

Я думаю о том, как давно не говорила с Ларри и каково это – иметь таких предков, как Гарри и Джил. Думаю о Франсине: доброй, хорошей, готовой всем помочь Франсине. И о микробофобах: большинству из них уже лучше, все это видят.

Я думаю о младенцах. О том, какие они хорошенькие. И мягкие. Большинство женщин, которых я вижу на улице или в торговом центре, ведут себя с ними совершенно естественно, будто это в порядке вещей – иметь маленького ребенка. Младенцы такие новенькие, как с иголочки, и завести такого – это, наверное, всё равно что начать жизнь заново. Получить еще один шанс всё исправить.

Я вспоминаю, что сказал Гарри. Пожалуй, это самое умное, что я слышала от него: цифры так успокаивают.

Оглядываю свою комнату. В ней музейный порядок. Она похожа на страницу из мебельного каталога. Белые стены. На них ничего нет. Никаких чисел. В ящиках свежевыкрашенного комода лежат вещи. Как и в шкафу. Я понятия не имею, сколько их там.

На прикроватном столике в серебряной рамке фотография давно умершего изобретателя. Его лицо из другого времени – невозможно поверить, чтобы человек с такими чертами жил сейчас. Брови вздернуты под смешным углом. Усы щеголевато подстрижены. Он смотрит мне прямо в лицо, и в его дерзких глазах – вызов. Он словно спрашивает – а хватит ли мне смелости?

Я смотрю на электронные часы у кровати, которые показывают единственные цифры, оставшиеся в моей жизни. Зеленые мерцающие черточки складываются в 5.55.

Пора просыпаться.

16

Когда взрослая женщина в растянутой лиловой ночнушке с кружавчиками и пушистых тапочках под цвет с портативным телевизором в руках стучит к вам в дверь в 6.05, это само по себе настораживает. По крайней мере, 5 студентов-индусов из квартиры снизу выглядят довольно настороженно, открыв мне дверь и протирая глаза. На них засаленные футболки и трусы. Когда я вручаю им телик, они, однако, сразу просыпаются. (Сначала я хотела выбросить его из окна – куда более стильно, по-рок-н-ролльному, зато никакой пользы странам третьего мира.) Их телевизор приказал долго жить четыре месяца назад и стоит в углу комнаты, разобранный на 17 частей. Они в унисон качают 5 головами. Да нет, они не могут принять такой дар… Неужели мне он больше не нужен? Нельзя же жить без телевизора. К тому же он почти новый. Наконец одна храбрая душа произносит «да», и все смеются.

– Может, мы могли бы вам чем-нибудь отплатить, мадам? – спрашивает самый высокий. – В ответ на доброту?

– Раз уж предложили, то да, – отвечаю я. – Не могли бы вы днем сбегать на почту? И еще – у вас не найдется пустой картонной коробки?

Если позвонить в отдел по уходу за пожилыми гражданами Департамента соцслужбы, особенно в 9.01 утра, можно всё организовать очень быстро. Для начала записываю маму на встречу с социальными работниками. Затем, в зависимости от результата собеседования, можно рассчитывать на целый спектр услуг. Доставку готовых обедов три раза в неделю. Готовые обеды состоят из супа, горячего блюда и десерта. Большинство пожилых людей едят суп на обед (что помогает избавиться от вредной привычки жевать что-нибудь в течение дня), а горячее и десерт – на ужин (избавляет от привычки устраивать пожары среди ночи). Прогулки на целый день раз в неделю – там она сможет познакомиться с другими старичками. Можно даже нанять уборщицу, только маме это ни к чему. Вот такая есть сфера услуг, и старикам совсем не обязательно тратить целое состояние на дом престарелых. Также неплохо было бы заменить газовую духовку электрической, подсказывают мне, – она безопаснее, к тому же не так часто придется пользоваться микроволновкой.

Когда белые таблетки – 22 маленькие белые таблетки – падают в унитаз, они не тонут. Они то всплывают то погружаются под воду, как Франсинино яблоко. Но, в отличие от Франсины, у меня не возникает ни малейшего желания достать их и съесть. Я нажимаю на слив – на секунду задумавшись, они испуганно прижимаются друг к другу. Вздрагивают. И уносятся вдаль. Но прежде мощный водоворот с неизбежностью судьбы закручивает их по часовой стрелке, и они навеки исчезают с визгом и бульканьем. Я втягиваю живот (что совершенно бессмысленно), чтобы создать иллюзию военной выправки, и отдаю им последний салют. Так лучше для всех и т. д. и т. п.

Картонную коробку я ставлю в центре гостиной. Затем, орудуя по кругу и начиная с севера, открываю все шкафы и ящики, не пропуская ни одного укромного уголка. Обнаруживая вещи, принадлежащие не мне, – будь то зубная щетка, кроссовки и две пары носков, коробка хлопьев, в которых слишком много сахара, банка с азиатской пастой чили, темно-синяя бейсболка, солнцезащитные очки, упаковка одноразовых бритв из супермаркета, диски «Малхолланд драйв» и «Клан Сопрано, 3-й сезон», – я кладу их в коробку. Я складываю вещи именно в той последовательности, в какой они были найдены, словно выстраивая миниатюрную модель квартиры. Затем забиваю оставшееся пространство скомканными газетами, чтобы в пути ничего не сместилось. Несколько раз оборачиваю коробку клейкой лентой и пишу с одной стороны список содержимого, а с другой – адрес. И хотя теперь его вещи погребены под толстым слоем газет, мне всё равно невыносимо к ним прикасаться. Кричу через перила, приходят индусы и забирают их.

Когда порядком располневшая, незамужняя, с недавних пор фригидная, бездетная, причем, возможно, навсегда, и вдобавок безработная женщина, без малейшего шанса куда-нибудь устроиться, не имеющая ни одного друга, звонит в клинику и объявляет, что хочет прекратить лечение, у людей неизбежно возникают вопросы. Поэтому я откладываю звонок на денек-другой, чтобы собраться с духом.

– Я поражена! – восклицает Франсина. – Я была уверена, Грейс, что у тебя всё получится! Мне точно не удастся тебя переубедить?

– Франсина, наши сеансы меня многому научили. Во-первых, тому, что жизнь похожа на букет цветов.

– То есть?

– Не на розы или лилии, а на смешанный букет.

– Продолжай.

– Каждому цветку свое время, Франсина. Когда роза уже раскрыла свои алые лепестки, гвоздика еще в бутонах. Когда лилии вянут и опадают, осыпая весь стол мерзкой оранжевой пылью, гербера по-прежнему свежа. Нередко потому, что ей в стебель воткнули проволоку. Теперь я это понимаю, в глубине души, и должна поблагодарить за это тебя.

– Ох, Грейс. Это так прекрасно. Не стоит меня благодарить. И помни, когда твои бутоны готовы будут раскрыться, мы ждем тебя.

Профессор Сегроув реагирует с меньшим энтузиазмом:

– Что ж, решение за вами, конечно, но мы добились такого прогресса! Вы уже прошли больше половины лестницы!

– Я уверена, что сверху открывается прекрасный вид, но всё же предпочитаю стоять обеими ногами на земле.

Он недовольно хмыкает:

– Грейс, прошу вас, если решите перестать принимать таблетки, уменьшайте дозу постепенно. Риск должен быть минимальным.

Хозяйке на заметку: когда мне в следующий раз придет в голову резко слезть с антидепрессантов, надо подумать, не заняться ли чем-нибудь попроще – например, попробовать обучить участников реалити-шоу, тех самых, которых заперли в одном доме, тригонометрии по университетской программе. В течение следующих двух недель в моей голове словно происходит ремонт. Два мозга в одинаковых розовых комбинезончиках, масках и наушниках ломают встроенные шкафы и рушат кувалдами оштукатуренные стены. Могли бы и поделикатнее. Что, если это несущие стены?

