Артем Мичурин —

Еда и патроны 3

Песни мёртвых соловьёв

В ярко освещённой ртутными лампами комнате находились два человека. Их синие халаты резко контрастировали с ослепительной белизной кафеля и холодной серостью полированной стали. Только одна деталь выделялась здесь ещё резче — багровая лужа под вскрытой черепной коробкой трёхгодовалого ребёнка.

— Так нельзя, Алексей Павлович, — качал головой человек, нервно шагая туда-сюда вдоль стены. — Так… неправильно.

— Подойди, — ответил второй. — Давай-давай, иди сюда. Смотри. Видишь? — палец с выбеленной постоянными дезинфекциями кожей ткнулся в оголённый мозг, вызвав судорожную тряску пристёгнутых ремнями конечностей подопытного. — Это патология. И она развивается. У кого-то в меньшей степени, у кого-то — в большей. Но вся партия повреждена. Ты понимаешь? Вся!

— А как же результаты, показатели? Мы так долго этого добивались! Давайте подождём хотя бы год. Ведь вы не знаете наверняка.

— Знаю. Ждать нечего. Через год проблема только усугубится. Образцы бесперспективны. К моменту достижения репродуктивного возраста они станут либо «овощами», либо неуправляемыми психопатами. Как ни прискорбно, но это факт.

— И что же теперь будет?

— От них придётся избавиться. А мы, Евгений, — пожилой человек в очках вытер руку о полотенце и положил её на плечо своему ассистенту, — продолжим работать. Одна неудача — ещё не конец.

Самосвал остановился возле полузатопленой канавы. Водитель с пассажиром вылезли из кабины и принялись отвязывать укрывающий кузов брезент.

— Чёрт, ну и вонища. Нахрена эту возню затеяли? Есть же печь.

— Хочешь, чтобы над базой чёрная копоть столбом стояла? Тоже мне, барышня кисейная. Развязывай живее.

Водитель вернулся в кабину, и гидроцилиндры зашипели, поднимая кузов.

Заросшая ряской вода вспенилась от сыплющихся в неё тел.

— Твою мать, — пассажир упёрся кулаками в бока, глядя на поднявшийся из болотца островок. — Перебор.

— Не поместились что ли? — высунулся из кабины водитель.

— Да. Нужно было в два захода сыпать.

— Хреново.

— И чего ты на меня уставился? Даже не думай. Я туда не полезу. Охота порядок наводить — бери лопату и херачь сам.

— Ты как со старшим по званию разговариваешь? — в шутку возмутился водитель.

— Можешь на меня рапорт подать, — со всей серьёзностью ответил пассажир. — Но я этим заниматься не буду.

— Ладно, хрен с ним. Пусть падальщики разберутся. Да и жара… Через пару дней осядет. Залезай, возвращаемся.

Июнь две тысячи пятьдесят первого года был жарким. К полудню солнце пропекало землю так, что у её поверхности играл воздушный муар, превращающий линию горизонта в размытую полосу склейки синего неба с желтовато-зелёной заокской равниной.

Утратившая былую сочность пыльная трава шуршала под сапогами и, распрямляясь, цепляла полы длинного плаща из тонкой, песочного цвета, кожи. Укрывающая голову путника широкополая шляпа роняла тень на обветренное лицо, плечи и грудь, перетянутую по диагонали ружейным ремнём. Солнечные отсветы, в такт шагу, бежали по воронёным стволам ИЖ-43 и гасли, вспыхнув на дульных срезах яркими искрами.

От изнуряющей духоты спасала только стремительно пустеющая фляга с подсоленной водой, да редкие порывы ветра. Но в последние полчаса и ветер перестал быть союзником. Вместо желанной свежести он приносил только смрад гниющего мяса, набирающий силу с каждой минутой.

— Господи боже, — путник замедлил ход, приближаясь к источнику зловония.

Над поверхностью скопившейся в канаве мутной воды поднималась гора детских тел. На всех были мешковатые длинные рубахи с короткими рукавами, когда-то белые. Кожа под палящим солнцем уже подёрнулась трупной чернотой. Закатившиеся глаза полуприкрыты. Из ртов вывалились распухшие языки.

Путник сделал ещё несколько шагов к чудовищной находке и остановился, присматриваясь.

В куче мёртвых тел появилось движение.

Крыса, соблазнившаяся ароматом падали, не поленилась одолеть водную преграду и теперь, довольная, сидела на трупах, грызя детскую руку.

Но путника заинтересовало другое — пальцы на руке шевелились.

Глава 1

Ты задавался когда-нибудь вопросом — что ждёт тебя после смерти? Наверняка задавался. Каждый хочет знать. А ещё каждый хочет попасть в рай. Туда, где молочные реки текут меж кисельных берегов, и юные девы готовы исполнить любой каприз, стоит лишь пожелать. Я обязательно буду там. Что? Слишком самонадеянно? Вовсе нет. Никакой самонадеянности, только логика. Ведь после смерти, как пить дать, что-то должно измениться. Иначе, какой смысл? А учитывая тот факт, что я родился и вырос в аду… Ну, ты понимаешь. Кроме как в рай, деваться мне больше некуда.

Своих родителей я не знаю. Да и насчёт собственного возраста не уверен. Валет рассказывал, что мне было года три, когда он меня подобрал. Может и так, а может, выживший из ума старый хрен опять напутал с перепоя. Теперь уже не спросишь. Странное дело — никогда не любил этого гавнюка, хоть он и был единственным взрослым, рядом с которым я мог не опасаться за свою жизнь, единственным, кто обо мне заботился. Но сколько себя помню, я всегда знал — мы разные. И дело здесь не в том, что у меня жёлтые глаза, светящиеся в темноте как у собаки и позволяющие видеть ночью не намного хуже, чем при свете солнца, а Валету спятившая от радиации мать-природа подарила лишь бесполезный отросток в виде недоразвитой третьей руки под правой лопаткой. Я никогда не испытывал к своему благодетелю сыновних чувств. Он был для меня просто наставником, знающим своё дело вором и аферистом, бравшим под крыло малолеток, которые могли быть ему полезны. Нас таких набралось четверо.

Память — странная штука. Совсем не помню первые два года в старом доме. Хотя Валет говорил, что я был смышлёным, даже слишком смышлёным для своего возраста. Только обрывки: колючий соломенный матрас в углу; забавный, похожий на конскую голову рисунок древесных волокон на закопчённом дощатом потолке; пустырь рядом, с полусгнившей чёрной от мазута цистерной, её запах… Зато отлично помню переезд на новое место.

В те времена Арзамас ещё не успел стать главным пристанищем отверженных, а проще говоря — выгребной ямой человечества. Нас было меньше половины. Основная масса будущих граждан этой клоаки обитала севернее, в хаотичном скоплении сросшихся воедино посёлков, которое они именовали городом. Город Триэн. Красиво. Звучит как гитарный аккорд, мягко, тягуче. А в действительности это всего лишь три буквы «Н» — Новый Нижний Новгород. Оглушительно громкое имя для столь жалкого убожества. Из-за близости к своему мёртвому прародителю там заметно фонило даже спустя полвека с окончания Сорокаминутной войны. Зато ни один лац в Триэн носа не совал. Долгое время он оставался единственным крупным поселением, в котором мутанты были полноправными хозяевами. Вплоть до исхода на юг.

В пятьдесят третьем же Арзамас представлял собой средней руки город с несколькими кое-как держащимися на плаву предприятиями и почти дармовой рабочей силой. Его население делилось примерно так: один процент — хозяева, десять процентов — хозяйская охрана, двадцать процентов — квалифицированная обслуга, ещё двадцать пять — торгаши, ремесленники, ростовщики и прочая мелкая шваль из лацев. Остальные — мы, мутанты, низшее сословие, нелюди. Терпели нас, руководствуясь исключительно соображениями экономии. Если только что поднявшийся из канавы и не успевший стереть с рожи лошадиное говно лац просил за неделю необременительной работы двадцать монет, то любой мутант довольствовался десятью, выполняя роль гужевого скота или вкалывая на гипсовой шахте, а зачастую и то, и другое одновременно. Тружеников кайла отправляли в забой практически сразу, как только взрывники сматывали шнур, работали в две смены, грузили породу в телеги, поднимали наверх, потом возвращались взрывники, и всё повторялось. Отводить целую ночь для вентиляции шахты считалось «нецелесообразным». Поэтому срок службы одного забойщика обычно не превышал пяти лет, отмахав которые, он превращался в дряхлую полуслепую развалину с загипсованными лёгкими. Но у большинства не было и такой работы.

Шальная ракета, ухнувшая в пяти километрах от границ довоенного Арзамаса, помогла весьма чётко обозначить административно-территориальное деление города. Не пострадавший от ударной волны юго-восток превратился в Чистый район, свободный от мутантов. А разрушенный процентов на восемьдесят северо-запад «щедрые» власти любезно отдали нам. В народе эта часть города обрела имя «Поле». От Чистого района Поле, согласно всем правилам мелиорации, отделялось Межой, пересекающей город с юго-запада на северо-восток по улицам Луначарского, Калинина, Красный путь, Казанской и проспекту Ленина. Чем ближе жильё располагалось к Меже, тем дороже оно стоило, а плотность застройки возрастала кратно. В обратную же сторону Поле, чем дальше, тем больше, соответствовало собственному имени. Лично я никогда не понимал такой тяги батраков к хозяевам. Тем не менее, близость к Чистому району считалась у подавляющего большинства полевых обитателей неотъемлемой составляющей успеха. Хотя плюсов от такого соседства было немного: стреляли реже, трупы с улиц убирались оперативнее, единственная на весь город пожарная команда могла проявить милосердие и помочь с тушением, да и то лишь первым двум рядам, так как за Межу огнеборцы не совались ни при каких обстоятельствах.

Кроме необоснованно завышенных цен на землю, местным обывателям приходилось отбашлять ещё и немалую мзду двум хозяйничающим в районе бандам. Граница их владений проходила с юга на север по улицам Жуковского, Медицинской и Зелёной. Западная банда именовалась «частниками», потому как контролировала территорию до войны застроенную частным сектором. А члены восточной группировки именовали себя «потерянными». Этимология сего названия мне, как наверняка и им самим, неизвестна, смысл его давно потерян… Хотя, возможно здесь он и кроется. Под потерянными находилось огромное количество железнодорожного добра, раскиданного вдоль восточного пути, идущего на Сергач, а так же большой примыкающий к проспекту Ленина участок, застроенный многоэтажками. Вот туда-то мы и двинули. Но отнюдь не ради престижа. Находящаяся рядом со старым домом Яма, ранее известная как Смирновский пруд, окончательно загадилась. То ли грунтовые воды размыли могильник токсичных отходов и принесли всю эту дрянь нам на порог, то ли ещё что, но жить рядом с Ямой стало невозможно. Привычный, доносящийся от неё смрад нечистот естественного происхождения сменился едкой химической вонью, вблизи до того ядрёной, что носоглотка горела будто денатуратом поперхнулся.

Скопленных Валетом денег хватило на закуток в цоколе рухнувшего многоподъездного дома. Предыдущий хозяин, судя по запаху, отдал богу душу с неделю назад, а вынесен был максимум позавчера, так что на первых порах наша гоп-компания сильно скучала по старому дому. Всё покойницкое барахло, на которое никто так и не соблазнился, было оперативно утилизировано, а помещение окурено. Но спать первую ночь всё равно пришлось на улице. Только когда трупная вонь улеглась, мы смогли оценить все прелести нового жилища.

Основным и несомненным его преимуществом против нашей старой хибары, помимо удалённости от Ямы, была основательность. Бетон и кирпичная кладка метровой толщины создавали уют сами по себе. Такие мелочи, как постоянный холод даже летом, вечный полумрак и частенько наведывающиеся крысы, на этом фоне совершенно не беспокоили. Справедливо рассудив, что не гоже в бункере прикрываться фанерой, деньги, оставшиеся после расчёта с потерянными, Валет истратил на установку подъёмного металлического щита, закрывающего единственное окно, и новой двери — предмета его особой гордости. Толстенная окованная железом дура была настолько тяжела, что одних только петель для её поддержки оказалось недостаточно, и снизу конструкция опиралась на пару небольших колёс, ездящих по продолбленной в бетоне дугообразной колее. На уровне метр семьдесят от пола дверь имела смотровую щель с надёжно фиксирующейся заслонкой, а в полуметре ниже — круглое отверстие, аккурат под два стола двенадцатого калибра, скрытое снаружи обшивкой из плотной ткани. Учитывая, что Валет всё активнее приторговывал наркотой, а среди страждущих нередко встречались личности, ведущие себя неадекватно, эти меры предосторожности были отнюдь не лишними. Однако, нужно отдать ему должное, к своему товару наш благодетель не притрагивался. Предпочитал чужой, с более высокой степенью очистки. Наверное, если б не эта маленькая слабость, Валет смог бы достичь гораздо большего в жизни. Как ни крути, а мужик он не глупый. Да что там, скажем прямо — умный был дядька. Я по малолетству немало домов в Арзамасе посетил, без приглашения, разумеется, и меня всегда удивляла одна деталь — полное отсутствие печатной продукции на обносимой территории, при том, что дома были далеко не из последних. В нашей же полуподвальной хибаре, где и присесть-то особо не найдёшь куда, почётное место возле оружейного шкафа занимал огромный деревянный ящик, почти доверху наполненный этим добром. Не меньше центнера книг, газет и журналов. Многие из них, конечно, были изрядно потрёпаны, некоторые и вовсе утратили читабельный вид изъеденные крысами, отсыревшие, но кое-что сохранилось. Валет называл этот ящик «машиной времени». Достанет, бывало, газету из кипы, взглянет на дату и скажет: «Ага. Билет в две тысячи одиннадцатый. Посмотрим-посмотрим». Он мог часами сидеть над этим ворохом бумаг, перечитывая по сотому разу новостные колонки, статьи, телевизионные программы, разглядывая фотографии. Будто надеялся, что вот сейчас поднимет взгляд от типографских строчек и обнаружит перед собою другой мир, точно такой, как на бумаге, со всеми его чудесами, изобилием и комфортом. Я не раз заставал Валета спящим, с газетой в руках и блаженной улыбкой на лице, но сам его страсти не разделял. Меня больше тянуло к книгам. Что могли дать пустые заметки полувековой давности? Нихрена. Книги же несли в себе гораздо более полезную информацию. Не Толстой с Гаррисоном, конечно же. Мне была интересна литература иного рода. Благо, в нашей библиотеке имелось аж семь толстенных справочников, из которых я питал особую привязанность к трём: два тома за авторством некоего Бейкера У. с очаровательно сухим названием «Взрывные явления. Оценка и последствия»; энциклопедия «Ножи» Фэри, от которой не мог оторваться целые сутки, пока Валет не вырвал её из обессиливших от голода рук; и, конечно же, «Большой анатомический атлас» под редакцией академика Воробьёва. С последним фолиантом я крепко подружился. Названия суставов, костей, сухожилий, внутренних органов, мышц, вен и артерий удивительно легко впитывались чистым ещё мозгом, словно губкой. Я глотал страницу за страницей, пожирал глазами рисунки освобождённых от кожи тел в самых невероятных разрезах и ракурсах. Учитывая, что на момент знакомства с академиком Воробьёвым мне было около шести лет, выглядел сей факт несколько странно. И это смущало окружающих. Ещё больше их смущал пристальный взгляд, когда после изучения очередной главы я пытался разглядеть на шее спящего товарища пульсацию наружной ярёмной вены. А уж о попытках что-либо прощупать, и говорить не стоит. Сейчас я это понимаю, а тогда недовольство домочадцев вызывало искреннее удивление: «Неужели — думал я — читать всякую хрень про звездолёты и пиратов интереснее, чем это?!». Да ещё в столь «преклонном» возрасте. Ведь Крикуну с Репой было уже по восемь, а Фара так и вообще считался взрослым мужиком о девяти годах.

Уживаться под одной крышей, для четырёх пацанов разных возрастов и характеров — дело непростое, но у нас получалось. По крайней мере, до поножовщины ни разу не доходило. Во многом благодаря Фаре. Не по годам физически развитый и спокойный как бульдозер, он был неизменным гарантом порядка на вверенной территории, когда Валет отсутствовал, а случалось такое регулярно и подолгу. Прозвище своё Фара получил за незрячий левый глаз, полностью белый с недоразвитым крохотным зрачком. Своими шестипалыми ручищами малолетний мордоворот легко растаскивал буянов и выписывал зуботычины в профилактических целях. Иногда и мне перепадало, если не успевал увернуться. Поначалу Фаре удавалось пускать в цель две затрещины из десяти. Каждодневная практика уклонений вскоре помогла свести процент попаданий к нулю. На реакцию я никогда не жаловался. Чаще всего разнимать приходилось Репу с Крикуном. Будучи одного возраста эти двое постоянно собачились, пытаясь оспорить или отстоять лидерство в своей весовой категории. Репа был пониже ростом, поплотнее и обладал черепом странной формы, очень напоминающим одноимённый корнеплод. Лоб у него выпирал наружу и, казалось, располагался не только спереди, но по всему периметру головы. Сверху же черепушка была приплюснута и этим, несомненно, провоцирована рослого сухощавого товарища треснуть по ней кулаком при любом удобном случае. Сей акт вандализма обычно сопровождался злобным шипением Репы и резким похожим на карканье возгласом Крикуна, обозначающим искреннюю радость. У парня наблюдались серьёзные проблемы с носоглоткой и голосовыми связками, из-за чего каждое произносимое им слово превращалось в набор скрежетов и вскриков. Никто кроме домашних этого «собачьего» языка не понимал, да и мы не всегда догадывались с первого раза. Только Репа овладел им в совершенстве, до такой степени, что мог налету переводить с русского на «собачий» даже трёхэтажный мат, чем и занимался постоянно, огребая в ответ кулаком по плоской башке.

Несмотря на все имеющиеся трения, работала наша команда слажено. Впрочем, иначе и быть не могло. Слаженность являлась не только условием успешного функционирования, но и физического выживания. А потому все распри и обиды на время вылазки оставались дома. Серьёзные дела обстряпывались обычно раз в две-три недели. Этому предшествовал длительный этап подготовки: слежка за хозяином выбранной хаты; выяснение, каков распорядок его дня, по минутам; тщательнейший осмотр будущего места операции; проработка плана действий. Всё по-взрослому, никаких импровизаций, никакого «авось». Наводку обычно давал Валет. Но иногда мы и сами выбирали кандидатов, если удавалось подслушать неосторожный разговор или подсмотреть характерные признаки чрезмерного материального благополучия. С уворованного и впоследствии реализованного через знакомых барыг добра, нам причиталась доля. Справедливой её назвать было тяжело, но, с другой стороны, Валет предоставлял нам кров, еду и какую-никакую видимость безопасности. Так что мы не жаловались, радостно совали в карман горсть «маслят» или пару-тройку «пятёрок» и бежали в лавку на Парковой за булками. Чёрт, мать его дери, какие там были булки! Горячие, сдобные, с румяной хрустящей корочкой. Я до сих пор помню их запах. Это запах счастья. Одна такая булка стоила как обед из трёх блюд в не самой грязной забегаловке. Сейчас я дал бы в двадцать раз больше, но их не пекут. И лавки той уже нет. И улица Парковая окончательно растаяла в хаотичной застройке…

Время в перерывах между основной работой мы посвящали работе второстепенной — облегчали упившихся в хлам посетителей многочисленных кабаков. У крыльца злачного места, дабы не вызывать лишних подозрений, крутился обычно кто-то один. Чаще всего — я, как самый зрячий и, так уж сложилось, реже всех ошибающийся насчёт перспективности клиента. Выбор был велик, и пасти всякую шушеру означало зря потратить вечер. Местные кабаки всегда славились крепостью пойла и забористостью шмали. Ходили туда в основном кампаниями, а выходили по одному. Точнее, выкатывались под увесистые пинки прекрасно тренированных вышибал. Страдальцы, не нашедшие понимания у работников злачной индустрии, делились на два подвида, и отличались один от другого характерным поведением. Первые — порожняк — имели привычку жалобно скулить и проситься назад, обещая принести деньги утром, предлагали в качестве оплаты своё вшивое шмотьё, пытались апеллировать к чувству сострадания. Эти нас не интересовали. Вторые — дебоширы — пересчитав ступени и не успев ещё толком подняться на четвереньки, тут же вспыхивали праведным гневом, молотили воздух непослушными руками, кляли обидчиков, грозили скорой расправой и, наконец, истратив последние силы, отправлялись прочь от гнезда порока. Ну а мы шли следом. Дальнейший план действий сводился к тому, чтобы сопроводить клиента до ближайшего тёмного закоулка, в коих недостатка не наблюдалось, повалить, если он ещё на ногах, хорошенько врезать по башке и снять с бесчувственного тела всё, что снимается. Задача по нейтрализации клиентского опорно-двигательного аппарата была жёстко закреплена за Фарой, имевшим для этой цели обмотанный тряпками молоток. Такая трогательная забота о сохранности чужого черепа меня всегда веселила. Фара же на все подъёбки отвечал, что делает это не из доброты, а для маскировки звука. Разумеется, столь гнилая отмазка не канала ни под каким соусом, и наш старший анестезиолог быстро приобрёл титул безнадёжного гуманиста. Прослыть святым при жизни ему мешала только природная необузданная сила, которую не всегда удавалось контролировать. Поэтому, как минимум, трижды, обмотанный тряпками боёк молотка вминал-таки хрупкие ослабленные нездоровым образом жизни кости черепа в мозг. «Несчастные случаи» очень расстраивали Фару, до такой степени, что он мог минут на двадцать уйти в себя, размышляя над содеянным.

Улов, конечно, не шёл ни в какое сравнение с тем, что приносили наши экскурсии по зажиточным домам Арзамаса, но пьяный гоп-стоп был куда безопаснее, а охотничий азарт подогревал молодую кровь до приятной не обжигающей температуры.

Хотя в плане трофеев встречались и исключения. Так, однажды, на совершенно непримечательном теле, которому по рангу был положен сточенный тесак и пара монет за подкладкой драной куртки, обнаружилась кобура с самым что ни на есть фабричным довоенным ПММ и два полных двенадцатизарядных магазина к нему. После того, как мы вдоволь нащёлкались затвором и напримеряли кобуру всеми известными способами, было вынесено решение — Валету находку не сдавать, а вместо этого спрятать её в надёжном месте, вдруг пригодится. Заговор раскрылся тем же утром. Разглядев смазку на жадных ручонках, Валет снял ремень и лиловые следы от его пряжки долго красовались у всех четверых в самых неожиданных местах.

Разумеется, не мы одни готовы были облегчить непосильную ношу культурно отдыхающих. К моменту переселения в район многоэтажек Комсомольского бульвара там уже хозяйничали две малолетние шайки, окучивающие забулдыг посменно, и терять значительную часть трудовых доходов из-за вновьприбывших им совершенно не улыбалось, что они первое время и пытались донести до нашего сознания весьма недвусмысленно. Однако несколько сломанных рёбер, выбитых зубов и колото-резаные раны филейных частей быстро убедили наших оппонентов в целесообразности мирного переговорного процесса, по результатам которого нам на откуп были отданы четверг и — несомненный дипломатический успех — суббота.

В общем, жизнь на новом месте со временем наладилась, села в колею и ни шатко, ни валко потащилась дальше. Пока однажды…

Это была осень пятьдесят шестого года. Дождливая, слякотная. Мы нарыли информацию о ценном товаре, разгруженном совсем недавно в лавке на Овражной. Партия сигарет с фильтром, настоящих, хороший табак в тонкой бумаге, два тюка. Источник был надёжный. Но действовать следовало незамедлительно, товар предназначался не для розничной продажи и, по слухам, ожидал скорой отправки в Муром.

Валет уже неделю как ушел в Сергач, улаживать расклеившиеся дела со своими поставщиками, и вернуться должен был не раньше чем через три дня. Ждать его означало — упустить весомый куш, шанс на который выпадает не так часто. Мы решили действовать. Кое-как прощупали лавку, проследили за хозяином, и той же ночью, уверившись в собственных силах, пошли на дело.

Овражная улица располагалась на краю тихого, когда-то дачного района, где и сейчас большую часть времени царили покой да благодать. Питейных заведений там не было, контингент, как на подбор, из приличных. Сколь либо оживлённых мест наблюдалось всего два: свиноферма, дававшая работу большей части здешних обитателей, и та самая лавка, в которой товара ценнее гречневой крупы сроду не водилось.

С замком чёрного хода пришлось повозиться чуть дольше обычного, но ловким пальцам Крикуна особых проблем его механизм не доставил. Дверь распахивалась наружу. Предварительно смазав петли, мы приоткрыли её до небольшого зазора, через который была хорошо видна стальная леска, тянущаяся вглубь помещения. На противоположном конце такой лесочки чаще всего располагался дробовик с УСМ куркового типа, реже — кустарный ПП. При первом открытии двери, когда хозяин выходил из дома, осуществлялся взвод. При втором открытии — спуск. Хитрая система тяг и грузов, прилаженная к самострелу, называлась «паутинкой». Такая охранная система была весьма популярна среди обывателей, радеющих за личное имущество, даже не смотря на несколько смертей вызванных забывчивостью. С боевого дежурства «паутинка» снималась секретной тягой, но можно было обойтись и кусачками. Главное — помнить о том, что спуск осуществляется не только при натяжении лески, но и при её ослаблении. Посему обрезанный конец следовало надёжно зафиксировать, пока самострел не будет обезврежен. Проделать это в одиночку — задача не из лёгких, но вчетвером — элементарно. К тому же, наличие взведённой «паутинки» являлось верным признаком того, что хозяин отсутствует, а дробовик или, тем более, ПП сами по себе были неплохими трофеями. Со временем популярность этого чуда техники сошла на нет. Плохую службу ему сослужили множащиеся самоубийства по неосторожности, и рассказы потерпевших, оканчивающиеся примерно так: «И ты ж подумай, нихера больше, суки, не взяли, а дрободан мой любимый, что в самостреле приладил, унесли!».

Внутри было тихо и темно. Хотя темнота — понятие относительное. Для меня она выражается в лёгкой размытости картины мира, чьи цвета поблекли, а тени сгладились. Осознание того, что для остальных темнота граничит со слепотой, далось нелегко. Зато сколько потом было радости, когда я ночью наблюдал за домочадцами и оставался невидим. Правда, получалось не всегда. Чувство темноты, умение оценивать её степень, пришло позже. Со временем я выяснил, что там, где мне видны не все детали, другие видят лишь контуры, а там, где лишь контуры вижу я, другие абсолютно слепы.

Мы, оставив Репу на стрёме, прошли в лавку. С самострелом решили повременить. Быстренько обшмонали прилавок, напихали в карманы сахара и двинулись к подсобке. Как говорят в таких случаях, ничто не предвещало…

— А ну на пол, бля!!! Суки! Перестреляю к херам!

Никогда не страдал излишней впечатлительностью, но в тот раз едва не обосрался. Даже видя всё вокруг, не сразу сообразил куда бежать. А уж мои подслеповатые коллеги и вовсе растерялись. Фара, охнув, ломанулся в стену. Крикун шарахнулся назад, споткнулся о ящики и грохнулся на жопу. Что происходило дальше в наполненной бешеными воплями лавке, я уже не застал, летел, сломя голову, прочь, не разбирая дороги, шлёпая по слякотному месиву. Остановился только возле двери нашего дома-бункера. Мне открыл Репа, мокрый и запыхавшийся. Через минуту подоспел Фара. А Крикуна всё не было. Не появился он и через час, и через два. Ждать становилось всё тяжелее. Отсутствие товарища тяготило. Но ещё больше тяготило всех опасение, что Крикун расколется и сдаст подельников, что неминуемо обернулось бы крупными неприятностями. Мы вскрыли лабаз на территории потерянных. По всем понятиям данный инцидент проходил как крысятничество.

«Не гадь, где спишь» — говорил Валет. Сам он нарушал этот принцип только в особых случаях, когда риск оправдывался величиной куша, и к делам таким подходил с удвоенной осторожностью. Мы же затратили на разработку полтора дня, сунулись неподготовленными, засветились, потеряли Крикуна… Даже если это не дойдёт до потерянных, страшно было подумать, что с нами сделает Валет, когда вернётся.

Стук в дверь раздался под утро. Я подтащил табурет, взгромоздился на него и ухватил задвижку. Фара сунул в бойницу стволы обреза. Мы переглянулись, ни слова не говоря, кивнули друг другу, и я чуть приоткрыл смотровую щель.

— Кто там?

Ответа не последовало. Через крохотный проём виден был только пустой предбанник.

— Кто, спрашиваю?

Опять тишина.

— Чего надо? — подал голос Фара, стараясь придать ему басовитости. — Товара нет. Через три дня приходи.

Внизу, за дверью, послышались стоны и постукивание.

— Крикун? — боязливо спросил подошедший Репа.

В ответ раздались неразборчивые бормотание на «собачьем».

— Чёрт. Крикун! Открывайте скорее!

— Нет, подожди, — преградил ему дорогу Фара. — А вдруг он за собой хвост притащил?

— Угу, — поддержал я. — Откроем дверь, запереться в случае чего уже не успеем. Пусть в окно лезет. Взрослый там следом не протиснется.

— Вы совсем охренели?! Он же не доползёт! Пусти! — выкрикнул Репа, пытаясь прорваться к засову.

— В окно, — невозмутимо повторил Фара.

— Уроды! — Репа, поняв бесплодность дальнейших пререканий, подошёл к двери и, отшвырнув обрез, заговорил в бойницу: — Крикун, слышишь меня? Сможешь вернуться наружу и подползти к окну? Мы поднимем щит.

С противоположной стороны раздались слабые вскрики чередующиеся хрипом, и удаляющееся шарканье.

— Довольны? — Репа посмотрел на нас, как на последнее говно. — А если он не доползёт? Если сдохнет там?!

Это был новый для меня вопрос. А действительно, что будет, если Крикун сдохнет? Из талантов он обладал только ловкостью пальцев, позволяющей вскрывать замки любой сложности. Но здесь я смог бы его заменить. Не слишком замороченные механизмы давались мне легко, а с замороченными разобраться — дело практики. Что ещё? Нужны ли четыре пары рук чтобы комфортно подломить хату? Нет. Трёх вполне достаточно. К тому же Крикун, видимо, даже если выживет, долго ещё не сможет быть полезен. Да и засветился он, наверняка, отчётливее остальных. По всему выходило, что в сложившейся ситуации потеря Крикуна была нам только на руку.

— Доползёт, — ответил я и, спрыгнув с табуретки, направился к окну.

Минуты через две в щит постучали.

Репа с Фарой предусмотрительно отошли в дальний конец комнаты, поближе к чулану. Я, прикинув, что если на пол упадёт граната, успею прыгнуть за книжный ящик, опустил рычаг.

Но на пол упал Крикун. Весь в грязи, с разбитой головой, он даже не пытался встать, скорчился в позе зародыша и жалобно поскуливал.

Первым к страдальцу подскочил Репа.

— Крикун, дружище, ты как? — тормошил он его за плечо, но в ответ раздавалось лишь мычание. — Где болит? Ну?

Подоспевший Фара оттолкнул Репу и перевернул сжавшегося в комок Крикуна на спину. Тогда стало понятно «где болит». Правый рукав у того был скручен в узел чуть ниже локтя и насквозь пропитался кровью.

— Мать твою. Ему руку отрубили, — Фара сидел над Крикуном и тупо смотрел, как с набухшей культи по полу растекается красная лужа.

Репа, вытаращив глаза, стоял рядом без движений.

Мне бы тоже последовать их примеру, да предаться созерцанию, наблюдая уход боевого товарища в мир иной, но вместо этого я взял со стола полотенце, обмотал, как жгутом, осиротевшее плечо Крикуна, сунул между ними первое, что подвернулось под руку — валяющийся на полу обрез — и закрутил, после чего, неожиданно для самого себя, приказал Фаре зафиксировать обрез на плече, чтобы жгут не ослаблялся, а Репе велел прижечь рану. Закончив с распоряжениями, подломил кочергой хлипкий замок оружейного шкафа, достал оттуда ПММ и вышел.

Не знаю, что меня подвигло на это. Особой злости я не испытывал. Судьба Крикуна тоже не слишком меня беспокоила. Но отчего-то я был абсолютно, на сто процентов уверен в необходимости такого шага.

Чёрный ход лавки всё ещё оставался не заперт. Внутри слышался шум, будто кто-то двигает мебель. Я пошёл на звук и, свернув в сторону подсобки, увидел… цель. Это был хозяин лабаза — упитанный, рослый мужик с густой бородою на добродушном мясистом лице. Он, кряхтя, толкал вдоль стены шкаф.

Секунд пять ушло у меня на то чтобы перебороть себя. Очень хотелось окликнуть суку, посмотреть ему в глаза, насладиться моментом, а уж потом… Но было только «потом». С трёх метров я не промахнулся. Толстяк дёрнул головой, словно получил затрещину, и повалился на пол.

Не сдвинутый до конца шкаф, наполовину скрывал дверь. То, что я за ней увидел, многое расставило по своим местам. Хозяин лавки не прочь был перекусить человечиной. В подвале, куда эта дверь вела, находился ледник с «провиантом». Определить сколько несчастных нашли там последний приют, представлялось затруднительным. Разделанные туши, руки, ноги и головы было аккуратно развешаны по крюкам, как на рынке. В двух ваннах со льдом хранился переложенный бумагой ливер. В центре стояла колода для рубки мяса. На стене, в строгом порядке от меньшего к большему, висели ножи, тесаки, пилы и топоры.

А вот чего в лавке не нашлось, так это сигарет. Видимо, наш «благопристойный» торговец сам распространял слухи о ценном товаре, с намерением заманить очередную закуску.

Поддавшись секундному порыву, я снял одну из ножовок и, прихватив стоявшее в углу ведро, поднялся наверх.

Глава 2

Крикун моего презента не оценил. Наверное, слишком сильны ещё были воспоминания об откромсанной руке, а простреленная голова, взирающая со дна ведра добрыми сытыми глазами, навевала тоску. Новоиспечённый инвалид ревел не затыкаясь. Как удалось выяснить из сбивчивых разъяснений, он лишился клешни, пребывая в бессознательном состоянии после того, как огрёб прикладом по лбу. Рассечение вышло глубокое, и крови было хоть отбавляй. Не удивительно, что барыга-людоед посчитал Крикуна готовым к употреблению. Но тот вовремя оклемался и сдриснул, воспользовавшись усыплённой бдительностью гурмана. Черепушка оказалась крепкой, благодаря чему сотрясённые, недополучающие кислорода, но всё же целые мозги сообразили, как выбраться из склепа-холодильника и даже подсказали незадачливому хозяину, что хорошо бы найти и прихватить с собой потерянную конечность. На каких гениев медицины Крикун при этом рассчитывал, сказать сложно, однако конечность принёс. Правда, чужую, левую и сильно пострадавшую от обморожения. А тут и я явился с головой… Словом, ещё одна чужая часть тела радости ему не добавила.

Зато Валет, вопреки ожиданиям, смог оценить красоту жеста. Нет, конечно, первым делом он схватил черенок от лопаты и гонял им всю честную братию из угла в угол. Досталось в том числе и Крикуну. Но придя в себя и рассмотрев начавший уже пованивать трофей, наш опекун немного смягчился.

Следующим утром Валет отвёл меня на пустырь.

— Держи, — сунул он мне АПБ и поставил на камень жестяную кружку. — Ну, давай.

Стрелял я до того лишь дважды. Первое знакомство с огнестрелом произошло рано, но не слишком удачно. Баловались с отбитой в драке поджигой. На пятом выстреле казённую часть этого убогого изделия разорвало, и мне только чудом удалось избежать серьёзных увечий. Из брови и скулы вытащили семь осколков. С тех пор тягу к пострелушкам не питал, за что вытерпел немало насмешек от соседских пацанов, пока не научился как следует пользоваться ножом. Полученный четыре дня назад опыт стрельбы стал вторым. И вот теперь я стоял в десяти метрах от мишени, вертя в руках громадный АПБ, и думал, как бы не расстроить Валета. Потому что расстроенный Валет был импульсивен, а рядом валялась доска с гвоздями. Но в тот раз мне повезло, со второго выстрела кружка упала замертво, пробитая навылет. С тех пор тренировки стали регулярными. Патронов Валет не жалел, и оплеух тоже. За две недели я вполне сносно освоил АПБ, «Кедр» и даже гордость моего наставника — СВ-99. Да и ножом, как выяснилось, старый нарик владеть не разучился. Для пущего эффекта Валет даже раскошелился на свежего жмура, отвалив местному могильщику — как сейчас помню — аж восемь монет. Учитывая мой тогдашний рост, тренировался я в основном по «нижнему этажу»: связки голеностопа и коленей, пах, бедренные артерии, брюшина, печень. К вечеру второго дня низ нашего «манекена» стал похож на драную тряпку. Тогда я приступил ко второму ярусу: легкие, связки локтевых и плечевых суставов, сердце, шея. Валет учил бить точно и быстро. Не кромсать абы как, но наносить удары в строгой последовательности: шокировать, сковать, убить. Сам он делал это, казалось, на чистых рефлексах. Медленная, чтобы я смог понять, серия из трёх-четырёх тычков и порезов на реальной скорости сливалась в едва уловимое движение рук, занимающее чуть больше секунды. Сталь клинка летела по рубленой траектории, оставляя вскрытую плоть в местах кратких остановок: пах-колено-печень, лёгкое-локоть-горло, шея-локоть-сердце. Тяжелее всего мне давались удары в грудную клетку. Нож то и дело утыкался в рёбра, не желая проникать внутрь. Зато отлично выходила связка пах-колено-подключичная артерия. Протыкать, будто специально предназначенную для этого мякоть между ключицей и трапециевидной мышцей оказалось легче, чем резать неподатливое горло. Валет остался доволен техникой исполнения и даже не ворчал, раз за разом помогая истерзанному трупу бухаться на колени.

Столь пристальное внимание Валета к моей скромной персоне, разумеется, не осталось незамеченным домашними. Фаре и Репе плохо удавалось скрывать недовольство продиктованное ревностью. Даже едва вышедший из стабильно полуобморочного состояния Крикун начал косо поглядывать, натаскивая меня вечерами, по указанию Валета, на сложные замки в домашних условиях. Оно и не удивительно. В то время как все занимались делом, я, забросив разбой, стрелял по кухонной утвари да тыкал ножом покойников.

Месяц моего обучения непонятно чему вылился в баснословную по меркам Арзамаса сумму, которую Валет однажды вечером не преминул мне озвучить вместе со способом отработки.

— Бордель на Трудовой знаешь? — начал он без лишних вступлений.

— Угу, — кивнул я.

— Хозяина видел когда-нибудь?

— Нет.

— Его зовут Хашим — жирный упырь килограмм под сто пятьдесят, с плоской узкоглазой рожей. Из норы своей почти не вылезает. Очень любит пацанят твоего возраста.

— Чего?!

— Ты мне тут не чевокай, а слушай и помалкивай, если не спрашивают! Значит так, завтра пойдёшь к нему и оприходуешь суку. Сделать это нужно аккуратно. У дверей кабинета, на втором этаже, стоит охрана. Тебя обшмонают при входе, но внутрь, к Хашиму, они не сунутся, если всё тихо будет. Это, — Валет протянул мне нож с толстым но узким десятисантиметровым лезвием, небольшой гардой и короткой обмотанной шнуром рукоятью, в кожаных ножнах с двумя ремешками, — закрепишь на левом плече, там никогда не ищут. Маловат, конечно, но больше нельзя. До сердца таким через сало не достанешь. Горло, ярёмная, подключичная — тоже не вариант, всё жиром заплыло. Попасть можно, но не с твоей квалификацией. Остаётся единственный путь — через глаз. На дне глазницы есть отверстие, достаточно широкое, чтобы клинок прошел через него в мозг. Да ты это лучше меня знаешь. Короче, у тебя только одна попытка. Промажешь — конец. Ну, всё, иди, тренируйся.

Закончив с наставлениями, Валет уселся в кресло, вытянул из ящика наугад газету и приступил к чтению, а я остался стоять столбом, уронив челюсть на грудь, и крутя в руках орудие предстоящего убийства.

Весь следующий день прошёл в тренировках, как и завещал мудрейший учитель. Бить ножом в лицо оказалось несколько сложнее, чем я себе представлял. Но с этим иррациональным предрассудком я справился быстро. Через пять часов оттачивания навыка, клинок заходил в череп как по маслу. Правда, справедливости ради, нужно отметить, что и отверстия слегка разработались. Бить я старался из разных положений, не рассчитывая на удачу, а тревожные мысли о злодейских намерениях Хашима в отношении моего юного тела, помогали тренироваться усерднее.

Вечером пришёл Валет. Сорвал с верёвки полотенце и обмотал им левую кисть. Я успел заметить две полукруглые раны у него на ладони, сильно напоминающие следы зубов. Мелких зубов в узкой челюсти.

— Собирайся, — приказал он, стоя ко мне спиной.

Я накинул куртку и обулся.

— Что говорить, знаешь?

— Соображу.

— Сообразишь, — кивнул Валет и, затянув повязку, обернулся. — Сутенёра, который тебя якобы послал, зовут — Паша Кучадел. Запомнил?

— Да.

— Подойди. Дай-ка посмотрю. Угу-угу. Руки подними. Выше. Нормально. Вынуть пробовал?

Я оттянул ворот куртки влево и без особых усилий извлёк нож.

— Молодец. Капюшон накинь. Смотри в пол, глазами не зыркай. Из хаты ничего не выноси. Как дело сделаешь, выжди минут пять. А там спокойно, без спешки… Понял?

— Да.

Валет посмотрел на меня ещё немного, открыл дверь и махнул рукой «на выход».

Бордель располагался на территории частников. Пилить до него было весьма прилично, что вкупе с неприветливым отношением местных пацанских шобл к чужакам, грозило обернуться проблемами ещё до начала основных событий. Но благодаря счастливому стечению обстоятельств к крыльцу «Загнанной лошади» я подошёл целым и невредимым.

У входа под вывеской с изображением взмыленной, сверкающей тугим крупом кобылы, стоял внушительных габаритов вышибала, с хрустом разминающий кулаки.

— Куда? — громадная лапа, щёлкнув суставами, плотно обхватила мой череп.

— К господину Хашиму, — пискнул я.

— Проходи.

Мало кто верит, но до девяти лет я ни разу не посещал бордель. О предназначении сего заведения мне, конечно, было известно, однако внутренний мир этого пристанища порока до того момента оставался для меня загадкой. Первое что удивило — запахи. Знакомые с детства мотивы спиртного, табака и шмали дополнялись здесь новыми, волнующими нотками духов, пудр и ароматических масел. Проходящие мимо жрицы любви оставляли за собой сладкий, щекочущий ноздри шлейф. Пышное убранство холла, с обилием зеркал, бахромы и электрического света, усиливало ощущение иной реальности, в которую я провалился, шагнув через порог этого благословенного места, из тёмного серого дерьма, где приходилось выживать день за днём. Эффект был настолько сильным, что мысль о задании поначалу совершенно вылетела из головы. А может это конопляный дым слишком густо пропитал воздух.