В течение этих двух недель телефон звонит и звонит. В понедельник – 5 раз. Во вторник – 5 раз, в среду – 8. В пятницу дважды и дважды в субботу. Кроме того, в субботу кто-то настойчиво колотит мне в дверь. В воскресенье снова. Я прислоняюсь к двери спиной и чувствую каждый удар. В воскресенье вечером, ровно в 20.00 и 20.20, я отвечаю на звонки. Мама (она всё еще немного хрипит) и Джил, мои обученные лабрадоры. В следующую среду телефон звонит опять. В отсутствие звонков в моей жизни царит тишина. Иду на кухню, чтобы сказать что-то Шеймусу, но его там нет. К началу третьей недели, не считая мамы и Джил, мне не звонит уже никто.

Наладить прежний распорядок удается не сразу. Мне нужно новое кафе, а в Глен-Айрисе их больше, чем людей. И что все делают в кафе целыми днями? На том же расстоянии от дома, что и старое, только в противоположном направлении, находится новое кафе, которое прекрасно мне подходит. На здешних стенах нет репродукций Моне, вместо них – буйство красок: картины студентов местного колледжа. И нет противной Шерил – вместо нее щебечущие семнадцатилетние девчонки и бариста по имени Роберто.

Чтобы снова пересчитать вещи, уходит время, зато на этот раз я пересчитываю всё. Не только одежду, тарелки и книги, но и ватные шарики, скрепки и чайные пакетики. Заново измеряю все стены и записываю цифры в новый блокнот. Я работаю быстро. Снова запоминаю длину улиц вокруг дома в шагах и делаю одно нововведение (давно пора) – однажды утром, на восходе, считаю все растения в садах своего квартала, а также измеряю их стебли и листья. Длину и обхват пальцев, конечностей и туловища пока измерять нельзя – ведь они еще не мои. Я оттираю все поверхности, которых он касался. Выбрасываю простыни и полотенца и заказываю новые с доставкой на дом.

В субботу четвертой недели после прекращения лечения на улице холодно, поэтому я задерживаюсь в кафе и читаю газету целиком (что разрешается при экстремальных погодных условиях). Почему субботние газеты такие толстые? Кто покупает все эти дома? Читает все эти рубрики? И кому есть дело до всех этих актеров?

Рассеянно просматриваю страницы с объявлениями о работе – и вдруг вижу маленькую рекламку, втиснувшуюся между вакансий помощников руководителей и операторов по обслуживанию клиентов. Требуется сотрудник по вводу данных, неполная занятость. Работа на дому. Свободный график, всё общение по Интернету. Работа будущего! Не нужно никуда ездить! Оплата сдельная (без отпускных, годовой премии, больничных, декретных, экстренных отпусков и прочих льгот).

В спешке вырывая объявление, чуть не проливаю шоколад. Вот чем я могла бы заниматься! Работа на дому. Я могла бы спланировать график и работать, скажем, с 8.30 до 10.00. Потом идти в кафе. Снова работать с 10.45. Я могла бы организовать свой день в точности так, как нужно мне. Установить себе норму в определенное количество страниц, которую нужно выполнить, скажем, в получасовой отрезок. Я могла бы считать что-нибудь… не знаю… что угодно… удары по клавишам или листы. Это работа по мне. Беру куртку и оставляю Роберто деньги. Пора встретиться лицом к лицу с непогодой, вернуться домой и придумать липовое резюме.

В последующие недели я часто разговариваю с мамой. Она совсем выздоровела и обзавелась множеством новых комнатных растений, за которыми нужно ухаживать, – подарки от других прихожан. Я поделилась с ней своим планом, благодаря которому она сможет продолжать жить дома, и он уже в действии. Научила, что говорить Джил, если та заикнется о доме престарелых. Это наш с ней маленький заговор. Что до остального, жду, когда она немного оправится, но рано или поздно всё равно придется ей сказать.

– Мам, давно хотела сказать тебе кое-что. Шеймус. Я… Мы с ним расстались.

Она резко втягивает воздух – я ошибочно решаю, что это от потрясения.

– А кто этот Шеймус, напомни!

– Был моим парнем. Помнишь? Ирландец. Не комик и не из ИРА.

Она вздыхает, на этот раз по-старушечьи:

– Ах да, конечно. Теперь припоминаю. Ну что я могу сказать, дорогая. Неужели тебе больше нравятся девушки?

На этот раз пришла моя очередь ахать, только громче:

– Что?

Откуда ей вообще про такое известно? Уверена, в ее времена о лесбиянках и не слышали.

– Я просто предположила, что ты порвала со своим ирландцем, потому что поняла, что тебе нравятся девушки. Сейчас это так модно. Может, поэтому тебе с мужчинами не везет? Ты же такая красивая, умная, и чувство юмора у тебя есть.

Думаю о жестких волосках, которые задевает ноготь, если провести пальцем по его щеке. О ямочке у основания шеи, под адамовым яблоком. О пепельных волосах на груди. Рельефных мышцах вдоль лопаток.

– Спасибо, что поинтересовалась, мам, но, кажется, я по-прежнему предпочитаю мужчин.

– Они должны у тебя в ногах валяться, дорогая. Видел бы тебя папа. Он бы так тобой гордился.

На минуту перестаю дышать.

– Я тоже этого хочу.

– И всё равно, будь осторожна.

Старые добрые беседы с мамочкой. Снова предупреждения о возможном несчастье. Ладно.

– Осторожна в каком смысле, мам?

– Помнишь, что случилось с Энн Хеч, когда она порвала с Эллен Дедженерес?[15] У нее был нервный срыв, а потом она написала книгу о том, как в детстве ее домогался отец и что она дочь Бога и сводная сестра Иисуса. А еще она разговаривала с маленькими зелеными человечками из космоса. А этот фильм, где ей пришлось целоваться с Харрисоном Фордом, а он ей в дедушки годился! Очень неаппетитно. Вот так и развращают молодежь.

Мою мать можно назвать кем угодно, но только не святошей.

– Что ты хочешь сказать, мам? Что все лесбиянки ненормальные? И развращают молодежь?

– Ох, дочка. Это когда целуются со стариками – вот что развращает молодежь! Не говори никому из прихожан, но лично мне кажется, что девочки с девочками – очень даже разумно. Представь, насколько меньше дел по дому, а если найти девочку с таким же размером, то вдвое больше одежды, а еще никогда не придется брить ноги и стряхивать волосы с раковины! Не понимаю, почему до сих пор все за это не ухватились. Что в этом такого? Главное – ничего не менять. Вот как переключишься обратно на мужчин – так с ума и сойдешь.

В такие моменты (когда разговариваю с мамой по телефону) мне очень не хватает двух моих мозгов. Порой я жалею, что их нет, хотя они повели себя очень невежливо, и это после моего гостеприимства! Даже не попрощались. Я и заметить не успела, как они собирают вещи, укладывая их в одинаковые клетчатые чемоданчики капиллярно-розового цвета и нейронно-серые спортивные сумки. Просто однажды утром проснулась, а их и след простыл.

Тогда, после пробуждения, мне пришлось придумывать новый утренний распорядок и правила отхода ко сну. Новые правила для ужина с новыми продуктами (на этот раз меню посложнее, с разными блюдами на каждый день недели, приготовленными по рецептам из газеты). Вряд ли мне когда-нибудь удастся снова запихнуть в себя курицу с овощами и бутерброд с сыром. Обожаю свое новое кафе: оно наполняет меня уверенностью. Во-первых, у них в меню нет апельсинового торта, торты каждый день разные и свежие. Блинчики поливают настоящим кленовым сиропом, а не помоями из токсичных отходов, которыми меня травили в старом кафе в тот день, когда мы с Шеймусом там завтракали. В первое утро, когда проснулись вместе.