Из ступора меня вывела неожиданно появившаяся прямо перед глазами грудь. Точнее две груди. Довольно симпатичные. Они качнулись и уставились мне в лицо розовыми сосками.

— Какой хорошенький, — сказали груди, озорно хихикнув. — Ты что тут делаешь, карапуз?

— Карапуз? — повторил я недоумённо, шокированный такой наглостью. — А в еб…? — но вовремя спохватился. — Я к господину Хашиму.

— А-а, — печально вздохнули груди. — Бедняжка, — невесть откуда появилась рука с красивыми длинными пальцами и, ласково потрепала меня по щеке. — Вот, держи, — прямо перед носом материализовался яркий фантик, а груди, ещё раз вздохнув, поплыли дальше.

«Какие хорошие» — подумал я, засунув в рот оказавшуюся внутри фантика карамельку, сладкую, как и всё здесь.

Потоптавшись немного в холле, ноги вывели к широкой изгибающейся лестнице наверх. Коридор второго этажа заканчивался двустворчатой дверью с парой дюжих охранников по сторонам, к которой, меж обшитых тёмным деревом стен, вела алая ковровая дорожка, отороченная золотистой бахромой. Медленно выветривающийся из головы дурман норовил трансформировать всё это в цветастый, раскачивающийся подвесной мост, идти по которому, сохраняя равновесие, было весьма затруднительно.

— Чего надо? — ненавязчиво поинтересовался двухметровый «шкаф», когда я доковылял-таки на расстояние пинка.

— Мне к господину Хашиму.

— Опаздываешь.

Я ещё больше потупил и без того совестливый взгляд, обдумывая про себя следующую фразу. На ум приходило что-то вроде этого: «Да ну? А что ж ты тут до сих пор стоишь и не отсасываешь боссу?». Наверное, скажи я так, ничего бы страшного и не случилось. Инстинктивная попытка типичного быка выебнуться хоть перед кем-нибудь подавилась бы бессильным рычанием, только и всего. Но язык вымолвил лишь:

— Простите.

— Хм, — «шкаф» довольно ощерился, растроганный столь почтительным отношением, и опустился на корточки. — Ближе подойди. Руки поднял. Повернись. Чисто.

— Босс, — второй охранник поднёс к губам трубку, снятую с висящего на стене чёрного телефона, — к вам посетитель. Да. Понял.

Одна из украшенных резьбой створок двери открылась, и я шагнул внутрь.

Роскошь холла померкла на фоне убранства «норы жирного упыря». Громадная комната, квадратов на сорок, утопала в зелёной парче и тёмном, красноватом дереве, из которого здесь было всё, от застеленного пёстрым ковром паркета, до изящной резной мебели в количестве не сразу поддающемся пересчёту: серванты и диваны, кушетки и пуфики, столы, стулья, кресла и совсем уж диковинные предметы, о названии и назначении которых я мог только догадываться. Обилие бронзы и хрусталя заставляло глаза принимать неестественно округлую форму, а звериные шкуры и внушительная коллекция холодного оружия на лишённых окон стенах окончательно повергали в эстетический шок. Общее великолепие портил только серый суконный коврик у двери, с вышитой чёрным надписью «В обуви не входить».

Первым делом, пользуясь отсутствием свидетелей, я отстегнул ножны и сунул их в место поудобнее — за пояс. Последовав совету, оставил ботинки при входе и шагнул на ковёр. Нога тут же утонула в длинном наимягчайшем ворсе. Да, что ни говори, а роскошь — дело хорошее. Так вот прикоснёшься, и чувствуешь себя человеком. Жаль, редко удаётся.

Нарезав пару кругов по комнате, я остановился возле гобелена с изображением множества людей в пёстрых халатах и остроконечных шлемах. Часть из них держали длинные пики с насаженными головами, другие замерли с кривыми саблями, занесёнными над пленниками стоящими на коленях. Тут же лежали и уже обезглавленные тела. Яркая цветовая палитра гобелена и довольные физиономии одетых в халаты усачей подводили к мысли, что здесь изображён праздник. Картинка мне понравилась. На ней было множество мелких деталей, которые хотелось рассмотреть поподробнее, но от этого расслабляющего процесса меня отвлёк раздавшийся за спиной голос.

— Пьёшь? — спросил он, низкий и слегка хрипловатый.

— Э-э, — я обернулся, безрезультатно ища его источник, — нет, спасибо.

— Ну, тогда один выпью.

Из-за скрывающей вход в соседнее помещение тяжёлой парчовой занавеси появился хозяин притона. Ошибиться было невозможно, ибо вёл он себя в высшей степени по-хозяйски, да и выглядел соответствующе: шлёпанцы на босу ногу, просторные шаровары невообразимой расцветки, такой же халат, кое-как держащийся запахнутым благодаря болтающемуся под объёмистым брюхом пояску, и широкий стакан в руке до половины заполненный янтарной жидкостью. На вид Хашиму было около полтинника. Крупные залысины в собранной хвостом шевелюре, и дряблое заплывшее жиром лицо с тройным подбородком, красноречиво свидетельствовали о безвозвратно прошедшей, но бурной молодости. От левой брови старого ловеласа, причудливо изгибаясь, через скулу и резко в сторону, рассекая промежуток между носом и губами, проходил шрам, заканчивающийся на правой щеке. Повреждённые нервы, видимо, срослись кривовато, и верхняя губа при разговоре поднималась, обнажая золотые зубы.

— Нравится? — кивнул он на гобелен.

— Да, — честно признался я.

— Здесь изображена победа армии Салах ад-Дина Юсуфа, сына Айюба, над поругателями веры, которые звали себя крестоносцами, в битве при Хаттине. Это было девять веков назад, — Хашим усмехнулся и отхлебнул из стакана. — А ты, в какого бога веришь?

— Не знаю, — пожал я плечами.

— Как так? У всех есть свой бог. Кому Иисус, кому Аллах, кому деньги, власть, известность… Каждый молится своим идолам. У тебя какой?

— М-м… Деньги.

Хашим фыркнул и заржал, вытирая ладонью со дна стакана расплескавшееся пойло.

— Святая простота. Скольких войн можно было бы избежать, имей люди смелость признаться в том же. Все мы — дети одной церкви, — он сунул левую руку в карман халата и, вынув её сжатой в кулак, шагнул мне навстречу. — Держи, — на раскрывшейся ладони блеснула пригоршня монет. — И пошёл вон. Я сегодня не в настроении.

К такому повороту событий Валет меня не готовил. Пришлось в срочном порядке осваивать искусство импровизации.

— Э-э… — замямлил я, не решаясь принять вознаграждение. — Так не годится.

— Что? — Хашим округлил глаза.

— Если вернусь, не отработав, хозяин побьёт.

— Ты чего несёшь, сопляк? Бери, — он схватил мою правую руку и насыпал серебро в ладонь. — А теперь катись отсюда.

— Господин Хашим, — не оставлял я попыток, суча ногами и трепыхаясь, ухваченный за шиворот, — мне нужно вам кое-что сказать. Пожалуйста.

— Ну, — движение к двери остановилось, Хашим встряхнул меня и повернул лицом к себе. — Говори живее, что хотел.

— Я… я… — мысли сбились в кучу, закипающая от адреналина кровь пульсировала в ушах. — Я. Ваш. Сын, — вымолвил, наконец, окостеневший от напряжения язык.

— Чего?!

— Сын, сын, — повторил я, словно это было заклинание способное остановить время и дающее возможность перевести дух.

— Ты, пацан, в своём уме? — Хашим сделал шаг назад и внимательно ко мне присмотрелся. — Кто тебе сказал такую чушь?

— Мама, — ответил я, не раздумывая.

— Да какая, к хуям, мама?!

— Босс, у вас всё нормально? — донёсся из-за чуть приоткрытой двери голос охранника.

— Пшёл вон!

— Слушаюсь.

— Сколько тебе лет? Кто мать? — вернулся Хашим к прерванному разговору.

— Мне девять лет. Маму звали Жанной.

— Жанной, — повторил Хашим задумчиво. — Чёрт. По именам-то я их не очень… Кликуху знаешь?

Я отрицательно покачал головой и вздохнул.

— Вроде была у меня какая-то Жанна. Девять лет, говоришь? Нда… Она живая ещё?

— Умерла, — шмыгнул я носом. — Месяц назад, от лихорадки.

— Вот, блядь, всегда так, — хлопнул себя Хашим по ляжке. — Чуть что, ответственного не найти. Ну-ка, — он ухватил меня за подбородок и присмотрелся, насупившись. — Что-то не похож ты нихуя. Хотя…

— Мама говорила, вы — добрый человек, — попытался я сделать максимально проникновенный взгляд. — Она хотела, чтобы я вырос таким же умным, чтобы далеко пошёл.

— Правда? — губы «отца» скривились в подобии улыбки. — Что она ещё говорила?

— Мама не часто об этом рассказывала, только перед смертью. Плакала всё время. Жалела, что не сказала раньше. Думаю, она любила вас.

— Хм, — Хашим развернулся и, качая головой, прошёл к бару, чтобы заполнить опустевший стакан. — А знаешь, — начал он, звеня бутылками, — у меня ведь пять дочерей. Ну, насколько известно. Прямо проклятье какое-то, сука за сукой. Видеть их не могу. Работа, она, как ни крути, накладывает отпечаток. Сына я хотел, в своё время, очень хотел, но не судьба, — он неожиданно остановился и посмотрел на меня серьёзно. — Ты здоров?

— Только краснухой болел.

— Славно. А с глазами что?

— Не знаю, — изобразил я улыбку. — Мама говорила: «Это солнечные лучики заблудились».

— Лу-учики, — протянул Хашим, наливая очередную порцию спиртного, — хех. Видишь-то нормально?

— Отлично вижу. Даже в темноте.

— Вот как? Славно-славно. Ещё мутации есть?

— Больше нету.

— Почти что лац?

Такое оскорбление мне тяжело было вынести даже от «отца».

— Я не лац! — рука сама собой дёрнулась в направлении ножа, едва не сведя все старания к нулю.

— О-о! — Хашим поставил стакан и, хохоча, захлопал в ладоши. — Вот теперь вижу фамильное сходство, — он подошёл и ещё раз смерил меня взглядом. — А чего спектакль разыгрывал, будто прислан? И откуда ты узнал вообще? У меня ведь сегодня и впрямь назначено.

— Это не спектакль, — потупил я глазёнки. — Мне знакомый помог. Он у господина Кучадела работает. Я целый месяц ждал, когда его к вам пошлют. Заплатил девять серебряных — всё, что после мамы осталось — и поменялся с ним.

— Хех. Смышлёный. Стало быть, всё на карту поставил?

— Мне мама велела обязательно с вами встретиться.

— Да ещё и исполнительный. Хорошо. Только что же ты с пидарами дружбу водишь? Сам-то не по этой части?

— Что вы? — изобразил я сдержанное возмущение. — Никогда. Да и не друг он мне, я же говорю — знакомый. Был бы другом, разве стал бы деньги просить?

— Запомни парень, — Хашим принял серьёзный вид, и указал на меня пальцем, — пидоры — не люди. Они хуже баб. Шлюхи с рождения. Общаться с ними можно только одним способом. Подрастешь, расскажу, — он сделал два больших глотка, опустился на корточки и положил правую руку мне на левое плечо. — Сын, значит?

— Сын, — ответил я.

— Хм. Ладно, время покажет.

Рука потянула меня вперёд и тут же ослабла. Согнутые в коленях ноги зашатались. Мёртвое тело конвульсивно дёрнулось и повалилось на спину. Из-под утонувшего в глазнице по самую гарду клинка побежала кровь, залила веки и тонким ручейком устремилась вниз по щеке.

Я постоял над трупом секунд десять, наблюдая за конвульсиями, тронул Хашима ногой, ответной реакции не последовало, на всякий случай проверил пульс — глухо.

Помню, первое что почувствовал — дикая злоба на себя. Безумная. До зубной ломоты. В голове сформировалось осознание масштабности трагедии. Я только что, собственными руками загубил своё будущее. Вот оно, лежит у моих ног, и не дышит, только смотрит в пустоту единственным немигающим глазом. Голова закружилась. Роскошные апартаменты вдруг потеряли чёткость, поплыли, отдаляясь всё дальше и дальше.

— Бляяядь…

Я опустился на пол и сел, вытянув ноги.

Не знаю, сколько времени прошло до того, как ясность рассудка вернулась. Когда сидишь и тупо смотришь в одну точку, а голова гудит от пустоты, счёт минутам теряется. Разум оставляет свой пост и, махнув на всё рукой, идёт отдыхать. Наверное, это такой защитный механизм. Ведь в противном случае легко разбить свой безмозглый чалдан с досады о стену. По крайней мере, в первые секунды подобная идея не кажется лишённой смысла.

Немного оклемавшись, я натянул ботинки, окинул напоследок печальным взором уплывшее из рук счастье, и вышел за дверь.

— Стоп, — рука охранника ухватила меня сзади за капюшон. — Босс, мальчишка уходит. Отпустить? — пробасил он в трубку.

— Тщщщ, — поднёс я к губам указательный палец. — Господин Хашим просил не беспокоить его. Он сильно расстроен. Очень сильно.

— Опять что ли не фурычит? — шёпотом поинтересовался охранник, указывая взглядом себе в район паха.

— Угу.

— Бля. А я отпроситься на завтра хотел, — задумчиво-растерянное выражение узколобой физиономии сменилось разгневанным. — Херово работаешь. Катись отсюда.

Бедный идиот. Интересно, через сколько часов сумел понять насколько он теперь свободен? И как долго прожил, прежде чем компаньоны Хашима сказали: «Херово работаешь»?

Домой я вернулся злым, как чёрт. Недовольство собой по дороге удивительным образом трансформировалось в злобу на Валета. Он-то меня ни разу к груди не прижимал. Только упрёки да затрещины постоянно. И вот когда блеснул единственный лучик надежды, этот мудак опять всё обговнял, подначил завалить Хашима — мой билет в светлое будущее. Паскуда, ненавижу.

— Ну? — Валет оторвал взгляд от газеты.

— Сделал, — огрызнулся я, швырнув куртку в угол.

— Как прошло?

— Заебись.

— Хм, — Валет отложил своё чтиво и скрестил руки на груди. — Ты чем-то недоволен?

— Чем я могу быть недоволен? Говорю же — всё за-е-бись. Хашим мёртв, шума нет, а я снова…

— Что «снова»?

— Ничего.

На следующий день Валет подозвал меня и молча вручил тридцать серебряных — мой первый гонорар. Заказ уровня Хашима стоит не меньше пяти золотых, так что мне перепало десять процентов. Но тогда я этого не знал и радовался от души. Восемь монет тем же вечером были с размахом проедены всей шоблой в пекарне на Парковой.

— Ладно, колись, — уже раз в пятый «закинул удочку» Фара, — откуда такие лавэ?

— Да, — поддержал Репа, дожёвывая булку, — мы — могила, ты же знаешь.

— Замочил кого? — выдвинул Фара гипотезу.

— Если Валет захочет, сам расскажет, — парировал я с достоинством, — а нет, так и мне трепаться ни к чему.

— Вот ты жук, — усмехнулся Репа. — Две недели пропадает, хрен знает, чем занимается, а потом начинает деньгами сорить, и слова не вытянешь.

Пожалуй, именно тогда я почувствовал себя. Не хорошо, плохо, или ещё как, а просто — себя. Я ел на деньги заработанные чужой смертью. Горячая сладкая булка в моих руках — вот во что я превратил Хашима. И мне это нравилось, определённо нравилось.

Глава 3

Тот раз был последним, когда мы собрались все четверо на Парковой. Два дня спустя Валет отозвал меня в сторонку и доверительным тоном поведал о насущных проблемах. Начал издалека:

— Сколько мы уже вместе?

— Кто? — спросил я.

До сего момента склонности к подобным разговорам «по душам» за Валетом не водилось, и это настораживало.

— Ну, мы с тобой.

— Шесть лет.

— Точно. Целых шесть лет. Ты тогда совсем малой был, задохлик, едва на ногах держался. А как вымахал, — он улыбнулся и потрепал меня по плечу. — И с пацанами общий язык нашёл быстро. Кстати, как они тебе?

— Не понял. Что «как»?

— В целом. Отношения там, тёрки может с кем имеются?

— Да нормально всё, — этот противоестественный разговор начал меня не на шутку раздражать.

— М-м… Хорошо, хорошо. Я слышал, Фара адресок нарыл за Межой. Прощупывали уже?

— Дня три ещё посмотреть решили. Визитёров там многовато было в последнее время. Сейчас вроде тихо всё. Если так и останется, в четверг пойдём.

— Каким составом?

— Обычным, — пожал я плечами, искренне не понимая, о чём речь.

— Крикуна возьмёте?

— Возьмём. На стрёме постоит, — и тут до меня начало доходить. — А что не так?

— Да… — Валет откашлялся и сплюнул. — Крикун ведь у нас по замкам был мастер. До того случая. А с одной рукой он — сам понимаешь — пользы не принесёт. На стрёме и Репы достаточно. Ты любые внутряки с серьгами отмачиваешь на раз. Зачем Крикун? Он теперь — обуза. А в нашем деле обуза ох как вредна.

— Ну, тогда не будем его брать. И втроём справимся.

— Верно, справитесь. А с Крикуном что делать?

Таких вопросов Валет раньше мне не задавал. «Когда? Сколько? Где? Какого?» — это да, постоянно. Но «что делать?» — впервые.

— В смысле?

— В том самом смысле. Что предложишь?

Умом я, конечно, понимал, чего Валет ждёт от меня, но выдавить нужные ему слова не смог. Что делать с Крикуном? Сама эта блядская постановка вопроса уже не сулила ничего хорошего. Нет, он не был мне другом и даже приятелем, мы просто жили под одной крышей, но всё же…

— Не знаю.

— Знаешь, — утвердительно кивнул Валет.

— Почему бы его просто не… ну… отпустить, что ли?

— Чтобы он всех заложил?

— Да Крикун и говорить-то толком не умеет.

— Зато умеет писать. Может ему и вторую руку укоротить по локоть, и пинком на улицу? Ну что пялишься как баран? У меня тут не богадельня.

— Я не смогу.

— Ещё как сможешь. Или хочешь, чтобы я сам этим занялся? Тебе проще сделать всё похожим на исчезновение. Вышли вдвоём, а там, дескать, разошлись, и хер его знает, куда он после этого запропастился. Помнишь, Крикун пропадал однажды на два дня? Вы его по всем канавам искали, а он с заводскими бухал. В тот раз для него обошлось, а в этот не проканает. Чем плоха легенда? Да не бзди, — Валет усмехнулся, вынул из портсигара косяк и закурил. — Всё нормально будет. Завтра Фару с Репой заставлю печь почистить, а вы с Крикуном пойдёте щупать адрес. Выбери маршрут не людный, придумай там чего-нибудь, что заскочить нужно по делам… Ну, сообразишь. Главное — от дома и от хаты той подальше. Понял? Понял, спрашиваю?

— Да.

— Ну и славно. Возвращайся к делам.

Дело у меня тем утром было весьма приятное. За день до этого я потратил три монеты на покупку ржавого велосипеда и теперь собирал в единый механизм промытые и смазанные шестерни задней втулки. Встал я рано, и к девяти часам успел почти всё привести в рабочее состояние. Разумеется, после этого я планировал весело и от души погонять на своём приобретении. Но Валет за неполных три дня умудрился втоптать в говно уже вторую мечту. Настроение, понятное дело, резко испортилось, стало уже не до покатушек. Я сложил инструмент с разобранными деталями в тряпку, закинул велосипед на плечо и поплёлся со двора домой.

— Починил? — спросил Фара, оторвавшись от карт.

Вся троица была на месте и увлечённо резалась в подкидного.

— Нет, — ответил я. — Потом доделаю.

— Ты давай, не затягивай. Мы тут с Репой забились, кто первым от нашей двери до угла «хрущёвки» доедет. Я свой нож поставил против его кастета.

— Хороооший ножик, — осклабился Репа, жадно потирая ладони.

— Вы же ездить не умеете.

— Ну и ладно, — пожал Фара плечами. — Так даже интереснее.

— Придурки. На что? — кивнул я в сторону шлёпающих по табуретке карт.

— На фофаны.

— Отлично придумано. Крикун одной рукой проигрыш взимает?

— Не. Мы с Репой за него друг другу отвешиваем.

— Ну, раздайте что ли и мне.

— Садись, — Фара собрал колоду и, перетасовав, раскидал на четверых. — А чего смурной такой? Из-за велика что ли?

— Да, — я подтащил стул и взял шесть причитающихся карт, тёртых перетёртых, с почти неразличимым от грязи рисунком рубашки. — Дорого отбашлил. Он больше двух монет не стоит.

— У богатых свои причуды, — усмехнулся Репа. — Останутся детали лишние, шурупы там, гайки, мне отдавай, я решил Крикуну руку новую выправить. А то видишь, как мучается, — кивнул он в сторону нашего инвалида, вынужденного совершать сложные телодвижения, в попытке справится с картами одной рукой. — Аж смотреть больно. Думаю зажим ему сделать крюком согнутый, чтоб и подцепить можно было, и вложить что нужно. Чего? — обернулся он на «лай» Крикуна. — Ага, конечно, ещё изумрудами украшу. Ножик выкидной хочет к протезу присобачить, — пояснил Репа присутствующим. — Киборг, бля.

Шутка была встречена дружным гоготом. Я тоже посмеялся за компанию, хотя вместо смеха хотелось блевануть. В горле возникла желчная горечь, и чертовски разболелась голова.

— Ты чего? — Фара закончил ржать и уставился на меня выпученными глазами. — Поплохело?

— Голова побаливает.

— Ты бледный как смерть, — заметил Репа. — И лоб в испарине.

— Пойду прилягу, — я уронил карты и поплёлся в свой угол.

Не знаю, сам я лёг или меня положили, скорее второе, потому как, очнувшись, обнаружил на затылке здоровенную шишку. Видимо отключился по дороге и упал. Последнее что запомнил — ослепительная белизна перед глазами. Когда открыл их, увидел Крикуна. Он сидел рядом и смачивал в тазу тряпку, после чего попытался приладить её мне на лоб, но увидев, что я очнулся, вздрогнул и отпрянул назад, как от покойника, что вдруг надумал размяться.

— Что случилось? — я сел и прислонился к стене.

Голова уже не болела, но тяжёлой была, как чугунная, тело била мелкая дрожь.

В ответ на вопрос Крикун неразборчиво пролаял, но видя, что подобное общение со мной смысла сейчас не имеет, махнул рукой и побежал на улицу. Вернулся он вместе с Фарой. Тот прискакал запыхавшийся и радостный.

— Чёрт! Ну напугал! — хлопнул он меня по плечу. — Мы уж думали — всё, больше за твой счёт не похарчуемся, начали уже лисапед делить, — весёлость на фариной морде сменилась серьёзным выражением. — Ты как?

— Башка как гиря пудовая. А в остальном вроде нормально. Что тут произошло, ничерта не помню.

— Вырубился ты, вот что. Мы в карты играли, ты заявился с великом разобранным, тоже сел, а потом сказал, что голова болит, пошёл прилечь и отключился. Хорошо мы ещё фофанов тебе перед этим не навешали, а то и, правда, помер бы. Одиннадцать часов в отрубе лежал.

— Где Валет?

— Сутра не видел. А что?

— Да так.

Я сел на край топчана, взял в руки таз и опустил в него лицо. Холодная влага помогла развеять пелену перед глазами и немного унять дрожь.

— Чего скалишься? — посмотрел я снизу в нависшую довольную физиономию Крикуна.

— Хорошо, что живой, — прогавкал он в ответ.

Вот ведь скотина пахорукая. Так и дёргал за душу, будто знал. Я, молча, смотрел в его добрые, как у гадящей собаки, глаза, а на уме вертелось одно: «Крикун-Крикун… Лучше бы ты сдох тогда, под дверью, или вообще не возвращался. Ходячая проблема. Что с тобой теперь делать?». Хотя, что делать, я уже знал.

Утром вернулся Валет, сильно навеселе. Но робкая надежда, что «благодетель» сейчас накатит ещё «для блеску» и заснёт часов на двенадцать в собственной блевотине, как частенько бывало, не оправдалась. Вместо этого он устроил всем грандиозный нагоняй за безделье во время собственного отсутствия, сунул Фаре в ухо и заставил драить печь, увесистым пинком назначив Репу в помощники. Мы же с Крикуном, как и следовало ожидать, были откомандированы «щупать адрес».

Вести диалог с человеком, который разговаривает так, словно подавился огромной костью и задыхается — дело не простое, поэтому шли мы молча. Утренний морозец прихватил размешанную ногами и телегами дорожную грязь. Подошвы скользили, ступать приходилось осторожно. Крикун неловко балансировал, размахивая культёй, и чертыхался, благо короткие слова с минимум гласных давались ему относительно легко.

Пройдя треть кратчайшего маршрута, я свернул в сторону, аргументировав сей манёвр поручением Валета касательно покупки бухла. Крикун возражать не стал. Через пятнадцать минут мы остановились, чуть не доходя до сгоревшего здания железнодорожного вокзала. Места безлюднее в радиусе ближайших трёх километров было не найти. Уж больно дурная слава за ним закрепилась. Ходили слухи, что где-то в этом районе находится несколько подземных топливных резервуаров, довоенной ещё — ясен хрен — постройки, и что будто бы резервуары эти после опорожнения без дела не остались, а были объединены тоннелями и ныне представляют собой систему бункеров, заселённых… А вот по поводу личности их обитателей однозначного мнения не было. Одни утверждали, что это абсолютно деградировавшие отбросы, просто сбившиеся в кучу. Другие, осеняя себя крестом, божились, что видели на вокзале неких карликов, ростом не выше метра, которые якобы и организовали подземное убежище. Третьи, тоном посвящённых в истинные корни зла, и непременно шёпотом, сообщали, что твари под землёй не имеют к людям даже отдалённого отношения, ибо они есть порождения Сатаны. Как бы там ни было, но исчезнувших жителей Арзамаса первым делом шли искать сюда, и частенько находили, фрагментарно. Клочья одежды и кожи, внутренности не годные в пищу, выбитые зубы, иногда попадались даже мелкие части тела, такие как пальцы, обсосанные до костей. Но вокруг места разделки следов не обнаруживали, словно добычу сложили в брезентовый мешок и унесли, что говорило о непричастности зверья к сим ужасным деяниям. В общем, место было неуютное, и Крикун, разглядев очертания вокзала, ухватил меня за рукав.

Спроси меня сейчас: «Зачем попёрся в эту жопу, если не собирался убивать?» — я не отвечу. Детские мозги странно устроены. Они воспротивились основному распоряжению Валета, но в том, чтобы зарулить в место побезлюднее, ничего предосудительного не нашли, и даже подобрали наиболее подходящее для «исчезновения».

— Не ссы, — попытался я вырвать руку из цепких пальцев. — Дальше не пойдём.

Крикун, боязливо озираясь, сделал шаг назад.

— Держи, — я протянул ему заготовленный с вечера узел. — Здесь сало, фляга, мыло, зажигалка. И вот ещё, двадцать монет, на первое время хватит. Тебе нужно уходить.

Помню, что произнёс это на чистом автомате, как будто в сто первый раз сказал про себя, чем и занимался всю дорогу, но мерзкое крутящее кишки чувство никуда не делось. Скорее наоборот. Захотелось немедленно оказаться в другом месте. Хоть у чёрта на рогах, лишь бы подальше от глаз Крикуна.

— Крхто? — выговорил он полушёпотом.

— Бери и уходи, — повторил я. — Слушай, мне эта затея самому поперёк горла. Но ты облажался. И Валет… Он… Короче, назад тебе нельзя.

Стеклянный взгляд Крикуна медленно опустился к земле, ослабшие в коленях ноги сделали ещё два шага назад.

Вот так, — думал я, — всё правильно, иди. И пусть эта блядская история закончится.

Но Крикун думал иначе. Разорвав дистанцию, он пригнулся и с перекошенной от ярости рожей бросился вперёд. Всё, что успел сделать я — сгруппироваться. Но удар плечом в живот всё равно вышел более чем чувствительным. Следующее, что увидел, уже лёжа на земле — просвистевший возле правого уха кастет. Сносно владеть левой рукой Крикун, на моё счастье, так и не научился. Ко второму удару я был готов и сумел отбить, а третьего он нанести не успел. Нож вошёл ему в шею и застрял между позвонками. Крикун вытаращил глаза, захрипел, и резко дёрнулся вбок, вырвав рукоять из моей вспотевшей ладони. Растопыренные в кастете пальцы заскребли по земле, культя молотила воздух в тщетной попытке дотянуться несуществующей кистью до ножа. Рана была не смертельной. Но второго шанса я ему не дал. Пошарив вокруг, рука нащупала камень, через секунду проломивший Крикуну череп.

Я собрал рассыпавшиеся по земле монеты, вынул из бьющегося в конвульсиях тела нож и ушёл. Часов пять шатался по окраинам. Брёл не глядя, туда, куда в здравом уме ни за что бы не сунулся. Я убил Крикуна. Эта мысль, как раковая опухоль, разрасталась, пока не заняла всего меня целиком. Я убил Крикуна. Того, с которым шесть лет делил кров и пищу, который за всю жизнь пальцем меня не тронул. Я. Убил. Крикуна. Тот факт, что этот засранец сам не прочь был меня порешить, отчего-то не успокаивал. А ожидание встречи с Фарой и Репой, их вопросов о пропавшем товарище, норовило завязать кишки в узел.

Хорошо, что к моему возвращению дома оказался только Валет. «Благодетель» сидел в кресле и чистил свой ИЖак.

— Проводил? — спросил он ровным голосом, глядя на меня через ствол с казённой его части. — Что молчишь? Сала кусок унёс, и думал — не замечу? За дурака меня держишь? Так ты, значит…

— Крикун мёртв, — перебил я его, поставив узелок на табуретку. — Лежит у вокзала, не доходя метров пятидесяти по Молокозаводской. Можешь пойти посмотреть.

Валет хмыкнул и опустил ствол.

— Передумал что ли?

— Нет, — честно признался я. — Случайно вышло.

— Случайно, говоришь? Это ж надо. Крикун потянулся за салом и по неосторожности на перо сел? Вряд ли. А может он по дороге заболел и умер? Тоже маловероятно. Мне более правдоподобным представляется такой вариант — ты предложил ему свалить, а он этого не оценил. Защищаясь, ты вынужден был убить Крикуна. Ну, я прав?

По роже было видно, что весь этот спектакль доставляет ему массу удовольствия.

— Да, прав.

— А чего ж такой кислый?

Я разулся и сел на кровать.

— Не знаю. Хреново как-то. Не думал, что может быть так…

— Понимаю, — усмехнулся Валет, орудуя шомполом. — Препаскуднейшее чувство. Оно называется — совесть.

— Совесть, — повторил я. — А что это?

— Ну, ты даёшь. Совесть — это… Как тебе объяснить? — Валет задумался и, хмыкнув, покачал головой. — Давным-давно, лет тридцать назад, в нашем парке жили соловьи. Мелкие птахи, но голосистые — спасу нет. Бывало, идёшь, слушаешь их, и хочется что-то хорошее сделать, доброе. Злоба вся уходит куда-то. К примеру, надо тебе хату спалить должника нерадивого. Кидает, падла, уважаемых людей направо и налево. А эти суки, соловьи сраные, поют и поют, нутро выворачивают. И начинаешь поневоле задумываться о херне всякой. У этого шныря ведь, думаешь, и детки есть малые, и баба — та ещё краля писаная, жалко. А дело делать всё равно надо. Вот так идёшь, керосин в канистре плещется, а на душе до того паскудно, что хоть в петлю, — он вздохнул, достал самокрутку и закурил. — Да. Такие дела. А потом соловьи сдохли. Не стало их совсем. Говорят, экология в конец испортилась. Сейчас я уже и не помню, как те песни звучали. И мыслей глупых в голову с тех пор не лезет. Просветлела без них голова. Так-то вот.

— Интересно, — кивнул я, дождавшись окончания рассказа. — А про совесть что?

Валет посмотрел на меня с выражением недоумения переходящего в жалость.

— Дурак ты совсем ещё. Вроде умный, а дурак. Мойся иди, скоро жрать будем.

Вернувшимся с вечерней вахты Фаре и Репе я рассказал заранее припасённую историю, о том, как Крикун на обратном пути свинтил куда-то по своим делам, да так и не вернулся. Фара тут же вспомнил недавний случай, о котором упоминал Валет, и предложил сутра наведаться к заводским, пока те снова не накачали Крикуна сивухой до предсмертного состояния. Я горячо поддержал эту идею. А на следующий день вместе со всеми материл проклятых самогонщиков, возвращаясь ни с чем. Ходили мы и к вокзалу, но тела там уже не было. Поиски продолжались целую неделю. Опросили, кажется, половину Арзамаса. Никто ничего не видел. Поначалу изображать сердобольного товарища мне удавалось с трудом. Но уже на третий день я привык, вошёл в роль полностью.

Сильнее всех горевал Репа. Чем дальше, тем тяжелее. День за днём он, убеждаясь в бесплодности поисков, замыкался. Вечером шестых суток я впервые увидел его плачущим. Репа сидел в тёмном углу коридора на холодном бетоне, его руки безвольными плетьми лежали между вытянутых ног, а по щекам катились слёзы. Абсолютно беззвучно. Ни рыданий, ни всхлипов. Он был похож на мертвеца. А я прошёл мимо. Хотел остановиться, но…

Жизнь без Крикуна стала другой. Разговоры не клеились. Дни, когда для трёпа не приходилось искать темы, остались в прошлом. Мы всё больше времени проводили порознь, объединяясь лишь на очередное дело.

Я сблизился с Валетом. Не знаю почему, но общение с ним мне теперь давалось легче, чем со старыми друзьями, словно у нас была единая частота. Он продолжал учить меня, я учился. И находил в этом удовольствие. Настоящее. Ни с чем не сравнимое. Будь то оттачивание ножевых ударов, упражнения со струной или подаваемая Валетом в полушутливой манере техника использования пилы Джигли — всё проглатывалось мною с жадностью неделю некормленой свиньи. Хотелось ещё, несмотря на усталость, мозоли и порезы. Чувство клинка одним точным движением разваливающего плоть, входящего, как по маслу, меж рёбер, стало приятнее всего, что я знал раньше. Два чисто отработанных заказа укрепили уверенность Валета в правильности выбранного пути, пересилив сомнения относительно моего здоровья. А сомневаться было в чём. Головные боли участились. Ещё трижды, не считая первого случая, я терял сознание. Правда, ненадолго. Валет даже раскошелился на врача из Чистого района. Тот посмотрел, выслушал, дал заключение — мигрень, прописал покой, сон и пятьдесят грамм горячительного в случае очередного приступа. Совпадение или нет, но после визита эскулапа, обмороки прекратились. Приступы ослабли. Постепенно я научился контролировать боль.

Фара завёл корешей в Рабочих порядках, и всё свободное время тёрся с ними. Из скупых рассказов выходило, что ничего серьёзного они собой не представляют, выполняя, по большей части, роль мальчиков на побегушках для Потерянных. Валет не возражал. Его вообще мало волновали занятия подопечных, пока те продолжали приносить стабильный доход. А пайку свою Фара отрабатывал добросовестно.

В отличии от Репы. Со смерти Крикуна тот так и не оклемался, хотя прошло уже больше года. Дружбы ни с кем не водил. Даже разговаривал, казалось, через силу, лишь по необходимости. В свои двенадцать лет Репа выглядел пожилым карликом — сутулый, осунувшийся, с болезненной чернотой вокруг мутных глаз, и неизменным запахом перегара, который сопровождал его даже во время работы. С таким положением дел Валет мириться не мог. Первый разговор «по душам» остался без внимания. Второй проходил уже на сильно повышенных тонах. Выражений Валет никогда особо не выбирал, а тут и вовсе превзошёл себя. Слыша то, что доносилось через стену, я не удивился бы, получив соответствующие указания, теперь уже относительно Репы. И, сказать по-правде, узелка бы собирать не стал. Но на сей раз моё участие не понадобилось. Следующим утром я проснулся от крика Фары. Тот прибежал весь красный, и потащил нас с Валетом в коридор. На идущих вдоль стены трубах, висел Репа. Ноги его были согнуты в коленях, а носками касались пола. Шею стягивал шнур. Лицо посинело, язык вывалился изо рта, глаза закалились. Пахло мочой. Умирал он, похоже, долго. Накинул привязанную к трубе петлю и поджал ноги. Судя по ссадинам и широкой лиловой полосе, опоясывающей шею, попыток было несколько. Вздёрнуться по-людски не дал низкий потолок, а делать это на улице Репа отчего-то не захотел.

Помню, что вид его трупа не вызвал никаких чувств кроме брезгливости. Я тогда ещё подумал: «Вот мудак. Теперь неделю саньём будет вонять».

Валет, молча, сплюнул и пошёл за лопатой.

Да и Фара недолго горевал. Помог зарыть тело на пустыре, повздыхал немного и отправился по своим делам. Думаю, в душе он был рад такому исходу. Репа изрядно достал всех своим похуизмом, ставил нас под удар, был неэффективен. А неэффективные особи должны умереть. Я читал, что у некоторых видов акул детёныши пожирают друг друга ещё в утробе матери. Выживает только один. Он-то и появляется на свет. По-моему, гениальный способ отбора, и предельно гуманный. Слабые просто не рождаются, не страдают от лишений и презрения, не загаживают по недоразумению генофонд. Всё-таки природа способна творить шедевры, если дать ей свободу для творчества, не зажимать рамками чуждых технологий и ещё более чуждой морали. Она не этого от нас ждёт.

Соловьи сдохли. Мир их праху.

Глава 4

Летом пятьдесят восьмого моя «мигрень» неожиданно напомнила о себе. С головными болями я, к тому времени, свыкся. Так бывает. Если что-то происходит регулярно, к этому привыкаешь, и боль — не исключение. Просыпаешься с утра, морщишься от рези во лбу, чуть повыше надбровных дуг, идёшь справлять нужду, умываешься, чувствуя, как резь постепенно сменяется тупой ломотой, красные точки в глазах, пульсация, одеваешься, ешь, подташнивает, не так чтоб очень, обратно не лезет и хорошо, натягиваешь ботинки, сидя, голову лучше не опускать ниже плеч, накроет, выходишь из дома, снова морщишься от скрежета петель, резонирующего в черепе, улица, ещё один день начался так же, как и сотня предыдущих.

Вот и тот памятный день с утра ничем особым себя не выдал.

Заказов не было, достойных внимания адресов тоже не наклёвывалось, Валет опять свалил по делам, и я, пользуясь избытком свободного времени, подрядился на участие в «командировке» — так дружки Фары называли рейд по окраинам Чистого района с посещением тамошних злачных мест в целях избавления несчастных лацев от наркотического голодания. Дурь была не ахти — дерьмовенькая конопля с самосадным табаком, солома соломой. Стоящую шмаль этим дегенератам потерянные не доверяли. Тем не менее, расходился товар весьма бойко, и торгаши-лацы охотно брали его на реализацию. Основная трудность заключалась в доставке. Лацы на Поле соваться не желали, а хозяева Чистого района ревностно охраняли свою вотчину от посягательств со стороны обитающих за Межой недочеловеков. Если по окончанию знакомства с блюстителями порядка незадачливый визитёр пару недель мочился кровью — это можно было считать устным предупреждением. Посему в командировки ходили ночью, что несколько снижало риск незапланированных встреч, а моё участие, в качестве дозорного, снижало его ещё больше. За это я получал долю — командировочные — двадцать косяков. Остальные довольствовались пятнадцатью. При этом каждый из пяти курьеров тащил за плечами обшитую дерюгой и опечатанную сургучом коробку с двумя тысячами доз.

Командировка в тот раз удалась. Мы успешно разминулись с патрулями и, оставив груз в трёх разных точках, вернулись обратно. Данное обстоятельство решено было отметить. Ошивались дружки Фары обычно в кое-как обустроенном коллекторе, неподалёку от молокозавода. Туда мы и направились, предварительно сменяв пять косяков на литровую бутыль самогона и две рыбины засушенных до состояния окаменелости.

— Ну, будем, — произнёс тост Липкий и поднял кружку.

Этот весьма несимпатичный субъект являлся негласным лидером шоблы. Ему было уже пятнадцать, и на правах старшего он вёл дела с потерянными, чем очень гордился. Откровенный неудачник. Его одногодки уже ходили в боевиках, а этот ошивался с малолетками и ничего менять в своём убогом существовании не планировал. Видимо боязни оказаться среди сверстников последним, была сильнее самолюбия, если оно вообще ему знакомо. По виду Липкий напоминал червя — долговязый с узкими плечами и слоем жирка на дряблом мясе, он даже двигался волнообразно, а неизменно сальная кожа и жидкие налипшие на одутловатую физиономию лохмы, гармонично дополняли образ. Маленькие прищуренные глаза находились в постоянном движении, лихорадочно рыская по сторонам, словно их обладателю грозила смертельная опасность. Разговаривал Липкий тихо и отрывисто, из-за чего был частенько игнорируем, но не обижался, предпочитая, в таком случае, сделать вид, будто и вовсе молчал.

Жестяные кружки глухо стукнулись, порадовав тостующего тем фактом, что его на сей раз услышали, и горячие ручейки самогона потекли вниз по организмам.

— Надо бы у Петли надбавки попросить, — ни к кому конкретно не обращаясь, сказал Баба — единственный толковый парень, не считая Фары, в этой гоп-компании. Двенадцати лет отроду, невысокий, но крепкий, с цепкими серыми глазами и бритым под ноль покрытым шрамами черепом. Совершенно не вяжущуюся с суровой наружностью кличку получил за любовь к балисонгам — ножам-бабочкам, коих имел две штуки и крайне редко выпускал из рук, крутя на все лады.

— Задарма башкой рискуем, — продолжил он, отвернув рыбине голову, и шумно втянул ноздрями её аромат.

— Точно, — кивнул Фара, присоединившись к глумлению над рыбьей мумией. — План дешевеет, а доля как была, так и осталась.

— Серебром надо брать, — резюмировал Баба. — Задолбался я уже. Мало того, что крохи перепадают, так их ещё и сбагрить хер найдёшь кому. Один был покупатель путный — дед с четвёртой линии, шахтёр — и тот подох на прошлой неделе. Это Дрыну хорошо, — кивнул Баба на высокого жилистого парня, идиотски хихикающего чуть поодаль, — он сам всё скуривает. А мне деньги нужны.

— Зачем? — поинтересовался Липкий, разливая по второй.

— Ты сам-то понял, чего спросил? — нож в руках у Бабы завертелся с повышенной скоростью, выдавая раздражение.

— Свалить что ли думаешь? — усмехнулся Фара.

— А может и так.

— Куда?

— На север пойду. Вот скоплю на ствол, снарягу, и ходу отсюда.

— В Триэн?

— В Триэн, — повторил Дрын, тыча пальцем в Бабу, и зашёлся истерическим хохотом.

— Хуй ли ржёшь?! Ты там был?! Вот и заглохни!

Снова разыгралась «мигрень». Обычно алкоголь заглушал её, но не в тот раз.

— Успокойся, — посоветовал я и взял кружку. — Предлагаю выпить за мечту. У всех есть мечта?

— Сейчас бы мяса навернуть.

— Заткнись, Дрын. Пожрать — это не мечта, это галимая физиология. А мечта… Она должна быть почти недостижимой.

— За такое я пить не буду, — Баба убрал протянутую руку и, не чокаясь, опрокинул самогон в горло, после чего налил ещё. — Хватит уже недостижимого. Заебло всё. Карячешься как проклятый, а в результате — хер!

Балисонг в его левой ладони замелькал так быстро, что лезвие и половинки рукояти слились в одну фигуру, похожую на бабочку, а щёлканье металла о металл приобрело темп пулемётной очереди. Свет керосиновой лампы отражался от ножа и пульсировал в такт звуку.

Голова разболелась ещё сильнее. Скупо освещённый коллектор погрузился во тьму. Единственное, что различали глаза — это бабочка, и её стальные объятые огнём крылья, бьющиеся в безумном ритме.

Помню обрывки фраз, смех, далеко, будто сквозь паклю. А потом что-то коснулось моего плеча.

— Блядь!!! Какого…?!

— Едрить вас! Да что же это?!

— О-ху-еть…

Из окроплённой пульсирующими алыми точками темноты проступило лицо Бабы. Привычное, слегка пренебрежительное выражение сменилось абсолютно обескураженным. Он смотрел на меня округлившимися непонимающими глазами и открывал рот, словно выброшенная на берег рыба. А потом дёрнулся и захрипел. Красная слюна пошла пузырями на дрожащих губах, и для Бабы всё кончилось. Глаза закатились, лицо сделалось неподвижным. Только алый ручеёк продолжал расчерчивать щёку от уголка рта к мочке уха.

— Ты спятил?! — ломающийся в сторону баса голос Фары сорвался на фальцет.

Влажное тепло растеклось по груди, правой руке и бедру. На языке возник привкус железа.

— Чёрт! Вот псих! — взвизгнул Липкий. — Я сваливаю!

— О-ху-еть, — повторил Дрын, не замечая, как догорающий косяк обжигает ему пальцы.

Я смотрел вслед шлёпающему по лужам Липкому и постепенно возвращался в сознание, ощущал ладонью ребристую рукоять ножа, скользкие тёплые комья вокруг руки, поднимающуюся снизу вонь.

— Что ты творишь?! — Фара подошёл и нагнулся, собираясь, видимо, оттащить меня от уже испустившего дух Бабы, но в последний момент передумал и сделал шаг назад. — Слезь с него.

Я сел на корточки. Моя пропитанная кровью куртка с влажным чавканьем отклеилась от трупа. Не знаю, сколько ударов я нанёс, должно быть много. Из не замаранного красным у Бабы осталась только правая сторона лица.

Первое, что пришло в голову — «Где его балисонг?»

Бегло осмотрел себя — ниоткуда не торчит, хорошо.

«Бабочка» лежала рядом с телом, так и не приведённая в боевое положение, может потому, что связки запястья были рассечены, а может просто не успел вовремя среагировать.

Последний росчерк, который оставил мой нож, шёл по мёртвому телу Бабы от паха вверх и заканчивался в районе солнечного сплетения, там, где клинок разрубил не окостеневший ещё мечевидный отросток, и упёрся в грудину, распоров по пути мочевой пузырь, кишечник, желудок и печень.

Что бы вот так, словно плугом, пропахать человека, да к тому же в плотной одежде, нужно очень здорово постараться. Проще, если этот человек тяжёл, а подогнувшиеся ноги вешают тушу на нож. Тогда дело сводится к одному — удержать его в руках, пока тело оседает, разваливаясь под собственным весом. Но тут случилось иначе. Этот удар был последним, когда Баба уже упал на спину. Как же я — одиннадцатилетний сопляк — сумел сделать такое?

— За что?! — Фара стоял от меня в паре метров и недоуменно указывал своей шестипалой ладонью в сторону истерзанного тела, на котором я до сих пор сидел.

— Так получилось. Кстати, а что тут произошло?

— Я хуею, — Дрын, наконец, уронил косяк и теперь старательно сосал обожженный палец.

— Да ты совсем ёбнулся!!! — вскипел Фара. Было видно, как горячее желание выписать мне с ноги по зубам разбивается о стену животного страха. — Баба тебя только за плечо тронул! Хотел узнать всё ли в порядке! Ты сидел, как обдолбаный, пялился в одну точку, потом вскочил и стал его резать!

— Хм, странно.

— Странно — портки через башку надевать! А это — просто пиздец!

— Ничего не помню.

— Надо похоронить его, — выдал Дрын неожиданно осмысленную фразу.

— Да, — прорычал Фара, чуть успокоившись.

— У Бабы есть кто-нибудь? — спросил я на чистом автомате, всё ещё поглощённый размышлениями о природе случившегося.

— Никого, — покачал головой Дрын, глядя в лицо почившего товарища. — Интересно, дошёл бы он до Триэна?

— Вряд ли, — Фара развернулся к выходу. — Ладно, хорош рассусоливать, надо верёвку принести с лопатой.

Пока поднимали труп, из распоротого брюха вывалилась половина ливера. Мне, как виновнику торжества, пришлось спускаться и складывать всё это добро в отыскавшийся среди разного хлама таз. Никогда не думал, что в человеке так много кишок. Раньше животы вспарывать не доводилось, а на картинках анатомического атласа всё выглядело гораздо компактнее и аккуратнее. В обрезках тонкого кишечника через полупрозрачные стенки можно было даже рассмотреть непереваренную еду: красные ошмётки моркови, тыквенные семечки, голову ящерицы…

— Нихрена себе, — показал я кусок тощей кишки Дрыну.

— А-а, — расплылся тот в улыбке. — Это он на спор сожрал. Отморозок.

— Веселитесь? — огрызнулся Фара и сунул мне в перемазанные кровью и дерьмом руки лопату.

Земля возле коллектора была каменистой, и нормальной могилы вырыть не получилось, хоть и копали втроём посменно. Решили ограничиться полуметром. Уложили тело набок, согнув ноги, чтобы влезло, распихали вокруг ливер, сверху торжественно водрузили любимые покойным балисонги, закидали копаной землёй и обложили камнями — от собак не спасёт, но для порядка…

— Надо сказать что-нибудь, — снова блеснул сообразительностью Дрын.

— Я не умею, — отмазался Фара. — А ты заткнись, — покосился он, заметив с моей стороны готовность произнести эпитафию.

— Ну, — Дрын вздохнул и не спеша раскурил новый косяк, — тогда я скажу. Сколько тебя знаю, Баба, всегда ты был редкостным мудаком. Всё копил-копил, в кубышку складывал. Говорю: «Баба, давай дунем», а ты: «Нееет, ствол надо, снарягу надо». Ну и где твой ствол? Где снаряга? В кубышке лежат. Кстати, не забыть бы её отыскать. Да. Они в кубышке, а ты здесь. Как-то не клеится. Короче, зря ты так, Баба. Разочаровал меня.

— Всё? — поинтересовался Фара, не дождавшись продолжения речи.

— А чё ещё?

— Ну, тогда сворачиваемся, — он подобрал лопату и пошёл в сторону дома, демонстративно не став дожидаться меня.

— Слышь, — Дрын затянулся, и хихикнул, утрамбовывая ногой землю вокруг могилы, — а ты чё, в самом деле нихрена не помнишь?

— В самом деле, — я попытался вытереть руки о куртку, но лишь ещё больше их вымазал.

— Хе, ну дела. Не ширялся сегодня?

— Нет. А что?

— Да я тут слышал синтетик новый по городу ходит, мозги выносит просто в ноль. Вот и решил… — легкомысленное выражение вдруг исчезло с лица Дрына. — Э-э… Знаешь, брат, ты не подумай дурного, но, бля, держись от меня подальше. Лады? Ну, бывай.

С этими словами он попятился и бочком почесал в сторону молокозавода, через каждые два-три шага оглядываясь, пока не скрылся за насыпью. Едва макушка Дрына пропала из виду, хруст гравия под его ногами стал заметно ритмичнее.

Фара со мной весь день не разговаривал, шлялся по дому, брался то за одно, то за другое, пытаясь себя занять и… не заснуть.

Я тоже решил особо не расслабляться. С Бабой Фара был не так долго знаком, чтобы всерьёз закорешиться и жаждать кровавой мести, но, как говорил один умный человек: «Если вы страдаете паранойей, это ещё не означает, что за вами не следят». Так что спал я одним глазом, а другим наблюдал, с целью пресечения возможных поползновений.

К семи часам вечера мой негодующий сосед выдохся и, сидя на кровати с книжкой, начал клевать носом.

— Долго собираешься бдить? — поинтересовался я. — Пока Валет не вернётся?

— Ты о чём? — сделал Фара удивлённое лицо.

— Уже четырнадцать часов не спишь.

— Следишь за мной?

— Это кто ещё за кем следит? С каких пор ты меня бояться стал?

— Я тебя?! — Фара ткнул себе пальцем в грудь, криво усмехнувшись, но тут же помрачнел и ухмылка трансформировалась в гримасу отвращения. — А хотя, знаешь, ты прав. Что уж там. Да, я боюсь. И не сегодня начал.

— Чего боишься?

— Он ещё спрашивает! Поглядел бы со стороны. Ведёшь себя как… Даже сравнить не с чем. Если б ты кололся — я бы спокойнее был. Нарики — они понятнее. Но ты ведь крепче анаши ничего не принимаешь. А закидоны всё чуднее и чуднее. Год назад в обмороки падал, потом в себя начал уходить, теперь вот от нехуй делать Бабу пришил. Я в жизни не видел такого. Сам, бывает, психануть могу, но ты… Ты же его зубами грыз!

— Чего?

— Чего слышал. Вцепился в горло, как собака, и ножом бил без остановки.

— Пиздишь.

— У Дрына спроси или у Липкого, они подтвердят, — Фара вздохнул и нахмурился. — Что с тобой творится? Мы ведь раньше как братья были. А теперь… чужие.

— Да брось херню молоть. Скажешь тоже, «чужие».

— Нет, — покачал головой Фара, — всё изменилось. А ты изменился больше всех. Совсем другой стал.

— И с какого же бока я другой? Ну, сорвался сегодня, моча в голову ударила. Что из этого трагедию-то делать?

— Вот об этом я и толкую. Ты не из чего трагедию не делаешь. Что крысу раздавить, что кореша — один хер.

— Никогда мне Баба корешем не был.

— Даже смотреть на людей стал по-другому.

— Это как же?

— Как на мясо. Будто они не живые. Разговариваешь с человеком и не в глаза глядишь, а… — Фара изобразил руками в воздухе объёмную фигуру, напоминающую голову с плечами, — целиком. Всё равно, что в мясной лавке на свиную тушу.

— Подумаешь, беда какая. Дались тебе эти люди.

— Ты и на меня сейчас также смотришь.

Да, не слишком приятный разговор. Особенно в месте про горло Бабы и мои зубы. Сразу захотелось прополоскать рот. Где-то я читал, что в сознании детей и подростков стоимость человеческой жизни крайне низка. Якобы, они не понимают её ценности, потому как сами прожили всего ничего, не имеют жизненного багажа за плечами, не успели обрасти всем тем, что делает жизнь богаче, разнообразнее, что даёт повод для ностальгии. При этом уровень агрессии в мозгах сопливых малолеток просто таки зашкаливает. Бурлят гормоны. Просыпается инстинктивное стремление стать альфа-самцом, подмять под себя всё, что движется. В комплексе вышеперечисленное создаёт предпосылки для такого жуткого явления как подростковая жестокость. Глупая, иррациональная, безудержная. Милые детки вдруг сходят с ума, перестают играть с плюшевыми медвежатами, грубят старшим, потрошат кошек, дерутся. Это была статья в старом околонаучном журнале. Её автор советовал родителям найти с ребёнком общий язык, серьёзно обсудить волнующие его темы, поделиться опытом из своей молодости, объяснить чаду, что это всего лишь проходной этап в долгой счастливой жизни, что показная жестокость, культивируемая в среде ровесников — не более чем результат гормонального перестроения организма, а на самом деле окружающий мир дружелюбен, светел и прекрасен. Идиот. Интересно, что сей учёный муж сказал бы мне? Смог бы описать светлый, прекрасный мир, ждущий с распростёртыми объятиями за «проблемным» периодом полового созревания? Вряд ли. Думаю, этот писака моментально пересмотрел бы расценки на жизнь в сторону радикального снижения, перед тем, как вскрыть себе вены дорогой ручкой с золотым пером. Или чем там писали в его блаженные времена? Цивилизация кретинов отупевших от излишеств, сытости и комфорта. Не удивительно, что сорока минут войны и трёх следующих лет хватило для сокращения их поголовья на девяносто пять процентов.

Через два дня вернулся Валет, как всегда злой, но с товаром. Фара ни о чём ему не рассказал. Более того, старательно поддерживал видимость «семейного» благополучия, даже пытался шутить и разговаривать со мной на отвлечённые темы. Я всячески ему подыгрывал. Но стоило только Валету оставить нас наедине, всё возвращалось к исходной позиции — хмурая рожа, настороженный взгляд, молчание.

До сих пор не понимаю, чего он на меня взъелся. Посмотрел, видите ли, не так. Какие мы ранимые. Но за то, что Валету не доложил, я был признателен Фаре. Кто знает, как сложилась бы моя судьба, дойди эта неприятная история до ушей нашего дорогого опекуна. Вполне возможно, что он, в силу своей болезненной осторожности, посчитал бы меня неблагонадёжным, представляющим опасность для его драгоценной шкуры. А через неделю, когда подгнившая и изъеденная речными тварями верёвка порвётся, распухший безглазый труп одиннадцатилетнего сопляка поднялся бы из глубин Тёши и, гонимый течением, отправился в последний путь. Но этого не произошло.

На следующее утро Валет снова ушёл, а вернувшись через полтора часа, позвал меня для разговора.

— Есть заказ, — начал он без предисловий. — Крупный.

— На кого?

— Об этом позже. Собирайся, тебя хотят видеть.

Сказано — сделано. Через сорок минут мы стояли перед ничем не примечательным бараком на Казанской улице.

— Будь вежлив и не петушись, — предупредил Валет, прежде чем открыть дверь.

За ней оказалась ведущая вниз неосвещённая лестница, заканчивающаяся ещё одной дверью, гораздо более массивной, со смотровой щелью в проклепанной броне.

Валет взялся за приваренное кольцо и постучал — два коротких, три длинных, три коротких.

Задвижка отошла в сторону, выпуская из смотровой щели луч направленного света, видимо, от фонаря, и вернулась назад. Лязгнули, поворачиваясь, механизмы замка, дверь открылась наружу, демонстрируя впечатляющую толщину и шесть стальных запирающих стержней, каждый диаметром в мою руку.

— Входите, — прогудело из темноты.

Я шагнул внутрь вслед за Валетом, и краем глаза различил очертания громадной фигуры, неподвижно стоящей слева.

— Оружие на стол, — луч света указал на единственный привинченный к стене предмет меблировки. — Не задерживайся, — трубный бас слился со скрипом петель, заставив кишки сжаться, а ноги — прибавить ходу.

В конце тёмного коридора нас встретила третья дверь. И снова тот же условный стук, глаза в смотровой щели и лязг металла.

— Хромой ждёт, — сообщил появившийся в дверном проёме горбун со странным барабанным ружьём через плечо и набитым двенадцатым калибром патронташем на поясе поверх кольчужного жилета, после чего весьма ловко обыскал нас и двинулся дальше по скупо освещённому коридору, жестом пригласив следовать за ним.

Едва мы отошли на пару метров, как дверь захлопнулась, а за спиной послышались шаги.

— Смотреть вперёд, — предупредил невидимый конвоир, заметив, что моя голова поворачивается на звук.

На тот момент опыта пребывания в «учреждениях закрытого типа» я не имел. Помню, как холодок побежал от поясницы к загривку. Крайне неприятно без привычки, не имея даже ножа, шагать перед незнакомой вооружённой особью, в чьи обязанности входит физическое устранение конвоируемого в случае малейшего неподчинения.

Берлога у Хромого оказалась солидной. По стенам дважды поворачивающего коридора я насчитал восемь железных дверей, выглядящих не намного тоньше двух нами пройденных. В трёх из них так же имелись смотровые щели и, плюс ко всему, небольшое прикрытое задвижкой оконце. На сером бетоне пола то тут, то там попадались россыпи тёмных кругляшков, у дверей с оконцами их было больше.

— Сюда, — не оборачиваясь, махнул рукой горбун и скрылся в проёме.

Мы вошли в небольшую полутёмную комнату. С первого взгляда я принял её за кладовку, настолько много было там разного барахла, как попало сваленного по углам, и не только. В центре стоял стол, а в дальнем свободном от хлама углу — кровать с жёлтой подушкой в пятнах непонятного происхождения и скомканным лоскутным одеялом.

— Привёл? — из-за громоздящихся на столе коробок показалась голова, лысоватая, с зачесанными назад жидкими соломенного цвета волосами, наморщенным лбом и небритой опухшей физиономией.

Обитатель «кладовки» поднялся и, неуклюже переваливаясь, вышел к посетителям.

Сомнения в том, что это и есть Хромой, у меня отпали сразу. Его левая нога не дотягивала до правой сантиметров двадцати. К подошве ботинка крепилась деревянная колодка с железными набойками, уравнивающая длину конечностей и издающая отвратительный скрежет, соприкасаясь с бетоном. На вид Хромому было… сразу и не скажешь. От тридцати до пятидесяти. Есть такой тип разумных существ, чьи возраст и внешний вид слабо связаны. Мой новый знакомый был его ярким представителем. Да и покрывающие большую часть лица шрамы — то ли от когтей, то ли от множественных ударов чем-то тяжёлым — затрудняли определение количества лет, в течении которых мать-земля попиралась разнокалиберными ногами этого выродка.

— Ну-ка, ну-ка, — Хромой подошёл ко мне и, смерив взглядом, приподнял кустистую бровь. — А не мелковат?

— Я с твоих слов понял, что в самый раз, — ответил Валет.

— Щуплый он у тебя какой-то. Не подох бы в дороге.

— В какой дороге? — спросил я, но был самым хамским образом проигнорирован.

— Он только с виду щуплый, но здоровья на троих хватит.

— Смотри, Валет, — Хромой ощерился, проводя языком по золотым зубам. — Сроки горят, сам знаешь. Облажается пацан, отвечать тебе придётся.

— За это не переживай. Давай-ка лучше к делу.

Глава 5

Что ни говори, а детство — тяжкое время. Ты мелкий, слабый, глупый, каждый может тебе наподдать, а то и прибить, если под горячую руку сунешься. А главное — окружающие пытаются, так или иначе, тобою манипулировать. И, что самое неприятное, им это удаётся. Странное дело, со сверстниками такие фортеля не прокатывают. На «слабо» я никогда не вёлся. Но если посыл исходит от старшего, с детскими мозгами случается что-то необъяснимое. Наверное, виной всему долбанное честолюбие. Серьёзные дядьки говорят с тобой про серьёзные вещи, вводят в свой круг. Это уже не игрушки, тут всё по-взрослому. Тебя восприняли всерьёз. Как откажешься? Вот и я не смог.

Задачу мне сформулировали просто и понятно — прибыть в Навашино, дождаться ночи, покинуть своё убежище, найти Баскака — второго человека города — и сделать так, чтобы его имя впредь упоминалось в прошедшем времени. Отлично. Люблю простые решения.

Преодолеть дорогу от Арзамаса до Навашино мне предстояло в оружейном ящике. Без ведома хозяина груза. Каким путём я попал в кузов — не знаю. Упаковали меня уже в берлоге Хромого, после чего долго несли и, в конце концов, положили. Сколько времени пролежал — трудно сказать. Часы у меня отобрали, дабы не создавать посторонних шумов. С собой дали АПБ с двумя магазинами, кислородный баллон, кисет подсушенных листьев неизвестного мне происхождения и две фляги: одну с водой, и одну пустую, для справления малой нужды. Большую нужду запретили строго-настрого. Еда также оказалась не предусмотрена. Впрочем, проголодаться я всё равно не успел. Как-то не до того было. Повезло ещё, что навашинским везли «крупняк», а не только стрелковую мелочёвку.

Ящик КПВ сильно напоминает гроб. По длине места хоть отбавляй, но вот с боков тесновато, приходилось складывать руки на груди, это, кроме экономии жизненного пространства, помогало вовремя подставить ладони, чтобы не разбить физиономию о крышку на очередном ухабе, когда мой «катафалк» пришёл-таки в движение.

Ехали, по моим ощущениям, не меньше недели, хотя на самом деле маршрут Арзамас-Навашино занимает не больше четырёх часов. Но тогда я пребывал в полной уверенности, что, когда вылезу из чёртового ящика, под ногами окажется другое полушарие, с пальмами, слонами и полуголыми чёрными бабами. Если кому-то кажется, что время летит чересчур быстро, могу смело посоветовать — ложитесь в гроб, закрывайте крышку, и всё пройдёт.

Наконец, грузовик сбавил ход и остановился. Но моя радость была омрачена, спустя минуты две, машина снова тронулась. Видимо, проверка на КПП.

Раньше я в Навашино не бывал, только на карте видел мельком, и не имел ни малейшего понятия, что представляет собой город, если, конечно, отбросить дворовые страшилки о зверских казнях пленных муромчан, с которыми навашинцы без устали грызлись уже не первый десяток лет. Рассказывали, что возле западной границы города стоит частокол высоченных шестов с обращённой к небу буквой «Х» из досок, на каждом. К доскам этим привязаны пленники, живые, но с перебитыми руками, ногами и хребтом. Говорили, что их крики разносятся на пять километров, звуча музыкой для навашенцев и холодящим душу воем для муромских мародёров. А над шестами кружат тучи мошкары и воронья, в ожидании своей очереди полакомится свежим мясцом.

Только я начал вспоминать подробности процедуры колесования, как грузовик резко затормозил. Послышались голоса, шум хлопающих дверей и открываемых бортов.

— Здорово. Как добрался?

— Приветствую. Без происшествий.

— Всё привезли?

— Само собой. Шесть РПГ, сорок восемь выстрелов, тридцать шесть семьдесят четвёртых, «пятёрки» — четыре цинка, на четыре с половиной тысячи, двадцать МОНов, три КПВ и тысяча двести патронов к ним. Как договаривались. Пересчитывать будешь?

— Хе, шутник. Пойдём-ка, разговор есть.

— Эй, там! Руки оторвать что ли?! Осторожнее! Дебилы.

— Сзади хватай.

По доскам кузова застучали подошвы. Мой ящик спихнули и понесли.

— Тяжёлая дурра.

— Чё ж ты хочешь? Четырнадцать с половиной миллиметров, как-никак.

— Сюда кидай.

Ящик с грохотом опустился.

Вокруг ещё какое-то время слышались маты, пыхтение и стук дерева о дерево. А я лежал, обхватив почти опустевший кислородный баллон, и думал: «Господи, если ты есть, сделай так, чтобы сверху на меня ничего не поставили. Пожалуйста». Не знаю, услышал он меня, или просто повезло, но, дождавшись, когда шум стихнет, я без особого труда отжал прибитую короткими гвоздями крышку и, наконец-то, принял вертикальное положение.

Беглый осмотр показал, что моим новым местом дислокации является оружейный склад — довольно вместительное помещение с блочными стенами и дощатым полом, заставленное разным добром. Были здесь и видавшие виды, ещё довоенные, обитые крашеным в зелёный цвет деревом цинки «пятёрок» по тысяча сто двадцать штук, и макаровские — по две «консервы» на тысяча двести восемьдесят патронов каждая, в ящиках из свежих, ещё пахнущих сосновой смолой досок, и ленты семёрок в коробах на сто и двести патронов. Настоящая сокровищница. Рука сама потянулась к ножу, желая вскрыть цинк и набить карманы. Всё-таки жадность — доминирующий элемент человеческой сущности. Нередко она задвигает на второй план даже инстинкт самосохранения. Здесь люди не далеко ушли в своём развитии от обезьян, скорее — даже деградировали. Если те не в состоянии разжать полный орехов кулак, чтобы вынуть застрявшую руку из дупла, в силу собственной тупости, то мы ведём себя аналогичным образом совершенно осознано.

Я уже начал прикидывать соотношение массы к цене, выбирая между «пятёрками» и «семёрками», когда краем глаза заметил, что тонкая полоска света, пробивающегося между створок ворот, пересекается в метре от земли засовом. И засов этот был навешан изнутри.

Мерзкая дрожь пробежала вдоль позвоночника. Ладонь взмокла на рукояти ножа. Я медленно повернулся, готовясь огрести прикладом в жбан, но… ничего не произошло. Передо мной по-прежнему были лишь ящики с патронами. И тут послышался шорох, совсем слабый, исходящий из дальнего угла. Я, в полуприсяде, стараясь двигаться как можно тише, пошёл в его сторону и скоро обнаружил источник — «коварный» враг сидел на стуле, запрокинув голову, и мерно почёсывал пузо. Забавный дядька, до сих пор его помню — толстый, розовощёкий, что было заметно даже в темноте, с окладистой пышной бородою и мясистым похожим на картофелину носом. Точь-в-точь как мужик с картинки в журнале Валета. Там ещё была ёлка в разноцветных шарах, белобрысая тётка с косой, круглые настенные часы, показывающие ровно двенадцать, и большая аляповатая надпись «2010» сверху. Я осторожно отодвинул стоявшую рядом ижевскую вертикалку подальше, взял нож обратным хватом и с силой ударил. Клинок распорол шею от уха до уха. Мужик дёрнулся, как марионетка, которую потянули одновременно за все верёвки, обхватил левой рукой перерезанное горло, пытаясь правой нащупать свой дробовик, и повалился набок. Кровь растеклась по полу, заполняя щели и трещины.

Должно быть, очень неприятно просыпаться со вскрытой глоткой. Так вот пялишь бабу во сне, или на цветущем лугу прохлаждаешься, и вдруг — херак — вместо бабы и луга темнота, по груди течёт что-то липкое и горячее, а ниже подбородка чавкает невесть откуда взявшийся второй рот. Нихуя не понятно и просто обосраться, как обидно, потому, что ничего тут уже не поделаешь, а у тебя были такие большие планы на жизнь.

Я приладил снятую с ящика крышку на прежнее место и рукояткой АПБ вдавил гвозди. Незачем оставлять лишние указания на свой малый рост, в случае поднятия тревоги.

Окон в складском помещении не обнаружилось, а полоска света в створках ворот могла исходить и от фонаря.

Я вернулся к мёртвому охраннику и одёрнул манжет его куртки. Пусто. Порылся в карманах — складной нож, папиросы, зажигалка, молитвенник… Ага, вот они. Ну не может человек на посту без часов, слишком мучительно ждать сменщика, не зная, сколько осталось. Стрелки потёртой «Славы», без ремешка и с покрытым сеткой мелких трещим стеклом, показывали двадцать минут одиннадцатого. Ещё немного и окончательно стемнеет. А пока я решил скоротать время, листая найденную книжицу.

Почти весь текст шёл на церковно-славянском, но ближе к середине уголки двух страниц были отогнуты, а заголовок вполне по-русски гласил: «Молитва о детях». Мне запомнился небольшой отрывок: «Ангелы Твои да охранят их всегда. Да будут дети наши чутки к горю ближних своих и да исполнят они Твою заповедь любви. И если согрешат они, то сподоби их, Господи, принести покаяние Тебе, и Ты по своей неизреченной милости прости их. Когда же окончится жизнь их земная, то возьми их в Свои Небесныя Обители, куда пусть ведут они с собою других рабов Твоих избранных». Мне понравилось. Я так понял — в небесных обителях, порядки от здешних не сильно отличаются. Единственное, чего не просёк — как доставить бугру-Господу отборных рабов? Описания механизма купли-продажи в книжке так и не отыскал. Зато под стулом у безвременно ушедшего раба божьего нашёл сумку с завёрнутой в полотенце кастрюлькой варёной картошки, термосом травяного чая и тремя огурцами. Темнота, одиночество и отсутствие сосновых досок перед лицом действовали успокаивающе. Нервы улеглись, пропуская на передний план голод.

Вообще-то Валет не одобрил бы такого поведения. Он всегда говорил, что лучше сдохнуть от истощения, чем от перитонита, набив брюхо накануне боя. Но, так как заколотили меня часа в три ночи уже на голодный желудок, я недолго колебался и, послав Валета с его премудростями в жопу, приступил к трапезе.

Полночь я встретил сытым, но сонным. Как гласит народная пословица: «То понос, то золотуха» — не иначе. Вынул из-за пазухи кисет. Бросив мне его в ящик, Хромой наказал жевать листья, в случае слабости, и не больше пяти штук за час. Что он имел ввиду, уточнить не удалось, крышку закрыли. Самое время проверить. Я достал коричневый свернувшийся в трубочку листок и положил в рот. На вкус лекарство от слабости оказалось довольно мерзким, с горечью. Первую дозу я пережевал, давясь, но вторая пошла заметно легче, а третья вообще на ура. Сон как рукой сняло. Ломота в затёкших мышцах исчезла. На смену усталости пришла удивительная бодрость. По телу будто электрический ток пустили, в крайних фалангах пальцев ощущалось слабое покалывание. И без того не вызывающие нареканий чувства обострились, особенно слух. Я начал различать звук мышиной возни в противоположном конце здания, писк, скрежет крошечных зубов, точащих дерево, стук капель падающих с протекающей крыши, тиканье «Славы» лежащей у меня во внутреннем кармане. Это было удивительно. Никакая анаша не сравнится. Состояние близкое к эйфории при абсолютной кристальной ясности рассудка.

Я бросил в рот четвёртый листок, отметив себе в списке дел вторым пунктом после убийства Баскака, расспросить Хромого о происхождении сего чудесного растения, убрал кисет и подошёл к воротам. Снаружи кто-то топтался. Медленно ходил туда-сюда, периодически вздыхая и останавливаясь. Из щели в воротах тянуло табачным дымом. Значит, охрана поставлена не только внутри. Это неприятно, но поправимо. Наблюдение через щель за пространством напротив склада, новых действующих лиц назревающей трагедии не выявило, и я решил поднять занавес.

Толщина досок на воротах была около полутора сантиметров — для стального сердечника 57Н181С, что поселились в магазине моего АПБ, не проблема, такой преграды они даже не заметят. Главное — чтобы не застряли у кого-нибудь в заднице, пробив стену соседнего барака.

Я ухватил громадный пистолет обеими руками и, выждав, когда скучающий часовой поравняется с осью ствола, нажал спуск. АПБ, сухо протрещав, выплюнул пять гильз, и ещё пять, на звук упавшего тела. Лучше пошуметь глушоной валыной в здании, чем допустить автоматные трели на улице.

Засов снялся легко. Я распахнул створку ворот и тремя рывками втащил хрипящего горе-часового внутрь. Мужику на вид было лет сорок. Лысоватый с проседью. Видимо, стоял спиной ко мне, серая ветровка на груди будто взорвалась, торчащие наружу лоскуты быстро пропитывались красным. Вторая очередь пришлась в область поясницы. Не кричал он только потому, что лёгкие были разорваны. Глаза уже закатились, но рука всё ещё пыталась достать тянущийся на ремне АКС-74У. Клинок, сев между четвёртым и пятым ребром, пресёк это безобразие.

Я вышел и прикрыл ворота. Хоть маскировка и никудышная — пулевые отверстия, кровь и клочья одежды на земле, да уже само отсутствие часового — небольшую отсрочку она давала. При известном везении.

Искомый объект — штаб — по разъяснениям моего нового работодателя, обосновался в здании бывшего железнодорожного вокзала, который, в свою очередь, находился внутри опоясывающего прилегающую территорию охраняемого периметра. В том же периметре расположился и недавно покинутый мною склад. Наверное, внешняя охрана была ни в пример бдительнее тыловых коллег, раз Валет с Хромым избрали для меня столь нетрадиционный способ проникновения. Но в этом мне ещё предстояло убедиться, а пока я, словно крыса, ныряя из тени в тень, шёл к цели.

План местности, обрисованный Валетом, носил весьма и весьма приблизительный характер: «Прямо до забора, сто метров налево, у первой хрущёвки направо, пройдёшь три двора, свернёшь к универсаму, а там уже видно будет». Зашибись. Во-первых, забора я прямо по курсу не обнаружил и, решив, что ему давно уже нашли лучшее применение, повернул у бараков. Прошёл, как велено было, сто метров налево, но вместо ожидаемых пятиэтажек оказался рядом с выросшей на пепелище помойкой. Судя по обгоревшим остаткам фундамента и трухе от попиленных на дрова брёвен, никакого отношения этот дом к хрущёвкам не имел. Те стояли правее и дальше, четыре и пять штук соответственно. Бля! И какие из трёх дворов я должен пройти?! В течении следующей минуты мой мозг скороговоркой воспроизводил все изученные за одиннадцать лет проклятия, так и этак комбинируя их со словом «Валет», а глаза пытались отыскать хоть какие-то ориентиры, указывающие на близость железной дороги. Не найдя таковых, решил свернуть направо — там было меньше светящихся окон.

Едва первый двор остался позади, из дома послышались голоса и стук подошв по лестнице. Спускались три человека. Я нырнул за кусты и прижался к стене.

— Надо бы ствол новый попросить у начальства, — сказал один, — а то вон, глянь, ложа треснула. Скоро в руках развалится.

— Пустое, — ответил второй.

— Говорят, вчера три ящика автоматов привезли.

— Привезти-то привезли, только тебе хрен чего перепадёт. Опять всё личной гвардии раздадут. А ты, как бегал в атаку со своим ТОЗом, так и будешь бегать.

— Кабы так же, если не шустрее, — усмехнулся третий. — Восемьдесят автоматчиков с тылу прыти-то здорово добавляют.

— Не балаболь, умник, — прошипел второй.

— А чё я такого сказал? Будто сами не знаете. У них теперь не то, что автоматы, и пулемёты есть, всё как положено. Это пока ещё муромские суки раны не зализали, а как залижут, тут-то и будет нам всем «Ни шагу назад». Помяните моё слово.

— Ты своё слово засунь-ка куда поглубже. В субботу двоих уже вздёрнули за такие разговоры.

Троица вышла из подъезда и направилась в мою сторону, освещая пятачок впереди себя керосиновым фонарём.

— Ну да? — удивился первый. — А я слышал — они к бунту подстрекали.

— Тебя что ли?

— Почему меня? Так, окружающих.

Второй молча покачал головой и сплюнул.

— Бля, спать охота, — зевнул третий. — Ещё башка со вчерашнего трещит.

— Не ной. Обход закончим, и будешь дрыхнуть хоть до обеда.

Обход?! Это плохо. Впрочем, мне тогда крупно подфартило. Мы ведь могли и разминуться. В таком случае об обходе постов я узнал бы не из этого разговора, а по вою сирены и высыпавшим на улицу патрулям.

Троица прошла через двор, в сторону помойки, а я пристроился следом.

Валить обходчиков прямо на дороге было бы неразумно. Комплекцию двое из них имели весьма внушительную, и мне совсем не хотелось корячится на открытом пространстве, чтобы оттащить трупы в место поукромнее. Пришлось устроить небольшой спектакль. Когда троица проходила рядом с помойкой, я подскочил к ним со спины и пустил в ход всю свою силу убеждения.

— Стоять! Руки вверх!

Эффект неожиданности сработал как надо. Один из обходчиков выронил папиросу, та упала, осыпав асфальт мелкими красными искрами. Все трое остановились и подняли руки.

— Кто такие? Что здесь делаете? — продолжил я, стараясь придать голосу басовитости, но, наверное, это вышло не слишком убедительно.

— Ты чё, пацан, сдурел? — бородатый мужик, видимо старший, медленно обернулся, продолжая держать руки поднятыми. — Мы из шестого отряда, посты обходим.

— Разберёмся. Вперёд.

— Не балуй, — голос бородача дрогнул, возможно, наличие глушителя на смотрящем ему в спину стволе заставило нервничать.

— Вперёд, — повторил я, косясь по сторонам. — Иначе, буду стрелять.

Троица сошла с дороги и, перевалив под моим чутким руководством через кучи мусора, углубилась в бурьян.

— Эй, малец, — бородач занервничал сильнее, — ты что удумал?

— Зачем мы туда идём? — истерично протараторил парень, лет восемнадцати, тот, который две минуты назад храбро критиковал командиров. — А? Зачем?

— Стоп. На колени.

Двое послушно опустились, но бородатый продолжал стоять, покачивая головой.

— Сынок, ты хоть понимаешь…

Не окончив вопрос, он резко метнулся в сторону, правая ладонь обхватила рукоять висящего на плече «Кедра». Но ничего больше ему сделать не удалось. Короткая очередь из АПБ легла точно под левую лопатку. Указательный палец застыл на рычаге предохранителя, а мёртвое тело рухнуло в заросли борщевика.

Смелый мужик. Схватись они все за оружие — и мне крышка. Но так не бывает. Никогда. Слишком мало смелых. Слишком многие ещё верят, что всё можно уладить словами. Надеются на них до последнего. О-о, сколько разных увещеваний я слышал за прошедшие годы, сколько мольбы. Но лишь единицы использовали последние секунды своего существования на попытку дать реальный отпор. Что это? Остатки цивилизованности, рудименты, доставшиеся от прошлых поколений? Или банальная трусость? Но, если трусость, то перед чем? Тебя поставили на колени и подвели ствол к затылку. На что тут можно надеяться? Чего бояться? У тебя карт-бланш. Бей голыми руками, рви зубами, делай всё, что поможет спастись. Но вместо этого они только болтают, болтают и болтают.

— Господи, — прошептал владелец ТОЗа с треснувшей ложей, косясь на подёргивающегося в конвульсиях бородача. — Пожалуйста… У меня жена и двое…

У меня тоже двое, а нужен был только один.

Пуля пробила затылок и вышла с противоположной стороны в облачке кровавых брызг. Труп кивнул и, завалившись вперёд, уткнулся остатками лица в землю.

Тритий обходчик при этом вёл себя на удивление тихо, только дрожал и всхлипывал, втянув голову в плечи.

— Говорить можешь? — спросил я.

— М-могу. Расскажу! Всё расскажу! — оживился страдалец.

— Тише, и не дёргайся. Смотри вперёд. Где штаб, знаешь?

— Конечно. В здании вокзала.

— Как пройти?

— Э-э… — он попытался указать рукой направление, но, вспомнив инструкции, передумал. — Нужно назад, за высотки. Там недалеко большое здание будет двухэтажное с лестницей. Этот… Как его?

— Универмаг?

— Точно! Он самый. А от него, от фасада, прямо всё время, и к вокзалу выйдешь.

— Где там искать Баскака?

— Знаю! Знаю где. Правое крыло, второй этаж, конец коридора.

— Как выглядит?

— Кто?

— Баскак.

— Ну, здоровый такой, лысый, совсем лысый, на татарина похож, хотя вроде хохол. А! Вот! Нос у него ещё сломан. Направо… Или налево? Э-э… Нет, направо вернее.

— Как попасть?

— Как попасть? Как попасть? Э-э-э… — напряжённый мыслительный процесс даже побудил дрожащие пальцы зашевелиться, будто те чесали затылок. — На вокзал два входа, со стороны…

— Как попасть к Баскаку, тупиздень?

— Так ведь… по записи к нему. Баскак у нас всеми хозяйственными делами ведает. Записываться на кордоне, туда же и пропуска приносят, если документы в порядке. С этим строго.

— В каких районах вашего города есть частный сектор?

— Да везде он только и есть, кроме Центрального.

— Назови район и его улицу.

— Ну, Заводской. А улица… Заводская. Ты меня не убьёшь?

— Конечно, нет.

Показания покойного обходчика в целом сходились с моей вводной. Это обнадёживало. И насчёт направления он не соврал. Через пятнадцать минут я уже шёл от универмага к хорошо освещённому трёхэтажному зданию вокзала. Шёл, не скрываясь, временами даже переходил на бег. И плакал. Да, я почти рыдал, размазывая слёзы по чумазой мордашке.

Странное дело — уже не помню, когда я ревел по-настоящему, разве что после смерти Крикуна влага чуть на глаза навернулась, но, если того требовала работа, слёзы текли рекой, нужно было только ущипнуть себя побольнее или прижечь, а потом закрепить эффект грустными воспоминаниями. Смерть Хашима обычно давала искомый результат с первого раза.

К моменту, когда меня тормознули на входе, я едва мог говорить, слёзы стояли в горле.

— Куда, шкет? Чего ревёшь? — один из охранников преградил мне путь.

— Пу-устите! Я к… к Ба-аскаку!

— Хорош завывать. Ты что здесь вообще делаешь в час ночи?

— Н-нас из дома вы-ыгоняют! Дядя Коля деда изби-ил! Сжечь грози-ится!

— Нихера не понимаю. Ты откуда?

— С За-аводской! Быстрее! Пустите!!! — я утёр рукавом сопли и предпринял отчаянную попытку прорыва.

— Да уймись! — охранник схватил меня за шиворот и оттащил от двери. — Объясни толком, что произошло.

— Дед с Дя-адей Колей поругались! У нас там малина ра-астёт! А дядя Ко-оля говорит, чтоб у-убрали! У него ру-ужьё! Деду голову ра-азбил!

— Что за хрень?! Какая малина?!

— Помоги-ите! Пожалуйста!!! — я схватил охранника за руку и, умильно шмыгая носом, потянул за собой.

— Да чтоб тебя! — растроганный страж порядка повернулся к напарнику. — Он не отстанет. Придётся будить.

Напарник, закатив глаза, вздохнул и скрылся в здании. Через минуту он вернулся.

— Веди, сердобольный. Опять пиздюлей из-за тебя огрёб.

Глава 6

Импровизация — искусство ничуть не менее важное в нашем деле, чем, скажем, стрельба или торг. Она способна помочь в, казалось бы, абсолютно безвыходных ситуациях, когда холодный расчёт и планирование оказываются бессильны. Но, как и любое дело, импровизация требует сноровки. Я бы даже сказал — инстинкта, наработанных опытом рефлексов. Тогда и мозги функционируют иначе — рожают идею, тут же её пережёвывают и на выходе дают конечной результат, ясный, понятный, ожидаемый. Тоже своего рода план, но по ситуации. Если же опыта нет, импровизация чаще всего сводится к тезису «Ввяжемся в драку, а там посмотрим». Это чревато. Весьма.