Я изобрела более гибкую и совершенную систему: теперь начинаю с торта, который лежит в левом верхнем углу витрины, и на следующий день двигаюсь вправо. Так мне намного больше нравится – выходит симметрия со старой привычкой выбирать столики по часовой стрелке. А количество кусочков я теперь определяю по числу слов, которые произносит молоденькая официантка в качестве приветствия: «Доброе утро! Как у вас сегодня настроение? Какой тортик хотите попробовать?» 11 слов. Но просто поразительно, сколько вариаций на эту тему она способна придумать, например: «Какая у вас классная юбка», или «Лучше запишу, а то я с похмелья плохо соображаю», или «Яичницу сегодня брать не советую». Это намного интереснее, чем маковые зернышки, потому что приходится сосредотачиваться, одновременно производя подсчеты и придумывая ответ, который прозвучал бы естественно.

Нашла я и новый супермаркет: он тоже недалеко от дома и принадлежит конкурирующей сети. Чтобы измерить его шагами, выбираю самое загруженное время:

вечер воскресенья. Тогда меньше шансов, что кто-то заметит, как я считаю шаги. Не то что в пустом зале, когда на тебя пялятся все сотрудники, прикидывая, не вызвать ли охрану. Однако нельзя отклоняться от курса: этому могут помешать бегающие дети и мужчины, бессмысленно уставившиеся на полки. Всё, что мне необходимо, в этом супермаркете тоже есть. Есть даже герметичный пакетик нового размера. Экстрамаленький. Идеально подходит для моего полдника – 10 миндальных орехов.

Джил решаю рассказать обо всем на той же неделе, что и маме. Воскресный вечер, 18 градусов. Последние несколько недель я осмотрительно избегала разговоров о Шеймусе и своем лечении. Но дальше откладывать нельзя. И хотя я думала, что меня уже ничем не удивить, услышав слова Джил, от потрясения теряю дар речи.

– Что ж, я не удивлена.

– Ты не удивлена, что я бросила лечение?

– Нет, конечно. Совершенно очевидно, что это не твое. У всех есть проблемы, Грейс. У каждого из нас. Даже у Гарри… Гарри, не играй в футбол в доме, пожалуйста! Выйди на улицу.

Ненавижу, когда родители считают себя незаменимыми. Они никогда не уделяют вам полного внимания, никогда. Вечно одним глазом, одним ухом и половиной мозга – вот всё, что достается этим надоедливым детям. Да, став родителем, с половиной мозга можно навсегда распрощаться.

– И еще… я ушла от Шеймуса.

– Это меня тоже не удивляет.

Ну это уж слишком. Я-то думала, она начнет вопить, плакать и убиваться, что я свою жизнь угробила.

– Почему? С ним-то что было не так?

– Ничего. Послушай, Грейс, он мне очень нравился. Таких поискать. Но он не для тебя.

– Это еще почему?

– Не знаю, как точнее объяснить. Шеймус очень милый, но… ты всегда таких людей презирала. Обычных людей с их обычной работой. Среднестатистической внешностью. Обычными домами в обычном пригороде.

Он, конечно, был высокого роста, но это, пожалуй, всё, чем он выделялся. Помнишь, что ты говорила про муравьев? «Они выбегают на мой балкон с восходом солнца лишь для того, чтобы двинуться в обратную сторону, когда солнце сядет». Грейс? Ты меня слушаешь?

Слушаю.

– Я вовсе не утверждаю, что он мне не нравился. Очень даже нравился. Но, Грейс, он был самым что ни на есть обычным. В этом-то всё и дело.

Кто бы говорил. Сама живет в супружеском аду с хорьком, не расстающимся со своим наладонником. Сексуальным, как компьютерная плата. Вот Шеймус действительно был сексуальным. Джил же в жизни не узнать, что значит это слово.

Я запуталась пальцами в телефонном проводе, накручивая его на руку, и мне требуется 10 секунд, чтобы их освободить.

– Ларри ведь Шеймус тоже нравился, верно?

– Он нам всем нравился. Между прочим, Хилли в последнее время сама не своя. Беспокоится о тебе, Грейс. Говорит, что это лечение превратило тебя… кажется, она сказала в клюшку.

– Можно с ней поговорить?

– Хилли! Тетя Грейс тебя зовет.

Возня на том конце провода, и через несколько секунд:

– Алло?

У нее тихий голос. Он всегда был таким робким?

– Спасибо на добром слове.

Ларри в том доме со своей сестрой, братцем и родителями видится мне гладиатором, окруженным львами. Я так рада слышать ее, что даже не могу притвориться сердитой.

– Что? Что я такого сделала?

Так и вижу, как она надувает губки.

– Твоя мама сказала, что, по твоему мнению, я превратилась в клюшку.

Она думает, что все взрослые одинаковые и ей вечно не везет, что жизнь несправедлива и когда она вырастет, то переедет на Марс и никогда больше не заговорит ни с кем из нас.

– Супер. Спасибо, мам.

– Так почему же ты мне ничего не сказала? Мы же вроде друзья.

Слышу визг и голос Джил издалека:

– Хилли, ради бога, подними табуретку, не тащи ее по полу! На паркете останутся следы.

– Не знаю… Папа сказал, что всё в порядке. Что они сделают тебя нормальной.

– Нормальной-шнормальной. Я всё бросила.

– А…

– С тобой вечно так. Помнишь, я сделала химию и думала, что мне идет? Ты тогда что-нибудь сказала? Нет. Я выглядела ужасно, была похожа на белую девчонку, которая притворяется негритянкой. Но разве ты сказала мне: «Тетя, ты страшилище! Лучше побрейся наголо!» А? Нет. Вот и спасибо на добром слове.

Она задумывается:

– Какую химию? Когда это было?

– В 1985 году, естественно. Когда еще люди делали химии? Хотелось быть похожей на Мадонну. На Мадонну образца 1985 года.

– Хм… Разве я тогда уже родилась?

– Типичное оправдание! Ты, между прочим, друг мне. И должна говорить о таких вещах прямо. Если бы я была Дженнифер и призналась тебе, что Брэд снимается в новом фильме с Анджелиной, ты бы промолчала? Неужели не сказала бы: «Плохая идея! Прежде чем отпустить его на съемки, попробуй удержать всеми возможными способами, если нужно, привяжи к кровати за мошонку»?

Она смеется:

– Конечно, сказала бы.

– А если бы я была Лизой Марией Пресли и призналась, что собираюсь замуж за Майкла Джексона, потому что мне нравится форма его носа, точнее носов, и он просто милый парень, который любит детей, ну правда, искренне любит, а столь резкие изменения во внешности не что иное, как результат кожной болезни, – разве ты промолчала бы?

Ларри перестает смеяться:

– Секундочку. Ты хочешь сказать, что в прошлом веке Лиза Мария Пресли была замужем за Майклом Джексоном?

Нахалка.

– Вас что же, в школе ничему не учат? Да. Лиза Мария была замужем за Майклом. Еще до Николаса Кейджа.

– Да брось! Николас Кейдж тоже был замужем за Майклом Джексоном? Серьезно? А это не противозаконно? Теперь понятно, почему он снялся в «Призрачном гонщике»!

Удивительно, что Джил до сих пор не подала на роддом в суд. Ведь явно произошла подмена. Разве может этот умный, чудесный ребенок с таким роскошным чувством юмора состоять в каком-либо родстве с Джил, Гарри или Гарри-младшим? Хотя в родстве со мной сомнений ни малейших.

17

Ко мне вернулось мое тело.

Прибавка в весе – распространенный побочный эффект от лекарств, который считается еще не самым худшим. Видимо, тех, кто считает, что может быть и хуже, никогда не разносило до такой степени, что, встав на весы, они слышали их жалобный стон: «По одному, пожалуйста!» Такое впечатление, что внутри тебя не просто худой человек, пытающийся вырваться на свободу, а несколько. И самолюбование тут ни при чем. Я говорю о том, когда человек не узнает в себе себя.