Баскак ждал в своём кабинете, который, судя по всему, являлся одновременно и квартирой. Выщербленный паркет, стол буквой «Т», дюжина стульев вокруг, пять шкафов забитых пухлыми картонными папками на завязках, буфет с дежурным графином и шестью стаканами в стальных подстаканниках, два керосиновых светильника: один — на столе, второй — под потолком, выкрашенный облупившейся уже коричневой краской допотопный сейф между двумя наполовину задёрнутыми окнами, которые здесь, в отличие от первого этажа, не были заложены кирпичом. А в уголке справа, отгороженная фанерными стенками, скромно приютилась жилая площадь. Из-за приоткрытой занавески выглядывала расстеленная кровать и коврик.

Сам хозяин тоже имел вид далёкий от официоза — наскоро натянутые штаны с висящими по бокам подтяжками и незаправленным концом ремня, шлёпанцы и накинутый поверх майки мундир тёмно-болотного цвета. Ростом Баскак был под метр девяносто, при этом весьма плотного телосложения, и, несмотря на явно разменянный полтинник, имел отличную выправку. Настоящий пахан. Хмурая бульдожья морда средней степени помятости и лысый череп, блестящий, как котовы яйца, отлично дополняли экстерьер.

Баскак лениво махнул рукой в сторону двери, и мой конвоир удалился.

— Погоди, — поднял он ладонь, видя на моём лице безудержное желание поделиться горем, прошёл к буфету, достал графин со стаканом, налил и, осушив залпом, поставил на стол. — Начинай.

Как скажешь, командир. Я, состроив максимально жалобную физиономию, всхлипнул и робко потянулся к стакану.

— Воды? — Баскак приподнял бровь, отчего сделался похож на пирата из книжки.

— Д-да.

Гостеприимный хозяин снова наполнил стакан.

Я подошёл ближе, продолжая шмыгать носом, и когда друг всех навашенских детей повернулся спиной, чтобы убрать графин на место, всадил нож под левую лопатку.

Баскак охнул, завёл руку назад, пытаясь нащупать причину дискомфорта, пошатнулся и осел. Пальцы вцепились в полку, грозя опрокинуть буфет. Я едва успел отцепить их, чем заработал ещё несколько секунд на раздумья перед следующим шагом.

Взгляд снова пробежал по комнате, выискивая пути к отступлению. Наиболее очевидный вариант — окно — отпал, стоило только приглядеться. За не слишком чистым стеклом совсем некстати обнаружилась решётка из перекрещивающихся стальных прутьев. Пролезть нереально, выдрать, судя по капитальным креплениям, тоже. Зародыш паники холодным ужом скользнул под рубаху. А что делать, когда одолевает паника? Успокоиться? Хе. Это не так просто, особенно если времени вобрез. Но можно поступить иначе — дать панике волю и распространить её вокруг.

Идея родилась почти моментально. Глаз сразу вырвал из скромной обстановки кабинета требующийся для представления инвентарь — простыня, лампы, забитые бумагой шкафы. Через минуту по окроплённому керосином кабинету уже плясали языки пламени.

Я швырнул в окно подвернувшийся под руку стакан и почти одновременно со звоном разбитого стекла вылетел в коридор, вопя, что есть мочи, пронёсся мимо первого охранника, удивлённо пялящегося на бушующий в дверном проёме огонь, выскочил из здания и успел скрыться в темноте до того, как услышал за спиной: «Держи щенка!!!».

Темнота — мой лучший друг. Надеюсь, нож не обидится. Даже подумать страшно, как тяжела была бы жизнь, не накройся вся энергетика медным тазом. Посмотришь на фотографии ночных городов в старых журналах, и просто оторопь берёт — кругом иллюминация! Безумно яркие фонари на каждом шагу! Окна, витрины, фары! Кошмар! Должно быть, люди в то время вообще не мыслили себя вне этой электрической вакханалии. То ли дело сейчас — на улице ни лучины, разве что мусор в железных бочках тлеет, из редкого окна льётся мягкий, трепещущий, естественный свет, да и не льётся даже, а робко брезжит, едва освещая комнатушку, не говоря уже о внешнем мире, погружённом в непроглядный для примитивного человеческого глаза мрак.

А ночь тогда выдалась подходящая. Небо заволокло облаками, даже луны не видно, сплошная серая мгла. В такие ночи я чувствовал себя единственным зрячим на планете слепцов, что было недалеко от истины.

Добежав до знакомого уже двора, я отдышался и в полуприсяде, стараясь не привлекать лишнего внимания обывателей, двинулся направо — туда, где за деревьями едва заметно светились окна первых этажей. Частный сектор с его узкими проулками и подсобным хозяйством, полным художественного беспорядка, всегда лучше типовой застройки. Кроме того, это был восточный район, обращённый к нейтральному Арзамасу, что вселяло надежду на не столь суровые меры безопасности, как, возможно, с западной стороны. Осталось самое сложное — добраться туда.

На вокзальной площади завыла сирена, оповещая всех о произошедшем ЧП.

Впереди и справа, метрах в ста, вспыхнули два прожектора. Разрезавший темноту луч пополз по кустам с противоположной стороны дороги.

— Внимание всем постам! — вой сирены сменился хорошо поставленным командирским басом и скрежетом статики. — Внутрь периметра проник нарушитель! Это ребёнок! Десять-двенадцать лет! Скорее всего, вооружён! Немедленно задержать его! В случае сопротивления — уничтожить! И быстро пожарную машину к штабу!!!

После слова «внутрь» луч резко ушёл вправо, но полностью не развернулся. Пересекший линию заграждений свет блеснул на металлических шипах, прошёлся вперёд-назад, давая часовому возможность проверить целостность двух рядов забора из колючей проволоки, после чего обратился в противоположную сторону. Луч прожектора, расположенного на соседней вышке, повторил тот же манёвр. Вместе они перекрывали всю длину забора между вышками, попеременно освещая каждый свою половину. Чтобы перекусить «колючку» и уйти, у меня было примерно пятнадцать секунд темноты, прежде чем луч вернётся, а автоматная очередь пригвоздит детское тельце к земле. Мало, но ждать, или искать иные способы — себе дороже. На соседних улицах уже мелькали огни фонарей и раздавались крики.

Я отцепил с ремня ножны своего НР-2, подобрался ближе к забору, улегся на брюхо и пополз.

Помню, в голове промелькнула мысль о минах, но я быстро её отогнал, убедив себя, что изнутри никто минировать не станет. Тем более, МОНам есть более дельное применение на противоположном краю города. А если ошибся… что ж, все мы там будем.

Признаюсь — когда лежал мордой в землю и краем глаза видел проползающее в метре от головы световое пятно, здорово перетрухал. Наверное, чудолистья Хромого сыграли злую шутку. Еле удержался, чтобы не вскочить и броситься в спасительную темноту. Ночь была прохладная, но спина взмокла так, что куртка прилипла к пояснице. Челюсть, едва справляясь с нервным ознобом, норовила пуститься в пляс. Я стиснул зубы и пополз вперёд. Рот наполнился вкусом выступившей из дёсен крови.

Секунда, две, три. Я у проволоки. Хватаю её ножнами-кусачками и жму. Негромкий щелчок. Перекушенные концы падают на землю. Слава богу — не под током. Ползу дальше. Семь, восемь. Второй ряд. Хватаю, жму. Щелчок. Концы проволоки расходятся, но вместо того чтобы обвиснуть, загибаются вверх. Твою мать!!! Справа и слева раздаётся громыхание пустых консервных банок. Оба прожектора, не дожидаясь своей очереди, поворачиваются в мою сторону.

— Там!

Крик часового и световое пятно застают меня уже на обочине дороги. Я вскакиваю и бегу. Бегу так, как никогда не бегал. Вижу маячащую впереди тень и фонтанчики раскрошенного асфальта. Сзади грохочет АКМ, но я его почти не слышу. Ныряю в прогон. Угол забора взрывается снопом щепок. Ветки и листья, скошенные свинцом, падают под ноги. Но я всё ещё жив. Мне навстречу, звеня ключами, бежит человек. Сую ножны в карман и достаю пистолет. Человек отпирает калитку, ныряет внутрь, но не успевает запереть. Выпущенная из АПБ длинная очередь находит его. Плечом вламываюсь в пробитые доски. Калитка упирается в труп. Протискиваюсь через щель. Бегу. Ноги проваливаются в рыхлую землю грядок, подошвы давят овощи. Перемахиваю невысокий штакетник. Бегу. Слышу за спиной: «Эй! Куда?». Останавливаюсь и стреляю на звук. Кто-то вскрикивает. Бегу дальше. Снова забор. Проулок. Забор. Ещё. Ещё. Ещё…

Что происходило между этим сумасшедшим марш-броском и моментом, когда я очнулся, в памяти не отложилось. Помню только — брёл, не видя дороги, жрал листья, а после…

Свет. Яркий, солнечный. И синее небо. Аж глаза режет. Вокруг трава. Поворачиваю голову, а прямо перед лицом собачья морда, смотрит на меня и скалится. Как тогда успел нож выхватить, ума не приложу. Псина дёрнулась вперёд, но получила клинок в шею, и вместо горла разорвала мне только кожу на подбородке. Я сбил зверюгу с ног, навалился всем телом и, продавив нож к хребту, загнал его меж позвонков.

«Отличное» начало дня. При таких раскладах хорошего продолжения не жди. Если уже сутра жизнь макает рылом в говно, самое верное решение — ничего не делать, запереться дома и тихонько переждать. Я не суеверный, но опыт показывает, что дерьмовое начало имеет гораздо больше шансов перейти в тенденцию, нежели удачное. Только вот дом далековато, а тенденция уже налицо.

Кобель, которого я зарезал, был, судя по всему, вожаком. Здоровенный, килограммов сорок, с уймой шрамов на шкуре, в том числе и от огнестрела. Решил первым продегустировать свежачок, на правах сильнейшего. Трое его подручных, помельче, крутились рядом, прибывая в нерешительности. Но долго ли эта нерешительность продлится?

Интересные твари. Говорят, до войны собаки жили рядом с человеком, прямо в домах. Дрессированные были, аж пиздец. Границу охраняли, взрывчатку с наркотой помогали искать. Даже поговорка такая существовала: «Собака — друг человека». Чёрт. В башке не укладывается. А потом всё покатилось в тартарары. Сорока минут обмена ядерными любезностями хватило, чтобы история партнёрства между человеком и собакой, насчитывающая, якобы, не одну тысячу лет, пошла прахом. А то? Зов желудка — он посильнее дружбы. Оголодавшие прямоходящие пустили четвероногих друзей под нож. Но кроме одомашненных были ещё и бездомные. Охренеть. «Бездомные собаки» — звучит примерно, как «водоплавающие рыбы». Так вот, эти отбросы высокоразвитого собачьего общества после войны окончательно разложились в моральном плане, одичали и ушли в леса, откуда периодически стали совершать набеги на человеческие поселения с целью поживиться легкодоступными и пока ещё достаточно многочисленными двуногими. С тех пор нет лада между этими некогда мирно сосуществовавшими видами.

Оставшись без попечительства человека, собаки быстро вспомнили, чьего они рода-племени. Принцип охоты у них не отличается от волчьего. Окружают добычу, гонят её, изматывая, а потом убивают. Правда, там, где волки справляются впятером, собак требуется десяток.

Странное дело, при всей схожести, волки и собаки люто ненавидят друг друга. Может быть, первые винят вторых за давнее предательство? А те, в свою очередь, чуят вину, но не хотят признать, отчего и бесятся? Один на один собака никогда не кинется на волка, даже если превосходит его габаритами. Жизнь рядом с человеком испортила собачий генофонд. Их мышцы ослабли, клыки притупились. Должно пройти не одно столетие, прежде чем природа реабилитирует предателей. А пока они стараются брать числом. Но это не всегда удаётся. Немногочисленные раньше волки год за годом возвращают себе леса и степи, жёстко конкурируя со своими нерадивыми соплеменниками за охотничьи угодья. Однако самое удивительное в том, что и те, и другие панически боятся волколаков — громадных тварей, килограмм под девяносто, пришедших в наши широты, как я слышал, откуда-то с северо-востока. Те охотятся в одиночку. Многие из них слепы и полагаются только на слух и невероятно развитое чутьё. Бесшумные, укрытые густой, почти не отражающей света шерстью, они выслеживают свои жертвы ночами. Подкрадываются, словно тень, и так же исчезают во мраке, унося с собой добычу, умерщвлённую одним точным и неотвратимым, как судьба, укусом, перерезающим ярёмную вену. Могучие звери. Но с десятком собак или волков они не справятся. Тем не менее, одно только присутствие волколака поблизости способно вынудить стаю навсегда уйти с обжитой территории.

В какой-то книжке про моряков я читал, что лучший способ выгнать крыс с корабля — это поймать десяток-другой хвостатых, посадить их в ведро, закрыть крышкой с отверстиями для поступления воздуха, и оставить на неделю. По прошествии этого срока в живых останется только одна — самая сильная, злобная и прожорливая — крысак. Остальные будут съедены. Пожравшая сородичей тварь не примет больше никакой другой пищи. Выпущенная в трюм, она будет истреблять своих всеядных братьев и сестёр, расти и сеять ужас. Причём друг друга крысаки не тронут, даже близко постараются не ходить. Три-четыре таких бестии, в конце концов, выживают с корабля всю колонию. Не знаю, промышляют ли волколаки каннибализмом, но что-то общее между ними и крысой из ведра определенно есть.

Обычно собаки поодиночке не ходят. Они, как и люди — стайные животные. Единственное исключение — дряхлая, больная или раненая особь, которая стала бесполезной для группы. Но такие долго не живут, поэтому встречаются редко. Средняя стая насчитывает десять-пятнадцать животных, включая молодняк. Бывает и меньше, но это в основном недобитки, они либо подыхают, неспособные добыть пищу, либо, если повезёт, присоединяются к более успешной стае.

Трое, что поджимали в смятении хвосты, глядя на своего мёртвого вожака, оказались как раз из таких. Стая, видимо, не так давно попала под раздачу. Уцелевшие ещё не успели заметно отощать и ослабнуть. Правда, среди них был подранок. Один из псов прихрамывал на заднюю ногу. Серая шерсть на бедре слиплась в бурую колючую паклю. Но по скорости он всё равно дал бы мне фору. Тем более, что…

Резкая боль кольнула в левый бок. Я сунул ладонь под куртку и почувствовал, как пальцы липнут в тёплой вязкой субстанции. Плохая новость. Оказаться одному посреди пустоши, с простреленным брюхом, да ещё и в столь милой компании — это совсем не тот вариант, на который рассчитываешь.

В целом картина сложилась удручающая, или, как говорят не столь начитанные граждане — «полный пиздец». Во-первых, я не имел ни малейшего понятия о том, где нахожусь. Нет, примерный вектор движения я себе, конечно, представлял, благодаря солнцу, но вот расстояние… Сколько времени я шёл, покинув Навашино? Как далеко забрёл и в каком направлении? Эти вопросы оставались без ответа. Во-вторых, непредусмотренная конструкцией дырка в моём бренном теле, хоть и обошла ливер стороной, здорово кровоточила, что сказывалось на самочувствии отнюдь не лучшим образом. И, наконец, в-третьих, оставленные на месте моего недавнего триумфа собаки, схарчив дохлого вожака, вряд ли откажутся от идеи поживиться свежей человечинкой.

Обмотав рану откромсанным рукавом куртки, я кое-как протопал сотен пять-шесть метров прочь от развернувшегося пиршества, нашёл сухую канаву и занялся самолечением.

Никогда не думал, что буду рад схлопотать автоматную 7,62 в бочину. Разумеется, я был бы счастлив, пролети она мимо, но с другой стороны, на её месте могла оказаться, например, «пятёрка» — настоящий кошмар полевых хирургов. Из-за пустоты в головной части эта пулька имеет неустойчивую траекторию и, попадая в цель, начинает кувыркаться уже через семь сантиметров пути, оставляя за собой фарш. Чаще всего выходит донной частью вперёд, у неё там центр тяжести. А «семёрка» гораздо гуманнее. К тому же нашла она меня явно недалеко от стрелка, ещё не успела потерять скорость и, благодаря этому, прошла как игла через тряпку. Выходное отверстие получилось совсем небольшим.

Тем не менее, оставлять рану как есть было бы чревато. Из-под небольшого струпа, наросшего за время моей отключки, всё ещё обильно сочилась кровь. Левая штанина до колена покрылась бурой коростой, растрескавшейся на сгибах и осыпающейся при ходьбе. Тяжёлая, как с похмелья, голова то и дело норовила упасть и повиснуть бесполезным грузом. Глаза смыкались. Если не остановить кровь, то, рано или поздно, они закроются, и, скорее всего, окончательно.

В рукояти НР-2 — моего второго ножа, выполняющего хозяйственные функции — всегда хранится НАЗ. Обычно это моток тонкой стальной проволоки, точильный камень, леска с грузилом и крючками, спички, булавка, нитка, игла. А так же мешочек со смесью негашёной извести и медного купороса — средство жёсткое, однако весьма эффективное, к тому же помогает избавиться от сомнений в том, что человек на восемьдесят процентов состоит из воды. Если действовать по рецепту, то хорошо бы добавить ещё яичный белок, но за неимением оного, и так сгодится. Можно, конечно, воспользоваться порохом, вот только поджигать его у себя на спине — занятие для настоящих энтузиастов, к коим не отношусь. Посему, я сунул в зубы ремень, отрезал лоскут от куртки, высыпал на него порошок и приложил к выходной дыре.

Сказать, что это больно, язык не поворачивается. Больно прищемить палец дверью, или на гвоздь наступить, а это — просто пиздецнахуйбля что такое. Тем сложнее было повторить процедуру для входного отверстия.

Немного отдышавшись и утолив разыгравшуюся жажду, я вернул повязку на прежнее место, вставил в штаны ремень, украшенный чётким следом прикуса, и поплёлся дальше, в пустошь. Как сказал бы писака-романист — «навстречу приключениям».

Приключения ждать себя не заставили. Видимо, я несколько переоценил питательность туши вожака, потому как надеялся хотя бы эту ночь провести в одиночестве, но вместе с сумерками пришли и «друзья человека».

Их острые вымазанные кровью морды, поднимающиеся над травой и пробующие воздух, появились, как только солнце коснулось горизонта. Пока собаки держались на почтительном расстоянии, но это ненадолго. Уж я-то знаю — они дожидаются наступления темноты. А потом… Жёлтые огоньки, скользящие в чёрной пустоте. Мелькнут и погаснут. Снова вспыхнут, отразив вспышки беспорядочных выстрелов. Ближе, ближе. Шелест травы за спиной. Где ты, сука?! Длинная очередь из истерично пляшущего ствола. Щелчок. Горячее дыхание в шею. Конец. Но они не учли одного факта — мне ночь не менее мила. Главное — оставаться в сознании.

Я развязал кисет и пошарил внутри. Листьев осталось не так уж и много. Что ж, будем тщательнее пережёвывать. С боеприпасами дела обстояли не лучше. Из трёх полных магазинов уцелел один, и ещё четыре патрона в недострелянном. Поделим на три мишени — восемь попыток выжить. Могло быть хуже. Я перевёл флажок в одиночный режим. ПБС свинчивать не стал, с ним удобнее, можно держаться, как за цевьё, тем более что здоровенная рукоять еле помещалась в ладони. Да и ни к чему шуметь зря. Кто знает, не пустились ли навашинцы в погоню…

На первый, пробный заход собаки решились заполночь. Приблизились не сильно, метров пятьдесят или больше, покрутились и после двух выстрелов, цели, впрочем, не достигших, отошли. Следующая попытка состоялась минут через пятнадцать. Зная теперь об огнестреле, они разбежались, взяли меня в кольцо — дело нехитрое, учитывая, что я к тому времени еле двигал ногами — и круг начал сжиматься.

До сих пор не понимаю, как им это удаётся. Без связи, без визуального контакта, ночью, в полуметровой траве собаки расходятся на равное расстояние от жертвы и кружат в общем направлении, с одинаковой скоростью сокращая дистанцию. Более того, если кто-то из своры меняет ход, то же самое делают и остальные, почти моментально, в полной тишине. Потрясающе. Ни один отряд, даже сработанный годами, где каждый знает каждого, как себя самого, не может похвастать такой скоординированностью.

Когда ты в центре хоровода зубастых тварей, исходящих слюною от запаха крови, единственное твоё желание — найти опору, чтобы прижаться спиной. И когда понимаешь, что опоры нет, накатывает паника. Фраза «кругом враги» неожиданно приобретает буквальный смысл, и ты чувствуешь, как шевелятся волосы на затылке, а дыхание становится до того частым, что голова кружится от избытка кислорода. Взмокшие пальцы безостановочно перебирают по рукояти, а ствол дрожит, рыская из стороны в сторону. И только одна мысль удерживает тебя на месте: «Побежишь — умрёшь». О да, это их план. Они доведут тебя до истерии, до безумия. Молчаливые прислужники смерти. Они пришли за тобой. Беги. Беги! А я останусь. Я вижу их. Я знаю, как они мыслят. Моя рука тверда. Мой разум ясен. Я выживу.

Первая атака была со спины. Тварь прыгнула, но промахнулась. Слишком шумно когти скребли о землю при толчке. Серая тень пролетела возле моего левого плеча и исчезла в траве. Три пули ушли следом.

Справа! Две желтые точки вспыхивают во мгле. Они растут, становясь из горизонтали в диагональ. Грудь принимает на себя удар мощных лап. Я чувствую, как ноги отрываются от земли, а палец давит на гладкую сталь спускового крючка. Мгновение назад оскаленные клыки прячутся за чёрными губами. Из звериной глотки вырывается крик. А моя спина встречается с землёй. В глазах темнеет, но лишь на секунду. Левую икру пронзает острая боль. Приоднимаюсь и стреляю в ощетинившийся силуэт. Тут же обзор мне закрывает собачья голова, слившаяся воедино с моей правой рукой. Кисть немеет. АПБ тяжёл, слишком тяжёл. Он падает в траву. Но есть вторая рука, и есть нож. Клинок по самую гарду тонет в жёстком мясе. Кровь хлещет в лицо. Клыки скребут по моей скуле. Я уже ничего не вижу, но продолжаю бить. Я колю и режу наугад. Режу и колю, пока вокруг не становится совсем тихо.

Поднимаюсь, стираю рукавом с глаз липкую пену, сплёвываю шерсть. На земле лежат два пса. Их шкуры усеяны ранами, у одного вспорот живот. Кишки сизой верёвкой обмотались вокруг задних лап. Слышу дыхание. Тяжёлое, хриплое. Метрах в десяти, оставляя за собой борозду из примятой, красной травы, ползёт третий. Беру пистолет, иду следом. Это тяжело. Левая нога чертовски болит. Недобиток извивается, всеми силами стараясь продвинуть изрытое пулями тело хоть на сантиметр подальше от смерти. Пусть. Ему недолго осталось. Сберегу патрон.

По шее и груди текла кровь из разорванного лица. Правое предплечье сломано. Ниже левого колена лоскуты штанов спутались с лоскутами кожи. Но я был жив и продолжал идти. Не знаю куда. Просто переставлял ноги. Пока не упал.

Глава 7

Смерть — величайшая загадка мироздания. Ирония состоит в том, что отгадавшие уже не могут подсказать верный ответ. Через это прошли миллиарды, но мы всё равно остаёмся в неведении. Обидно. Хотя с другой стороны… А действительно ли нам нужно знать? Вдруг разгадка столь ужасна…? Хм, как поведёт себя человечество, поняв, что там ничего нет: ни рая, ни ада, ни бога, ни души? Ты — просто мясо на костях, не более. Умрёшь — ничего не останется. И ждёт тебя не высший суд, а только черви. Окончательно слетит с катушек? Пойдёт вразнос, утратив последний стопор? Или напротив, вцепится в жизнь мертвой хваткой? Начнёт ценить её, как никогда? И возлюбим ближних, и прекратится вражда, и воцарится мир.

Я был близок к разгадке, но случай распорядился иначе.

Очнулся от колющей боли в районе подбородка. Открыл глаза и страшно удивился. Надо мной, склонившись, сидела красивая девка лет пятнадцати. Чистенькая, свежая. Первая мысль, посетившая голову — «Бордель? Мне же надо к Хромому». Но приглядевшись, я понял, что ошибся. Обстановочка скромновата, да и девка не по тамошней моде обряжена: серый сарафан с передником, белый платок на голове — нет, я не мог такого заказать. Мне всегда импонировал минимализм в женском гардеробе. Хотя на морду — наш выбор.

— Ой! — всплеснула она руками, увидев, что я оклемался. — Ты как, малыш? Нет-нет, не вставай. Сейчас за матушкой схожу.

«Или всё-таки бордель?».

Девка подскочила и выбежала за дверь.

Я, приподнявшись на локтях, взобрался повыше, чтобы как следует осмотреться.

Комната была небольшая с минимум мебели: стол у зашторенного белыми занавесочками окна, в одном углу рукомойник, в другом — икона, два стула, тумбочка и кровать. На тумбочке стояла миска с красноватой водой, а в ней лежала мокрая тряпица той же расцветки.

Я откинул одеяло — бок заклеен матерчатым тампоном с рыжеватым пятном какой-то страшно вонючей мази, правое предплечье в шинах, левая нога от щиколотки до колена забинтована. Очень хорошо, значит, убивать не будут, по крайней мере, не сейчас. Потрогал лицо — скула заклеена, на подбородке швы. Ни дать ни взять жертва, бедный несчастный ребёнок. Как та краля сказала? Малыш? Славно.

Заскрипели половицы, дверь открылась, и вошла грузная мордастая тётка, на ходу вытирая руки перекинутым через плечо полотенцем, следом в комнату проскользнула моя смазливая сиделка.

— Так, что тут у нас? — начала тётка по-деловому, и без церемоний ухватила меня за башку.

Бля. Настоящий танк в юбке. Лапищи как у мясника. Пополам сломает, глазом не моргнув. Ей бы вышибалой в кабак, нагнала б на пьяных мужиков страху.

— Жар спал, — констатировал «танк», отпустив мою уже начавшую поскрипывать от чудовищного давления черепушку. — Дай ему бульону куриного, но немного, организм слабый ещё, не примет. А как поест, сообщи отцу-настоятелю. Говорить-то можешь, агнец? — обратилась тётка ко мне, и мясистые красные щёки приняли почти идеально круглую форму, потеснённые улыбкой.

Я кивнул.

— Вот и хорошо, — тётка развернулась и пошла к выходу. — Да, Варя, — остановилась она в двери, — тебя Фёдор искал, не сказал зачем. С ним, смотри, построже. Больно уж горяч.

— Ну что вы, матушка? — зарделась сиделка, потупив взгляд.

Тётка-танк, уходя, ничего не ответила, только молча погрозила пальцем.

Варя повернулась ко мне, невинно сложила ручки в замочек, и улыбнулась.

— Как самочувствие?

— Ху… Хуже бывало.

— Это верно. Когда тебя Кирилл с братьями, из дозора вернувшись, принёсли, думала — не жилец. Только милостью божьей да стараниями матушки Прасковьи и выходили. Я три ночи пресвятой богородице молилась.

Ах ты сахарная моя. Того гляди жопа слипнется. Что за ёбнутая семейка? Постой… Три ночи?

— Три ночи?!

— Да. Ты же всё это время в беспамятстве прибывал. И трясло тебя, словно бес вселился, аж руки заламывал, к кровати пришлось привязывать. Боялись — суставы вывернешь. Ну, пойду, бульона согрею.

— Ага, пожрать не мешало бы, — пробубнил я ей вслед растрескавшимися губами, и погрузился в размышления о насущном: «Что мы имеем? Я трое суток провалялся в ломке. Нужно поосторожнее с этими листьями. Подобрал меня некий Кирилл с братьями. Братья, матушка, отец — похоже на общину близкородственную, но вроде не дегенераты. И то ладно. Выставляют дозоры — значит, община не маленькая и постоять за себя может. Деваха молилась кому-то там до одури — не исключено, что фанатики. С этими надо аккуратно, ляпнешь чего лишнего — потом говна не расхлебаешь. Будем работать по легенде «Растерянный испуганный мальчик», это всегда прокатывает. Лишь бы дозорным хватило здоровой вороватости втихомолку прикарманить АПБ, а то глушоный ствол херово вписывается.

Пока я придавался размышлениям, вернулась Варя, постелила мне на грудь сложенное треугольником полотенце и, зачерпнув из миски, поднесла к моим губам ложку горячего, пахнущего курятиной бульона.

— Ты что делаешь?

— Кормлю, — пожала она плечами.

— Сам могу, — я взял ложку в здоровую руку и принялся наворачивать.

— О! — удивилась деваха. — Ты левша? Говорят, левши талантливые. У нас Пётр — иконописец — опять же левша.

— Да мне всё равно, какой рукой хлебать, бы было что. А этот Пётр тоже брат твой?

— Все мы — братья и сестры.

Ну, пиздец, угораздило. Зря надеялся. Если не схарчат, так заставят какую-нибудь пускающую слюни умственноотсталую страшилу охаживать, «давать роду свежую кровь». Блядь, ненавижу даунов. Они хуже свиней — тупые, жирные, и заторможенные как бревно. Хотя Варюшу я б осеменить не прочь. Может, повезёт?

— Господь — отец наш небесный, мы — дети его, а промеж собою — братья и сестры, — пояснила Варя, чем немало меня успокоила. — А на тебе, как погляжу, крестика нет. Не крещёный?

Я счёл за лучшее просто помотать головой, дабы не углубляться в чуждые дебри вероисповедания.

— Жаль, — вздохнула Варя и попыталась стереть упавшую мне на подбородок каплю бульона. — Ой! Ты что?! Чуть всю миску не расплескал. Я же только промокнуть, а то в рану попадёт. Вот чудной, — она отпрянула и нахмурилась, но быстро сменила гнев на милость. — Тебя хоть как звать-то?

Решив, что перечисление моих погонял вряд ли пойдёт на пользу дела, я припомнил лацев, с которыми довелось якшаться, и озвучил первое попавшееся имя:

— Миша.

— А я Варя.

— Понял уже.

Девка-то всё же не особо смышлёная.

— Какие у тебя глаза странные, — прищурилась она, — никогда не видела таких.

— Где, ты говоришь, деревня ваша находится? — постарался я сменить тему.

— Деревня? — переспросила Варвара, но тут же спохватилась. — А-а, ты про обитель. От Оки двадцать восемь километр на восток. Тут ещё, рядом совсем, село большое было, Казаково. А чуть севернее — посёлок Вача. Может слышал?

— Нет. Что за обитель?

— Преподобного Ильи Муромца, покровителя воинства русского.

Ну, ясно — фанатики.

— Мы тут, за рекой, недавно, — продолжила Варя. — Третий год только. Ещё и отстроится, как следует, не успели. Но мне здесь больше нравится, чем в Муроме.

Я чуть не поперхнулся.

— Вы сюда из Мурома пришли?!

— Да. Отцу Пантелеймону — нашему настоятелю — сам Святой место это указал и велел новую, истинную обитель возвести.

— Понятно. А до Навашино отсюда сколько?

— Километров сорок к юго-западу, если напрямки, — она заглянула в опустевшую миску и улыбнулась. — Хороший аппетит, быстро поправляешься, — после чего встала и направилась к двери. — Схожу за настоятелем. Он с тобой лично побеседовать хочет.

— О чём? — прохрипел я вслед, но Варя только пожала плечами.

Рассказ девчонки многое прояснил, но ещё больше вопросов породил. Главный вопрос — в каких отношениях состоят эти странные люди с навашинскими? То немногое, что я знал о первой окской войне, заставляло сильно беспокоиться по поводу умственного здоровья членов здешней общины. Чтобы выходцы из Мурома селились по эту сторону реки, да ещё и в сорока километрах от своих заклятых врагов… Ну, знаете, фанатизм фанатизмом, а инстинкта самосохранения никто не отменял. К тому же, насколько мне было известно, муромские церковники принимали в тех боях самое непосредственное участие и давали навашинцам прикурить похлещи кадровых вояк. Рассчитывать после такого на радушный приём не приходится. Так почему же они всё ещё живы, а их «истинная» обитель не стала пепелищем? Уж не потому ли, что решили сменить сторону конфликта?

— Хорошо, спасибо Варя, — донеслось из коридора, — а теперь оставь нас. Здравствуй, — дверь открылась, и в комнату вошёл высокий худощавый мужик с длиннющей бородой поверх чёрного балахона. — Как себя чувствуем? — он приставил к кровати стул и, усевшись, положил ногу на ногу.

С виду мужик был крепкий, плечистый, держался прямо и уверенно, как молодой, но лицом тянул на все шестьдесят. Карие, выцветшие с годами глаза смотрели строго и проницательно.

— Здравствуйте, — ответил я почти шёпотом, состроив невинную мину. — Нормально чувствую. Спасибо большое за… за всё.

— На здоровье, — улыбнулся мужик. — Голос у него был низкий, гортанный, и в этом «на здоровье» мне послышались не добрые дребезжащие нотки. — Ну, давай знакомиться. Отец Пантелеймон, настоятель здешний. А ты, значит, Миша?

Моё недавно обретённое имя из его уст прозвучало тоже без особой теплоты.

— Да, — кивнул я робко.

— Откуда ты шёл? — продолжил настоятель.

— Не знаю. Мы с матерью и сёстрами ехали из Мухтолово. Ночью все спали. Потом началась стрельба. Маме пуля попала в голову, — я прикусил щёку, и в глазах помутилось от выступивших слёз. — Она сразу умерла. А сестрёнки… Мне стало так… Я убежал и спрятался. Когда закончили стрелять, было слышно, как они кричат. Они долго кричали, очень долго.

— Кто напал на вас?

— Не разглядел, — я шмыгнул носом и вытер текущие по щекам слёзы. — Темно было. Только вспышки кругом. Наверное, засаду устроили.

— Ты сказал, что все спали. Значит, вы остановились на ночь. Какая же засада?

— Нет, я имел в виду маму с сёстрами, ну и себя тоже. А возницы не спали, конечно. Мы с обозом ехали, шесть подвод и машина.

— Торговый обоз? Что везли?

— Не знаю точно. Сахар, вроде бы.

— А сам-то мухтоловский?

— Угу.

— И в обозе ваши, местные?

— Да, напросились себе на беду до Кулебак, к родне. Кто же знал, что так выйдет? — я снова всхлипнул и потёр глаз тыльной стороной ладони.

— До чего быстро мир вокруг меняется, — покачал головой настоятель. — Из Мухтолово окромя пушнины и тёса сроду ничего не возили. Пулю той ночью поймал?

— М-м… — рука потянулась к боку. — Сам не понял, когда прилетела. Поначалу и не заметил даже, так, ужалило. Потом смотрю — кровища откуда-то. И не болело вроде, а сейчас… — я поморщился, изображая адские муки.

— Рану сам обрабатывал?

— Сам, прижёг маленько, чтобы кровь остановить.

— У тебя химический ожог, на известь похоже, а она тут под ногами не валяется. С собой носишь, или как?

Вот въедливая скотина, так и норовит мне легенду поломать.

— Мама дала, на всякий случай.

— Разумеется, — настоятель лукаво усмехнулся. — Вдруг коленку расшибёшь. А вот это, — он выудил из складок своего балахона и уложил на дальний край кровати НР-2, мой рабочий нож и АПБ, — тоже мама собрала?

По интонации было ясно, что в дальнейших разъяснениях смысла нет.

— Этим, — взял Пантелеймон НР-2, - наверное, плотничать. Этим, — повертел он в руках АПБ, — мух гонять. А этим… — настоятель вынул из ножен обоюдоострый пятнадцатисантиметровый клинок с налипшей у гарды собачьей шерстью, взялся двумя пальцами за навершие литой алюминиевой рукояти и отпустил. Кинжал с глухим «тук» вошёл в половицу на добрых три сантиметра. — Много ли можно делать такой почикушкой? Картошку чистить, разве что. Или грудину пробить до хребта.

— Универсальный инструмент, — ответил я, не испытывая больше нужды в поддержании печального образа.

Настоятель вытащил нож из доски, поводил пальцами вдоль лезвия и со вздохом отложил в сторону.

— Теперь, братец, давай-ка начистоту. Но учти — повторного вранья не потерплю.

И я рассказал. Рассказал всё. И о том, как ехал в оружейном ящике, и о том, как прикончил Баскака, о бегстве из Навашино, о собаках… Настоятель слушал очень внимательно, лишь изредка требуя уточнений. В конце моего рассказа он спросил:

— Кто заказчик?

— Не знаю, — честно ответил я.

— Кто тебя отправил?

— Этого не скажу.

Пантелеймон нахмурился и, подавшись вперёд, доверительно прошептал:

— Сынок, тебя отправили на убой. Возврата не предусмотрено. Ты это понимаешь?

Он был прав. Теперь, находясь в относительной безопасности, трезво оценивая свои шансы выжить, я видел, насколько они мизерны. Не иначе Валет решил заработать моими стараниями в последний раз. Весьма прагматично. Послушный мальчик взрослеет. Рано или поздно он захочет жить своей жизнью, и прощай доходы. Так почему бы не утилизировать парнишку сейчас, пока ещё можно, за солидную компенсацию от заказчика?

— Понимаю. Но в моей работе свои принципы.

Настоятель, помолчав немного, кивнул, забрал разложенные на кровати «улики» и вышел за дверь.

В обители я провёл почти месяц. Никто меня особо не пас, в передвижении почти не ограничивал, и даже платы за постой не требовал, что казалось совсем уж из ряда вон выходящим. Но всё же посматривали в мою сторону искоса, на попытку завязать разговор отвечали в лучшем случае односложно, а чаще всего молчанием.

Неделю из этого месяца я провалялся в койке. Выздоровление шло не столь быстрыми темпами, как хотелось бы. Пока оставался неходячим, всё пытался представить, как выглядит обитель. Из крохотного оконца было видно только небо, а звуки пил и топоров, не утихающие с шести утра и до позднего вечера, будоражили воображение: «Что же они там такое строят?». Вообще я слабо разбирался в церковной архитектуре. Единственными олицетворениями оной для меня были: громада Воскресенского собора в чистом районе Арзамаса, да убогая деревянная часовенка с покосившимся крестом, недалеко от молокозавода. Здесь я ожидал увидеть нечто среднее. Из разъяснений Вари — единственного моего собеседника — выходило, что обитель — это не только храм, но и всё, что вокруг. Ну да, собор и лацевские кварталы — обитель сытых людей. Часовенка и поле — обитель грязных нищебродов. Вполне логично.

Однако то, что я увидел, впервые выбравшись из своей тесной кельи, производило впечатление сильно отличное от ожидаемого. Единственное пришедшее на ум сравнение — база потерянных, нутро которой я однажды мельком разглядел из-за приоткрытых ворот. Те же длинные бараки, правда, куда более опрятные, имеющие по два крыльца и полноценные окна; те же стены по периметру, но опять же более капитальные и высокие; мощные обитые железом сторожевые башни с пулемётными гнёздами — словом, всё то же, но основательнее, хотя многое не достроено. Если в случае потерянных речь шла об укреплённой базе, то здесь можно было говорить о настоящей крепости.

Деревьев из-за стен видно не было, значит, местность вокруг не лесистая, а основным строительным материалом тут являлись сосновые брёвна и брус. Из чего я сделал вывод, что община либо охрененно богатая, и покупает лес где-нибудь в Мухтолово, либо охрененно трудолюбивая, и заготавливает его самостоятельно, за Окой, после чего прёт сюда тридцать километров. Как выяснилось позже, верным оказалось второе предположение. Видно, не слишком преподобный Илья Муромец любит своих подопечных. Мог бы и поближе к реке место указать.

Единственная улица, если можно так назвать разделяющую дома грунтовку шириной в пять метров, шла от ворот к храму. На Воскресенский собор с его помпезными колоннами это приземистое сооружение совсем не походило. Впрочем, как и на часовенку у молокозавода. Было оно неказистым, но основательным, в здешней манере. По сути, храм представлял собой огромную двухэтажную избу с двумя прирубленными по бокам клетями. Всё это дело покрывала раздельная двускатная крыша из дранки и венчала единственная маковка. Нижний этаж, судя по окнам, значительно превосходил верхний размерами, раза так в два. К одной из клетей было пристроено высоченное крыльцо.

Взрослого народу в крепости, по моим наблюдениям, набралось сотни полторы, а то и меньше. При этом ребятни по улицам носилось, хоть отбавляй, а многие бабы ждали приплода. Практически все мужчины, за редким исключением, имели при себе оружие, постоянно. Даже полуголые машущие топорами и фуганками плотники готовы были немедленно принять бой. Рядом с любой стройкой стояла аккуратно сложенная пирамида, число стволов в которой соответствовало числу работяг. И, что сразу бросилось в глаза, всё оружие было автоматическим. Сколько ни искал, так и не увидел хоть одного СКСа. Сплошь разномастные АК, РПК, ПК и даже АЕК-971 с АН-94. Причём многие экземпляры щеголяли весьма недурственной гравировкой на металлических частях и не менее художественной резьбой на деревянных, а кое-где и полиамид пестрел узорами.

Раньше мне уже доводилось встречаться с различными украшательствами. В основном это была бездарная самодеятельность, уродующая прекрасный в своей лаконичности облик оружия. Вот довоенные мастера, те знали своё дело. Однажды, помню, приволок с обнесённой хаты ИЖ-54. Ружьишко-то простенькое, но какая отделка! Любо-дорого посмотреть. Видимо индивидуальный заказ. Серийные пятьдесятчетвёртые отделывались грубовато, а у самых дешёвых и без того убогая гравировка на колодке заменялась штамповкой. Здесь же чувствовалась рука настоящего художника. Резьба на ложе и прикладе, изображающая сцены волчьей охоты, даже будучи слегка подпорчена, производила сильное впечатление. Я, хоть и противник всяческих изъёбств на тему «не как у всех», до сих пор с удовольствием вспоминаю тот ИЖак.

Здешние «украшения» по своим художественным достоинствам на произведения искусства, конечно, не тянули, но и бездарными назвать их язык не поворачивался. Тем более что они выполняли скорее ритуальную, нежели эстетическую функцию. Уж больно много там было крестообразных узоров и стилизованных текстов. О чём в них говорилось, я не понимал, да и не особо разберёшь издали, а в руки оружие мне давать отказывались категорически. И вовсе не из опасений, что пальну. Расспросив Варю, я выяснил, что тамошние фанатики питают болезненную привязанность к своим стволам. До того болезненную, что едва не дрочат на них. Впрочем, последнему обстоятельству я бы и не удивился. Особенно после того, как узнал, что каждому автомату, пулемёту здесь на полном серьёзе дают имя. Чёрт, так и вижу бородатого святошу нежно поглаживающего шомполом канал автоматного ствола и шепчущего с придыханием в экстрактор: «Да, Люся, да, милая». Ясно, что при подобном раскладе лапать свои дражайшие волыны чужаку никто не даст. Это я ещё могу понять. Но делать из железки предмет культа… Хотя, молятся же крашеным доскам.

Утром двадцать второго дня моего пребывания в обители, сразу после медосмотра проведённого бабой-танком, я был вызван к отцу Пантелеймону.

— Проходи, садись, — махнул он рукой, не отрывая взгляда от книги.

Обстановка в занимаемой настоятелем комнате на втором этаже храма была до того аскетична, что я не сразу обнаружил куда тут можно сесть. Стены из голого проконопаченного паклей бруса, скромная без излишеств мебель, по самому минимуму, да две иконы — вот и всё «убранство».

— Прасковья сказала, что здоровье твоё в порядке, — продолжил настоятель, когда я опустил седалище на табуретку. — А значит, причин находится здесь, у тебя более нет. Завтра в шесть утра машину отправлю в Арзамас. Поедешь. Но прежде разговор у меня к тебе будет.

— Слушаю.

Пантелеймон отложил книгу, снял очки, и наконец-то перевёл взгляд на меня.

— Ты — парень не глупый, потому обойдёмся без предисловий. Мне нужен свой человек в Арзамасе. Ничего особенного от тебя пока не требуется, лишь глаза и уши.

— Обычно просят голову, — попытался я сострить, но безуспешно.

— Сбор информации — это твоя задача, — невозмутимо пояснил настоятель. — Хочу знать обо всём, что происходит в городе и окрестностях.

— Понимаю. А взамен?

Старик усмехнулся и выложил на стол золотой.

— Будешь получать раз в месяц.

Я взял монету и, попробовав на зуб, сунул в карман.

— Только информация?

— Если потребуется что-то ещё, я сообщу. По рукам?

Один золотой — это в полтора раза больше, чем я получил за предпоследний заказ. А его не назовёшь лёгкой прогулкой. Здесь же мне предлагали заняться тем, что я и так делал ежедневно — держать глаза и уши открытыми, фильтруя трёп на предмет ценной инфы. Отказываться от солидной прибавки к скромному ежемесячному доходу было бы глупо. С другой стороны я прекрасно понимал — за одну только информацию столько не башляют, и «что-то ещё» обязательно потребуется. Но разве это повод для переживаний?

— По рукам.

Следующим утром мне вручили изъятые вещи, адрес связного, пароль-отзыв, и без лишних разговоров отправили в Арзамас.

Удивительное дело — за прошедший месяц я успел соскучиться по Валету. Кто бы мог подумать. Старый говнюк занял место в моём сердце. Эта мысль веселила меня всю дорогу от западных окраин до дома. Не терпелось поскорее увидеться с единственным родным человеком. Как он меня встретит? Что скажет? Небось, похоронил уже, а тут — раз! Ебать! Счастье-то какое. Только бы замки не сменил.

Повезло, ключ без проблем вошёл в скважину и повернулся, приведя в движение диски. На замках мой «родной человек» никогда не экономил. С таким механизмом возни будь здоров, вплоть до высверливания. Что ж, раз не сменил, значит, не ждёт.

— Фара! Где, бля, шляешься?! — Валет стоял посреди комнаты в одних трусах и с половой тряпкой в руке, злой как чёрт, но при моём появлении выражение его лица резко изменилось. — Ты?

Трудно придумать вопрос глупее. На какой ответ можно рассчитывать, задавая его? Вот и я не нашёлся, что сказать. Да это было и ни к чему. Думаю, Валет всё понял.

— Сучёнок, — он бросил тряпку, расправил плечи и усмехнулся.

Короткая очередь пресекла его грудь по диагонали, от печени к сердцу. Кровь смешалась с грязной водой из опрокинутого ведра и потекла к моим ногам. Помню, как невольно сделал шаг назад, когда край розовой лужи коснулся подошв.

Сожалел ли я о содеянном? Нет. Ощущал ли потерю? Пожалуй. А ещё в тот день я дал себе зарок, что никогда и ни при каких обстоятельствах не окажусь перед лицом смерти в одних трусах.

Фара, вернувшись, конечно закатил скандал, но, взяв себя в руки, отнёсся к моему решению с пониманием. Мы зарыли Валета на том же пустыре, что и Репу. По-моему, даже рядом, в нескольких метрах. Хотя могу ошибаться, ни креста, ни камня там нет.

Перед тем, как придать тело наставника земле, я отрезал ему с правой кисти большой палец. Где-то читал, что воины северного народа, называвшего себя викингами, отрезали большие пальцы поверженным врагам, чтобы те в загробном мире не могли встретить их с оружием в руках. У меня было не много мёртвых врагов, встречи с которыми я опасался, но Валет без сомнений относился к таковым. Он стал первым в моей коллекции.

Глава 8

— Тебе голову, мне пальчик, — я ухватил главный трофей за патлы и, вынув из мешка, положил в раковину.

— Ёб твою! На пол не лей! — возмутился Хромой нескольким расползшимся по замызганному паласу тёмным каплям.

— Грязнее не будет.

— Но-но, за языком следи, — он хмыкнул и покосился на мешок. — Много уже насобирал?

— Двадцать семь, — ответил я, рассыпав по столу выставленный Хромым столбик золотых монет.

— Ебануться. Коллекционер, бля. Ты их хоть обрабатываешь? Воняют, небось?

— Не сильнее, чем в твоей конуре.

— Да что ж такое?! Хамит и хамит! Думаешь, я нарочно тебя два раза гонял? Вот больше делать-то нехрена. Какой тут, скажи на милость, мой интерес?

— Мне плевать, какие у тебя интересы. Я знаю только, что потратил на заказ почти два месяца, сделал пять трупов, понёс крупные издержки. А что в итоге? Тринадцать золотых?

— Слушай, уговор был на десять. Три — компенсация за хлопоты. Скажи «спасибо», хоть это выбить удалось. Заказчик, кстати, считает, что ты сам маху дал, наводка была верная. Ну, так он говорит.

— Знаешь, — я взял деньги и убрал в карман, — алчность — это грех. Смертный.

Вообще, конечно, не стоило так базарить с Хромым, злопамятная сволочь. Но у меня были веские причины. К тому же сорока на хвосте принесла благую весть — двое из четырёх его подрядчиков безвременно почили, героически исполняя свой долг. По слухам, они даже не смогли перебраться за реку, пойдя на корм навашинским бригадам. Да, квалифицированные кадры — большая редкость. Кадры реже — оплата выше. Пусть Хромой теперь посидит и подумает над своим поведением. А меня ждали дела, обещающие серьёзно повысить благосостояние.

Перед тем, как явится к Хромому, я заглянул по ставшему едва ли не родным за прошедшие десять лет адресочку. Богатый дом на тихой Садовой улице. Хозяин — Николай Евгеньевич. Что примечательно — чистейшей воды лац. К моменту нашего первого знакомство тянул на сороковник, да и сейчас мало изменился. Невысокий, сухонький, с правильными, я бы даже сказал интеллигентными чертами лица. Тем не менее, среди местных мой связной известен как Коля Бойня. Отлично рвёт зубы страждущим, извлекает пули и даже имеет опыт успешного отсечения поражённых недугом конечностей. Интересный дядька, один из немногих собеседников, с которым можно потрындеть не только про лавэ, шлюх и валыны. Впрочем, заглянул я к нему не для этого.

— Доброе утро, — поприветствовал я сонные зенки, возникшие в смотровой щели после условного стука.

— А? Кол? — зенки несколько раз моргнули и скрылись за заслонкой, послышался скрип вытаскиваемого засова, дверь открылась. — Дорогой ты мой! Проходи.

Вид у Николая Евгеньевича был плачевным: морда отекла, глаза красные, на башке нечто напоминающее воронье гнездо, и так прёт перегаром, что и закурить рядом страшно.

— Радость какая, аль горе? — я вошёл и осмотрелся.

В доме, обычно чисто прибранном, полный бардак: стулья перевёрнуты, посуда побита, на полу недоеденный ужин, на диване — доеденный.

— Было горе, стала радость! — ощерился Бойня и даже попытался воспроизвести танцевальное па с хлопаньем по ляжкам, но накатившая тошнота испортила весь номер. — Ох, ёлки, — он схватился за голову и, проковыляв к дивану, сел. — Где ж тебя черти носили?

— Работа, — приподнял я лямку висящего на плече мешка. — А что, за переполох?

— О-о! Переполох — это слабо сказано. Фома мне такие радиограммы шлёт — хоть в петлю лезь.

— Чего хочет-то?

— Тебя. Говорит: «Из-под земли достань и ко мне немедля, а не то сам под землю спустишься». Мол, столько бабла на вас ухнуто, а толку с гулькин хер. Вот так. Я уж о переезде начал подумывать. За Урал куда-нибудь. Два дня сроку осталось. Ох, Кол, — Бойня запустил пятерню в растрёпанную шевелюру и сокрушённо помотал головой, — как же я устал от этого мудака. — После чего выудил из-под скомканного одеяла стакан, наполнил его из стоявшей на полу початой бутылки, и протянул мне, — Давай, за Пантелеймона — отца родного. Пусть ему земля будет пухом.

Ну, в озвученном контексте, и сутра накатить — не грех. С той поры как прежний настоятель отдал богу — а может, и кому другому — душу, прошло всего три года, но сменивший Пантелеймона Фома успел заебать Бойню самым капитальным образом. Тут я Николая Евгеньевича отлично понимаю. Отрабатывать плату ему приходилось не в пример тяжелее, чем раньше, а постоянное гнобление медленно, но верно толкало бедолагу в объятия зелёного змия.

В отличие от Пантелеймона, Фома всегда был не особо дипломатичен, а уж после голодных лет, с шестьдесят четвёртого по шестьдесят шестой, когда костлявая выкосила едва ли ни треть общины, характер у него совсем испортился. И со смертью прежнего настоятеля — по слухам, кстати, далеко не естественной — дела стали вестись иначе. Что там дела, даже вера сменилась. Не знаю, есть ли где в православных канонах запрет на людоедство, но отчего-то этот момент смущал Святых, особенно в бытность настоятелем Пантелеймона, который запрещал жрать человечину, даже когда последняя пара сапог была сварена и съедена. Вот тогда-то Фома и взял инициативу в свои руки. Голод, как известно, не тётка. А уж когда соседи — навашинские бригады — вовсю харчуются, пуская под нож окрестное население, держать себя в рамках приличий вдвойне тяжело. Перед Фомой стоял небогатый выбор: молись и сдохни, либо убивай и живи. Решение было принято быстро. Не успел труп Пантелеймона остыть, как служители божьи вооружились новым учением, гласящим примерно следующее: «Господу не нужны слабые. Мор и голод ниспослал он, дабы очистить паству свою от шелухи и сплотить в вере истинной. Так пусть достойнейшие из рабов его укрепят плоть свою от плоти грешников, коих обделил Господь силою». Такой догмат пришёлся по душе не только местным людоедам, но и соседям. А плохо ли? Обратился в новую веру, на старых дрожжах замешанную, и пожалуйста — набивай брюхо человечиной без малейших угрызений. Не удивительно, что три из четырёх навашинских кланов, сформировавшихся во время междоусобной грызни, с готовностью целовали крест Фоме — свежеиспечённому патриарху людоедов.

Правда, справедливости ради нужно отметить, что человечину в те годы хавали не только навашинские. Любой кабак Арзамаса имел в меню мясные блюда без уточнений о происхождении сырья. А уж когда совсем прижало, и к нам хлынули переселенцы из Триэна, человечина стала продаваться совершенно открыто. Зайдешь, бывало, на рынок, а там — мама дорогая — и грудинка, и окорока, и ливер. Гастрономический рай, одним словом. Спасибо нашим лишённым мутаций друзьям. Те лацы, что не успели вовремя сдристнуть, как раз и ложились на колоды под топор мясника. А их место под солнцем заняли ушлые ребята из Триэна, быстро сколотившие мощную группировку ныне известную как Центровые. Зачуханное, бесхребетное батрачьё и вякнуть ничего не успело. Была шахта под лацами, стала под Центровыми. Но если раньше за допущенный косяк работягу увольняли, то теперь его забивали железными прутами.

Потерянные засуетились слишком поздно. Из чистого района им не досталось ни шиша. Единственное, что удалось выторговать в обмен на признание границ — деляну, ранее контролируемую Частниками. Тех просто, без шума и пыли, попросили освободить территорию. Многократно уступая «просителям» в численности, Частники согласились. Так Арзамас был поделён на две кормушки, сравнимые по площади, но неравнозначные по качеству. Шаткий мир между Центовыми и Потерянными продержался чуть больше года. Если терпеть лацев за межой было делом уже привычным и как-то само собой разумеющимся, то отхватившие лакомый кусок братья-мутанты раздражали Потеряных до усрачки. С тех пор вялотекущая война, однажды начавшись, не прекращалась. Граница, разделяющая кормушку, ходила туда-сюда, превратив некогда престижную для проживания межу в линию фронта.

В своё время, раскурив косячок, мы с парнями сидели вокруг костра и чесали языки на тему «как заебато будет, когда выгоним нах чёртовых зажравшихся лацев». Ну вот, лацев выгнали, а заебато не стало. Почему? Ответ, на мой взгляд, очевиден — ущербная рабская психология. Жить под боком у хозяина рабу проще, чем сосуществовать с кем-то на равных правах. Есть такая поговорка: «У нищих слуг нет». Кто ею пользуется? Нищий в общении с нищим. Результат — конфликтная ситуация. Так и тут — старых хозяев сменили пришлые нищеброды, урвали жирный кусок. А по какому праву?! Чем ты, сраный отброс, лучше меня, сраного отброса? Да ничем. Вы оба говна не стоите.

Хотя мне, по-правде сказать, грех жаловаться. Где есть конфликт, там есть работа. Платят хорошо, и те и другие, к дому близко опять же — красота. Лишь один момент портит идиллию — работать приходится максимально обезличено, без стиля, без почерка. А однообразная рутина утомляет. Да и заказы Хромого последнее время не отличались разнообразием. Поэтому упоминание о готовящемся Фомой деле меня сразу заинтересовало. Кроме того, отсутствие заинтересованности было бы чревато проблемами со здоровьем, как Николая Евгеньевича, так и, что особенно важно, моим собственным.

— Твоя колымага всё ещё на ходу? — спросил я взгрустнувшего Бойню.

— А как же? — оживился тот. — Цела ласточка.

— Готовь. Через два часа выезжаем.

Означенное время я потратил на визит к Хромому и посещение своего нового, совсем недавно отстроенного жилища. Со старой квартиры я съехал, как только закончил все работы, около года назад. Фара помог деньгами, благо служба у Центровых позволяла. Собственно внешне жилище-то не бог весть какое — обычная хибара на Луначарского. Другое дело — внутри. А внутри, на глубине четырёх метров, под полом деревянной лачуги — каких тут целая улица, не сразу и найдёшь, где твоя — расположились комфортабельные двухкомнатные апартаменты забетонированные снизу доверху. Этот бункер в течение семи месяцев строили четверо лацев. Обошлись они мне недешево — за троих отдал по шесть, а за одного аж десять золотых. Но отработали на совесть, старались. Обещал им, что отпущу, как только достроят, и даже помогу до Сергача добраться. Легковерные. Один, правда, сам подох, от лихорадки. Теперь вот, как с делами подразгребусь, надо бы чёрным ходом заняться. Бункер хорош до тех пор, пока тебя в нём не закупорят. Всегда нужно думать об отступлении. Оно зачастую важнее, чем победа. Ну а пока моё бетонное убежище служило в основном для целей складирования.

За последний месяц я здорово пообносился. Нет заказа хуже, чем выслеживать должника. Если важные шишки всегда на месте, купцы ходят одними и теми же маршрутами, и даже рейдеры предпочитают держаться поближе к цивилизации, то эти суки норовят залезть в самую жопу мира. И вот, когда, отыскав засранца, спрашиваешь: «На что ты, засранец, рассчитывал, беря деньги у картеля?», он отвечает: «Думал, спрячусь. Мир-то большой». Мир большой, это верно. Но такие, как я, могут сделать его значительно меньше, и бескрайние просторы, рано или поздно, превратятся в тёмный, воняющий мочой угол. А потом будут ножи, клещи, калёные иглы… Заказчик обычно хочет не просто смерти проворовавшегося ублюдка, он хочет возврата долгов. Если не деньгами, то кровью и болью. А в этом я, без ложной скромности, мастер. Глядя на отрезанные мною головы, клиенты плачут от умиления. Мёртвые лица настолько искажены страданием, а их прижизненные раны столь выразительны, что с трофеев впору писать образы святых великомучеников. Будучи насаженной на шест в людном месте, такая голова работает лучше самых красноречивых словоизлияний, повергая неплательщиков в благоговейный ужас.

Если дело требует значительного времени и посещения незнакомых мест, я обычно беру арсенал попроще. Незачем будить зависть в сердцах жадных и охочих до чужого добра элементов. АК-74М с пристрелянной оптикой вполне сгодится, отличная комбинация цены, надёжности и функциональности. К тому же «пятёркой» при необходимости разжиться всегда проще, чем 9х39 или снайперскими 7,62х54. Распространённее «пятёры» пожалуй, только «двенашка», собственно, поэтому и брал на крайнее задание МР-153. Знал, что придётся от деревни к деревне шастать, а там этого добра хоть жопой ешь. Да и живность лесная к картечи с уважением относится, а нет — так пулевыми угощу. Но интересы настоятеля вряд ли лежат в тех же широтах. Посему я остановил выбор на «калаше». Можно, конечно, у Святых прибарахлиться. Арсенал одного только Фомы за полсотни стволов переваливает, и это лишь неосвящённых. Но не люблю я пользовать оружие из чужих рук. Как-то оно негигиенично. Велик риск навредить своему здоровью. К микробам-то я равнодушен, сроду никакой заразой не страдал, а вот к перекосам, утыканиям и прочим заклиниваниям — увы. Так что лучше уж скромный, потасканный, но собственноручно обстрелянный «калаш», на который можешь положиться, как на себя, чем нулёвый АЕК, с незнакомыми болячками, обнаружившимися в самый неподходящий момент. Но каким бы надёжным и испытанным ни был огнестрел, нож всё равно надёжнее. Он — главный труженик. Остальное — на случай форс-мажора.

Штаны, куртка и рубаха за время моих странствий превратились в задубевшие от пота и грязи рваньё. Ополоснувшись, оделся в чистое, и ещё одну смену бросил в вещмешок. Мало ли, сколько придётся бродяжничать. Шмотья этого в своё время заказал аж десять комплектов. Не люблю примерки. А так один раз отмучался и на пару лет хватит. Всё чёрное, без извратов. А камуфляж… на брюхе поползаешь — сам нанесётся.

Дальше в перетряхнутый вещмешок отправились четыре комплекта белья, сменные берцы, жрачка длительного хранения, шесть пачек «пятёры», пачка «маслят», кусок мыла, полотенце, котелок, брезентовый полог, гвозди, моток верёвки, цепная пила, топорик, аптечка, и всякая мелочь по карманам. Как обычно, вышло килограммов десять.

Модульную разгрузку с подсумками для двенадцатого калибра сменил на «лифчик» под четыре АКашные рожка. Набил, рассовал. Кинжал — на левое плечо, РГО — на правое, НР-2 — на ремень, туда же кобуру с АПБ, два магазина к нему и глушитель.

Вот и всё, милый дом. Снова пора в дорогу.

Величая свою машину «Ласточкой», Николай Евгеньевич сильно грешил против истины. На стремительную маневренную птичку она тянула только при о-очень больших допущениях. Да и при них, по правде говоря, не тянула. Куцее несуразное чудо с латанной-перелатанной двуместной кабиной и зияющим щелями деревянным кузовом всегда напоминало мне клячу, тощую и невероятно старую, которая давно уже должна была сдохнуть, но каким-то невероятным образом всё ещё дышала. О-о, дыхание «Ласточки» — это нечто. Чёрное, густое, с приступами чахоточного кашля и масляных отхаркиваний. На сотню наша хозяйка дорог жрала примерно тридцать пять литров бензина, выдавая заветные сорок километров в час, максимум. Весьма экономично, если речь идёт о трёхосной грузовой дуре, или средних размеров броневике. Но «Ласточка» весила самое большее — две с половиной тонны. Основную часть трёхметровой базы освоила кабина, кое-как сваренная из труб, стальных листов и реек, плюс капот; оставшуюся — бортовой кузов с нашими пожитками и четырьмя канистрами бензина под фиксирующей сетью. Передние колёса были открытыми, разнесёнными в стороны от сужающегося капота. Задние — спаренные — располагались под кузовом. Свесов машина не имела, благодаря чему — нужно отдать ей должное — даже при невысокой посадке, форсировала преграды вполне уверенно.

— Ты бы хоть тряпок каких накидал, — посетовал я на жёсткость сидушек, когда «Ласточка» с грохотом перемахнула очередной ухаб. — Подвеска как у телеги.

— Ты бы мясца на жопе нарастил, — парировал Бойня.

— Мясо на жопе — это не практично.

— Не скажи. Был у меня случай — прискакал один кабан подраненный, точнее приполз. С пулей-то в заду не особо поскачешь. Скулит, вытащи, мол. А сам килограмм под сто двадцать. Задницу нажрал — во! — Бойня отпустил руль и развёл руки, демонстрируя примерный объём вышеозначенного предмета. — Еле носит. Ну, я посмотрел, пощупал…

— Бля! За дорогой следи. И не надо мне такого рассказывать.

— Я про рану, дурак. Ну вот, посмотрел, значит — дырка слепая. Думал, «маслёнка» поймал, не больше. А вглубь-то полез — етить твою налево — 7БМ4! Засела в мясе. Вот тебе с твоей тощей жопой всё хозяйство вынесла бы на раз. А он, можно сказать, испугом отделался. Чёрт! — Бойня прервал оду жирной жопе и кивком головы указал налево. — Глянь-ка.

Там, метрах в ста от дороги, лежал перевёрнутый набок тарантас, сверху на нём стоял человек и отчаянно размахивал руками, а вокруг, подбираясь всё ближе, сновали приземистые юркие звери размером с собаку.

— Кошаки.

— Развелось тварей.

— Видать, прям на ходу в кабину махнула.

— Да, не повезло.

— Подсобил бы страдальцу, — предложил я с большим запозданием, когда пистолетные выстрелы уже стали не слышны.

— Ага, — Бойня сделал круглые глаза. — Ты знаешь, почём нынче бензин? — и, получив отрицательный ответ, удовлетворённо хмыкнул. — Сразу видно, что не автомобилист. Сейчас кошаки позавтракают, а я на обратном пути, если бак не треснул, бензинчик-то и солью.

— Ты обратно только к вечеру будешь. За это время тут уже машин пять проедет. Один что ли умный такой? Да и водила тот вполне может отбиться. А уработал бы его сейчас… Хотя, дело твоё.

Бойня как-то странно на меня посмотрел и, ничего не ответив, вернулся к наблюдению за дорогой.

На весь путь ушло три часа. Хорошая всё-таки вещь — автомобиль, даже такой как «Ласточка».

За те десять лет, что минули с моего первого визита, обитель сильно изменилась. Древоземные стены обросли снизу бетонными блоками, сторожевые башни заметно прибавили в высоту и обзавелись крупным калибром, перед воротами появились врытые в шахматном порядке сваи. Хотя, особой необходимости в последних и не было. Любой подозрительный транспорт наводчиками ЗУ-23 и приспособленных под нужды обороны 2А42 уничтожался с расстояния предельной видимости.

Помня об этом, при подъезде к обители Бойня старался жать на газ как можно аккуратнее.

— Хорош бздить, — посоветовал я, когда «Ласточка» почти остановилась, не доехав полутора километров до ворот. — Они твой тарантас уже разглядели.

— Ты уверен? — Бойня нервно поёрзал и кивнул на торчащий впереди полузанесённый землёй остов грузовика. — Он, небось, тоже так думал.

Дальнейшая моя аргументация по поводу нашего транспорта, касающаяся его крайней убогости, безоружности и внешнего вида далёкого от воинственности, так же не возымела эффекта, и последний отрезок пути мы тащились со скоростью безногого калеки.

На воротах, как обычно, пришлось сдать весь арсенал. Меня всегда удивляла эта странность — Святые, так трепетно относящиеся к своим стволам, почему-то ни в грош не ставили чужие убеждения схожего характера.

Оставаясь верным себе, я в очередной раз прочитал вратарям лекцию о том, что мой нож крайне недоволен вынужденной разлукой с хозяином, а все забранные им души в один голос протестуют против такого поведения. И в очередной раз остался неуслышан.

Фома ждал в своём кабинете, который, нужно сказать, тоже заметно преобразился. Во-первых, комнатка Пантелеймона показалась новому настоятелю чересчур тесной, и была объединена с двумя соседними. Во-вторых, от прежнего аскетизма не осталось и следа: вместо простенькой мебели — дорогущий гарнитур из явно не местных пород, вместо скромных иконок — здоровенные доски в золотых окладах с камнями, голые когда-то стены завешаны гобеленами и раритетным оружием на крюках художественной ковки. Да и сам настоятель теперь был далёк от образа сухого отринувшего все излишества старца.

— Ну, здорово, пропащая душа, — не вставая из кресла, пробасил громадный мужик, килограмм под сто сорок, с мясистой румяной мордой, и погладил бороду, сверкнув нехеровых размеров перстнем.

От прежнего Фомы, что когда-то увивался за смазливой Варей, остались, разве что, глаза — всё такие же синие и наглые, только смотрят теперь куда увереннее.

— И тебе не хворать, — ответил я взаимной любезностью.

— Как сам?

— Жив. Давай сразу к делу. Зачем видеть хотел?

— Хе-хе, — Фома криво усмехнулся и поправил массивный крест на груди. — Вот что мне в тебе нравится, Кол, так это подход. Ну, к делу так к делу. Присаживайся, — он указал на стул справа от себя, и разложил передо мной лист бумаги с карандашным портретом. — Знаешь его?

С помятого листа смотрел мужик средних лет, славянской наружности, коротко стрижен, широкие скулы, волевой подбородок, уши прижаты, глаза чуть прищурены, слева над верхней губой шрам.

— Впервые вижу.

— Тогда возьми и запомни как следует. Это Алексей Ткачёв. Наёмник. Среди своих известен как Лёха Ткач. Русский, тридцать один год, метр восемьдесят семь.

— Он — цель?

— Нет. Не совсем.

— Что значит «не совсем»? Мне убить его наполовину?

— Экий ты кровожадный. Сразу убивать не нужно. Наоборот — твоя задача сделать так, чтобы он добрался в означенное место целым и невредимым.

— Ещё раз, пожалуйста. Я не ослышался?

— Не ослышался. Присмотришь за этим гавриком, всего и делов-то.

От столь противоестественного предложения меня даже пробило на нервный смешок.

— Стоп-стоп. Фома, мы уже давно знакомы, и ты не хуже меня знаешь, что охрана — не мой профиль. Да и что за нужда? Пошли своих ребят. Уверен, они прекрасно справятся.

Фома вздохнул и задумчиво погладил окладистую бороду.

— Я бы так и сделал но — видишь ли, в чём заковырка — Ткач не должен знать о прикрытии. Он будет со своими людьми. Это пять человек, пользующихся особым доверием — костяк его отряда. Желательно чтобы они тоже не испустили дух раньше времени.

— А остальные?

— Что остальные?

— Ты сказал — «костяк». Впервые слышу, чтобы капитан добровольно разделял отряд. Разбегутся же, как тараканы, и месяца не пройдёт. Если этот Ткач надеется вернуть людей под своё крыло, он, либо невъебенно авторитетен, но тогда я бы о нём слышал, либо невъебенно туп, что более походит на правду. Из своего опыта, глядя со стороны, могу заключить только один вывод — охрана тупых клиентов — дело гиблое.

— Э нет, — усмехнулся настоятель. — Он совсем не туп. И отрядом жертвует осознано. Стало быть, цель того стоит.

— Что за цель?

— А вот это и предстоит выяснить, — Фома хитро ощерился, сверкая глазами, как прожженная шлюха. — Ну, заинтересовал?

— Не особо.

— Ах да, прости. Ты ждёшь, когда я перейду к цифрам. Сорок золотых.

— Каковы условия оплаты?

— Да самые что ни на есть простые: скрытно сопровождаешь Ткача с его людьми до места, выясняешь цель рейда, как только она обнаружена — всех кладёшь, если цель подъёмная — тащишь сюда, если неподъёмная — запоминаешь место и дуешь назад, мы высылаем парней и, если слова твои подтверждаются, получаешь расчёт.

— Не пойдёт. Слишком много «если». Мне совсем не улыбается тратить уйму времени и рисковать башкой, полагаясь на чужое везение. Так что извини, я пас.

Фома протяжно вздохнул и покачал головой с такой выразительностью, будто весь мир только что перевернулся на его глазах, устои рухнули, святыни попраны, вера в человечество утрачена.

— Кол, Кол… Не хотелось мне этого вспоминать. Мы ведь старые друзья, но…

Снова здорово. Каждый раз, когда дело принимало не устраивающий Фому оборот, он вытаскивал на свет божий эту историю. Случилась она почти два года назад. Мы с Никанором — одним из немногих вменяемых братьев — душевно отдыхали в навашинском кабаке. Даже не вспомню уже, что за повод был. Вроде рабов удачно спихнули. Разумеется, приняли на грудь как следует. И в процессе отдыха повздорили с какими-то уродами из Навмаша. Повздорили крепко, так что дело закончилось стрельбой и спешным отбытием восвояси. Хорошо — машина близко стояла. Прыгнули и по газам. Со всем этим переполохом даже не заметил, что у товарища в пузе дыра. Да он и сам здорово удивился. Полпути удивлялся, пока дух не испустил. А потом оказалось, что пуля у Никанора в брюхе не чья-нибудь, а моя. Как назло таскал тогда «Гюрзу» с СП-10. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

— Фома, не начинай. За тот случай я уже сполна рассчитался.

— А я так не думаю. Но буду думать, если согласишься. Ну? Последний разок, и лично гарантирую тебе полное отпущение грехов. Что скажешь?

— Чёрт с тобой. Куда идти нужно?

— Да тут недалеко. В Москву.

Глава 9

Москва. Что я знал о ней? Бывшая столица бывшей страны, гигантский мёртвый город, до отвала накормленный мегатоннами немирного атома. Бетонное кладбище пятнадцати миллионов. Так о ней говорили. Всегда с чужих слов. Я не встречал никого, кто видел бы Москву своими глазами. Не встречал даже тех, кто врал бы об этом. Шесть букв, произносимые в полголоса, словно на похоронах. Даже махина Нижнего Новгорода под боком, не вызывала такого благоговейного ужаса. О Нижнем я слышал множество баек — жутковатых, мрачных. В детстве мы пересказывали их друг другу, смакуя леденящие подробности, но заканчивалось всё обычно ржачем и взаимными подъёбками. О Москве же разговоры были крайне редки и коротки, будто само упоминание о ней сулило беду.

Скупые сведения о Белокаменной сходились в двух основных моментах — там нет жизни, и есть высокий радиационный фон. Посему, первое, что я потребовал у Фомы — увеличение гонорара и выдачи аванса. Сошлись на пятидесяти трёх золотых, из которых десять были выданы на месте. Второе — защиту от радиации. На что получил странного вида противогаз, счётчик Гейгера и ценный совет — не оставлять открытых участков тела. Ну, и третье — хороший глушённый ствол, для уверенного прицельного огня на двести метров, в дополнение к моему «калашу». Тут Фома долго жмотился, но, в конце концов, оторвал от сердца «Винторез» с шестью двадцатизарядными магазинами, вычтя из моего аванса три золотых, с обещанием вернуть по возвращении.

Теперь нужно было подумать об «открытых участках». С этим у меня дела обстояли неважно — кисти голые, хренов противогаз-маска с фиксирующими ремнями закрывал только лицо, ворот куртки даже в поднятом положении не защищал шею.

Идя в сторону оружейной за обещанным «Винторезом», я как раз обдумывал варианты защиты своей неказённой шкуры от радиации, как вдруг обратил внимание на проходящего мимо брата в длинном плаще со стоячим воротником. Немного побазарив, выяснил, что шьёт такие местный мастер — Андрей, и, узнав адресочек, направился к нему.

Дверь оказалась не заперта. Я тактично постучал и, не дождавшись реакции, прошёл внутрь. Из комнаты за предбанником доносился стук швейной машинки.

— День добрый, хозяин, — открыл я дверь в комнату.

— Здорово, — отозвался тот, не оборачиваясь.

В избе стоял сильный характерный запах обработанной кожи. На скамьях и прямо на полу лежали шкуры: покроенные и целиковые. На полках стояли катушки ниток и тесьмы, коробки с фурнитурой, лекалы. Настоящая пошивочная мастерская.

— Мне бы плащик. Поможешь?

Андрей — упитанный бородач преклонных уже лет — оторвался от работы и смерил меня взглядом.

— Если сегодня мерки снимем, через недельку будет в лучшем виде.

— Не до мерок. Мне сейчас нужно. Готовые есть? — достал я из кармана золотой.

— Хе, — Андрей хитро прищурился и потёр загривок. — У меня тут, что, по-твоему, магазин? Или склад при фабрике? Я по меркам шью. Всё под заказ.

— За срочность, — к перекатывающемуся по костяшкам пальцев золотому добавился второй.

— Пойдём, — оживился Андрей, и, махнув «за мной», отправился в соседнюю комнату. — Ну вот, — указал он на тёмный, в чёрно-бурых разводах плащ, облачающий деревянного истукана. — Вроде твой размер. Послезавтра обещался сдать, но раз такое дело…

— Интересная расцветка.

— Да тут… — замялся мастер, — с пропорцией маху дали. Но часов за восемь можно подкрасить. Совсем чёрная, конечно, не станет, но будет однотоннее.

— Не нужно, мне так нравится, — я пощупал кожу. — Свинина?

— Нет, — ощерился Андрей, подкручивая ус, — не свинина.

Через два часа, ушедших на небольшую доработку обновки — пришивание капюшона, дополнительной фурнитуры для плотной фиксации стоячего воротника, и петель, препятствующих задиранию рукавов — я получил свою «защиту», весьма сомнительную, в плане борьбы с радиацией, но психологически успокаивающую. Всё-таки два слоя кожи — лучше, чем один. Да и в свете надвигающихся холодов с дождями — как-никак сентябрь на дворе — плащик будет нелишним. Сидит отлично, даже поверх разгрузки. Кожа мягкая, эластичная, движениям не мешает, и щупать приятно. Андрей, разговорившись, поведал, что на плащ ушло четыре бабы, от шестнадцати до двадцати лет. Ну, за такое денег не жалко. Померил на противогаз — воротник и капюшон в затянутом положении закрывают голову с шеей полностью. Перчатки я получил бесплатно, в качестве пустяшного дополнения.

Из-за разросшегося скарба пришлось купить ещё и новый вещмешок, более вместительный. Тут, правда, материальчик был попроще, обычный брезент, но сшит качественно, на совесть.

В общем, так непринуждённо я оставил у святых значительную часть только что полученного аванса.

По информации Фомы, группа Ткача должна была выдвинуться на следующий день из Чаадаево — посёлок в восьми километрах от Мурома — и, вместе с торговым обозом, отправиться во Владимир. Не так уж и много времени, чтобы сесть на хвост. Фома моё мнение разделял, а вот Бойня — нет.

— Какого хрена?! — возмутился Николай Евгеньевич. — Никуда я не поеду, кроме Арзамаса! И так проторчал тут полдня! Это мне затемно что ли возвращаться?!

— Тут переночуешь.

— Нет-нет-нет, — замотал он башкой, — сам впрягся, сам и пиздуй. И так бензина сжёг немеряно. Кто мне компенсирует?

— Уж точно не я. Может, у Фомы спросим?

Николай Евгеньевич как-то сразу стушевался и, бубня под нос проклятия, потопал к «Ласточке».

Удивляюсь, насколько сильно портятся люди, как только гнёт проблем ослабевает. Прижало — шёлковые, отпустило — говно-говном. Выходит, я своим существованием делаю людей лучше. Хм. Вполне достойная роль индивида в социуме. Человек — он ведь сродни клинку. Чем сильнее по нему лупили, тем крепче вышел. А бросили без дела валяться — ржавчиной покрылся. Вот тот же Бойня — старик уже, но держится бодрячком, хоть и за воротник закладывает частенько. А оставь в его покое, дай на старости лет отдохнуть — так ведь за год-другой ожиреет, одряхлеет и сдохнет. Скотина ленивая. Я ему жизнь спасаю, а он…

— Осторожно! Не поцарапай, — пошутил Бойня, помогая затолкать в кузов старую деревянную лодку.

— Весло закрепи, болтается.

— Потеряем — прикладом догребёшь. Я в твои годы Оку туда-обратно безо всяких лодок переплывал, да ещё и с узлом в зубах.

— Хорош заливать. Небось, сроду из Арзамаса носу не высовывал.

— Ошибаешься. Я, чтоб ты знал, до того, как в эту сральню перебраться, на том берегу жил, в деревеньке, двадцать километров от Мурома. Всё детство в Оке бултыхался, с весны до самого октября. Тогда-то она почище была, а сейчас, говорят, загадили — руки ополоснуть боязно.

— Молодец. Лезь в кабину.

— А ты плавать-то умеешь? — невзначай поинтересовался Бойня, ковыряясь с барахлящим зажиганием. — Слышь, чё говорю?

— Заводи уже, время идёт.

— Умеешь, или нет? Я не понял.

— Поехали.

— Нет, ты ответь.

Старый козёл. Вот бывают же такие — ткнутся языком в больное место, и мусолят, и мусолят. Не умею я плавать. Не-у-ме-ю. Пробовал однажды, на прудах за железкой — еле откачали. С тех пор боюсь глубокой воды. Ничего не могу с этим поделать. Как только чувствую под собой глубину, прямо судорога бьёт и дыхание перехватывает. Лёгкие тут же вспоминают, какого это — воды нахлебаться. Ой бля… Тут как-то раз опытом делились с коллегой — нормальный вроде мужик, никогда о нём плохого не думал — и начал он про методы свои рассказывать, дескать, до чего же эффективно утопление. Кладёшь, говорит, терпелу на спину, фиксируешь голову, тряпку ему поверх морды, и не спеша водичкой поливаешь, так, чтобы струя не прерывалась хотя бы минуту. Рассказывает, сука, медленно так, обстоятельно, и ухмыляется. Тварь. Я проткнул ему оба лёгких и вскрыл трахею. Как-то само собой вышло. Ни при каких обстоятельствах не стану топить человека, кем бы он ни был. Загнать иглу под ноготь, раздавить пальцы, разбить сустав, обработать паяльной лампой, пощекотать ливер — это пожалуйста. Но топить — нет. Понимаю, что эта причуда мне когда-нибудь аукнется, а перебороть не могу.

— За-во-ди, — ладонь зачесалась, вожделея ребристую рукоять ножа.

Но у Николая Евгеньевича хватило ума не продолжать бестактно начатую тему. Он вдруг с удивительной ловкостью разобрался в своих проводах, и «Ласточка», надрывно прохаркавшись, покатила к открывающимся воротам, прочь из обители.

Спустя час с копейками, самодвижущийся металлолом проскрежетал тормозами и остановился на песчаном берегу.

Бойня помог выгрузить моё утлое плавсредство.

— Ну, — протянул он руку, — ни пуха. Аккуратнее там.

— К чёрту.

Через минуту я остался в компании кружащих высоко над головой чаек и квакающих в заболоченных протоках жаб.

«Аккуратнее там». Эх, там бы ещё оказаться, можно будет спокойно вздохнуть. Ширина Оки в том месте, где мне предстояло начать форсирование, была примерно полкилометра, но, учитывая течение, предстояло проплыть метров семьсот. Семь ёбаных сотен метров холодной чёрной дряни, которая только и ждет, чтобы затащить тебя в своё безвоздушное чрево, заполнить собой твои нос, рот, горло, лёгкие…

В такие минуты невольно становишься верующим. Вот и я, неумело перекрестившись, спустил лодку на воду, залез в неё, и со словами молитвы за спасение души — дурное влияние Святых — отчалил.

Если б не эта чёртова боязнь глубины, Ока, наверное, показалась бы мне красивой — широкая, тёмная, омывающая живописно изрезанные протоками берега и песчаные отмели. Она брала начало под Орлом и, петляя наподобие кишки, тянулась на север, где упиралась дефекационным — если уж продолжать аналогию — отверстием в руины Нижнего Новгорода.

Вот такое путешествие я точно не хотел бы совершить. Потому вцепился в весло и принялся усердно грести.

Сколько я грёб, сказать трудно. По ощущениям так не меньше часа, но на самом деле, наверное, минут пятнадцать, а то и меньше. За это время мимо меня успела проплыл какая-то хрень, издали напоминающая утопленника, а ближе к середину реки едва разминулся с полусгнившей козой. Вначале тоже подумал, что человек — шкура от туши отслоилась, оголив почерневшее мясо, и тянулась позади, как лохмотья одежды, — но рогатая башка опровергла мои догадки. Хотя, справедливости ради, нынче и рога — не самое веское доказательство, встречал я экземпляры хомо сапиенс гораздо менее походящие на человека, чем та коза.

В конце концов, проклятая Ока осталась позади. Я вытащил лодку на берег и заныкал в кустах — вдруг пригодится.

От места высадки до Чаадаево, по моим расчётам, было километров пять. Маршрут пролегал через лес, минуя расположенную поблизости деревушку. Не то чтобы я опасался встреч с местными, но, как говорится, бережёного бог бережёт. Это в городах народ ко всему привычный, а деревенские с чужаками держат ухо востро. Оно и понятно. Кому взбредёт в башку шастать одному по лесам? Уж точно не доброму человеку. Деревенский мужик простоват, но не глуп. И чрезвычайно хозяйственен. Поглядит с хитрым прищуром вслед одинокому путнику, подумает, оценит, сходит домой за ружьишком, пару соседей кликнет… Человек-то, может, и не добрый, но вот добра на нём изрядно. Зачем же упускать? А мне шум ни к чему. Да и без шума нехорошо получится, если одновременно с моим приходом в Чаадаево прилетит весть о свежих трупах, обнаруженных неподалёку. Так что лучше уж лесом.

Тем более что лес в эту пору чудесен. А муромский… О-о, муромский лес — моя слабость. Вот, казалось бы, вырос я чуть ли не в степи. Ну, что там вокруг Арзамаса осталось после засух? Одно слово — пустошь. А здесь — буйство растительности. Особенно люблю местные сосны — громадные, прямые, будто мачты, с золотисто жёлтой корой. А молодняк, что по опушкам насеялся, совсем как ёлки, только хвоя раза в четыре длиннее. Стоят такие сугробы зелёные с шишками — красота.