Только задумайтесь, как часто вы видите свое тело. В зеркале, витринах магазинов, когда проходите мимо. Когда печатаете или разбираете грязное белье, вы видите свои руки и ноги краем глаза. Когда принимаете душ. Одеваетесь. Надеваете ботинки и кольца или краситесь. А теперь представьте, что каждый раз перед вами чужое тело – не ваши ладони не ваших рук. Это наполняет вас растерянностью каждую секунду каждой минуты каждого дня.

Стоило перестать принимать таблетки, и лишние килограммы просто растаяли, точно я стерла их 100 движениями своей экстражесткой мочалки. Без слоев жира, укутывавших меня, я острее чувствую и лучше слышу. Теперь, увидев себя в зеркале, я не ахаю от потрясения, а лишь испытываю приятное чувство узнавания. «Расслабься, – говорит мне отражение, – эта нога-рука-живот твои, а не пришельца из космоса. Можешь спать спокойно».

По правде говоря, вес исчез не сам по себе, я тоже приложила усилия. Я много хожу пешком: делаю сотни, тысячи шагов. В первое воскресенье августа на улице 8 градусов, хотя зима подходит к концу. Я прохожу пешком всю дорогу до Чапел-стрит и спускаюсь к реке. Потом поворачиваюсь и иду обратно. Считаю шаги на протяжении каждого квартала, на каждом пешеходном переходе, но не записываю их. В этом нет нужды. Это не мой район. В 12.08 вижу вдалеке высокого мужчину со светлыми волосами: он выходит из торгового центра, обнимая за плечи какую-то женщину. Но, присмотревшись, нахожу, что волосы его не так сильно вьются и плечи другой формы. Думаю о Николе, и мне становится легче. У него в жизни всё тоже сложилось не так, как он ожидал.

В сентябре 1902 года Уорденклифф поднялся над Лонг-Айлендом на немыслимую высоту в 180 футов. А ведь это была всего лишь вышка, без передатчика наверху. Никола планировал водрузить на вершину своей каркасной башни гигантский медный шар весом в 55 тонн, который стал бы передавать радиоволны и электричество через Атлантический океан. Но возникло одно затруднение: все деньги Моргана были уже потрачены. Я иду по Чапел-стрит мимо людей, покупающих вещи и мечтающих лишь о том, чтобы иметь их как можно больше. Для Николы деньги, имущество и статус никогда не были важны. Он писал Моргану, умолял его, но тот не дал больше ни цента. Никола был в отчаянии, впал в депрессию и начал избегать старых друзей. Так закончился самый важный его проект. Я же свой еще даже не начинала.

Каждый день Ларри после школы заходит ко мне. Джил не против. Она не допытывается, чем мы занимаемся, не звонит и не спрашивает, всё ли в порядке. Мы же сидим за кухонным столом и обсуждаем девчонок из ее школы, болтаем о поп-культуре и о том, что все модные дизайнеры и стилисты, должно быть, ненавидят женщин. Ларри рассказывает, кто из мальчиков ей нравится, а кто нет, и сыплет названиями групп и именами телеведущих, о которых я даже не слышала. Иногда мы гуляем в парке или растягиваемся на диване и по очереди читаем друг другу «Шерлока Холмса».

Среда, время послеобеденное, середина августа, 11 градусов. 16.13. Мы на кухне готовим фиолетовые пирожные с изюмом. Идею с цветом подкинула Ларри.

– Не завела еще нового дружка? – спрашивает она.

– Жду, пока очередь из желающих под дверью станет чуть длиннее. Тогда пойду и куплю такой аппарат, что вызывает по номеркам, – ну знаешь, как в банке.

– Так, значит, с Шеймусом у вас не срастется?

– Шеймус – вчерашний день. Жаль, принц датский Фредерик уже занят.

Ларри опирается локтями о стол, подперев подбородок ладонями.

– А папа сказал, что только такая ненормальная, как ты, могла упустить такого парня, как Шеймус. Говорит, тебе никогда не найти такого.

Выливаю фиолетовое тесто в формочки для кексов.

– Так, значит… Что ж, ничего не поделаешь.

– И мне он нравился.

– Если съешь всё тесто, на пирожные не останется, – говорю я.

– Всё равно тесто вкуснее. – Она облизывает ложку, и на носу остается фиолетовая капля.

Обожаю свою новую работу. Надо было еще несколько лет назад этим заняться. Кто бы мог подумать, что стать полноценным членом общества так просто? В понедельник утром курьер в униформе приносит мне пахнущую новым картоном коробку, набитую бумагами – счета, чеки, таблицы. Каждая бумажка помещена в цветной конверт, подписанный аккуратным почерком. Черные квадратные буковки, приплюснутые снизу, точно их выводили по линеечке. Я сажусь за стол в рабочее кресло с поддержкой для спины (купила его по Интернету). Подключаюсь к центральной системе, нахожу свой номер и ввожу данные из каждой таблицы на соответствующую страницу. Мой новый утренний распорядок таков: начинаю в 8.30. Ровно в 10.30 или после того, как закончу 50 страниц (на выбор), иду в кафе и пью кофе с тортом. По пути считаю шаги. Снова начинаю работать в 11.15. После следующих 50 страниц или в 13.15 – обед. (Никаких больше сэндвичей с салатом, никаких подсчетов бобовых проростков – это не согласуется с моим новым стилем жизни: ценящей время, работающей девушки. Теперь я готовлю сэндвич так: сыр, ветчину и помидор кладу на хлеб из муки грубого помола. И никаких зерновых булочек! Только представьте себе все эти зерна!) Затем еще 2 часа или 50 страниц – и полдник.

Я считаю часы, считаю страницы – так и проходят рабочие дни. Большинство моих невидимых коллег (а может, конкурентов?) – или абсолютно некомпетентные, наполовину излечившиеся алкоголики, которые работают дома, потому что бутылка всегда под рукой, или отупевшие от безделья молодые мамаши, которые барабанят по клавишам и одновременно кормят грудью попискивающих младенцев, извивающихся, как ленточные черви. В примечательно короткий срок я становлюсь самым старым сотрудником фирмы по вводу данных. Мои пальцы летают над клавиатурой, словно руки Шопена над клавишами рояля, и я заканчиваю работу вдвое быстрее, чем среднестатистический сотрудник. Разумеется, без единой ошибки.

Зарплата мизерная, но всё равно больше, чем пособие по нетрудоспособности, которого к тому же я больше не получаю. Помимо еженедельных жалких крох, перечисляемых на банковский счет, компания выдает щедрые ежемесячные бонусы, призванные мотивировать прочих обезьянок за клавиатурой печатать быстрее. Иногда это наличные, иногда – билеты в кино или приглашения на ужин в ресторан, а также наборы для пикника или хорошее вино. Я выигрываю бонусы каждый месяц и оставляю себе деньги и подарки. Джил выкупает у меня билеты в кино и приглашения в ресторан, притворяясь, что делает это не из жалости, а чтобы меня поддержать. Видимо, мне вечно придется это терпеть.

В моей жизни появилось пятеро новых мужчин. В последнее время я гораздо чаще стала видеться со студентами-индусами. Даже выучила их имена (Ишвар, Вандан, Гаган, Махендра и Мурали), правда, не уверена, кто из них кто. Несколько раз в неделю они угощают меня сладостями – хабши-халвой, тянучей, с орешками; бурфи с фисташками, нежным, как молочная помадка. Сладости присылают из дома их матери, а пирожки-самоса они делают сами. Иногда они заходят, чтобы узнать, не нужно ли мне поменять лампочку или купить что-нибудь в магазине. Махендра и Ишвар (кажется) подсоединяют мне скоростной Интернет и что-то делают с жестким диском, чтобы он лучше работал. Взамен не просят ничего, разве что иногда помочь заполнить официальную форму. Один раз попросили позвонить сотруднику городского совета, отказавшемуся выдать одному из них (Гагану?) разрешение на парковку. Забавный случай, на многое открывший мне глаза. Знала бы, что всего один телевизор поможет мне заполучить столь эффективную бригаду индусов, давно бы его им подарила.