Солнечным осенним днём в лесу благодать. Прохладно, свежо. Комары уже сдохли, мухи спят. Под ногами мох. Идёшь по нему — будто по перине ступаешь. А воздух какой. М-м-м… Сосновый аромат ноздри ласкает. Ни пылищи тебе, ни ветра пронизывающего. Эх. Если б не работа, вот честное слово, перебрался бы сюда. А что? Пять-шесть местных к строительству привлечь на добровольно-принудительной основе, они топорами да фуганками махать любят, инструментом обеспечу. Одна беда — сторожить их нужно неусыпно. Тут не Арзамас. Придётся нанимать за свои кровные. Ну ладно. Построят мне избу с печкой. Небольшую, лишь бы переночевать было где. Чёрт. Для печки кирпичи нужны. В Муроме купить можно. А подвал? Без подвала нельзя. И желательно забетонированный. Только вот как в лес кирпичей с цементом натаскать? Не на своём же горбу? Выходит, дорога рядом быть должна. А где дорога, там люди. Будут шастать туда-сюда, уединение нарушать. Глядишь, и подпалят ещё. Мутантов-то на этой стороне не жалуют. Ну и нахуя, спрашивается, мне такое счастье?

С этими горестными мыслями я и подошёл к промежуточному пункту назначения.

Чаадаево — большое село, домов на триста, в отличии, к примеру, от огороженных стеной Ковардиц, вело куда более открытый образ жизни. Никаких тебе фортификаций, всё цивильно и, я бы даже сказал, уютно, если б не местные жители. Как говаривал персонаж одной книжки — английский король, если память мне не изменяет — «Главная проблема Шотландии в том, что в ней слишком много шотландцев». Вот и здесь так же.

Жили чаадаевцы за счёт скотины. На восемьсот человек держали общее стадо в тысячу молочных коров. Кроме того в селе имелись маслобойня и сыроварня, выдающие продукцию во вполне себе промышленных масштабах, а так же распространяющие по округе весьма специфический аромат. Даже не знаю что хуже — помойно-отхожая вонь арзамасских закоулков или это.

Время уже близилось к вечеру, и я отправился на постоялый двор. Вообще, как только я перестал в своей работе ограничиваться Арзамасом и близлежащими территориями, у моих глаз выявился один, но большой изъян — оказывается, они имеют нехорошую особенность будить низменные ксенофобские инстинкты среди лацевского населения. Днём всё нормально, а вот в сумерках… И чего я только не пробовал. Даже очки себе с затемнением купил. Но выяснилось, что на человека, расхаживающего вечером в тёмных очках, лацы реагируют с ничуть не меньшим подозрением. Пришлось отказаться, взяв за привычку поглубже укрывать голову капюшоном.

— Комнаты есть на ночь? — спросил я, разглядывая барабанящие по стойке толстые пальцы хозяина постоялого двора.

— Серебряный, — ответил хриплый бас, и мне под капюшон заползло сизое облачко табачного дыма. — Или шесть пятёрок.

— Недёшево.

— У меня только двухместные. Найдётся желающий на вторую койку — снижу до четырёх пятёрок.

— Не нужно, плачу восемь, и комната моя целиком, — я вынул из разгрузки рожёк.

— Э нет, — погрозил палец. — Из примкнутого.

— Хм. Наёбывают часто?

— Да, знаете ли, бывает. То порох сырой, то капсули гнилые.

— Лады. Из примкнутого, так из примкнутого.

Я рассчитался и забрал ключ.

— Направо. Четвёртая дверь. Сортир под боком.

— А первые три заняты?

— Завтра освободятся. Надо?

— Нет, просто близость к уборной смущает.

— Сортир чистый, — пробасил хозяин мне вслед слегка обиженно.

Комната — квадрат три на три — имела минимальный набор мебели: два топчана с соломенными матрасами и подушками, покрытыми самотканым бельём и байковыми одеялами; две тумбочки, два табурета, небольшой стол и рукомойник. Типичная для подобных заведений обстановка. Полноценная гостиница здесь бы не окупилась — поток народу в сёлах маловат, а на постой в свои дома люди пускают чужаков крайне неохотно. Так что постоялый двор — единственное приемлемое решение. Чаще всего он представляет собой пристройку к избе, а то и к сараю, на три-четыре комнатушки. Чтобы переночевать и привести себя в порядок — места вполне достаточно. Кроме того, чем меньше комната, тем меньше затрат на отопление. Внешние стены обычно не слишком толстые, а уж внутренние и подавно.

Первое, что я сделал, заперев дверь — достал из вещмешка кружку и, усевшись на топчан, поставил её между стеной соседней комнаты и своим ухом. Так просидел около двух часов. Соседи мне попались немногословные. Побрюзжали о недосушенном табаке, что продал местный бакалейщик, обсудили достоинства некой Нюрки из пивной, и только по ночь разговор завернул в интересующее меня русло:

— Завтра в дорогу, — вздохнул первый. — Как думаешь, выгорит?

— Самим бы не выгореть, — ответил второй.

— Да ладно, Ткач — мужик надёжный, по-глупому рисковать не станет.

— Хорошо, если так.

— Я вот всё думаю, — продолжил первый мечтательно, — как оно там? Интересно, высотки уцелели? А башня Останкинская? Я на фотографиях видел — ух, красотища. Это ж надо такое построить. Даже в голове не укладывается.

— Нет там ничего, — отрезал второй. — Пустыня. Кратеры от взрывов, а между ними горы кирпично-бетонного лома, и машины в комки фонящего железа сплавившиеся. Если и осталось что, так только на окраинах. Я слышал, пекло такое было — аж река выкипела.

— Москва река?!

— Ну.

— Брехня. Она ж не вся в городе, хрен знает откуда течёт. Это ж надо было по всему руслу бомбить, чтоб выкипела. Брехня, к гадалке не ходи.

— Почём купил, потом и продаю.

— Кто наплёл?

— Славик Хазар.

— Нашел, кому верить. Он дальше Владимира сроду не был.

— Говорит, корешь сам лично по дну прохаживался и монетки собирал.

— Ну, да. Корешь известного брехуна — это, конечно, авторитет. Ты сам-то головой подумай. Какие, нахер, монетки? Там, наверное, ила и грязи такой слой, что катер не найдёшь. Монетки, бля…

— Чё ты разошёлся? Может и спизданул малость. Но река выкипеть вполне могла, я считаю. Одна ракета, и русло нахуй. Потекла речка в обход города, а что в черте осталось — облаками ушло. Ты вот под Тамбовом не бывал? А я бывал. И не понаслышке знаю, во что железнодорожные вагоны после термоядерного жара превращаются. Да что там вагоны? Рельсы калёные, как масло тают. Помню, ещё оплавок со шпалы подковырнул — кругляшёк такой, как речная галька, только не камешек, а сталь — и в карман положил, на память. Хорошо — умные люди заметили вовремя, вразумили дурака. Вроде обошлось.

— Что обошлось?

— Всё обошлось — зубы не выпали, башка не облысела, хрен работает, кожа язвами не покрылась, собственными кишками не испражнялся. Фонят они очень, Серёжа, железяки эти. Нет, конечно, и от земли потрескивает, и от кирпича, но меньше. А вот металл лучше стороной обходить, да-а-альней стороной. Что взгрустнул-то? Небось, на каруселях думал покататься? — второй собеседник весело хохотнул. — Эх, молодёжь.

— Да, дела… — протянул первый. — А живность там водится какая-нибудь?

— Кто ж его знает? Вообще, я слышал, что в сильно заражённых местах жизни нет. Но…

Диалог прервался, за стеной послышалась возня.

— Что это? — спросил первый с придыханием.

— А сам-то как думаешь?

— Челюсть. Собачья?

— Почти угадал. Крысиная.

— Да ладно!

— Я и сам бы не поверил, если б собственными руками не отрезал её от свежего трупа.

— Под Тамбовом?

— На самой окраине. До первой воронки меньше километра оставалось. Вначале тоже подумал — собака, а пригляделся — нет. Туша-то сильно поеденная валялась, черепушка раздавлена, но лапы крысиные с собачьими разве что слепой спутает.

— Это сколько ж в той животине было? Килограмм пятнадцать-двадцать?

— Вроде того. При этом ей и кушать нужно немало. Значит, есть, на чём вес такой нагуливать.

— Да её саму кто-то схарчил.

— То-то и оно, — второй ненадолго умолк и снова заговорил, понизив громкость: — Знаешь, никому раньше не рассказывал, но там, в Тамбове, я видел ещё кое-что.

Снова воцарилась тишина. Я, припав ухом к кружке, живо представил, как у первого собеседника в предвкушении очередной тайны расслабляются мышцы лица, и челюсть медленно оседает на грудь.

— Так вот, — продолжил второй, — когда мы проходили мимо железки, среди искорёженных товарных вагонов дважды мелькала тень. По очертаниям — человеческая. А фон там — мама не горюй. Вблизи, конечно, не замеряли, но если показания счётчика с расстоянием соотнести, да результат прикинуть, выходит, что радов триста-четыреста словить проще, чем найти шлюху в борделе. Такая доза — это лучевая и похороны через месяц-другой. А если задержаться в том металлоломе подольше, можно и за тысячу поймать. Это уж лучше сразу пулю в жбан. Иначе — рвота, жар страшный с бредом, кровавый понос, и мучительная смерть в течении двух недель.

— Ну? — вопрошающе произнёс первый после нескольких секунд бесплодного ожидания.

— Что «ну»?

— Дальше-то чего было?

— А и ничего. Мимо пошли. Ты, Серёжа, всё-таки туговат на голову, только из снайперки своей шмалять и умеешь. Я ему про человека в очаге радиации, а он — «Чего дальше?» — передразнил второй. — Сам факт тебя не удивляет?

— Ну, так ты же не знаешь, может человек этот и загнулся потом, от кровавого поноса, — возразил первый. — Не все такие прошареные на счёт радиации.

— Нда… — цокнул языком второй. — Ни о чём с вами молодыми серьёзно потолковать нельзя. Ладно, пойду, справлюсь, как там наша банька. Попариться охота перед дорожкой. Даст бог — не в последний раз.

— Бля, Гейгер, типун тебе на язык.

Разговор закончился, скрипнули половицы, хлопнула дверь.

Я размял затёкшую шею и глянул в забранное решёткой оконце под потолком — небо совсем уже потемнело. Что ж, надо и мне ополоснуться, пожрать, да на боковую. День предстоял не лёгкий..

Глава 10

Наёмники. Трудно найти другой контингент, мнение о котором было бы столь же неоднозначным. Их услугами пользуются все — от сельчан, нуждающихся в защите, до городских властей, чьи намерения варьируются в очень широком диапазоне. Для одних наёмники — последняя надежда в виду нехватки собственных силёнок; для других — удобный, хоть и недешёвый, инструмент в улаживании щекотливых дел; есть и те, кто пытается использовать их в качестве пушечного мяса, ставя под главный удар. Сопливое пацаньё мечтает о вступлении в наёмнический отряд, грезя приключениями и шальным баблом. Матери, едва завидев кампанию упакованных в «комки» и увешанных стволами мужиков, за уши тащат сыновей со двора, а дочурок прячут в погребах и на сушилах. Вольные стрелки, дикие гуси, солдаты удачи, псы войны — они появляются везде, где пахнет кровью и золотом. Сегодня избавляют деревню от посягательств банды, завтра участвуют в карательном рейде, послезавтра свергают одного царька, чтобы помочь вскарабкаться на трон другому. Большинству из них глубоко плевать на принципы и мораль, их интересуют только деньги. В этом мы похожи. Будь я поуживчивее — кто знает — возможно, мерил бы многострадальную землю-матушку кровавой поступью в составе разношерстной кодлы сорвиголов. Вместе легче. У каждого своя роль, своя область ответственности: снайпер, пулемётчик, гранатомётчик, сапёр, медик, техник, повар, наконец. В полностью укомплектованном отряде можно позволить себе роскошь быть узким специалистом. Боец, грамотно управляющийся с РПГ-7, к примеру, имеет долю раза в три-четыре больше, причитающейся рядовому стрелку. Оно и не удивительно, принимая во внимание стоимость выстрелов и возникающие по той же причине сложности с обучением. Мало кому хочется держать в руках собственный ливер как результат «дружественного огня».

Чем крупнее отряд, тем выше его шансы на процветание. При наличии опытного капитана, разумеется. Сей индивид должен обладать не только светлым умом для тактических выкладок, и хорошо подвешенным языком для ведения переговоров, но и крепкой рукой, способной своевременно взять за яйца тех, кто решил поставить его авторитет под сомнение. Не каждому по зубам держать в узде толпу отъявленных ублюдков, заставляя их делать то, чего они, зачастую, делать совсем не желают. Поэтому численность наёмнического отряда редко переваливает за двадцать голов. Самые крупные, с которыми мне доводилось иметь дело, насчитывали шесть-семь десятков. Таких отрядов я знаю всего два, и их капитаны — чистые звери, не гнушающиеся фаршировать подопечных свинцом за малейшее неподчинение. На первый взгляд крутовато, но тот, кто поварился в этом котле, подтвердит, что только так и можно командовать. Ведь даже среди двенадцати приближённых Иисуса нашёлся Иуда, а апостолы, как говорят, были куда честнее наймитской братии.

Если верить Фоме, Ткач, до организации похода в Москву, рулил отрядом, чья численность колебалась в пределах тридцати-сорока головорезов. Те пятеро, что остались, были десятниками и спецами: Гейгер — техник, ответственный за радиохимическую безопасность, уже в возрасте, пятый десяток разменял, для наёмника неплохо, верный знак качества; Серёга Весло — снайпер, мужская особь субтильного телосложения лет двадцати пяти, больше о нём ничего не было известно, но судя по количеству зарубок на прикладе СВД, дело своё он знал крепко; Ряба — гранатомётчик и по совместительству сапёр, неприметный мужичок средних лет с характерным для своей специальности узором чёрных точек, обрамляющих рваный шрам на шее и правой щеке; Валера Балаган — пулемётчик, плечистый детина, на вид лет тридцать-тридцать пять, лицо доброе, но не даун, что странно, гордый обладатель ПКМа и титановой каски, которую носит не снимая. Вот и всё, что я знал об этих четверых. Но пятый участник группы, о котором Фома упомянул лишь вскользь, без имени, был мне знаком. И, честно говоря, меня сей факт здорово расстраивал. Сиплый — медик. Мы познакомились четыре года назад, когда он штопал мясо ещё в другом отряде. Странный малый. Перепробовал, наверное, весь ассортимент наркоты, до которой смог дотянуться. А дотянуться он умел. При этом не сторчался и был вполне адекватен. Называл себя «нейропилотом», «естествоиспытателем мозга». Собеседника интереснее я не встречал. Чертовски умный мужик. По слухам заведовал отделением хирургии в клинике Костромы, но за свои эксперименты получил коленом под зад. Горевал Сиплый недолго, и легко нашёл себе работу, примкнув к наёмникам. На вопросы о возрасте отвечал, что умирать в ближайшее время не планирует и остальным не советует. С виду — тридцатник, или даже меньше. Наблюдал Сиплого в деле и могу сказать, что под его нож лечь, в случае чего, не побоялся бы. Хирург он — что называется — от бога. А вот стрелок херовый. Из арсенала предпочитал «Витязь» за его слабую отдачу и возможность дать длинную очередь с неплохим шансом на «авось попаду». В атаку никогда не рвался. Даже не представляю, что могло заставить Сиплого принять участие в афёре с походом к чёрту на рога. Жаль, что так вышло. Очень жаль.

Сутра из разговоров за стенкой я узнал что обоз, с которым Ткач планировал двинуть к Владимиру, уходит в восемь.

Обычно торговый обоз — это десять-пятнадцать подвод, запряжённых далеко не скакунами. Движется такая процессия со скоростью чуть шустрее прогулочного шага. При желании можно и пешочком увязаться, но топать пятьдесят километров без передышки до первого привала я желания не испытывал, поэтому оставшиеся полтора часа посвятил приобретению индивидуального транспортного средства.

— Эй, хозяин, — я постучал в ворота крепкого, явно зажиточного дома, со двора которого за забором слышалось лошадиное фырканье. — Открывай, дело есть.

— Не шуми, — по деревянным ступеням застучали подошвы, в створке ворот открылось смотровое окошко. — Кто таков? Что за дело?

На меня глядел хмурый мужик с мясистым носом, красным от покрывающей его сети сосудов, хитрыми глазёнками, и торчащей вперёд, будто путеочиститель паровоза, бородой.

— Покупатель, — представился я. — Лошадь у тебя купить хочу. Продашь?

— С какой такой радости? У меня скотина не лишняя.

Я достал два золотых и сверкнул ими у рачительного хозяина перед рылом.

— Эк… — крякнул тот. — Проходи.

Блеск золота — страшная сила. В большинстве случаев он с лёгкостью заменяет любые слова, пропуска и ключи. Искрящийся отлив жёлтого кругляшка действует почти магически. Этот катализатор алчности увеличивает последнюю до таких размеров, что распираемая ею особь забывает обо всём на свете. Долг, честь, совесть, даже самосохранение — меркнут перед блеском презренного металла.

На дворе, подняв морды от кормушек стояли три животины — два чёрных владимирских тяжеловоза и один обычный, в смысле — похожий на земную лошадь, а не на адского жеребца, прямо из-под Сатаны.

— Славный мальчик, — угадал хозяин моего фаворита. — Двугодок, но объезжен как следует. Проблем не создаст.

— Как звать?

— Восток.

Хорош. Гнедой, с рыжеватым отливом. Отлично сложен — сухие, чётко очерченные суставы; широкий лоб; крепкая длинная шея; мощная грудь; ровная прямая спина; здоровые зубы и копыта; широко расставленные, не обвислые уши, чутко реагирующие на любой звук; чистые глаза.

Я вообще-то не большой любитель лошадей, даже наоборот — как-никак полтонны живого и весьма своенравного веса с зубами и копытами. А инстинкт самосохранения всегда мне подсказывал, что тварей, крупнее себя любимого, следует опасаться. Но Восток мне и впрямь приглянулся.

— Сколько просишь?

— Четыре золотых, — не стал скромничать хозяин.

— Куда тебе столько? — спросил я, продолжив осмотр будущего питомца. — Голодных ртов много что ли?

— Ещё бы. Хозяйство ухода требует, а задарма никто батрачить не вызывался.

— Домашним платишь? — попытался я изобразить недоумение.

— Э-э, — махнул хозяин рукой. — Где они, домашние-то? Жена уж три года как померла, дети в Муром подались. Дом большой, а что с него толку? Один кукую.

— Это хорошо.

— Чего ж тут хорошего?

— Сбрую в цену свою присовокупишь? — кивнул я на уздечку с поводьями, висящие у хозяина за спиной.

— Лады, — он повернулся, чтобы снять их с крюка, и тут же осел, получив клинок под левую лопатку.

По-правде говоря, скакун благородных кровей мне был не особо-то и нужен, я вполне мог обойтись старой едва переставляющей ноги клячей, заплатив монет сорок серебром, а то и меньше. Но зачем платить, когда можно взять даром?

Смерть хозяина и вид крови Восток перенёс без истерик, в отличии от своих тяжеловозных собратьев — хорошо, есть надежда, что и выстрелов не сильно испугается. Покажет себя молодцом — оставлю. А взбрыкнёт — во Владимире сбагрю за полцены, деньги лишними не бывают.

Кроме уздечки с поводьями на стене, в плетёном коробе возле стойл обнаружилось отличное седло, подпруга, стремена, краги, путлища, два мешка для кормёжки, бурдюк и седельная сумка. Пока навьючивал всё это дело на жеребца, сказал в его адрес немало добрых слов. Скотина попалась удивительно спокойная. Наверное, только-только после случки. Мешки я тут же наполнил овсом и запихал в сумку. Незачем безвинное животное голодом морить. Краги пришлись в пору, да и с плащом смотрелись на удивление гармонично, словно всю жизнь так ходил, вернее ездил. Повстречай я сам себя, ни за что бы не подумал, будто конь ворованный. Но то я — человек большой души и чистых помыслов, а вот местные, особенно те, что знались с хозяином, вполне могли заподозрить неладное, видя, как Восток идёт по главной улице в поводу за незнакомым субъектом, пусть даже и весьма соответствующей наружности. Поэтому, избегая лишнего внимания, я вывел конягу в прогон и задами отбуксировал к выезду из села на Владимирский тракт, остановился в рощице неподалёку и стал ждать.

— Восток значит? — не имею привычки разговаривать с животными, но когда нечего делать и никто не видит, почему бы и… — Коллекционер. Будем знакомы. Можно просто Кол.

Восток учтиво перевёл на меня взгляд и мотнул головой.

— По бывшему хозяину не грустишь, как вижу? Оно и правильно. Я лучше. Ухода на прежнем уровне, конечно, не дождёшься, да и горячих кобылок чаще раза в месяц обещать не могу, но одно гарантирую — скучать тебе больше не придётся. Всё, дружище, забудь про стойло, про загон, про выездки вдоль околицы. Теперь ты — боевой конь.

Восток внимательно глядел на меня своим карим глазом и время от времени фыркал, выражая толи сомнение, толи одобрение.

— Знаешь, что такое боевой конь? Да откуда ж тебе знать? Ты книжек не читал. Боевой конь — это продолжение всадника, дружище. Вот, представь только, перед тобою строй пехоты с пиками. Целый частокол трёхметровых дрынов, острых как шило. А промеж них аркебузиры — это мужики такие с нехилыми ружьищами. И надо на полном ходу в этот строй втемяшиться. Так велит всадник — твой хозяин. Он хочет, чтобы ты грудью вломился в пехоту, смёл их к чертям, растоптал, забыв про пики, про грохот аркебуз и рвущие шкуру пули. Смог бы? Что глазами хлопаешь? Да не бойся, — я потрепал Востока по морде. — Это давно было, шесть веков назад. И коняги тогдашние — нечета тебе — под тонну весом, два метра в холке, навроде тяжеловозов владимирских, в броне снизу доверху, живые тараны. А ещё конные стрельцы — эти уже попозже. Не знаю, правда, или нет, но читал, будто кони у них были до того натасканы, что проведёшь им стволом по ушам, и тут же замирают, как вкопанные. Может, и тебя выдрессировать удастся? Как считаешь? Тихо!

По Владимирскому тракту в направлении от Чаадаево потянулась вереница подвод.

Я вскинул АК и прильнул к накладке окуляра. Точно, наши голубчики. Расселись тройками на второй и предпоследней телеге. Всего же подвод в обозе я насчитал девять. Еле тащатся. На дорогу уйдёт не меньше суток с ночёвкой. Конечно, можно было бы обогнать их, и встретить уже на въезде во Владимир или Судогду, потягивая пивко в трактире. Но кто знает, что взбредёт Ткачу в голову? Соскочат по пути, ищи-свищи потом. Да и в дороге всякое может случиться. Если двигаться на разумном отдалении, хотя бы раз в полчаса убеждаясь в наличии подопечных, то неприятностей удастся избежать. Даже если заметят хвост и попробуют сдёрнуть, в лесу им не скрыться, а уж ночью и подавно. Однако маячить перед глазами тоже не стоит, особенно учитывая присутствие Сиплого в группе. Он славный малый, даже убить его ни разу не хотелось, а это о многом говорит. Но тогда мы с ним были по одну сторону, сейчас — по разные, пусть он об этом пока и не догадывается. А увязавшийся следом охотник за головами, будь он хоть братом родным, кого угодно заставит нервничать и, как следствие, делать глупости, которые никому не нужны.

До того раза лошади на спину я залазил с год назад. Ездить верхом без привычки — радости мало. Задница болит даже в хорошем седле. А уж коли на штанах есть задние карманы, то их швы превращаются в надфиль для жопы. Краги спасают от натирания икр о лошадиные бока, но не от ударов. Постоянная качка вынуждает напрягать спину, совсем не так, как при ходьбе… В общем, когда через двенадцать часов я сполз с ненавистной конской спины на благословенную землю близ села со звучным именем Тюрмеровка, организм стонал и просил пулю в качестве акта милосердия.

Обоз остановился на ночь в форте. Я — понятное дело — внутрь соваться не стал и, обогнув Тюрмеровку, сделал привал в лесочке, недалеко от северных ворот, из которых обоз должен был продолжить свой путь утром.

Вообще, на Муромской стороне Оки форты встречаются не особо часто. Это вокруг Арзамаса кроме них ничего не найти. А здесь непуганые идиоты водятся ещё в изрядном количестве. Маленькие деревушки вблизи городов и крупных посёлков, надеются на помощь соседей. Те, что подальше, рассчитывают на собственную дружину и господа бога. А отдельные сообщества клинических недоумков всё ещё верят в силу разума и доброго слова. Но это до поры. Стоит недобитым пацифистам пережить один рейдерский набег, как вокруг мирной деревеньки начинают расти стены, рвы и вышки. Резкое сокращение численности идиотов в результате набега, приводит к высвобождению готового строительного материала в виде опустевших изб. Народ оперативно скучковывается ближе к центру, а окраинные срубы разбираются для возведения фортификаций. Год-другой упорной работы, и вокруг уцелевших домов появляется стена. Какая-никакая, а видимость безопасности. Потерпевшие из других разорённых деревень зачастую предпочитают не въёбывать как ломовые лошади, возводя собственную стену — бывает, и огораживать-то уже нечего — а перебираются на новое место. Разумеется, наученные горьким опытом, они пойдут не в «хранимый господом оплот человечности», а в форт. И чем выше будут его стены, чем крепче ворота, чем больше виселиц и крестов со смердящими рейдерскими трупами стоит вдоль дороги, ведущей к нему, тем обильнее поток страждущих. Постепенно место за стеной иссякает. Тогда переселенцы начинают обживать прилегающие территории. Всё больше и больше, пока их не наберётся столько, что они в состоянии будут оградить себя от внешних посягательств, не уповая на открывшиеся в случае опасности ворота за спиной. Так вырастает второе кольцо. И далее по накатанной. Некоторые форты могут похвастать и четырьмя линиями укреплений. Фактически это уже небольшие города с населением в пять-шесть тысяч. Расти они перестают только тогда, когда людской ресурс близлежащих деревень оказывается исчерпан. Естественный процесс укрупнения. Новый этап урбанизации, можно сказать.

Тюрмеровки до этих жилых крепостей было, конечно, далеко. В шестнадцати километрах от неё находилась Судогда, оттягивающая на себя основной поток здешних переселенцев. Из-за этого форт не развивался. Стоял как пень у дороги, давая приют двум сотням своих обитателей и служа, за малую мзду, перевалочным пунктом для нередких на этом направлении торговцев, держащих путь из Мурома во Владимир и обратно.

Я ещё раз бросил взгляд на темнеющей за лесочком пенёк Тюрмеровки, убрал ополовиненный с отъезда запас провизии обратно в сидор, проверил путлища, снял с морды Востока мешок с овсом, пожелал коняге сладких снов и отправился на боковую.

Вообще-то, отпускать от себя цель — не самый разумный шаг. Внутрь они вошли, а дальше — что им там в башку взбредёт? Могут тем же путём выйти, спустя час, да отправиться на все четыре стороны. Уследить невозможно. Но идти следом за ткачёвскими в форт — тоже не решение. Один раз мне уже повезло — не столкнулся нос к носу с Сиплым в Чаадаево. Больше судьбу испытывать не стоит. Попадёшься на глаза — осложнишь себе задачу многократно. Придётся потом всю дорогу след брать без сна и отдыха, на амфитаминах. А это говно нынче недёшево.

Утром мой чуткий сон был прерван истошным петушиным криком. Мерзкие птицы. Ума не приложу, какого хера им голосовые связки не вырезают. Посмотрел на часы — двадцать минут шестого. До выхода чёртова уйма времени. Восток ещё не проснулся. Всегда завидовал этой способности лошадей — спасть стоя. Хотя, строго говоря, это всё же не сон, а дрёма. Для полного восстановления сил они ложатся, но ненадолго, в основном вот так стоят, свесив голову, и посапывают. А секрет весь в коленном суставе, который чудесным образом запирается, прямо как хороший складной нож — щёлк — и складень превращается в фикс. Так и тут. Мышцы ног у лошади при этом не напряжены, она держится исключительно на скелете.

Вот, казалось бы, человек — венец творения, но даже в такой ерунде и то скотине уступает. А может и не венец он вовсе? Взять хотя бы медведя — силён неимоверно, если захочет, сруб по бревну раскатает и не запыхается, быстр, коня накоротке догоняет в лёгкую, по деревьям лазает аки белка, жрёт всё подряд, а когда жрать нечего, не обламывается поголодать месяца три, умён, не глупее собаки будет. Что такое человек перед этим зверем? Ничтожество. Слабый, хрупкий, изнеженный. Что смогу я противопоставить дикой звериной мощи, столкнувшись с ней вплотную. Ничего. Разве только…

Мой нож. Он достался мне «в наследство» от Валета. Тот всегда держал его рядом, даже ночью клал у изголовья, вмести с любимым ПММ. Прямой кинжальный клинок в пятнадцать сантиметров длиной, три шириной, и около полусантиметра толщиной почти на всей протяженности — от хвостовика и до последней своей четверти, где он начинает плавно сужаться, как по толщине, так и по ширине, сходясь к иголочно острому кончику. Прекрасный в своей лаконичности. Заточка двусторонняя, но, честно говоря, толку от неё немного, что естественно при таких-то габаритах. Да и не задуман он для реза. Кинжал есть кинжал. На потёртой испещрённой царапинами стали ещё остались кое-где следы матового серого покрытия. Думаю, раньше весь клинок был таким, и не бликовал, но время внесло коррективы. Не пощадило оно и латунную гарду, затемнив до зеленовато-коричневого, лишь потёртости от ножен всё ещё сверкали желтизной. Гарда, кстати, очень удобная, с чуть отогнутыми вверх «рогами», не мешает диагональному хвату. А то, помню, в детстве, когда баловался своим свинорезом, у которого крестовина была строго перпендикулярна рукояти, лишился ногтя. Хотел на спор пробить доску, взял по-фехтовальному, тык — и большой палец осиротел. Здесь же он мягко упирается крайней фалангой в «рог». Да и рукоять заточена явно под диагональ, хотя и прямым, и обратным хватом в ладони лежит как влитая. Сделана она из чёрного пластика, до сих пор не давшего ни единой трещины. Толстая, разборная, крепится к хвостовику втулкой и двумя винтами. Внутрь засунуты стальные грузы для баланса. По мне так баланс идеальный — на сужении перед гардой — так что ничего не вынимал и не перетачивал. Жаль, модель не знаю. В книжке такого не встретил. На корне клинка деревце выштамповано и надписи по-нерусски, хер поймёшь, а на гарде номер — 18 808.

Сколько ублюдков испытало на собственной шкуре сталь этого клинка, омыв его кровью — трудно подсчитать. Говорят, если вещь долгое время принадлежит человеку, находится с ним в тесном контакте, то ей передаётся часть души хозяина. А если вещь год за годом забирает жизни, десятки жизней, интересно, передаётся ли ей частичка тех, в ком она пошуровала? Иногда мне кажется — эта железка в пластике не так проста. О да, она определённо себе на уме. Чтобы убедиться, достаточно положить ладонь на клинок. Я чувствую, как он пульсирует, как дрожит в нетерпении, будто наркоман давно не получавший дозу. А когда вынимаешь его из мёртвого тела, он тих, безмятежен, сыт. Странно. Ведь, если подумать, я никого за всю жизнь не убил голыми руками. Всегда в них что-то было, всегда между мной и тем парнем стояло что-то: свинец, сталь, камень, стекло, дерево, нейлон. Нда, печально. До чего же измельчал человек, если даже убийство — естественную, первобытную, древнюю как мир функцию — перепоручает вещам? Мы зависим от них куда больше, чем они от нас. Рабы вещей. И из этого рабства нам уже не спастись. Ну, в самом деле, что ж мне теперь ломать хребты и рвать кадыки, если можно легко сунуть пером в бок или нажать спуск, выбрав жертву. Мы сторчались. Мы не можем без них. Крутой мужик выходит на улицу и, ощупывая карманы, понимает, что забыл валыну — кошмар. В коленях дрожь, в глазах отчаяние. Кто он теперь? Человек? Нет. Скотина. Беспомощная и жалкая. Он забыл не просто вещь. Он забыл большую часть того человеческого, что имел. И неизвестно ещё, кто от кого берёт частицу.

Придаваясь сим размышлениям, я успел дважды свериться с часами, развести костерок, воспользовавшись спиртовой зажигалкой, вскипятить чаю в кружке, разогреть банку консервированной фасоли, вскрыть её НРом и сожрать тёпленькое аппетитное содержимое чрезвычайно удобной в полевых условиях ложкой-вилкой. Да, хорош философ. Ну, по крайней мере, остывшие за ночь мозги размял — и то дело.

Восток, почуяв дым, тоже проснулся и теперь жадно поглощал овёс из своего намордника.

Ночи становились всё холоднее. А минувшая так и вовсе неприятно удивила. Опавшие листья лежали мокрыми от растаявшего к утру инея. Несмотря на куртку, плащ и подстилку с пологом, я здорово продрог и решил в качестве профилактики накапать в только что заварившийся чай спирта. Немного, примерно треть. Ох, как же хорошо после такого вот зябкого сна принять на грудь горячительного. Хлебнул — и сразу чувствуешь себя человеком. Ещё глоточек — и промозглая сырая ложбина превращается в уютную поляну. Третий — и постепенно начинаешь вникать в смысл бытия. Утро, кстати, тоже выдалось не жарким, как и весь последующий день. Поэтому, выдвинувшись следом за обозом в восемь пятнадцать, и миновав к половине двенадцатого Судогду, я пребывал в неизменно отличном настроении, с коим не расстался и спустя ещё шесть часов, вплоть до въезда в славный город Владимир.

Глава 11

Владимир. Некогда областной центр. Некогда крупный, некогда промышленный, некогда исторический. Говорят, до войны здесь проживало триста сорок тысяч человек, работала чёртова уйма заводов, а люди из других мест приезжали, чтобы поглазеть на роскошные белокаменные соборы, отстроенные хер знает как давно.

Всё осталось в прошлом. Нет, Владимир не пал жертвой войны. Каким-то чудом ядерная коса его миновала. Но нашлась беда пострашнее — человеческая тупость. Владимиру страшно не повезло с бугром. Да какой там бугор? Это жидкое говно не потянуло бы даже на смотрящего по выгребной яме. Всё, что могла та липовая власть сделать в первые годы бардака так это не дать себя нагнуть. В буквальном смысле. Потому как в переносном — её нагибал каждый встречный-поперечный гопник, которому доставало мозгов, чтобы набрать кодлу голов в сорок-пятьдесят. И такой башковитой гопоты, судя по результату, отыскалось немало. Окраины города, попросту брошенные на растерзание, начали стремительно пустеть, а фактическая граница Владимира — сжиматься как клочок подсыхающей сыромятной кожи. С годами от большого, безболезненно пережившего войну города остался центральный пятачок, с населением тысяч в двадцать-тридцать, окружённый кольцом полумёртвых окраин.

Я, по долгу службы, бываю в разных местах. Помню, когда впервые довелось посетить Сергач, впечатление он на меня произвёл как клубника на свинью. Тоже вроде город, но, бля, до чего же не похож на Арзамас! Прямые улицы, целёхонькие многоэтажки, не воняет, народ не шухерится, бабы свободно расхаживают даже вечером, мужики не озираются, не держат руку в кармане. Чё за хуйня?! В лабаз заходишь, а там ни решёток, ни самострелов по углам. Вот, думаю, бараны умалишённые. Сам сопляк ещё был безмозглый. Но даже тогдашним умишкой, спустя всего пару дней, дошёл, понял, отчего так. И позавидовал. А вернувшись в Арзамас, только укрепился в составленном о Сергаче мнении.

Владимир же воспринимался как нечто привычное и даже кое в чём выгодно оттеняющее мою родную помойку. Издали его обветшалые, год за годом превращающиеся в труху окраины удивительно напоминали трущобы Арзамаса, разве что зелени побольше. Только закопченная махина когда-то белокаменного Успенского собора да часовня рядом выбивались из общей убогости.

Настроение испортилось ещё до въезда в город, у моста через Клязьму. Нет, я вовсе не ожидал радушного приёма, но, всё же, надеялся, что день закончится спокойно. Девять часов верхом кого угодно настроят на миролюбивый лад. Когда задница превращается в сплошную мозоль, а спина ноет так, что кажется — ещё немного и жилы лопнут, поневоле станешь добропорядочным.

Владимирский мост сам по себе — явление неординарное. Большинство его соплеменников давно почило, разрушенные либо ракетными ударами во время войны, либо позже, в ходе междоусобной грызни, а то и просто — временем, без надлежащего ухода. А этот уцелел. Громадная железобетонная лента, перекинутая между чёрно-бурыми холмами, над рекой, и поддерживаемая стальными арками, что зиждились на массивных быках, внушала уважение к строителям прошлого. И хотя полотно пошло трещинами, выбоинами, а кое-где вовсе осыпалось, опоры, потеряв в бою со временем куски бетонной плоти, щеголяли торчащими наружу «костями» арматуры, сталь арок покрылась толстым слоем ржавчины, от фонарных столбов остались лишь гнилые пеньки, мост всё ещё хранил частицу былого величия. Он стоял, как скелет доисторического ящера, огромный, грандиозный, на фоне жалких клочков измельчавшей жизни.

Учитывая стратегическое значение моста для Владимира, власти сумели изыскать средства на его охрану. Но средств этих хватило лишь на один берег. Со стороны же Судогды мост был отдан в руки проведения, оказавшиеся не слишком заботливыми. В районе второго пролёта зияла глубокая воронка, накрытая сверху досками — результат бездарной попытки подрыва, аналогичная участь постигла и третью опору, но там урон можно было считать и вовсе чисто символическим. Да, в прежние времена умели строить. Это вам не тяп-ляп на один сезон, из подручного говна. Владимирское начальство, судя по всему, мыслило в том же русле, и особо на эту тему не расстраивалось, предпочитая охранять не столько мост, сколько своё право на взимание сборов за проезд по нему. Но с такой монополией согласны были не все.

Двоих я заметил ещё минут пятнадцать назад, когда обоз благополучно миновал первые три полёта. Они засели внизу, рассудив, видимо, что кусок не по зубам. Значит банда небольшая. Да, скорее всего, и не банда, а так, группка местных решила подзаработать. Бедные оголодавшие люди. В их положение легко войти. И я даже не отказался бы отбашлить им за проезд несколько монет, но беда в том, что старый добрый грабёж теперь мало кто практикует. Времена, когда ворьё жило по понятиям, канули в лету. Сейчас эти предприимчивые особи в большинстве своём предпочитают снимать добычу с трупов. Так куда выгоднее и гораздо безопаснее.

Я остановился в рощице, не доезжая метров двухсот, привязал Востока, надел ему на морду мешок с овсом, чтоб не возмущался, сменил АК на «Винторез» и без лишних отлагательств, осторожненько почесал на огневую позицию.

Пятиминутное наблюдение за бандитским логовом помогло выявить ещё двоих несогласных с политикой муниципальной власти в отношении монополии на отъём материальных ценностей у гостей Владимира. Угольник прицельной сетки лёг чуть выше переносицы одного из них, ВСС сухо щёлкнул, будто сломанная ветка, и голова смутьяна дёрнулась назад в облачке алой пыли. Симпатично. Многие люди умирают гораздо красивее, чем жили, и всё благодаря мне. Иногда удаётся создать просто фееричные, непередаваемо изумительные этюды. В голове циркулирует большой объём крови, гораздо больший, чем в других частях тела. Пуля, проходя сквозь череп, рвёт огромное количество сосудов, и легко разрушает податливый мозг. К примеру, 7Н8 патронов СП-5, что облюбовали мой магазин, при попадании в лицо обычно полностью сносит затылочную кость. То есть на выходе образуется дыра — сантиметров десть в диаметре. Каша из мясного фарша, косной муки и взбитых мозгов, обильно залитая кровью, вылетает наружу фонтаном. Особенно здорово это смотрится в закрытых помещениях, желательно с белёными стенами и потолком. Создаётся эффект художественного беспорядка, буйства жизни в холодном мертвенном окружении, разительный диссонанс, игра контраста. Короче — выглядит заебись. Но в данном случае я рассчитывал не на признание — таланты у нас, по старой русской традиции, при жизни никогда не ценились — а на то, что узрев фантасмагорическую сцену гибели товарища, остальные особи быстренько сдристнут, сэкономив мне тем самым патроны. Но не тут-то было. Ублюдки, определив, видимо, по расплескавшимся мозгам направление огня, спрятались за опору и притихли. Руководствуясь первым правилом долголетия, которое гласит: «Не оставляй живого врага за спиной», я сместился ещё немного правее и стал ждать. Через минуту моё терпение было вознаграждено показавшейся из-за угла шапкой. А когда восхищённый собственной мудростью паразит уверился в том, что опасность миновала, показалась и физиономия. Пуля угодила в левую скулу, прямо над зубами, и вышла через шею. Он ещё корчился в агонии, когда я, вооружившись АПБ, зашёл с противоположной стороны. Третий фигурант по делу о жадных голодранцах доской грохнулся на землю, получив «маслёнка» в затылок. Четвёртый, и последний, вытаращив глазищи, замер в неустойчивом положении, готовясь то ли взлететь, то ли обосраться.

— Не стреляй, — просипел он, и, разжав пальцы, уронил потасканный двуствольный обрез. — Я ж тебе ничего не сделал. Какого хера..? — недобиток медленно повернулся в мою сторону, держа руки слегка приподнятыми.

Мужик лет сорока, невысокий, жилистый, с покрытой рыжей щетиной сухой физиономией, в старой засаленной куртке, перехваченной ремнём, в простых штанах и стоптанных сапогах с коротким голенищем. Взгляд испуганный, но не умоляющий.

— Что молчишь? — осторожно поинтересовался он, и совсем не к месту добавил: — Я пойду?

Должно быть, сия простота тронула меня настолько, что удивление отразилось на лице. Невинный агнец это заметил. Сообразив, что вопрос был бестактен, и идти сегодня никуда не придётся, он решил прибегнуть к последней хитрости.

— Ну, и чё теперь? А? Пристрелишь, как собаку? — представитель угнетённого класса подкрепил речь демонстрацией пустых ручонок. — В безоружного стрелять — много храбрости не надо. Может, по-мужски решим это дело? — он медленно, не сводя с меня глаз, нагнулся и достал из-за голенища нож. — А? Что скажешь?

Что тут сказать? Попытка достойная уважения. Большинство на его месте жевали бы сопли, стоя на коленях, а этот — нет, держится. Голос подрагивает немного, руки трясутся, но слёз не видно, и штаны сухие. Молодец.

Я снял с плеча ВСС, прислонил к опоре. Только сунул АПБ в кобуру, как наш «честный малый» с криком ринулся в бой. Вот же скотина. А ещё на совесть давил.

Выпад оказался достаточно подлым, но недостаточно быстрым. Я успел сделать шаг в сторону, одновременно выхватив из ножен кинжал. Короткое движение рукой, и верхняя половина левого уха, отделившись от драчуна, шмякнулась на землю.

— С-с-сука, — прошипел тот, скорчившись и прикрывая рану ладонью. — Выпотрошу, блядь!