Я рада, что у меня есть индусы, потому что скучаю по микробофобам. Они были такие милые в своем роде: отказывались от лицемерных рукопожатий и поцелуев при встрече, носили стильные перчатки и одежду с длинными рукавами. Дарья оказалась права: спускать воду в унитазе ногой совсем не сложно. Но в остальном они, конечно, ошибались. Как это никогда не ужинать в кафе и не читать книг из публичной библиотеки? К тому же с тех пор, как ко мне вернулись мои сексуальные фантазии и навыки самоудовлетворения, причем с новыми силами, отдохнувшие после небольшого отпуска, я удивляюсь, как микробофобы вообще могли существовать без секса. Без единой мысли о нем. Даже если мне никогда больше не быть с мужчиной, по крайней мере, у меня есть мое воображение.

В моих фантазиях Николе снова отведена главная роль. О да. Если, представляя себя служанкой в тугом корсете у замка в средневековой Англии, я вдруг замечаю, что волосы высокого незнакомца на коне посветлели, то решительно крашу их в темный цвет. Порой случается, что губы, осыпающие горячими поцелуями внутреннюю сторону моих бедер, обрамлены не аккуратно постриженными усами, а колючей щетиной. Но стоит лишь сосредоточиться, и черты Николы вновь становятся четкими, а фантазии обретают ясность и изящество. Хотя иногда моему воображению нужна твердая рука.

Я не скучаю по Франсине, потому что чувствую, что она всё время рядом. Я думаю о ней, когда вижу цветы, пересчитываю аптечные резинки или слышу по радио выступление очередного эзотерического гуру. Интересно, что с ней станет? Ее мозг податлив и мягок, как швейцарский сыр, и боюсь, как бы после нескольких лет общения с микробофобами ее не затянуло в их трясину. Очень скоро и она может оказаться по другую сторону круга из стульев, протирая руки и сиденье дезинфицирующим составом.

Воскресный вечер. 20.30. 12 градусов. Ларри на проводе.

– Ну что? – спрашивает она.

– Что?

– Не завела еще нового дружка?

– Ларри, ты что, решила открыть службу знакомств?

– Я не зужу. Просто через месяц школьная пьеса. Было бы здорово, если бы ты пришла.

Это точно. До сих пор вспоминаю тот концерт. Как мы держались за руки.

– Проблема в том, что по сравнению с Николой все мужчины ужасны.

– Всё еще сохнешь по нему?

Забираюсь с ногами на диван. Отсюда как раз видна его фотография у кровати. Готова поклясться, он мне сейчас улыбнулся.

– Я? Да ни в жизни.

– Грейс, он же разорился. Ты мне сама рассказывала.

– Ну и что?

– И эта дурацкая вышка. Она же так и не заработала, верно?

Вытягиваюсь на диване во весь рост, отодвинув книгу, которую читала.

– Нет. А в Первую мировую по приказу правительства ее взорвали. Боялись, что немецкие шпионы воспользуются ею, чтобы следить за американским флотом. И башню продали на металлолом. За 1750 долларов.

– Вот видишь? А что случилось с Николой?

– Да… в общем, ничего. Остаток жизни он провел в одиночестве, в номере гостиницы, в нищете. Начал говорить странные вещи про то, как общался с жителями других планет, рассказывал всем, что изобрел смертельное лучевое оружие.

– Смертельное лучевое оружие – вот единственная крутая штука во всей этой истории. Всё остальное отстой.

– Не отстой, Ларри. Это потрясающая история о силе человеческого духа и бремени, которое приходится нести всякому, кто мыслит не так, как большинство.

– А мне так не кажется.

Пытаюсь найти лучший способ выразить свои мысли. Мне важно, чтобы она поняла.

– Послушай, легко думать, что, если бы Никола был чуть практичнее и реалистичнее, его история так плохо бы не кончилась. Что он бы разбогател, как ему и не мечталось, и смог профинансировать свои исследования из собственного кармана. Нет. Будь Никола Тесла богачом, наш мир сегодня выглядел бы совсем иначе.

– Вот и я о том же. Если он был такой умный, как допустил, чтобы его жизнь превратилась в кавардак?

– Жизнь многих умных людей превращается в кавардак. Правда вот в чем: будь Никола более практичным, он, скорее всего, так и остался бы жить на своей ферме в Хорватии и стал священником, как того хотел его отец. Женился бы на трудолюбивой практичной девушке с соседней фермы и воспитал крепких, практичных детей.

Он не стал бы самым знаменитым человеком своего времени, в его честь не выпустили бы югославскую марку и банкноту с изображением его лица. Не изобрел бы радио – Верховный суд США в 1943 году аннулировал патент Маркони, признав приоритетными работы Николы. Ему не поставили бы памятник на Ниагарском водопаде, где благодаря его гению удалось приручить электричество, и единица измерения плотности магнитного потока не была бы названа теслой.

– Но он умер, как один из тех спятивших отшельников… Как Леонардо Ди Каприо в том фильме. Про Говарда Хьюза. Он… Послушай, Грейс, извини, конечно но он был неудачником, верно? Из-за всех своих тараканов.

Никола всё еще улыбается мне с прикроватного столика. И не обижается. Он никогда не стыдился того, каким был. Никола умер от тромбоза сосудов 7 января 1943 года. Один в своей кровати в отеле «Нью-Йоркер». В номере 3327. Ему было 86 лет, и боязнь микробов развилась у него до такой степени, что он почти никого не принимал. Но его некролог был прочитан мэром Нью-Йорка в прямом эфире по радио, и тысячи людей пришли на его похороны. Сербы сидели по одну сторону прохода, хорваты – по другую. И те и другие пришли почтить величайшего из граждан своей страны.

– Ларри, Никола не был неудачником. Он был другим. Знаешь, что делало его таким особенным? Его дар. В отличие от среднеарифметических людей, его никогда не забудут.

– Что значит среднеарифметические люди? Мы среднее арифметическое на математике проходили.

Не знаю. Выглядят обычно, работают в кино, любят футбол и барбекю. Живут в Карнеги.

– Ну, обычные. Среднестатистические. Нормальные.

– Среднестатистический вовсе не значит нормальный.

Я вскакиваю так резко, что «Медицинская физиология» Гайтона с грохотом падает на пол.

– Как это?

– Это не одно и то же. Среднестатистический – это когда ты делишь общую сумму на количество составляющих. Поэтому и среднестатистическое может быть уникальным.

Чувствую, как в том месте, где к щеке прижата трубка, бьется жилка. Ну конечно же. Она права.

– И среднестатистическое может быть уникальным…

– О чем я и говорю. У меня завтра как раз экзамен по этой теме. Среднее значение функции, среднее пропорциональное и так далее.

Всё это время… И дело не только в том, что он был высокого роста. Все эти мелочи – как с ним было смешно, его ресницы, подрагивающие во сне. Как он уживался со своими братьями. Его вкус. Как время текло еле-еле, когда я его ждала. Как он всегда мной гордился.

– Грейс? Ты меня слушаешь? – В ее голосе робкое волнение.

Все эти годы взрослые поучали ее, а она лишь задавала вопросы, лишь слушала, и вот вдруг сама научила меня чему-то. Чему-то очень важному. И всё же я не знаю, благодарить мне ее за это или проклинать.

Утро субботы, 9.15, 15 градусов. Возвращаюсь из нового супермаркета, пакеты впиваются в пальцы. Сегодня худший из моих закупочных дней, день, который приходит редко, и каждый раз я жду его с ужасом. День покупки стирального порошка. 10 коробок, по 5 в каждом пакете, плюс запас еды на неделю. Останавливаюсь каждые 100 шагов и расцепляю пальцы, чтобы кровь притекла к распухшей, покрасневшей плоти.

Я иду по Хай-стрит, когда вижу его. Шеймуса. Он стоит на трамвайной остановке через дорогу.

Секунду я таращусь на него, словно передо мной актер из сериала про врачей, который я смотрела по телевизору: лицо вроде знакомое, но в настолько непривычной обстановке, что без белого халата и не понять, кто это. В следующее мгновение не могу поверить, что это он: так я привыкла видеть повсюду его двойников. Он поворачивает голову, и мое сердце начинает колотиться. На нем темно-синяя рубашка поло и старые светло-голубые джинсы с потертыми коленками. Тряпичные мокасины родом из 1988 года. Пора кому-нибудь напомнить ему, какой год на дворе. Я бы и сама напомнила, только ноги не двигаются. Облокачиваюсь о забор.

Сначала он меня не видит. Может, я стою вне поля его зрения или он занят чем-то еще. Мозгу человека свойственно игнорировать то, чего замечать не хочется. Своего рода встроенная клавиша «удалить» для избавления от ненужного сожаления или чувства вины.

Или – и это куда более вероятно – он не видит меня потому, что я выгляжу потрясно. Была бы я жирной, ворчливой и полусонной, как прежде, сразу бы заметил.

Подъезжает его трамвай, и он заходит в вагон, вежливо пропуская вперед старушку. Через стекло я вижу, как он выбирает место. Лишь когда трамвай трогается он замечает меня. Таращится и широко открывает рот. Потом прижимает ладонь к стеклу, расставив пальцы. Трамвай с грохотом уезжает.

Я стою, прислонившись к забору, зажав голову руками. Лишь через несколько минут нахожу в себе силы взять пакеты.

Через неделю, 27 августа, мне исполняется 36 лет. Джил устраивает семейный ужин. Каким-то образом мне удается на нем присутствовать. Утром иду пешком на Гленферри-роуд и покупаю нарядное платье: темно-зеленое, трикотажное, с запахом и длинными рукавами. Ему суждено стать моим Нарядным Зимним Платьем, которое я буду надевать в июне, июле и августе по любому случаю, выпадающему из привычного распорядка. Должна признать, таких немного. Но я рада, что его купила, – всем нравится наряжаться. Сегодня даже Гарри стремится выразить свою индивидуальность через одежду. Надевает костюм.

Джил приготовила простенькое угощение: пате де кампань с корнишонами, морепродукты с шафраном и крем-брюле из маракуйи с бланшированной айвой. В моей порции крем-брюле торчит бенгальский огонек. Наверное, Джил думает, что торт с 36 свечками – это слишком грустно. Я принесла бутылку вина из деревянного ящика с уцененным товаром, что стоит у входа в винный магазин на Берк-роуд. Вручаю ее Гарри. Он морщит нос и украдкой пытается спрятать бутылку в самой глубине винного шкафа, думая, что я не вижу.

Джил дарит мне набор ванильных солей для ванны, упакованный в мягкую розовую оберточную бумагу, – подарок от нее, Гарри и Бетани. Она забыла, что 1) в моей квартире нет ванны; 2) даже если бы и была, в наш век экономии воды принимать ванну аморально; 3) я – последний человек на Земле, который хочет пахнуть ванилью. Кто я, по ее мнению? Сливочная помадка?

Ларри, моя чудесная, распрекрасная Ларри, преподносит мне новую биографию Николы, которую заказала по Интернету. Ей, наверное, немножко совестно, что в прошлый раз она так резко о нем отозвалась. Гарри-младший дарит красивую маленькую сумочку в красно-золотых тонах, сшитую из антикварного шелка для кимоно. Он гордится своим выбором и заставляет меня рассмотреть все детали на ткани и дизайн застежки. Папаша тем временем корчится в сторонке. Прихожу в такой восторг, что позднее шепчу ему на ушко, чтобы приходил ко мне в гости, если ему захочется еще что-нибудь сшить, и мы никому ничего не скажем. Всё равно я давно хотела купить швейную машинку – лишь бы в глаза больше не видеть торговые центры. Гарри аж жмурится от счастья.

Мама дарит великолепную, с пурпурными цветками орхидею, которую вырастила собственными руками. Но, сама о том не ведая, делает мне перед уходом еще лучший подарок, не без помощи Джил. Она обнимает ее и говорит, спасибо, мол, за прекрасный ужин, кто бы мог подумать, что из мясной запеканки, рыбного рагу да пудинга с компотом может получиться такое славное угощение! Джил везет меня домой, и ее обычно жизнерадостная физия выглядит на редкость кисло.

Мы приезжаем ко мне в 22.10 (в честь дня рождения можно сделать маленькое послабление). Шагнув на лестничную площадку верхнего этажа, я чуть не прохожу мимо. В тени у моей двери лежит маленькая квадратная коробочка с гранью около 10,5 сантиметра, 3 сантиметра в высоту. Она завернута в оранжевую (на самом деле – рыжевато-коричневую) бумагу с оранжевым (рыжевато-коричневым) бантом. Карточки нет. Ставлю пакеты с подарками и орхидею и беру коробочку. Взвешиваю на ладони, ощупываю ее форму. Давно я не держала в руках эту вещь, но я не забыла. И знаю, что это.

Отклеиваю скотч по одному кусочку с каждого конца и в середине, разворачивая бумагу так, чтобы она не порвалась – хочу сохранить даже обертку. Наконец коробочка ложится в ладонь. Темно-зеленый пластик. Открываю крышку, чтобы убедиться, что все они там. Верхний ряд заполнен, и, когда я кладу на них пальцы, они слегка сдвигаются в сторону. Подушечками провожу по выпуклой надписи: ЦВЕТНЫЕ СЧЕТНЫЕ ПАЛОЧКИ (ДЛЯ ОБУЧЕНИЯ АРИФМЕТИКЕ). Полный набор, старый выпуск, точная копия тех, что я выбросила. Перед глазами возникает картина: я сижу на кровати и играю с ними, как раньше, – подбрасываю и слушаю, как они ударяются друг о друга в воздухе с почти металлическим лязгом. Просыпаюсь утром, и первое, что вижу, – разноцветные палочки, рассыпанные по покрывалу, некоторые я по-прежнему сжимаю в руках. Лишь сейчас, когда они лежат на моей ладони, я понимаю, как мне их не хватало. Дурацкая детская игрушка, к тому же и не новая. Глаза блестят от слез.

На лестнице никого нет. Смотрю вниз, перегнувшись через перила. Отсюда виден атриум. Там живут щуплые деревца и 12 разномастных комнатных растений, принадлежащих жильцу из квартиры номер 2. А еще там стоит человек и смотрит на меня.

Я смотрю на него:

– Шеймус Джозеф О’Рейлли. Привет.

18

– Грейс Лиза Ванденбург. С тридцатишестилетием. Хочется схватиться за перила, но у меня в руках коробочка.

– А выгляжу ни днем не старше тридцати пяти, правда?

– Напрашиваешься на комплимент? Мне отсюда твоего лица не видно. Чтобы сказать, как ты прекрасна, придется подняться.

Нет. Уходи. Я же велела тебе убираться еще 15 недель, 6 дней и 16 с половиной часов назад.

– А могу и здесь остаться, – говорит он. – Разыграем балконную сцену из «Ромео и Джульетты».

В любой момент один из индусов может нас услышать и выглянуть на площадку – проверить, всё ли со мной в порядке.

– Думаю, ты знаешь, куда идти.

Наблюдаю за тем, как он делает каждый шаг. 44 шага. И вот он на моей площадке. Он делает 7 шагов навстречу мне.

– Тебя нелегко застать. Я заходил пару раз. И звонил. – Он протягивает правую руку и берется за перила.

На нем коричневые ботинки, те самые голубые джинсы и зеленая клетчатая рубашка. Коричневая кожаная куртка расстегнута, левая рука глубоко в кармане. Выглядит так, будто собрался на родео. Волосы чуть короче, чем отложилось в моей памяти. Интересно, на ощупь они тоже другие? И давно он тут стоит?