Его правая рука с ножом, при этом, почти полностью разогнутая, смотрела в мою сторону. Типичная стойка кабацкого бузотёра. Давно заметил, что в поножовщине большинство предпочитает разворачиваться правым боком, выставляя вооружённую руку вперёд. Они кончиком ножа будто очерчивают вокруг себя зону собственной безопасности. Типа — «Во я докель дотянуться могу! Только сунься!». Фатальный идиотизм. Если противник не такой же кретин, он с радостью изрубит протянутую ему конечность.

Быстрый выпад, и одноухий фехтовальщик лишился большого пальца. Нож, выпав, воткнулся в землю. Однако — надо отдать должное — самообладание не покинуло «потрошителя», и он, ловко кувыркнувшись, подобрал тесак левой рукой. Но деревянная рукоять плохо лежала в скользкой ладони, да и поздновато было переучиваться на левшу. Зато стойка теперь приобрела верную конфигурацию — вооружённая рука, согнутая в локте, возле туловища, невооружённая, тоже чуть согнувшись, выставлена вперёд. Ну, может же, когда захочет!

Перехватив своё нехитрое оружие покрепче, мой «ученик» начал отступать к брошенному обрезу. Видимо идея с дуэлью на холодняке больше не казалась ему удачной. Но мне она очень даже нравилась. Не часто удаётся сойтись вот так — нож на нож. Больше всё со спины, втихаря. А поразмяться иногда хочется.

Дабы не завершать разминку раньше времени, я стал теснить с каждой секундой грустнеющего дуэлянта прочь от ружья. Тот нехотя отступал, уже без всякого зазрения косясь, то на обрез, то на винтовку. Рана на голове оказалась глубокой и здорово кровоточила. Ноги моего визави уже начинали заплетаться. Нужно было поспешать, ещё немного и он бы отключился без посторонней помощи.

— Эй, — неожиданно выдохнул отступающий, продолжая защищаться выставленной вперёд четырёхпалой клешнёй, — послушай меня. Ты победил. Ладно? Твоя взяла. Не надо больше. Хорошо? Какой тебе с этого прок? У меня и взять-то нечего. Ну? Что тебе нужно? Куртку хочешь? — он потянулся свободной рукой к пуговицам. — Я сниму, — голос вдруг стал писклявым, будто слова застревали в горле. — Сниму, если хочешь. И сапоги, — щедрый малый неуклюже поддел носком правого говнодава каблук левого, едва не упав. — Бери. И второй бери. Ну? Что ты молчишь!? — сорвался он на визг. — Что тебе, блядь, от меня надо?! — на подбородке повисла слетевшая с дрожащих губ слюна. — Перестань идти за мной! Хватит! Хватит. Пожалуйста. Хватит…

Ну, как всегда. Вот уже и слезу пустил. Ножик в руке ходуном ходит. Сейчас либо зашвырнёт его куда подальше, и рыданиями разразится, либо бросится в атаку, как полоумный.

Подтверждая мою гипотезу, страдалец издал нечто похожее на сдавленный слезами рёв и метнулся вперёд.

Я сделал шаг в сторону, провалил сопливого берсеркера, и, загнав клинок ему в промежность, как следует резанул.

Несчастный тут же сменил рёв на завывание и упал ничком, согнувшись в пояснице. Было видно, как под стремительно набухающими кровью штанами вниз по бедру ползёт небольшой комок.

— Ты всё равно не умел ими пользоваться.

Добивать подранка я не стал. Мужика прирезал бы легко. А женщины, дети и кастраты… Должно же быть хоть что-то святое. Да он и сам подох без задержек. Кинжал — хоть и не бритва, но мякоть режет глубоко. А бедренная артерия — дело такое, много времени не даёт.

Я быстренько обшмонал трупы на предмет необременительных ценностей, и, разжившись шестью монетами, вернулся к Востоку. Скотина стояла там, где её оставили, мирно поглощала остатки овса и плевать хотела на суетную человечью возню со стрельбой и поножовщиной.

Спустя десять минут мы с верным скакуном уже подъехали к КПП на противоположной стороне.

КПП — надо сказать — основательный — две коробки из кирпича и шлакоблоков по разным углам моста, обложенные мешками, узкие прорези-бойницы, на крышах гнёзда из тех же мешков, прожектора, пулемёты, промеж коробок шлагбаум, перед ним, метров за пятьдесят, шипованная лента раскатана. С кондачка не проскочишь.

Чинно отстукивая копытами по бетону, мы с Востоком подошли метров на двадцать, пока один из дежурных не дал команду остановиться.

— Кто такой? — осведомился он в поднесённый к губам рупор.

— Я проездом. Планирую отдохнуть денёк в вашем чудесном городе, и дальше двину.

Орать на холодном, насыщенном речной влагой воздухе — не самое приятное занятие. Им бы второй, гостевой рупор завести не помешало.

— Проездом? И куда же? — продолжил любопытствовать мой собеседник.

— В Лакинск. Слушай, дружище, может, я подойду, да поговорим, как люди? Неохота глотку драть.

— Стой, где стоишь! — напрягся вдруг оратор. — Зачем тебе в Лакинск?

— Дела у меня там. А что такое?

— Какие дела?

— С другом хочу повидаться.

— Что за друг? Где живёт?

— Да в чём собственно проблема?

— Отвечать на вопрос!

Смотрящие до того в облачное небо стволы ПКМов один за другим нацелились на меня.

— Ладно-ладно, раз вам так интересно скажу — дружбана моего звать Игнатом. Игнат Ефремов. Довольны? Живёт он в двухэтажке рядом с Реммехом, в той, что боком к трассе, вдоль дороги через Васильевку на Курилово стоит. Ну, не знаю я, как ещё объяснить.

Мой дознаватель обернулся к одному из своих подручных и получил утвердительный кивок.

Никакого Игната Ефремова я, конечно, не знал, но в Лакинск мне наведываться доводилось. И сейчас я был очень благодарен матушке природе за дарованную память на названия встречающихся по пути деревушек и городских достопримечательностей. Подручный, видимо, тоже не имел чести знать поимённо всех жителей городка, но на местности ориентировался, и легенду мою подтвердил.

— Давно там был последний раз?

— Уж лет пять как.

Дежурный заметно успокоился, опустил рупор и махнул мне рукой: «Канай сюда».

— С тебя пять монет за пользование мостом, — сообщил он, когда я подошёл к шлагбауму, и вытащил из большого кожаного подсумка регистрационный журнал. — Если нет серебра, возьмём «пятёрками» по общему курсу.

— Серебро есть, — отсчитал я семь кругляшков вместо пяти. — Из-за чего такие меры предосторожности, если не секрет?

— Поставь имя, дату, час и распишись, — ткнул дежурный пальцем поочерёдно в четыре графы. — А меры… Уже три дня, как с Лакинском связь пропала. Посылали нарочного — не вернулся. Видно, беда там случилась. А раз в Лакинске беда, стало быть, и до нас скоро доберётся.

— На что подозрения? — поинтересовался я, возвращая карандаш.

— Есть надежда, что дело в банде, — ответил дежурный, состроив полную сомнений мину. — Хотя, у нас достаточно крупных, чтобы Лакинск захватить, отродясь не водилось. Может, объединились. А может и пришлая, с запада. Я слыхал, там такое твориться, что не приведи господи.

— Надежда, значит?

— Да. Так спокойнее, — он поморщился и заговорил тише: — Нам об этом распространяться запретили во избежание паники, но уже весь город слухами полон и без нас. Говорят, что в Лакинске эпидемия.

— Вот оно что. Тиф?

— Кабы так, — прошептал дежурный еле слышно. — Чёртова копоть.

Этого ещё не хватало.

Чёртова копоть, или невская чума, согласно расхожему мнению, зародилась на руинах Питера, из-за чего и получила своё второе название. А первым названием эта зараза была обязана симптомам. Начиналось всё с того, что инфицированные замечали у себя на коже небольшие чёрные пятна. Выглядели они будто следы от чадящей лучины — неравномерно тёмные, неправильной, обычно слегка вытянутой формы, без уплотнений и припухлостей, с размытыми границами. Первые один-два дня эти странные пятна больного никак не беспокоили, самочувствие оставалось нормальным. Но потом вдруг всё резко менялось — начинался жар, кожу покрывали всё новые и новые высыпания, старые изъязвлялись, вокруг язв образовывались гнойные нарывы, появлялась ломота в суставах, а позже и в костях, зубы расшатывались и выпадали, волосы отрывались прядями, зачастую вместе с кусками кожи, приходила тошнота, кровавая рвота, суставы разрушались, человек гнил заживо, теряя пальцы, губы, уши, нос, гениталии… Смерть наступала, обычно, в результате обширных внутренних кровоизлияний. И всё это в течении двух-трёх недель.

Говорили, будто причина в мутировавшей проказе, или что-то типа того. Лет восемь назад она выкосила уйму народа от Вологды до Ярославля, подошла вплотную к Иваново. Но обошлось. Очаги удалось «локализовать» — так я слышал. Ещё слышал, что ивановские дружинники загоняли беженцев с севера в заблаговременно вырытые ямы, напевая разную херню о дезинфекции, обливали тех керосином и жгли. Особо прытких, кто выскочить пытался, заталкивали назад баграми. Такая вот локализация с дезинфекцией. Но винить жителей Иваново я не могу. Если б ярославцы в своё время не распускали сопли, а точно так же «лечили» прущих с заражённой Вологды ублюдков, то и сами не лежали бы сейчас слоем пепла на двухметровой глубине. Но сейчас людская молва преподносит историю тех событий, как историю зверств. Слюнявые уроды из того же Владимира ноют о «вопиющей жестокости к несчастным женщинам, старикам и детям, вынужденным бросить свои дома, ища спасение от мора». Интересно будет послушать этих мразей теперь, когда чёртова копоть погонит сюда толпы «несчастных». Я почти не сомневаюсь в том, кто первым заголосит, требуя искоренить заразу на корню. Это ведь издалека легко быть добрым, с умным видом порицать «бездушных палачей». А как горе-беда за жопу прихватит, тут совсем другой разговор начинается.

— Случаи уже есть? — так же шёпотом спросил я.

— Тьфу-тьфу-тьфу, пока только догадки. Держи, сдашь на выходе.

В руки ко мне перекочевала бумажка с печатью — пропуск в город на два дня.

— Благодарю.

— Кстати, — спохватился дежурный, — на той стороне из мелкашки вроде стреляли, минут двадцать назад, и кричал кто-то. Ничего подозрительного не видел?

— Нет. Охотники, наверное. Будьте здоровы.

— И тебе не хворать.

Получив сие благие пожелания, я миновал КПП и по улице Муромская, о чём свидетельствовали сохранившиеся кое-где таблички, направился в город.

Всё, что находится в пределах шестисот метров от Клязьмы городом назвать нельзя — слева редкие, полуразрушенные домишки, справа лес, некогда бывший парком. Собственно Владимир начинается с протянувшейся параллельно реке улицы Большая Московская и Соборной площади. Соборная — потому, что с неё хорошо видно два собора. Правда, любоваться там особо не чем — серые, а местами и чёрные от копоти пожаров громадины, зеленовато-бурые купола, давно лишившиеся позолоты, погнувшиеся кресты, на Успенском обрушилась одна из пяти маковок — видно, шмальнули с РПГ по засевшему снайперу, Дмитриевский тоже подрихтован изрядно, да он и без того незатейливый. Есть ещё на Соборной площади памятник с тремя бронзовыми мужиками, рассевшимися вокруг бетонного столба. Все сколь-нибудь выступающие части истуканов спилены, а таблички, если они были, скручены, потому смысловая нагрузка сего монумента утрачена. В народе он зовётся просто — «Три дурака». Но главной достопримечательностью, поистине лобным местом здесь является эшафот — прекрасное во всех смыслах сооружение. Фундаментально громоздкий, трёхуровневый, он расположен чуть в стороне от центра площади, не мешая толпе собираться и услаждать очи созерцанием плодов правосудия. Нижний его ярус, приподнятый всего на полметра и «украшенный» пятью крепкими столбами, используется либо в воспитательных целях, когда провинившихся граждан, приковывают, заведя руки за спину, либо для побивания камнями. Эта немудрёная экзекуция пришла в здешние широты с юга и прижилась как родная. Суть её проста — осуждённого привязывают к столбу, толпе раздают камни, толпа кидает камни в осуждённого — отсюда и малая высота, всё для удобства публики. Представление длится от минуты до нескольких часов, в зависимости от активности толпы и живучести осуждённого. Второй ярус — в полутора метрах над землёй — отдан под колодки. Между деревянными опорами в выемки помещаются две доски с симметричными полукруглыми отверстиями на каждой. Верхняя доска приподнимается, шею и руки проказника укладывают в отверстия, верхнюю доску опускают и фиксируют болтами. Вроде не страшно, однако колодки расположены таким образом, что паршивец вынужден стоять, согнувшись в крайне неудобной позе. Известны случаи, когда осуждённые валились с ног от изнеможения и удушались под собственным весом. Это уже суровее позорного столба. Правда, в отдельных случаях, если тяжесть преступления достаточно высока, а все колодки уже заняты, ухо осуждённого прибивают к столбу гвоздём — это больно, а кроме того не позволяет двигать головой и отворачиваться от летящих в лицо предметов: разной тухлятины, дохлых крыс, комков грязи, говна и прочих безделушек, с которыми так любит играться городская детвора. Не у каждого хватит терпения, поэтому уши обычно рвутся. И правильно, потому как уцелевшее ухо палач, не церемонясь, разрезает ножом, или просто отвязывает терпелу да оставляет его на потеху честному люду прибитым, разбираться со своими проблемами — вот где начинается самое веселье. Ну и, наконец, третий ярус — помпезная — не побоюсь этого слова — театральная сцена, где даётся главное представление, неизменно собирающее аншлаг. Пять виселиц на трёхметровом помосте всегда готовы принять участников спектакля под названием «Да свершится правосудие!». И это не примитивные столбы с верёвкой, нет, здесь в дереве и железе воплотилась незаурядная инженерная мысль! Прелесть сей конструкции заключается в том, что степень страдания висельников можно регулировать. Многие ошибочно полагают, будто повешенный умирает от удушья. На самом же деле большинство смертей при таком способе умерщвления происходит от необратимых повреждений коры головного мозга. Петля на шее при затягивании пережимает сонную артерию, мозг недополучает с кровью кислорода и умирает, но не сразу. На это требуется обычно три-четыре минуты, а бывает и больше. И, хотя висельник теряет сознание секунд через двадцать, кончина его далека от безболезненной. Кто видел, тот знает. А вот если повешение производится методом сбрасывания осуждённого с большой высоты — двух метров достаточно — то смерть наступает мгновенно, в результате перелома шейных позвонков и повреждения спинного мозга. Хрясь — и душа помчалась к богу, ну или ещё куда. Как раз для такого вот гуманного способа владимирский эшафот был оборудован люками. Причём все пять люков раскрывались одновременно нажатием единственного рычага. Никогда не видел здесь групповой казни, но должно смотреться эффектно. А если населению требовалось продемонстрировать негуманный способ, палач просто брал верёвку покороче.

Сейчас нижний и верхний ярусы пустовали. Только какой-то бедолага с печальными, словно у гадящей собаки глазами стоял раком в колодках под присмотром двух скучающих жандармов. Зевак на площади тоже не было. Время близилось к вечеру, начинало смеркаться, а в тёмное время добропорядочному горожанину лучше сидеть дома. Фонарей здесь давно не зажигают, а окна всегда забраны ставнями. Редкие прохожие жались к стенам, предпочитая поскорей миновать открытое пространство и нырнуть в проулок, чтобы тут же прибавить ходу. Где-то вдалеке грохнул выстрел. Облюбовавшая крышу Успенского собора стая ворон поднялась и, каркая, закружила над почти сливающимися с тёмно серым небом куполами. В этот момент мне отчего-то подумалось, что штабеля чумных трупов, обмотанных грязными вонючими саванами — единственный недостающий штрих для придания Соборной площади законченного вида.

Глава 12

Обоз я разыскал быстро. Во Владимире осталась всего одна гостиница, способная в раз принять два десятка постояльцев, а торгаши в чужих городах предпочитают держаться земляков — кучей безопаснее. Поэтому курс мною был взят сразу и без раздумий.

Искомое заведение под вывеской «Малина» располагалось на улице Воровского. Когда человек нездешний в разговоре слышал фразу — «Я остановился в «Малине» на Воровского», с неизменным ударением на третьей «о», то руки его сами собой начинали ощупывать карманы, а глаза сужались, излучая бдительность. Вообще, среди названий улиц Владимира, наряду с набившими оскомину Московскими, Труда, Мира и прочих Ленинов, встречаются весьма занимательные, как то: Козлов Вал, Майдан, Девическая, Задний с Передним Боровки, и даже загадочная Летнеперевозинская. Примечательно так же, что практически все навивающие тоску своими банальными именами улицы прямые, а вот небанальные — строго наоборот, извиваются, как бог на душу положит, и домишки там всё больше старые, малоэтажные. Видно, у руководства городского от века к веку фантазии не прибавлялось. Думаю, возьмись нынешний градоначальник улицы переименовывать — ничего оригинальнее порядковых номеров ему бы в башку не пришло.

Гостиница же, несмотря на столь броское название и запоминающийся адрес, впечатление производила вполне достойное за свои деньги, если не считать расположившийся через дорогу притон, совмещающий в себе функции грязной ночлежки и борделя самого низкого пошиба. Такое соседство наверняка бы отравило жизнь хозяину «Малины», а то б и вовсе разорило, будь у него конкуренты. Мне же оно было как нельзя кстати.

В гостиницу я соваться не стал, опасаясь излишнего внимания к своей персоне. Вместо этого определил Востока на пансион в конюшне при заведении и отправился дежурить возле чёрного хода, за что вскоре был вознаграждён появившимся оттуда пухлым мальчонкой, лет десяти, выносящим помойное ведро.

— Эй, пацан.

Малой замер и повернул разлохмаченную голову в мою сторону.

— Я?

— Заработать хочешь?

Пацанёнок оказался сообразительный, опустил ведро на землю, осмотрелся и, не задавая лишних вопросов, подскочил ко мне.

— У вас сегодня обоз остановился, — кивнул я на пристроенный к гостинице двор, откуда доносилось фырканье и тянуло лошадиным потом.

— Да, — подтвердил малой, не вдаваясь задарма в подробности.

— Охрана с ними? — достал я серебряный кругляшёк.

— Так кто ж их разберёт? — пожал мальчуган плечами. — Нынче все при стволах. Охрана или нет, я почём знаю?

Пришлось присовокупить к первой монетке вторую и, для надёжности, третью.

— Шесть рыл, — тут же оживился мелкий пройдоха, тянясь ручонкой к вожделенной мзде. — Точно говорю. Уж я-то барыг с наёмниками не попутаю ни в жизнь. Чтоб мне пусто было!

— Убедил, — я добавил в призовой фонд ещё две монеты. — Надолго они здесь?

— Те шестеро — до утра. Тётка Нюра как раз ворчала, мол, понаедут на ночь, только бельё марать об них. А барыги вроде за двое суток расплатились. Видать порожняком обратно пойдут. Не свезло тебе, дядь.

— Хе. Держи, для ровного счёта, — я накинул ещё пять монет и пересыпал в подставленную ладонь.

— О! — просиял малец.

— Присматривай за этими шестью и уши держи открытыми. Завтра, как только наёмники ключи сдадут, лети в клоповник, там спросишь Тараса Камшу. Получишь ещё столько же. Повтори.

— Как сдадут, лечу в клоповник, спрашиваю Тараса Камшу, получаю ещё столько же.

— Молодец. И учти, — я схватил мальчонку за шиворот, — станешь трепаться — глаза вырву. Дуй.

Пацан отшатнулся и, левой рукой пряча деньги в карман, указательным пальцем правой начертил возле сердца крест.

— Никому. Могила.

— Петька! Где тебя черти носят?! — раздался за дверью бабий крик.

— Иду! — парнишка выплеснул из ведра помои и поспешил обратно, весьма довольный, несмотря на угрозу лишения органов зрения.

Я же, пополнив запасы провианта в лавке за углом, направился к месту своего расквартирования.

Официального названия клоповник не имел. Хоть над входом и висела табличка, разобрать там можно было лишь то, что надпись когда-то включала девять букв, из которых сейчас читались только пятая «о» и седьмая «н». Совпало так, или какой-то умник подставил недостающие буквы — история умалчивает, но дарованное молвой имя полностью соответствовало сущности этого гостеприимного дома.

Под гостиничные нужды здесь было отведено два нижних этажа, а на третьем разместился бордель. Владимир — город строгих нравов. Строгости этой хватило на то чтобы убрать шлюх с улиц и после клеймения засунуть сюда, дабы не развращали праведных богобоязненных обывателей. Вышел этакий приют старых блядей на самоуправлении. Контингент на любителя. На очень большого любителя. Впрочем, мизерные цены нет-нет да и привлекали в лагерь ценителей «зрелой красоты» новых адептов. Многие «жрицы» соглашались работать за еду. Арзамасская «Загнанная лошадь» на этом фоне выглядела райским садом.

— Мне нужна комната. На ночь, — обратился я к торчащей из-за стойки заднице в латаных портках.

— Койка? — прохрипело снизу.

— Ты рыло-то подними, слышнее будет.

Особь недовольно крякнула, разогнулась и, опершись о стойку, уставилась на меня мутными водянистыми зенками.

— Ну? — процедила она сквозь стиснувшие папироску зубы и поскребла щетину на вытянувшейся цыплячьей шее.

— Мне нужна комната на ночь, — повторил я.

— Комната, значит? Вся?

— Нет. Пять шестых.

Зенки сузились и забегали, выдавая неожиданно возникшую чудовищную мозговую активность.

— Эта… Как говоришь? Сколько?

— Избавлю тебя от мучений. Возьму комнату целиком.

— Все десять коек?! — зенки остановились, рыло озадаченно вытянулось.

— Ты делаешь успехи.

— Одна койка — три «пятёрки». Берём так же едой, коронками, или по курсу.

— Второй этаж, окна на «Малину», — выложил я пять монет.

— Э-э… — грязные пальцы быстро сгребли серебро. — С той стороны свободных комнат нету.

— Так найди, — добавил я ещё две монеты.

— Как вас записать? — осклабилась особь.

— Тарас Камша.

— Эй, рвань помойная, ну-ка съеблись отсюда! — крикнул мой любезный провожатый в смрадную темноту «апартаментов».

На двух соломенных тюфяках, недовольно бурча и матюкаясь, заворочались тела.

— Живей, голытьба! Праздник у вас сегодня, — на липкий от грязи пол, сверкнув, шлёпнулась одна из ранее отсчитанных монет.

Тела сразу оживились. Ближнее, не утруждая себя принятием вертикального положения, на карачках засеменило к источнику гипнотического серебряного блеска, но, не дойдя до цели считанных сантиметров, было остановлено вторым претендентом. Тот ухватил ползуна за волосы и, с силой отшвырнув, подобрал монетку.

— Ты чё творишь? — заскулило тело, поднимаясь. — Это ж на двоих. Сергунь, погоди, — припустило оно за удаляющимся компаньоном. — Слышь, Сергунь…

— Отъебись.

— Ну чё ты? Пошли к деду, а то с нюшкиной бормоты до сих пор кишки горят.

— Отъебись, сказал.

Голоса под аккомпанемент скрипучих половиц спустились вниз и затихли.

— Ваш ключ, — передал мне смотритель здоровенную кованую железяку и, чиркнув спичкой, поджог фитиль висящей под низким потолком керосинки. — Замок крепкий, дверь тоже. Тут чистая параша. А эту, — поднял он стоящее в углу ведро, чем спровоцировал распространение по комнате резкой вонищи, — я заберу. Да, — смотритель остановился в дверном проёме, — парашу в окно не сливать. И, бога ради, не стреляйте тут, будут проблемы.

Я понимающе кивнул, получил в награду гнилозубую улыбку, после чего остался наедине со своим временным местом обитания.

В предыдущие два визита во Владимир судьба меня хранила от близкого знакомства с клоповником. По крайней мере, жить тут не приходилось. Но на третий раз, видно, милость проведения подошла к концу.

При осмотре комнаты сразу возник вопрос — о каких таких койках шла речь? Из мебели в этом хлеву наличествовали только примостившийся у окна стол да скамьи вокруг него, а вдоль стен были разложены набитые соломой грязные тюфяки — каждый со своим неповторимым букетом, сотканным из ароматов пота, мочи и блевотины. Выбрать среди десятка этих сосудов смрада наименее вонючий оказалось делом весьма непростым. Отбраковав наиболее чётко выраженные отдушки экскрементов и рвотной массы, я остановился на двух равноароматных подстилках. Так как половина набивки давно покинула своё вместилище через многочисленные прорехи, сложил оба тюфяка вместе и накрыл брезентом. Получилось относительно мягко и терпимо для носа. Если за ночь ещё и никакая зараза не пристанет — будет вообще заебись.

К привычным-то болячкам я стоек, а вот вши для обитателей подобных заведений — зло почти неизбежное. Сами по себе они больших проблем не доставляют. Побрился, помылся — и нет паразитов. Но когда поблизости свирепствует чёртова копоть… Кто знает, какое путешествие довелось проделать нашему маленькому паразитирующему другу, прежде чем оказаться тут, в складках вонючей дерюги, и запустить свои крохотные жвала в мою шкуру? Ну и клопы, само собой. Куда же без них? А ещё велик риск быть покусанным крысой, кои тут тоже не редкость. Да можно просто наступить на ржавый гвоздь, заработать гангрену, и кирдык. Словом, берегись — не берегись, а судьбу не обманешь. Если на роду написано от пули сдохнуть, никакая хворь не возьмёт, а коли суждено от заразы смерть принять, в бою можешь быть спокоен.

Раньше я, как и многие, считал все эти разговоры про судьбу, рок, фатум — полнейшей чушью. Ну не может такого быть, чтобы вся жизнь с самого начала и до конца расписанной оказалась. Не может! Потому что не может быть никогда! Человек сам творит свою судьбу! И прочее, и прочее… Но всего один случай, которому я стал свидетелем, заставил меня по-иному взглянуть на вопрос.

Жил на свете некий Шура Бессмертный — абсолютно отмороженный товарищ, родом из-под Пензы. За свой век успел наворотить немало дел: наёмничал, ходил в Саратов и Липецк, пробовал себя в роли охотника за головами и даже преуспел на этом нелёгком поприще. Репутацию отморозка и кликуху заработал ещё в молодости. Страха не ведал, в атаку шёл, как на праздник. А причина столь необычного поведения была проста — в детстве маленькому Шуре цыганка нагадала, что умрёт он не от старости, но и не от пули или ножа. От чего, правда, так и не сказала. Окрылённый сим великим знанием, Бессмертный лез во все тяжкие. Ранения случались, но серьёзных — никогда, заживали, как на собаке. И вот однажды морозным февральским утром грянул бой. Шура, верный себе, с рождающим в сердцах врагов ужас кличем «Смерти нет!» и под прикрытием охуевших товарищей идёт в атаку, на штурм укреплённого многоквартирного дома. Результат — дом зачищен, на Бессмертном ни царапины. Всю ночь празднуют. Шура травит байки, в которые теперь грех не поверить, и купается в лучах славы. Но наступает утро, и Бессмертный просыпается в холодном поту, его колотит, грудь сотрясает кашель. Через полторы недели Шуры не стало. Причина смерти — двусторонняя пневмония. Перестарался с боевым кличем на морозе. Такая вот судьба.

Разглядывать в моём убогом пристанище было нечего, поэтому я погасил светильник, запер дверь и сел к окну, дабы совместить приём пищи с наблюдением за жизнью вечернего Владимира. Но процесс этот, ввиду его однообразия, быстро меня утомил. Едва успел прилечь, как на третий этаж попёрли клиенты. Да такие — мать их ети — резвые, что не уснёшь. Ворочался до часа ночи, а в пятнадцать минут седьмого меня разбудил стук в дверь.

— Эй. Есть кто? Тут мальчонка Тараса Каш… Камшу спрашивает. Чё сказать?

Я вскочил и глянул в окно. Возле гостиничной конюшни стояла большая телега, запряжённая двумя лошадями, и четыре уже знакомые мне личности. Не хватало лишь Ткача с Сиплым. На телеге успел разглядеть несколько тюков и два бидона закрытых плотными крышками.

— Зови!

Пацан прибежал красный, запыхавшийся и с алчным блеском в глазах.

— Съехали! — выпалил он.

— Сам вижу. Не шибко ты торопился.

— Виноват, шустрые больно, — замялся мой разведчик.

— Что разузнал? — я закрыл дверь и начал прилаживать краги.

— Они собрались идти через Лакинск! — произнёс парнишка тихо, но с большим чувством.

— Вот те раз! Нахрена?

Малой пожал плечами.

— Я разобрал, что останавливаться они не думают. Хотят проскочить по-быстрому. Про копоть вроде слыхали. Видно, спешат очень. Только куда? За Лакинском одно Болдино осталась — два десятка изб. Чего там наёмникам делать? А дальше уж Петушки, — парень наморщил нос и поёжился.

— Ясно.

— Можно мне уже денег? А то бежать пора.

— Забирай. Но смотри — если сдал меня, вернусь и накажу.

— Да я ни в жизнь! — пацан ловко перекрестился и выскользнул за дверь.

Дождавшись, когда наёмники отбудут, я спустился и рассчитался с конюхом за устроенный Востоку пансион и купленные в дорогу овёс с яблоками.

— Славная животина, — похвалил тот моего любимца, трепя его по холке. — Красавец.

— Да, — скормил я Востоку угощение, — кобылы штабелями ложатся.

— Немудрено, — посмеялся конюх.

— Кстати про кобыл — тут буквально минут пять назад телега отъехала двумя запряжённая. Не у тебя куплены?

— Та, что гнедая — моя. Осталась в уплату долга. Прощелыга заезжий поставил, а сам сгинул куда-то. Ну, я, как полагается, две недели подержал — ни слуху, ни духу. А вторую, с телегой вместе, они у торгаша муромского купили. У того с деньгами что-то не срослось, бегал тут, последние портки продавал. Я часы у него приобрёл с такой оказией. Во, глянь-ка, — конюх вытащил из кармана и с гордостью продемонстрировал потёртую «Славу» на грубом кожаном ремешке.

— М-м, солидный агрегат.

— Хочешь — уступлю? За двадцать монет всего. Самому в пятнадцать обошлись.

— Не искушай. И так с деньгами туго.

— Жаль. А чего лошадями-то интересовался?

— Да тут понимаешь, какое дело — та, что гнедая с подпалинами, в ворованных чистится. С Мурома она тоже. Клеймёная Прохором Жиловым. У него в прошлом месяце тридцать голов разом увели. А меня он к розыску привлёк. Лошади-то племенные, недешёвые. Теперь вот мотаюсь по всей округе. Одиннадцать вернул, ещё девятнадцать осталось. Эх, не поверишь, как меня эта канитель заебла. Сам жалею что подрядился. Раньше охотился за головами, думал — хлопотнее работы не сыскать. Ан нет, нашлась. Сколько я базаров облазил, сколько конюшен перетряхнул — подумать страшно. И главное — каждая паскуда норовит отбрехаться. Вот, казалось бы, уже за яйца взял паразита, а он всё на своём, дескать, я не я, жопа не моя. И пальцы уже ломать приходилось, и ногти рвать, и колени дробить… Ну, за что мне такое наказание?

В процессе пересказа тягот, коими полна жизнь сыскаря-лошадника, конюх постепенно менялся в лице, пока то, вытянувшись, не приняло форму длинноплодного кабачка и соответствующий копируемому овощу оттенок.

— Так это, — развёл он трясущемися руками, — я ж разве против? Я ж завсегда помогу. Мне скрывать нечего. Прощалыга тот, что мне кобылу оставил…

— Забудь, — я поднял ладонь, останавливая рвущийся наружу поток бесполезной для меня информации. — Конокрады известны. Ими другие займутся. А мне нужно вернуть лошадей. Расскажи-ка лучше о тех прохвостах, которым ты ворованную кобылу продал.

— А-а-а… А чего рассказать-то? Ну, мужики, видно, серьёзные, вооружены хорошо. Автоматы там, пулемёт есть…

— Куда они направляются? Что у них в телеге?

— Так я ж не командир ихний, чтоб мне докладываться. Туда вон пошли, через западный КПП, видать. А в телеге у них тюки какие-то. Что внутри — не знаю. Два бидона ещё были сорокалитровых. И два веника. На них-то я сразу внимание обратил. Зачем им веники? Чудно.

— Да, чудно. А телега тяжёлая?

— Э-э… Сама-то не лёгонькая, конечно, крепкая такая, с бортами откидными. Одни рессоры сколько весят, да и колёса здоровенные. На неё тонны полторы запросто погрузить можно.

— А сколько было погружено?

— Да центнера три, не больше.

— Значит, и одна лошадь вполне бы справилась?

— А то? Торгаш муромский им отличную тягловую кобылу продал. Она таких поклаж пяток стянет и не замылится. Нахрена им вторая понадобилась? Будь она неладна.

— Собираются перевозить что-то тяжёлое?

— Не иначе.

— Про Лакинск новости есть?

Конюх вздрогнул и огляделся, будто, произнеся название этого посёлка, я мог накликать злых духов.

— Лакинск? А что Лакинск?

— Вот ты и расскажи.

— Ну, — вздохнул он прерывисто, — поговаривают, будто мор там случился, копоть чёртова. К западному КПП ополченцев нагнали, никого с той стороны не впускают, даже близко не дают подойти. Вчера стрельбу было слыхать. Из пулемётов били. А ты никак туда собрался, за кобылой следом?

— Можно дойти до Петушков, не заходя в Лакинск? — оставил я любопытство конюха неудовлетворённым.

— Господь милостивый! А в Петушках-то тебе что понадобилось?

— Да или нет?

— Пешком всю землю обойти можно, коли ноги крепкие, а вот с телегой Лакинск не обогнуть. Лес там кругом. Если только на пароме по Клязьме до Собинки… Так ведь и оттуда одна дорога — в Лакинск.

— Благодарю. И прими совет — помалкивай о нашем разговоре, целее будешь.

Я сел верхом и направился к выезду из города. С Воровского на такую же низенькую и тесную от высыпавшего с утра пораньше народа Комсомольскую, дальше на Большую Московскую, с её мешаниной из двух-трёхэтажных старинных, но крепких ещё зданий и вконец обветшалых предвоенных высоток. Оттуда на скупую до прохожих Дворянскую, мимо промзоны и стадиона, превращённого в гигантскую свалку, на Студёную Гору и по проспекту Ленина, сквозь строй огромных серых глыб, служивших домами несметному количеству людей. Теперь эти бетонные коробки стояли пустыми. Из оконных проёмов нижних этажей, как ливер из порванного брюха, вывалились кучи лома от рухнувших перекрытий и стен. Некоторые фасады обвалились, лежали вдоль дороги каменными курганами с торчащей наружу, будто проросшей из них арматурой. А позади — соты. Десятки сот-комнатушек, где давным-давно не кипит остановившаяся вместе с последней лопатой угля жизнь. Лишь ветер треплет лохмотья обоев, когда-то, наверняка, разных: однотонных и с рисунком, ярких и сдержанных, дешёвых и дорогих, а теперь чёрных от плесени. Серо-чёрные соты — холодные, пустые, бессмысленные. Какая-то — мать её — адская пасека. Даже арзамасское Поле со своими пеньками скошенных домов не оставляет на душе такого паскудного ощущения. Сравнивать его и Проспект Ленина — это всё равно, что сравнить выбеленные временем кости и гниющее мясо. Смрад тухлятины, доносящийся со стадиона-помойки, вполне органично дополнял здесь запах мокрого бетона и земли. Владимир давно поразила чёртова копоть. Он гниёт, год за годом теряя куски. Конечности-пригороды уже висят мёртвым грузом на истощённом теле. Скоро и оно погибнет.

КПП, стоявший раньше в середине Проспекта, на пересечении с улицей Чайковского, теперь перенесли в самое его начало, аж к Московскому шоссе. Народищу понагнали и впрямь дохера. Дорогу от дома до дома перекрыли бетонными блоками, оставив трёхметровый участок, загороженный ржавым микроавтобусом на конной тяге. Верхние этажи окраинных высоток облюбовали снайперы, не особо заботясь о маскировке позиций, и, наверняка, не только возле шоссе. У ног одного из присевших отдохнуть ополченцев стоял ранцевый огнемёт.

— День добрый! — поприветствовал я два десятка хмурых мужиков, прервавших свои дела ради моей скромной персоны. — Мне бы в Кольчугино. Выпустите?

— Зачастили вы в Кольчугино, — усмехнулся один из них — крепкий усатый дядька с наглой рожей — поправляя висящий на плече АК-74. — Уже седьмой за последние двадцать минут. А в предыдущий месяц и десятка не набралось. Мёдом там теперь намазано, что ли?

— Кабы мёдом, — улыбнулся я в ответ.

— Ну-ну. Мне-то на самом деле похуй, куда вы все прётесь. Главное — чтоб не возвращались. Пропуск давай.

— А что так? — поинтересовался я, отдавая бумагу.

— Неохота патроны зря тратить.

— Оно понятно. Патроны лишними не бывают. Я краем уха слышал, будто зараза тут поблизости объявилась, чуть ли не в Лакинске.

— Да ты чё?! — делано удивился мой собеседник. — Слыхали, новость? — обратился он к соратникам. — В Лакинске хуйня какая-то завелась! Вот те на!

Стоящие рядом ополченцы невесело усмехнулись, глядя под ноги.

— Выпускай, — преградивший путь автобус чуть сдвинулся вперёд. — Там, дальше по дороге, — указал резко помрачневший шутник в сторону шоссе, — лежат двадцать восемь тел: одиннадцать мужиков, четырнадцать баб и три ребёнка. Вчера сюда пришла толпа человек в пятьсот, если не больше. Просили медика, чтоб осмотрел. Не хотели расходиться. Даже когда мы дали очередь поверх голов. Пришлось бить ниже. А потом ещё баллон смеси истратили, трупы сжигая. Так у меня к тебе просьба — будешь в тех краях мародёрствовать, передай оставшимся заодно, чтоб к нам не совались. На следующий раз приказано в переговоры не вступать, огонь открывать без предупреждения. Лады?

— С радостью.

Глава 13

Почему лошади боятся мертвецов? Я бы ещё понял, будь это их, лошадиные, мертвецы. Но нет. Там были только человеческие. Остатки тел. Чёрные, в трещинах, с пустыми глазницами и разинутыми оскалившимися ртами.

Восток встал на дыбы, как только почуял смрад горелого мяса. Его ржание вспугнуло стаю пирующих ворон. Птицы, такие же угольно-черные, как и их добыча, разом взлетели, закружились над дорогой, раздражённо каркая.

— Тихо, парень, спокойно, — я погладил коня по шее, чувствуя под ладонью дрожь. — Давай, вперёд. Вот так. Молодец.

Хрипя и норовя шарахнуться в сторону от очередной головешки, Восток всё же пошёл. Его копыта неуверенно ступали по растрескавшемуся асфальту в потёках спёкшейся крови, старательно обходя трупы. Должно быть, он всё-таки не слишком храбр. Наверное, в тот раз просто не понял, что хозяин мёртв. Но сейчас смерть была слишком очевидна, чтобы её не заметить.

А эти владимирцы — знатные головорезы. Мало того, что баб с детворой постреляли, так ещё и жгли, не добив. Многие тела замерли в позах, приданных им явно не пулей. Кого-то огненная струя настигла в попытке отползти, кто-то изжарился, выставив вперёд скрюченные руки, будто защищаясь. Одно тело, судя по тазовым костям — женское, завалилось на бок, ноги были согнуты в коленях, обугленная голова уткнулась в землю, руки обхватили кучу обгоревшего тряпья. Я не сразу разглядел, что из него торчит. Это оказалась стопа. Крохотная. Почерневшие пальцы спеклись, кожа вздулась и лопнула от жара. Недоработали дезинфекторы. Не довели дело до углеродного остатка. Возможно, ребёнок был ещё жив, когда обнявшая его мать догорала, залитая огнесмесью. Возможно, он даже плакал, пока лёгкие, заполненные раскалённым воздухом, не отказали.

Младенец в тряпье под бензиново-мазутным соусом, запеченный на кипящем асфальте. М-м… Передайте повару мою благодарность. Чёрт. Не смешно. Пусть это всего лишь маленький безмозглый комок мясца, но такой участи он не заслужил. Надеюсь, зараза ещё цела в его теле, и набившие брюхо вороны, подохнув в жилой черте Владимира, станут кормом для тамошних крыс, разносящих смерть по домам.

Интересно, куда делись остальные участники шествия? Пятьсот человек — целая толпа. Сюда они пришли организованно. Как-никак за двадцать с лишним километров пилили. И, получив по жопе, вряд ли вернулись назад. Я бы точно не вернулся. Лучше попытать счастья в холодном сыром лесу, чем ждать смерти дома.

А лес начинался уже метров через триста от КПП. Он почти сожрал остатки расположившейся слева промзоны и планомерно засевал молодняком отступающие на правом фланге владимирские поля. Впереди меня ждали километры того, что на старых картах значилось как Московское шоссе М7. Наверное, раньше эта дорога была широкой, и по ней летели туда-сюда тысячи автомобилей. Теперь сохранилась лишь полоса раскрошившегося асфальта, наполовину занесённая землёй и зажатая вездесущим лесом. Местами он сходился до того плотно, что оставлял дороге не больше трёх метров. Иногда на обочинах встречались поваленные деревья и выкорчеванные пни — это лакинские в меру сил старались поддерживать «шоссе» в проезжем состоянии. Но не только эти признаки жизни попались мне на глаза. Я отъехал от КПП уже около двух километров, и до сих пор ясно различал на земле кровавые капли. Здесь шли раненые. Неужели решились вернуться?

Ответ на этот вопрос прилетел пять минут спустя вместе со звуком одиночных выстрелов и криком, рвущимся из чьей-то лужёной глотки:

— А ну назад, блядь! Назад, сказал! Куда, сука, лезешь?!

Снова выстрелы и второй голос, не такой громкий, но с чёткими командирскими нотками:

— Немедленно разойдитесь! У нас нет лекарств! Будем стрелять на поражение!

Между мной и источником этих агрессивных звуков было примерно полтора километра. Да, матушка-природа слухом не обделила. Негромкий разговор я, если напрячься, слышу метров с пятидесяти, звук выстрела могу различить с десяти километров, с трёх-четырёх — определю тип оружия, с одного-двух — назову марку. Не знаю, откуда взялась такая способность. Она обнаружилась даже раньше, чем моё «кошачье» зрение. Говорят, что информация — ключ к успеху. Это верно. И уши всегда помогали мне в её сборе. Может быть не так, как нож или пекаль, но тоже весьма существенно.