– Всего 23 раза, – говорю я. – Ты не слишком настойчив.

Воздух холодный, а поскольку мне надо было всего-то добежать от машины до двери, куртку я не надела. Свободной рукой растираю плечо.

– Надеюсь, я купил те, что надо, – говорит он. – Я пытался вспомнить. Хотел, чтобы они были в точности, как старые. А твои уже относились к разряду коллекционных предметов.

Разглядываю палочки на свет, отойдя от двери. Зеленая коробочка блестит.

– Они просто идеальны. Как ты их нашел?

– На интернет-аукционе. Люди порой хранят самые странные вещи.

Какой-то ребенок где-то учился по ним считать. А может, и несколько. Маленькие ручки выстраивали пирамидки, линии и башни.

– Спасибо, Шеймус. Очень толковый подарок.

Он подносит руку к лицу и потирает подбородок:

– Так давай проясним. Ты благодарна?

– Извини?

– Я спросил: ты благодарна? За палочки?

Не припомню, чтобы кто-нибудь когда-нибудь задавал мне подобный вопрос. Я даже не сразу соображаю, что ответить.

– Хм… да, наверное. Конечно, не настолько, чтобы в благодарность отдать тебе первенца или что-нибудь вроде того, но спасибо.

– Так, значит, тебе известно, каково это – испытывать благодарность?

– Мм… да. Мои родители кормили меня и одевали. Они меня выучили. Мне 36 лет, представь, сколько подарков на день рождения я уже получила. Так что мне приходилось испытывать благодарность и раньше.

Он кивает:

– А еще ты знаешь, что значит испытывать чувство вины.

Это просто глупо. Я замерзла. Я могла бы просто попрощаться. Сказать «Спасибо за подарок, Шеймус», войти в квартиру и положить конец этой странной беседе. Это было бы так просто. До двери всего 5 шагов. Пройти, вставить ключ, повернуть. Открыть дверь, зайти в квартиру. Но в его милых глазах горит огонь, которого я раньше не видела.

Склоняю голову набок и снова смотрю на него:

– Да, Шеймус. Я знаю, что это такое.

– И ты знаешь, каково это быть кем-то, кем на самом деле не являешься.

Убираю палочки в пакет к другим подаркам и складываю руки на груди:

– О да. По этой части у меня большой опыт. Даже подумываю о том, не написать ли диссертацию на тему «Каково это быть тем, кем на самом деле не являешься».

Он делает 2 шага навстречу. Кладет руки мне на плечи. Я чувствую тепло его ладоней сквозь ткань платья.

– Итак, мы установили, что тебе знакомы чувства благодарности и вины и не чуждо притворство.

Он стоит совсем близко. Сперва я могу только кивать.

– Что тебе нужно, Шеймус? – Мой голос охрип.

– Не хочу, чтобы в дальнейшем между нами возникло недопонимание.

Какие же у него чудесные глаза.

– А что… что значит в дальнейшем, Шеймус?

Он медленно опускает голову и целует меня. Мягкий поцелуй. Я забыла, как от прикосновения его губ у меня подкашиваются ноги и тело становится безвольным. Он не целовал меня сто лет. Закрываю глаза.

– Я… Мне нужно сказать тебе…

– Ммм?

– Лечение… Я его бросила. Перестала принимать таблетки. Ходить к доктору. Всё.

– Честное признание. Хорошее начало. Я знаю, Грейс. Говорил с Франсиной. Она всё болтала что-то про бутоны и гвоздики. Не меняй тему.

– Что за тема?

– Этот поцелуй был из благодарности, чувства вины или притворства?

Я ловлю себя на том, что вцепилась в его рубашку и пальцы пролезли между пуговиц, чтобы коснуться кожи на его груди.

– Не могу ответить со стопроцентной уверенностью. Ты не мог бы повторить?

На этот раз мои руки отпускают рубашку и обвивают его шею. Я вспоминаю, какие у него волосы на ощупь: они завиваются в разные стороны. Вспоминаю, каково это – прижиматься к нему грудью. Я вспоминаю всё. Когда он перестает меня целовать, мои губы всё еще тянутся к нему. Открываю глаза.

– Ну что? – Он смотрит на меня, нахмурив лоб.

– Дай-ка подумать. Вроде нет. Ни благодарности. Ни чувства вины. Ни притворства.

– Не ври мне больше, Грейс.

– А я и не врала. Не хотела врать. Я просто не могу об этом говорить. Не могу думать. Я даже не помню, что тогда делала, понимаешь? Вот что хуже всего. Чем таким интересным занималась, что забыла закрыть дверь, – я даже не помню, что это было.

– Всё хорошо, Грейс. Всё хорошо.

– Скоро его день рождения. В следующем месяце устроили бы праздник. Он мог бы стать строителем, моряком, шеф-поваром. Мог бы кататься на лыжах или велосипеде. Всё было бы иначе.

Он долго держит меня в объятиях и молчит.

– Всё не так уж плохо, – наконец произносит он. – И я во многом виноват. Прости, Грейс. Дело не в том, что я рвался тебя спасти или сделать другой. Я просто хотел, чтобы ты была счастлива.

Он теплый. Слышу, как бьется его сердце.

– Всё хорошо, – говорю я.

Он тянется за спину и разжимает мои руки. Опускает их и гладит:

– Вот и здорово. Отлично. Что ж, Грейс, спокойной ночи.

Не успеваю опомниться, как он уже на лестнице.

– Что? Куда это ты собрался?

Оборачивается с хитрой улыбкой:

– Домой. Спокойной ночи.

Я бегу за ним – 5 или 6 шагов. Сбиваюсь со счета.

– Эй ты, парень с бананом! Нельзя так просто поцеловать девушку и тут же попрощаться.

Он улыбается и кладет руки мне на плечи:

– Думаю, в прошлый раз проблема отчасти была в том, что мы слишком поспешили. И ты испугалась. Правда в том, что я стал встречаться с тобой, потому что ты мне нравилась. Ты, Грейс, такая, какая есть. Не в качестве сырья для лепки новой, улучшенной Грейс. Да, это я предложил тебе пойти лечиться, но… не могут же все мои идеи быть гениальными, в самом деле. На этот раз мы не будем спешить. Давай по-настоящему хорошо узнаем друг друга. Постепенно. Я позвоню тебе, скажем, через недельку. Потом сходим выпьем кофе. Через несколько месяцев можем начать держаться за руки. Главное – никакой спешки.

Если бы в руке у меня по-прежнему были палочки, сейчас отхлестала бы ими его по лицу.

– Пожалуй, это самое идиотское предложение, какое я слышала в своей жизни. По крайней мере, в первую десятку ты точно попал. Думаешь, мы проживем сто лет? Или ты решил стать буддистом и надеешься, что в следующей жизни нам уж точно хватит времени на всё?

Смеется:

– Я просто хочу сделать как правильно.

– Как правильно, да? Значит, созвонимся через неделю?

Его рубашка заправлена в джинсы. Я выдергиваю ее. Он не двигается с места:

– Угу.

– А потом, может быть, выпьем кофе?

На рубашке 6 пуговиц – пластиковые под перламутр. Расстегиваю нижнюю.

– Так я и сказал. Всё верно.

– А потом начнем держаться за руки? Через пару месяцев, если нам покажется, что мы к этому готовы.

Расстегиваю следующую пуговицу и пальцами касаюсь кожи на его животе. Он шумно сглатывает:

– Угу.

– И… – Пуговица номер 3. – И что потом? – Пуговица номер 4. – После того, как начнем держаться за руки? – Пуговица номер 5.

– Грейс… Грейс, мне холодно.

– Я знаю, как решить эту проблему. – Пуговица номер 6. – Пойдем в дом.

19

Моя жизнь не идеальна. Проблемы всё еще возникают, но просто поразительно, как много можно сделать, проявив капельку фантазии. Из многочисленных перемен, произошедших в моей жизни, самая замечательная – футбол. Теперь я его просто обожаю. Шеймус был прав в то утро, когда мы впервые проснулись вместе. Футбол – это здорово. Ведь вся его суть – в цифрах: касания, удары, линии старта, проценты попаданий. Вдобавок у каждого игрока на спине номерок! Где были мои глаза всё это время? Теперь субботние послеобеденные матчи для меня главная радость недели, хотя мы ходим и по воскресеньям, если играет «Готорн». Приходится приезжать чуть пораньше, чтобы я успела съесть свой сэндвич с ветчиной, сыром и помидорами ровно в 13.15 (беру его из дома). Шеймус ест пирог с пивом, когда захочет. От него ускользает вся прелесть точных подсчетов, но, кажется, ему нравится сидеть, обняв меня за плечи, и смотреть игру. Скоро начнется крикетный сезон. Шеймус считает, что крикет должен понравиться мне даже больше, как только я овладею системой подсчета очков, среднего числа попаданий и рейтинга пробежек. Охотно верю.

Ларри, Джил и мама просто в восторге, что мы с Шеймусом снова вместе. Мы идем посмотреть на Ларри в школьной пьесе (она играет Леви в ужасной постановке мюзикла «Иосиф и его чудесный разноцветный плащ снов»). Особенно он нравится маме (Шеймус, не Эндрю Ллойд Уэббер). Ведь он может без конца рассказывать захватывающие истории о травмах, полученных футболистами во время матчей: разбитых челюстях и глазах, носах, вдавленных в череп ударом ноги. Раньше мама никогда не увлекалась спортом, а теперь (особая благодарность Шеймусу) не пропускает ни одного матча по телевизору. Скоро станет экспертом. «В следующем году, Марджори, – говорит ей Шеймус, – свожу вас на мотогонки».

Она ждет не дождется.

В один прекрасный день в школьные каникулы беру на работе выходной. Мы с Ларри садимся в автобус и едем в Чедстоун. Идем в ресторанный дворик. Ларри сама выбирает, где нам сесть, и встает в очередь за бургерами и жареной картошкой. Вернувшись к столу, она берет меня за руку и, когда замечает, что я зажмурилась, а дыхание стало прерывистым, шепчет мне на ухо о том, какая я смелая, как всё преодолею и как она гордится своей тетей. Своей любимой тетей.

Мы сидим недолго (меня выводят из себя ряды стульев, которые невозможно сосчитать, потому что люди постоянно садятся, встают и передвигают их, и к тому же у меня на что-то аллергия – вдруг вся начинаю чесаться). Но Ларри не возражает и помогает мне выйти на улицу, ни на секунду не отпуская мою руку. Как только мы выходим на свежий воздух, зуд прекращается. Наверное, его вызвали токсичные газы, выделяемые пластиком. А может, это блохи – но тогда они так скоро бы не ускакали. Уверена в этом. Берем такси и едем в мое кафе, где я угощаю ее шоколадным кексом и диетической колой.

И всё это время я ни разу ее не поучаю. Не даю ценных советов, не привожу аналогий и не читаю проповедей. Ни с кем ее не сравниваю. Потому что есть вещи, которые можно узнать только на собственной шкуре. Но если бы я могла дать что-нибудь этому чудесному ребенку, я бы дала ей всего одну вещь, завернутую в блестящую бумагу и перевязанную плотной лентой. И вот что бы я ей сказала.

Большинство людей пропустили всю свою жизнь, знаешь ли. Жизнь – это не когда ты стоишь на вершине горы и любуешься закатом. Это не тот момент, когда ты ждешь возлюбленного у алтаря или рождается твой ребенок или когда ты плывешь на глубине и к тебе подплывает дельфин. Это всего лишь фрагменты. Десять – двенадцать песчинок, рассыпанных в пустыне существования. Эти песчинки – не жизнь. Жизнь – это когда ты чистишь зубы, делаешь бутерброд, смотришь новости и ждешь автобуса. Или идешь куда-то. Каждый день происходят тысячи маленьких событий, и, если не видеть их, если не смотреть внимательно, не запоминать их и не считать, можно всё пропустить.

Можно пропустить всю жизнь.

Благодарности

Информация о жизни Николы Тесла почерпнута мной из книг «Тесла: человек впереди своего времени» Маргарет Ченей и «Волшебник: жизнь и времена Николы Тесла» Марка Дж. Зайфера. Все неточности в этой книге считайте моими (или Грейс).

Я многим обязана прекрасной книге Клиффорда А. Пиковера «Магия чисел: приключения цифр, понятий и значений», полной захватывающих фактов о числах. Спасибо www.crimelibrary.com за факты относительно суда и казни Уильяма Кеммлера.

Я также благодарна читателям, которые помогли мне полезными советами: это Керен Барнетт, Мелисса Краненбург, Джесс Говард, Айрин Корстен, Кэролайн Ли, Фиона Макрелл, Джесс Оберсби, Стив Уайд и Крис Уомерсли. Друзья не уставали подкидывать новые идеи и поддерживать меня, в особенности Ли Фалви, Скотт Фалви и Ли Миллер.

Отдельное спасибо Питеру Бишопу и покровителям писательского центра Varuna, где частично была написана эта книга; литературному и редакторскому факультету RMIT и в особенности Ольге Лоренцо. Огромное спасибо Майклу Уильямсу за то, что поверил, что моя рукопись чего-то стоит, и замечательным книголюбам из Text Publishing, которым я обязана вдохновением, особенно Майклу Хейварду.

Примечания

1

В оригинале в имени отца (James Clay Vandenburg) 19 букв. – Примеч. ред.

2

Танцевальный стиль, при котором движения придумываются спонтанно под музыку, а не исполняется заранее отрепетированная последовательность. – Примеч. пер.

3

Клингонский язык – искусственный язык, созданный профессиональным лингвистом

Марком Окрандом для сериала «Стар Трек» и имеющий собственную грамматику, синтаксис и словарь. – Примеч. пер.

4

Hilly – от имен Jill и Harry. – Примеч. ред.

5

Лаверна Дефацио и Ширли Фини – героини ситкома «Лаверна и Ширли», соседки по комнате, работающие на пивоварне. Сериал показывали с 1976 по 1983 год. – Примеч. пер.

6

Мисс Хэвишем – героиня романа Ч. Диккенса «Большие надежды», старая дева, до гроба тосковавшая по жениху и хранившая подвенечное платье. – Примеч. пер.

7

Саймон Темплар по кличке Святой – обаятельный вор, герой книжной серии британского писателя Лесли Чартериса. – Примеч. пер.

8

Лорд Питер Уимзи – обаятельный детектив-джентльмен, герой детективной серии английской исательницы Дороти Сайерс. – Примеч. пер.

9

Эллери Квин – герой детективных романов Дэниэла Натана и Мэнфорда Лепофски. – Примеч. пер.

10

«Синие столбы» – картина американского художника Джексона Поллока, идеолога и лидера абстрактного экспрессионизма. – Примеч. пер.

11

На пике популярности Кайли Миноуг имя Кайли было самым модным именем для девочек в Австралии. – Примеч. пер.

12

Известный австралийский режиссер, снимающий драмы на тяжелые темы. – Примеч. пер.

13

В современных западных изданиях Библии отражены наименования и разделения, принятые в еврейской традиции.

В данном случае вместо Второй книги Царств – Вторая книга Самуила. – Примеч. ред.

14

Пилатес – популярная во всем мире система упражнений, разновидность фитнеса. – Примеч. ред.

15

Голливудские актрисы, открыто заявляющие о своей нетрадиционной сексуальной ориентации. – Примеч. пер.

Content

Тони Джордан
Плюс один
Одиночество простых чисел

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Примечания