То, что было в полутора километрах впереди, звалось — микрорайон Юрьевец. Почему микрорайон — не знаю. Судя по картам, лес и до войны отделял этот посёлок от Владимира. Тут, вроде как, раньше два завода были с вредным производством. Один — асфальтобетонный, второй не помню, но тоже говно какое-то варили, пропитку, кажется, для опор. А большинство местного населения на этих заводах трудилось. Очень удобно — ядовитая промзона слева от дороги, батраки с семьями справа, между посёлком и собственно городом зелёный буфер из четырёх километров леса. Всё по уму. Здесь даже детский санаторий имелся, прямо недалеко от заводов, и Федеральный центр охраны здоровья животных — забавная организация. Ах, каким чудесным местечком был этот Юрьевец — ни дать ни взять райский уголок. После войны производство благополучно встало, и он опустел в кратчайшие сроки.

Но сейчас, похоже, зараза в паре с негостеприимством большого соседа снова вдохнули жизнь в холодное чрево посёлка.

Интересно, о каких таких лекарствах орал Ткач? Почти не сомневаюсь, что это был именно он. А потом вроде бы слово взял Сиплый, но этот в ораторы никогда не годился, и я нихера не разобрал. От чёртовой копоти лекарство только одно, и его у наёмников в достатке. И почему не слышно больше стрельбы? И криков нет. Всё затихло.

Я пришпорил Востока, желая поскорее выйти на линию прямой видимости с моими подопечными, и прямого выстрела, если понадобится.

Чёрт, как же всё-таки неприятно. Ощущаю себя сраной, мать её, нянькой. Такая незаметная, серенькая, всегда рядом, следит за чадом. По окончании этого дела нужно будет попросить у Фомы рекомендательное письмо, и можно идти наниматься в лучшие дома хоть Мурома, хоть Коврова, хоть Сергача. Да, пожалуй, пойду в Сергач. Тамошнее соплячьё покладистее. А станут бедокурить — переломаю ноги.

Поднявшись из закрывающей обзор низины, я приложился к окуляру прицела. Телеги впереди не было видно. Если она и цела, то собравшаяся на улице толпа её загородила. Будем считать так, пока не получим доказательства иного. Например, разорванные в куски тела, гонимые ветром окровавленные лохмотья камуфляжа или останки кобыл, освежёванных и разделанных подручными средствами на месте убоя, в огромной луже крови, разбегающейся ручейками по выщербленному асфальту. Сказать по-правде, я был бы даже рад такому развитию событий. Сделал всё что мог, спасти не удалось, очень жаль. Да, это непрофессионально, да, неохота возвращать наполовину истраченный аванс, да, не смогу предоставить Фоме весомых доказательств. Но, в конце-то концов, я и не вызывался, меня заставили. А слабо мотивированный труд, как известно, имеет низкую продуктивность, особенно если использовать специалиста не по назначению.

Хотя желание полюбоваться результатами гнева толпы было велико, я предпочёл не повторять вынужденных ошибок своих подопечных, возможно уже бывших, и направил пошедшего рысью Востока влево от шоссе, к промзоне.

Чёрт. Не знай я, что здесь производили, наверняка принял бы эти нагромождения металла за адские машины. Найти место более подходящее для них, чем преисподняя, трудно. Так и вижу кучи вопящих грешников, которых зачерпывают огромные ковши и с диким лязгом тащат до чанов, где вовсю кипит бесовское варево, и обезумевшие от ужаса грешники падают вниз, и варятся, корчась и стеная в кипящей маслянистой субстанции, чёрной, как дёготь, пока та не покроется розовато-жёлтыми разводами от выпаренных жира, лимфы и крови, пока отслоившаяся кожа не расползётся лоскутами, пока мясо, сойдя с костей, не распадётся на пряди, а сами кости не рассыплются, став хрупкими как стекло. И бежит адский бульон по кривым трубам, и разливается в грязные корыта, и приходят к ним твари из самых тёмных уголков преисподней чтобы жрать, отрыгивать и снова жрать грешные души.

Бля, придёт же такое в голову. Но остатки оборудования, возвышающиеся между заросших железобетонных ангаров, и вправду смотрелись чудовищно. Этакая бесформенная мешанина из полусгнивших цистерн, опор, балок, труб и лестниц — ржавые монументы былой индустриальной мощи, достигающие двадцати-двадцати пяти метров вверх, поскрипывающие на ветру расшатавшимися, узлами. Теперь уже трудно понять, как действовали эти агрегаты, дававшие работу немалой части населения десятитысячного микрорайона. Некоторые рухнули и лежали на земле грудой металлолома, другие были близки к этому, теснимые лесом, безжалостно разрушающим фундаменты, и подтачиваемые коррозией. В одной из прогнивших стальных бочек слышался скрежет когтей по тонким стенкам. Должно быть крысы свили гнездо. Верхотуру «адских машин» облюбовали вороны.

Я спешился и взял коня под уздцы. Не хотелось привлекать внимание высоким силуэтом, да стрелять с седла не приучен.

Мы благополучно миновали кладбище достижений народного хозяйства и уже приближались к выезду из Юрьевца, когда из-за угла впередистоящей бетонной коробки мне наперерез вырулил задумчивый субъект. Он остановился, краем глаза заметив направленный в его сторону АПБ, и поднял замотанные лоскутами тряпья руки. Между нами было метров двадцать.

— Нет-нет! — вовремя опомнился мыслитель, потому как спусковой крючок уже почти выбрал ход. — Я не заразный! Не стреляй!

— А руки почему замотаны? — сам не ожидал от себя такого вопроса, до сих пор не пойму, зачем его задал, вместо того, чтобы влепить пулю потенциальному разносчику инфекции.

— Это не то! — просиял везунчик щербатой улыбкой и принялся разматывать свои клешни. — Это не копоть! Я сам… — запнулся он, развязывая зубами узел. — Сам боялся. Думал — всё, амба, приехали. Ан нет, поживём ещё! Во, глянь.

— Стой тихо. Я и отсюда прекрасно твои гнойники вижу.

— А знаешь, что это такое? Ящур! Всего лишь сраный ящур! — мужик утёр рукавом слёзы счастья и, подняв глаза к небу, перекрестился. — Спасибо, господи.

— Откуда известно? Ты медик?

— Я — нет, а вот человек, что здесь недавно с теми бандитами проезжал — дай ему бог здоровья — медик. Сразу видно. Он-то и сказал, мол, хуйня это всё, а не чёртова копоть. Ящур, мол, у вас. А и действительно, я, как услыхал, так и вспомнил сразу — тут ведь до войны, вон, через дорогу и направо, институт какой-то был, по животным, лекарства для скотины домашней испытывали. А у скотины какая первейшая напасть? Ящур! Испытывали-то, небось, на свиньях больных, да коровах. Тут и хоронили. Почто далеко возить, когда лес кругом? А теперь — я вот что думаю — воды-то грунтовые могильник этот вскрыли, да всю заразу к нам в Лакинск и принесли! Сами хороши, конечно. Развели панику — копоть-копоть! Ну, ничего-ничего, не велика беда. Старые скважины засыплем, новые выроем, и заживём лучше прежнего, — мужик вдруг погрустнел и начал прилаживать назад размотанные бинты. — Людей только жаль. Зазря под владимирскими пулемётами легли. Эх… Как теперь с этими мразями уживаться? — он, не обращая больше внимания на готовый к стрельбе АПБ, развернулся ко мне спиной и побрёл в сторону Лакинска.

Последнее время стал всё чаще ловить себя на том, что испытываю обиду. Всегда терпеть не мог обиженных, а тут такой конфуз. Вот и сейчас опять. Сколько там положил пулемётчик возле КПП «предупредительной» очередью? Двадцать восемь голов. Двадцать восемь безоружных, нуждающихся в медицинской помощи жалких ничтожных обывателей. Они никого не замочили, не кинули на бабло, не насиловали ни чьих сестёр, дочерей, матерей, не ставили ни чей авторитет публично под сомнение. Они просто хотели поговорить. Хотели, чтобы к ним вышел медик, и вынес вердикт — жить или умереть. Будь этот медик толковым и верным клятве, всё бы закончилось прекрасно. Даже дай он второй ответ, толпа, понурив головы, так же спокойно расползлась бы доживать недолгий век по родным углам, или искать спасения на новом месте. Но вместо медика они дождались очереди из ПКМа. Один мудак один раз нажал на спуск и сделал тридцать восемь трупов. И что, его заклеймят позором? Да нихуя. Он выполнял приказ, защищая родной город от смертельной угрозы. А теперь возьмём меня. Не знаю, сколько точно на моём счету покойников, думаю — не больше сотни. Сотня трупов за десять лет активной трудовой деятельности! Итак, я — десять ублюдков в год, тот ухарь — двадцать восемь божьих овечек за пять секунд. На кого боязливо косятся и шепчут, думая, что их не слышно: «Это тот самый. Точно тебе говорю. Он из людей мозг через глазницы высасывает, а детей жрёт целиком»? Ёбаные неблагодарные твари. Я всего-то двух малолеток замочил, и то, когда сам был таким же сопляком. И уж точно их не жрал. Ну, Бабу только покусал слегка. А эти сплетни про высасывание мозгов — вообще полная чушь! Какая безграмотная падла такое выдумала? Найти бы суку, да продемонстрировать, как на самом деле мозг из черепа извлекается. Э-хе-хе. Мир полон глупости и предрассудков. Хотя, с другой стороны, в нашей профессии репутация — чем хуже, тем лучше. Может и чёрт с ними? Пусть болтают. Хм… Думаю, будет не лишним даже пустить пару-тройку слушков от себя лично.

На расстояние прямой видимости с группой Ткача я вышел уже через час. Всё это время пришлось пробираться через нестройные ряды ящурных возвращенцев, заполонивших дорогу собой и своим барахлом. Многие, судя по нагруженным повозкам, собирались покидать родной посёлок если не навсегда, то явно не на недельку-другую.

Ещё минут через двадцать показались окраины Лакинска.

На сей раз Ткач решил не искушать судьбу и, дабы избежать конфликта с готовящемся к мучительной смерти населением, без отлагательств огласил добрую весть:

— Жители города Лакинск, — начал он речь комплиментом, — призываю вас не предпринимать необдуманных действий! Слухи о распространении чёртовой копоти — ложь! Ваши больные инфицированы ящуром! Это не смертельное заболевание! Вам есть что терять! Будьте благоразумны! Не препятствуйте нашему проходу через город! И мы не причиним вам вреда!

Голос его был слегка искажён и резонировал. Видно успели смастерить рупор. Сообразительные. Да и вообще, неплохой способ пересечения территории с потенциально враждебным населением. Входишь в городишко и сразу, не останавливаясь, начинаешь орать во всю глотку поразительную хуйню. Например: «Граждане Кислодрищенска, командование Громадной Освободительной Всенародной Непобедимой Армии берёт вас под свою защиту! Через двадцать минут здесь будет проходить многотысячная колонна военной техники в сопровождении десяти бронепоездов и пяти линкоров, отправленная нашим мудрым Вождём в победоносный поход на заокеанского врага, готовящего коварный план вторжения! Просим не препятствовать проходу колонны, и не кормить солдат, что может понизить их боевой дух! Во избежание трагических случайностей рекомендуем укрыться в подвалах! Источники подозрительного движения будут уничтожаться точными ковровыми бомбардировками и ракетными ударами с орбиты!». А сам тем временем, пока население пытается осмыслить услышанное и пребывает в замешательстве, продвигаешься к выходу. Кстати, неплохо звучит. Нужно будет при случае опробовать.

Когда я вошёл в Лакинск следом за наёмниками, проведённая ими разъяснительная работа уже принесла плоды: лица ящурных больных светились придурковатыми улыбками, многие из «записных покойников» крестились, обратив взоры в сторону часовни, некоторые стоя на коленях. Один оборванец, с красными глазами на опухшей роже, носился от дома к дому, орал: «Славьте господа!» и норовил обняться с каждым встречным. Судя по растопыренным клешням, эта участь была уготована и мне. Наличие под целью объятий такого немаловажного фактора, как конь, любвеобильного безумца не смущало, но вот направленный в лицо глушитель АПБ быстро заставил изменить траекторию. Остальные внимания на меня почти не обращали, а когда подтянулись первые возвращенцы, то и вовсе перестали замечать, устремившись к растущей шумной толпе.

Что ж, ещё один шажок к призрачной цели. Следующий — Петушки. Городок с весёлым названием и совсем невесёлой репутацией. Никогда прежде там не бывал, но наслышан. И слухи эти меня здорово тревожат. Меня — того, кто вырос в пристанище греха и мерзости, того, кто якшается с людоедами, работорговцами, мародёрами и вероотступниками, того, кто отправил в ад сотню ублюдков, треть — ещё при жизни. Но предстоящий визит в Петушки меня почти пугал.

Судя по размеру шрифта и кружочка на моей карте, до войны Петушки могли похвастать населением тысяч в двадцать. Из немногочисленных предприятий самым жизнеспособным оказался маслосырзавод, до последнего работавший на сырье, производимом местными фермами. По слухам, петушкинцы, как и все, медленно вымирая, прожили в своём городе ещё три с лишним десятка лет, прежде чем… исчезнуть. Да, вымирание деревень, посёлков и небольших городков — дело обычное, но так, чтобы в один день… До Владимира — ближайшего крупного соседа — от Петушков шестьдесят километров. Связь между ними поддерживалась постоянно, в том числе и радиосвязь. А тут вдруг — бац. Ни слуху, ни духу. Потом якобы бродяги рассказывали, что видели на дороге и в лесу, недалеко от города, сотни свежих человеческих костей с обрывками одежды, россыпи гильз и странные зарубки на деревьях, в виде ни то пятерни, ни то восходящего солнца. Те смельчаки, что рискнул пойти дальше, уже ничего добавить не смогли, так как больше их никто не встречал. А ещё через некоторое время по Владимиру и окрестностям поползли слухи о чудовищных тварях, обосновавшихся в Петушках. Вариантов, разумеется, было огромное множество — от полудиких кочевых племён с севера, до лишённых рассудка и человеческого облика выродков, пришедших аж из радиоактивной пустыни, ранее известной как Европа. Напоминает сказку об обитателях арзамасского топливного хранилища. Масштаб другой, мотивы те же. Пустая страшилка? Может быть. Вот только вестей из Петушков за последние два десятка лет так и не пришло, как и смельчаков туда отправлявшихся.

За Лакинском дорога, ранее имевшая хоть чуть-чуть, но пользуемый вид, с каждым пройденным километром всё больше превращалась в широкую лесную тропу. Через несколько часов пути уже ничто не напоминало об асфальтовом полотне трассы М7. Оно полностью заросло землёй, а ту, в свою очередь, покрывала сохнущая трава с единственным различимым следом проехавшей недавно телеги.

Муромские сосновые леса постепенно сменились лиственными, точнее — голыми, с редким вкраплением тёмных, едва не до черноты, елей, в окружении громадных лип, ясеней и дубов. Паутина ветвей здесь до того плотная, что даже без листвы даёт тень не хуже чем в сосновом бору. Молодняку не просто выжить в тёмном подлеске, он тонок и чахл, зато папоротник вовсю разросся, и теперь его сухие мёртвые листья покрывали землю грязно-бурым ковром. Дважды я замечал кабаньи лёжки, прямо возле дороги, а ближе к полудню в нос ударил запах падали. На обочине, уткнувшись рогами в гнилой пень, лежала туша лося. Вернее обглоданный, в лохмотьях чёрного мяса скелет с источенными костями и задубевшей от крови шкурой, валяющейся на дороге, откуда лосиные останки и были перетащены моими подопечными, дабы освободить проезд. Судя по аромату, зверь умер четыре дня назад. Крупный, килограмм под триста-триста пятьдесят. Такого и волколаку завалить нелегко. Скорее всего, собаки поработали. Большая стая. Борозды от клыков на костях не особо глубокие, их почерк. Только вот… Два позвонка в шейном отделе раздроблены, и явно не зубами. Я пригляделся к земле вокруг тёмного пятна впитавшейся крови. Точно — следы здоровенных когтей, обрамляющих отпечаток широкой тяжёлой лапы. Сам Хозяин леса изволил отобедать. Содрал шкуру с убоины, съел жир, ливер и довольный жизнью удалился переваривать, а шавкам достались объедки. Но это вовсе не означает, что медведь забыл сюда дорогу. Он вполне может вернуться, рассчитывая перемолоть крепкие лосиные кости, пришедшиеся не по зубам мелким тварям, и полакомиться мозгом.

Раньше медведей в здешних краях не водилось. Они появились тут совсем недавно. Должно быть, пришли с северо-востока, где зимы с каждым годом становятся всё холоднее, а пищи всё меньше. И, придя, обосновались как дома. Кабаны, олени, лоси, ягоды, грибы, муравьи, личинка — жратвы полно. Не отказываются косолапые и от домашней скотины, если припрёт, но людей обычно стараются обходить стороной. Не брезгуют падалью. А поздней осенью они особенно прожорливы, запасают жир перед спячкой. И тут уж не до гастрономических предпочтений. Встретят человека — употребят за милую душу.

По рассказам охотников медведь — зверь абсолютно непредсказуемый. Если лоси с оленями опускают рога, демонстрируя свои агрессивные намерения, а собачья братия прижимает уши, скалится и вздыбливает шерсть, то медведь может атаковать в любой момент, без предупреждения. Иногда, если не голоден, он встаёт на задние лапы и ревёт, отпугивая незваного гостя, но чаще не утруждает себя вступлениями, а переходит сразу к делу. Неповоротливый с виду увалень, круглый, пушистый, похожий на сказочную добрую зверушку — никак не вяжется со смертельной опасностью. Обманчивое впечатление. Не знаю, известна ли зверям жестокость, но если так, то медведь, без сомнения, один из самых жестоких хищников. Какова основная цель подавляющего большинства четвероногих убийц при охоте? Это область горла, там, где проходят ярёмная вена и сонная артерия — магистрали кровотока, несущие в мозг кислород с питательными веществами. Один точный укус, удержание, и вот жертва уже не дышит. Так делают все, но только не медведь. Он плевать хотел на то, мертва добыча или ещё в сознании. Если она не представляет угрозы и не пытается убежать, значит можно приступать к трапезе. Я не единожды слышал пересказ истории одного охотника, которому посчастливилось — что спорно — выжить после встречи с медведем. Тот ночью, ничуть не испугавшись горящего перед входом костра, вытащил незадачливого зверобоя из палатки и начал жрать его. Просто придавил лапой к земле и откусывал кусок за куском. Без суеты, без спешки, как будто всегда только орущими во всю глотку охотниками и ужинал. Мужику «повезло», медведь оказался не слишком голодный, съел левую половину лица, вместе со скулой, и руку, после чего бросил охрипшее от воплей «блюдо» и ушёл. Охотник, кое-как остановив кровь, сумел добраться до города, где местный хирург отрезал ему обглоданную культю и натянул кожу на изуродованную физиономию. С тех пор охотников-одиночек, уходящих в леса на несколько дней, как бывало раньше, сильно поубавилось.

Припомнив эту историю, я невольно оглянулся — чем чёрт не шутит? — и, запрыгнув в седло, пустил заметно нервничающего Востока рысью.

Глава 14

Когда до Петушков по моим расчётам оставалось километров десять-двенадцать, лес снова начал меняться. Древние великаны со стволами в три охвата толщиной постепенно уступили место не столь внушительным собратьям, а те, в свою очередь, редея и мельчая, сменились сухостоем. В сыром холодном воздухе повисла болотная вонь.

Чёрт побери! А на карте никаких штрихов. Впрочем, что можно требовать от выцветшего куска бумаги полувековой давности?

Не люблю болота. Никогда не знаешь, куда приведёт тебя следующий шаг. Случись тут бой, и всё будет решать не опыт и выучка, а банальное преимущество в плотности огня. Здесь не поманеврируешь. Останется только упасть брюхом в жижу и стрелять, надеясь, что ублюдки закончатся раньше, чем патроны в твоих магазинах.

Восток шлёпал копытами по раскисшей тропе и нервно сопел, водя головой из стороны в сторону. Да, местечко и впрямь неуютное. От леса мало что осталось: тощие чёрные гнилушки, замшелый валежник, да топь кругом. Ещё и погода в конец испортилась. Небо заволокло, и стал накрапывать дождь. Впереди, за серой пеленой едва проглядывали силуэты домов, а от группы Ткача остались лишь следы на чёрной дорожной грязи, стремительно тающие под холодными каплями.

— Пру-у! — Восток аж на задние ноги присел, так сильно я натянул уздечку. — Что за чёрт?

Мы были не одни. Готов поклясться — я слышал шаги за спиной. Кто-то пробежал там. Но сейчас… Только рябь на воде.

Пистолет сам лёг в руку.

Опять! Рывком поворачиваю коня влево. И снова ничего, лишь подёрнутая ряской вода колышется среди кочек. Спокойно. Без паники. Просто жаба проскакала. Здоровенная — мать её — жаба. А кто же ещё?

Сидевшие на мёртвой берёзе вездесущие вороны сорвались с веток и улетели, не проронив ни звука.

— Вперёд.

Главное — не сходить с тропы. Ни при каких обстоятельствах не сходить с чёртовой тропы.

Дождь усилился. Порывы ветра подхватывали его потоки и бросали в лицо. Капюшон пришлось снять, он мешал обзору. Проклятая боязнь воды. Ненавижу её. Ненавижу себя за эту слабость. Ладони вспотели. Горло пересохло. Один неверный шаг, и трясина с жадным чавканьем засосёт в свою утробу. Только бы Восток не понёс, только бы…

Едва я отцепил привязанный к седлу вещмешок, как позади снова раздались быстрые шлёпающие по грязи шаги, и что-то с силой ударило коня по крупу.

Восток дёрнулся влево, заржал и галопом бросился, куда глаза глядят. А глаза у него, как назло, глядели прямиком в болотную жижу. Ломая валежник, конь по брюхо запоролся в топь, прежде чем я успел швырнуть сидор на тропу и сам, взобравшись ногами на седло, прыгнул в направлении противоположном выбранному обезумевшей скотиной.

Заставь повторить такое на суше — ни за что не осилю. А в болоте — поди ж ты — акробат херов. До тропки, правда, не долетел, шмякнулся всем прикладом в воду, но уже неглубокую. А может только показалось, что неглубокую. Вылетел-то я оттуда будто из кипятка, времени мерить не было. АПБ в руке, «калаш» на шее, чудом не потерял. А вокруг снова никого, только Восток хрипит, увязнув. На бурой ряске красные разводы. То ли о валежник поранился, то ли приложила его «жаба» как следует. Да что ж за чертовщина? Нет, так не годится. Это я охотник. Я загоняю дичь. И в её шкуру ты меня не упрячешь.

— Выходи, тварь. Пора за конину рассчитаться.

Тишина.

— Поиграть вздумал, засранец? Ладно, поиграем.

Давно не испытывал этого чувства, когда холодок бежит по спине, а потроха сжимаются в предчувствии неизбежного. Прямо как в детстве.

Жили-были два соседа,

Два соседа-людоеда.

Людоед, людоед,

Пригласи-ка на обед.

На обед попасть не худо,

Сдохни, мать твою, паскуда!

Рыщущий по болоту ствол АПБ задрался вверх, выпустив короткую очередь под чуть шевельнувшуюся корягу, туда, где ряска лежала не столь плотным слоем. На чёрной воде взвились несколько фонтанчиков, а вслед за ними тухлая болотная жижа буквально взорвалась. Из-под коряги выскочило нечто белёсое, и, взметая облака брызг, кинулось в мою сторону.

Ухватив левой рукой АПБ за глушитель, я вдавил спусковой крючок. Пистолет за секунду сожрал оставшиеся в магазине «маслята» и разинул дымящуюся пасть патронника.

Белёсая тварь, получив пригоршню свинца, споткнулась и упала на четвереньки в трёх шагах от меня.

Не дожидаясь, когда эта зараза соберётся силами для последнего прыжка, я бросил опустевший пистолет и прыгнул сам.

Клинок вошёл в жилистую шею под прямым углом, и вышел, оставив борозду вспоротой от горла до правого уха плоти. Голова твари, отклонилась влево, разошедшееся мясо чавкнуло, выдав с последним ударом сердца алую струю.

Я огляделся в поисках новых гостей — вроде тихо. Подобрал брошенный АПБ, сменил магазин и вернулся к трофею.

То, что это не жаба, можно констатировать с уверенностью. Но и от человека там осталось мало. Тварь ростом метра полтора, никакой одежды, коренастая, сутулая, с короткими ногами, заканчивающимися здоровенной лапой, размера эдак сорок седьмого. Между пальцами что-то вроде зачаточных перепонок, ногти сильно утолщённые, загибаются вниз крючком. Ручищи чуть не до земли, мощные, узловатые. Кисть вроде человеческой, но тоже с перепонками, как на ногах, и когти опять же. По всему телу — где реже, где гуще — рыжая шерсть. И кожа конопатая, прямо как у той тощенькой шлюшки, что я последнее время облюбовал, забредая на огонёк «Загнанной кобылы» в краткие моменты отдыха. Правда, у здешней мрази конопушки смотрелись не столь симпатично, да и рожей не вышла — нос мясистый, большеротая, с водянистыми широко разнесенными глазами на выкате и крохотными ушными раковинами по бокам широкого приплюснутого черепа с пологим лбом. Ох, страшна сука.

Принимая во внимание столь ярко выраженный звероподобный облик твари, я был немало удивлён, обнаружив рядом с трупом дубину, утыканную ржавыми гвоздями и острыми обрезками жести.

Восток тем временем погружался всё глубже в трясину, отчаянно пытаясь удержать морду над болотом, вращал вытаращенными от ужаса глазами и фыркал. Бедная скотина.

Я подошёл ближе, поставил переводчик огня на одиночные и прицелился.

— Извини, дружище. Мне тебя не вытянуть.

Пуля легла точно в ухо. Конская голова качнулась и через считанные секунды исчезла под пузырящейся красновато-чёрной водой.

Жаль. Хороший был коняга, привязался я к нему, хоть и знакомы недолго. Мало о каких потерях мне жалеть приходилось, а вот, поди ж ты, даже сердце ёкнуло. Но горевать времени нет. Вряд ли эта рыжая тварь тут одна такая. Не удивлюсь, если петушкинцев её сородичи перебили, а потом и сами передохли без доступной жратвы. Но, передохли или нет, а мне одному и пары-тройки выживших хватить за глаза, если одновременно с разных сторон зайдут. Поохотиться-то они, как видно, не дураки. Надо уходить, да пошустрее.

Я был метрах в ста от ближайшей пятиэтажки, когда шум дождя и мерное шлёпанье подошв по грязи заглушила автоматная очередь. К первому стрелку тут же присоединились ещё два. Сначала били короткими, прицельно. Но уже секунд через десять начался шквальный огонь. Автоматную песню подхватил ПКМ. Одна за другой ухнули две гранаты.

Вот тебе и «передохли».

Первая пришедшая в голову идея — съебаться по-добру, по-здорову — существовала там не долго. Для пересмотра только что разработанного гениального плана оказалось достаточным кинуть взгляд назад. Грохот стрельбы привлёк не только моё внимание. Из болота, в дождевой пелене, поднимались всё новые и новые фигуры. Будто призраки. Светлые пятна на тёмном, кладбищенско-мрачном фоне. Десятки пятен.

— Чтоб тебя!

Я распрощался с мыслью об отступлении, поправил сидор и со всех ног припустил к серой пятиэтажной коробке. Опрометью проскакав девять лестничных пролётов, нырнул в пустой проём двери. Огляделся — две комнатушки, разбитый санузел, внутри никого. Из дверного короба торчит шуруп от сорванной петли. С противоположной стороны — наполовину вылезший гвоздь. Очень кстати. Достаю попиленный запал от эфки, леску. Десять секунд, и пугач готов. Будет чем гостей встретить. С прикрытой жопой и воевать приятнее. Лечу к окну, на ходу вынимая ВСС. А там, снаружи — мама дорогая! — весь двор завален конопатыми тварями. Десятка три жмуров, не меньше. Подопечные мои только магазины с коробами менять успевают, рассредоточившись вокруг телеги. Сиплый пляшет над дохлой кобылой, лихорадочно стягивая с мясного якоря упряжь. Плотно вляпались, голубчики. Ой как плотно.

Приближающихся гостей я услышал только благодаря своей «сигнализации». Грохот пяти стволов бил по ушам так, что и хлопок запала показался негромким. Но это мне, а вот сдёрнувшей чеку тварине децибелов хватило. Оглушённая мразь шарахнулась о косяк межкомнатной двери и, пятясь, получила пулю из АПБ в затылок. Не успели выбитые мозги сползти по стене, как следом за первой ко мне в апартаменты влетели ещё две рыжих бестии. Одна упала замертво, ловко поймав рылом короткую очередь. Вторая прыгнула и приземлилась на карачки в центре комнаты. От удара о пол кишки вывалились из вспоротого брюха. Несмотря на это, тварь тут же вскочила и вновь попыталась атаковать. Пришлось распрощаться с остатками патронов во втором АПБешном магазине.

Соблюдя приличия и уделив внимание гостям, я снова занял свой наблюдательный пост у окна, не забывая краем глаза поглядывать на дверь.

А снаружи продолжало твориться страшное. Рыжие пёрли из центра, как на бордель в день получки. Балаган под прикрытием безостановочно палящих в направлении главного удара Ткача и Гейгера прилаживал к своему ПКМу уже третий короб и быстро шевелил губами, произнося то ли проклятия, то ли молитву. Ряба и Сиплый сдерживали наступающих со стороны болота. Мой старый знакомый при этом то и дело дёргал за намотанные на руку поводья, насилу справляясь с полуобезумевшей кобылой. Шестой участник группы — Весло — обнаружился возле повозки. Его тело лежало на правом боку, вытянув руки с зажатой в них СВД по направлению к центру, а голова, почти отделённая от туловища, смотрела в противоположную сторону. Вспомнилась поговорка про хорошего снайпера с глазами на затылке. Рядом, застыв в попытке дотянуться до здоровенного ржавого тесака, валялся и виновник трагедии — рыжий уродец, прошитый кресс на крест очередями. Я только теперь заметил, что большинство трупов во дворе отличаются от моих болотных друзей. Во-первых, на этих была какая-никакая, но одежда — шкуры, тряпьё, обрывки кожи. Во-вторых, они со своими соседями и на рожу были не похожи — скуластые, с мелкими глубоко посаженными глазами, многие с бородой; и телосложение имели куда более мощное — ростом около метра шестидесяти, плечистые, на кистях никаких перепонок, размер ступни — кстати, в обмотках — вполне соответствует росту.

Пока Балаган менял короб, одна такая бородатая зараза, незнамо как вскарабкавшись на крышу рядом стоящего здания котельной, разбежалась и, с явно недобрым умыслом, прыгнула. Но цели ей достичь не удалось. Моя пуля сразила коварного злодея на взлёте, подтвердив гипотезу о том, что сердце у тварины только одно и находится в привычном месте. Мёртвая туша неловко взмахнула потерявшими управление конечностями и рухнула в метре от пулемётчика. Тот отскочил в сторону и направил ствол ПКМа в голову мертвеца, но, разглядев выходную дыру на спине, не стал тратить патроны. Вместо этого он резко обернулся и непонимающе покрутил головой, видя, что товарищи заняты своими делами, прущими совсем не с того направления, откуда прилетел дохлый урод. Но долго Балагану крутить башкой не пришлось. Рыжие после небольшой взятой на перегруппировку паузы снова попёрли в атаку, и ПКМ занялся привычной работой. Меньше пяти минут боя, и вот Гейгер уже просит магазин. Ряба, отстреляв рожок, вынул из разгрузки последний, матерится и активно жестикулирует Сиплому, чтоб подносил ещё.

А наступление рыжих, хоть и сбавило обороты, но даже не думало захлёбываться. С высоты пятого этажа я видел гораздо больше, чем мои подопечные. Такими темпами скоро придётся голубчикам идти врукопашную, что вряд ли даст положительный результат. А как только хреновы выродки порубят на гуляш компанию Ткача, так и за меня возьмутся. Долго оборону держать не выйдет, а назад путь отрезан.

Они здесь. За треском потерявшего былую плотность автоматного огня уже слышны шаги. Ближе, ближе. Снимаю с петли РГО. Твари не спешат, осторожно поднимаются по лестнице. Вынимаю чеку. Подходят к двери. Слышу скрежет когтей по бетону, отпускаю рычаг. Раз, два. Лови! Громкий хлопок. В ту же секунду комната наполняется белой кирпичной пылью. Ничерта не видно. Вешаю ВСС на плечо — скрытность больше не нужна, да и жаль тереть дорогую игрушку. Беру АК. Перешагивая через прежние трупы, иду к входной двери. Пыль разлетается клубами от ног, ступающих по усыпанному крошевом полу. Замечаю движение внизу. Жму на спуск. Пороховые газы вмиг разгоняют белёсую дымку. Брызги крови ложатся на подол плаща и тут же становятся из красных тёмно-серыми. Ещё движение — ещё выстрел, ещё. А вот этому, похоже, хватило. Граната легла аккурат под промежность. Левую ногу оторвало, правая еле различима в месиве кишок, от паха до груди сплошной фарш. Итого — семь трупов в квартире и один недобиток, волочащий перебитые ноги в сторону лестницы. Неплохой КПД, но на всех гранат с патронами не хватит.

Я совершил акт милосердия, послав пулю в затылок отступающего жителя болот, и вернулся к окну. Заметив трёх рыжих, пытающихся зайти Ткачу и Гейгеру в тыл со стороны котельной, дал две коротких очереди. Минус один. Остальные двое ретировались за угол.

— Эй! — Ткач на секунду оторвал морду от полиамидного приклада своего АКМ — или что это за хрень такая? — и посмотрел в мою сторону. — Ты кто?! — и тут же замахал рукой в сторону дальнего края пятиэтажки. — Справа! Справа идут!

— Добровольный помощник! — крикнул я в ответ, дождавшись, когда стихнет ПКМ Балагана. — Нужно отходить в лес! Их тут чёртова уйма! Не сдержим!

Попавшая в прицел голова очередного лазутчика изрыгнула алый фонтан.

— Патронов минут на десять! — поддержал меня Сиплый, кидая Рябе очередной рожок.

Ткач беззвучно выругался, ещё раз окинул командирским взглядом поле боя и отдал приказ:

— Сиплый, Гейгер, Ряба, Балаган! По одному к телеге! Берите, сколько унесёте! Выполнять!

Мой старый знакомый уже набил полные карманы рожков к своему «Витязю» и вернулся на позицию. Следом за ним к припасам подскочил Гейгер.

— А что с бидонами?!

— Нахуй твои бидоны!

— Понял.

— Помощник! — крикнул Ткач, не оборачиваясь. — Спускайся, уходим!

Это завсегда пожалуйста, два раза просить не надо.

— Эй! — окликнул командир, когда я уже направился к выходу. — Погоди! У тебя там гостей дохера!

Следовало ожидать. Я скинул вещмешок, прицепил РГН на разгрузку и вытащил моток верёвки. Эх. Верёвка-то у меня коротковата — десять метров всего. Дай бог до второго этажа хватит. Но уж лучше так, чем с боем по лестнице. Ждать никто не станет. Сам бы не стал. Так, куда тут нам подвязаться? Трубы вырваны, батарея расколота, но висит. Ага, крюк чугунный в стене под окном. Вроде крепкий. Если ошибся — лететь мне в крутом пике на землю-матушку, а там валяться переломанным, ожидая конца.

Я затянул на крюке узел, скинул верёвку вниз и, запрыгнул на подоконник. Как там Валет — гори, сука, в аду — учил? Рожок в левый задний карман, чтоб жопу не стереть, на плече плащ и так плотный. Пропускаем верёвку в промежность, заворачиваем через грудь по диагонали и бросаем за спину через правое плечо. Теперь левой рукой берёмся за свес, правой — за верёвочный хрен, и вперёд. Точнее назад, спиной наружу, ногами по стеночке. Вот так. Двадцать секунд страха и подошвы впечатываются в землю с трёхметровой высоты — не так больно, как с тринадцати метров.

— Колл?! — Сиплый аж в лице изменился, что бывает с ним крайне редко.

— Здорово! Потом объясню! — я присел возле повозки и зацелил участок между соседней двухэтажкой и гаражами, где секунду назад прошмыгнуло не меньше четырёх уродов.

Тем временем Балаган закончил набивать все доступные ёмкости барахлом, и к телеге подбежал Ткач.

— Будем отходить в лес! — крикнул он, затариваясь магазинами под «семёрку». — Бля! Слева держи! Вот падла!

— А Весло?! — бросил через плечо Гейгер, улучив секунду между одиночными выстрелами. — Надо его забрать!

— Всё, уходим! — проигнорировал вопрос Ткач.

— Надо забрать Серёгу! — не унимался Гейгер. — Нельзя так!

Ну что за пиздец?

Я подскочил к мёртвому снайперу, подобрал СВД, быстренько откромсал державшуюся «на соплях» голову и кинул её сантиментальному товарищу.

— Лови! Похоронишь.

Гейгер отшатнулся, и голова шмякнулась ему под ноги, прямо мордой в землю. Устыдившись, видимо, собственного малодушия, техник всё же подобрал друга и замер, не зная, куда его сунуть.

— Пошли-пошли! — заорал Ткач, направляясь с остальными в сторону леса. — Не растягиваться!

— Дай сюда, — я выхватил голову из мелко подрагивающих рук Гейгера и насадил ухом ему на поясной карабин. — Вот так. Вперёд!

Брошенная Сиплым кобыла, до того отчаянно рвавшаяся на свободу, так и осталась стоять посреди заваленного трупами двора, тоскливо глядя нам вслед. Когда тесаки вспарывали её живот, а железные путы ломали позвоночник, она только подрагивала, не пытаясь сделать даже шага. Сегодня явно не лошадиный день.

После двадцатиминутного марш-броска с плотным заградительным огнём, ослабевающим по мере углубления в лес, Ткач, наконец, дал приказ остановиться:

— Стоп! Стоп все. Вроде оторвались.

— Уф! Мать твою ети! — Гейгер сел на кочку и провёл ладонью по блестящему от пота лицу. — Староват я уже для забегов-то, ой староват.

— Заррраза, — Балаган согнулся, уперев ладони в бёдра, и сплёвывал тягучую слюну. — Ёбаные выродки. Чтоб их…

— Ушли, ушли, — повторял Ряба в паузах между глубокими вдохами, привалившись к стволу берёзы и запрокинув голову.

— Да. Я уж думал — конец, — нервно хохотнул Сиплый, — отлетался голубь, отвоевал своё. А вот хер! — погрозил он небу согнутой в локте рукой.

— Не гневи, — выдохнул Ряба. — Богохульник.

— Нам бы лучше долго не рассиживаться, — поделился я идеей. — Сомневаюсь, что они та просто отстанут.

Пять пар глаз, как по команде обратились в мою сторону.

— А ты, вообще, что за хрен с горы? — не разгибаясь, спросил Балаган.

— В натуре, — подключился к любопытствующему пулемётчику Гейгер. — Ты откуда тут нарисовался? Местный что ли?

— Нет, приезжий, — ответил я. — Башку-то с карабина отцепи, а то все штаны уже обговнял.

— Ах ты ж блядь! — спохватился техник. — Прости, Весло, прости. Вот так. Сейчас мы тебя… Сейчас, — он аккуратно отложил голову в сторону и принялся ковырять ножом ямку в земле.

— Я его знаю, — кивнул на меня Сиплый. — Работали с ним года три назад.

— Четыре, — поправил я.

— Может и так. Коллекционером его звать. Коллом. Охотник он за головами.

— Постой-постой, — Ряба приподнялся, тыча в меня пальцем. — Я про тебя слышал. Это ведь ты грохнул Кондрата Якутского? Его башка потом ещё возле собора в Арзамасе на шесте торчала, пока её вороны до костей не склевали.

— Было дело.

— Вот так номер! Слушай, а правду говорят, что отец Пантелеймон к навашинским примкнул? Будто бы он от Господа отрёкся?

— Врут.

— А Центровые в самом деле по сороковнику за сутки башляют? — заинтересовался Балаган.

— Тридцатник — красная цена.

— А…

— Кончай базар, — взял слово Ткач. — Ты, помощник добровольный, расскажи-ка лучше, что охотник за головами потерял в такой глуши. Неужто тебе одного из местных уродов заказали? — он выдержал драматическую паузу и продолжил чуть тише: — А, может, одного из нас? Или всех сразу?

Физиономии моих новых «товарищей» заметно помрачнели. Даже роющий могилку Гейгер остановился и уставился на меня исподлобья.

— Я не беру групповые заказы.

— Да ну? А тот барыга с работниками, что не доехали из Иваново в Ковров прошлой весной? Как же его звали? Зуев. Игнат Зуев. Говорят, пять трупов обобранных привезли обратно, а троих, в том числе самого Зуева, так и не нашли. Как видишь, я о твоих подвигах тоже наслышан. И мне они совсем не по душе.

— Не стоит принимать близко к сердцу всё, что говорят. Люди склонны к преувеличениям. Поверь, если б мне вас заказали, вы бы умерли ещё в Чаадаево.

— И чего же ты от нас хочешь? Нахера за нами увязался?

— Хочу в Москву попасть. Никогда там не бывал, посмотреть охота.

— Вот так вот, значит? — на хмурой физиономии Ткача возник ехидный оскал, а глаза — серые и въедливые, как аккумуляторная кислота — прищурились. — Просто охота посмотреть? Чисто заскучал и подумал — «А чего бы не махнуть в Москву? Видами полюбуюсь, тоску развею»?

— Примерно так, только без напускного похуизма. Оттого за вами и увязался. Вы были моим буфером, минным тралом. Помогли пройти Лакинск. А вот на Петушки вас не хватило, поздновато стрельбу открыли, в результате и я в эту жопу угодил.

— А с чего ты взял, что мы идём в Москву?

— Мир слухами полнится.

— Почему за нами? Почему не лесом? У тебя ведь ни телеги, ни коня.

— Был конь, да в болоте утонул не далее как полчаса назад, — я, присев на ствол упавшей берёзы, отстегнул бесполезные теперь краги и кинул Ткачу, — проверь.

Тот подобрал одну из накладок, провёл по внешней стороне пальцем, растёр и поднёс щепоть к носу.

— Хм. Ну, может и был конь, только это не значит, что я тебе верю. Как по мне — так ты следить за нами послан. Не знаю кем и с каким резоном, но лучше… — висящий поперёк командирской груди АК начал разворачиваться в мою сторону.

— Не надо, Алексей, — семьдесят четвёртый уже смотрел Ткачу в живот, а я тут же попал под прицел ещё трёх стволов. — Сейчас не лучшее время для принятия ответственных решений. Мы все на взводе. Давайте успокоимся и подумаем как следует. Вас пятеро, я один. Прикончить меня всегда успеете. До Москвы путь не близкий, а вы уже потеряли снайпера. Я легко его заменю, да и в остальном буду небесполезен. А как дойдём — разбежимся, если пожелаете. Хотя я, в принципе, не против совместить приятное с полезным. Ну, что скажите? Будем сотрудничать или поубиваем друг друга?

— Колл дело говорит, — еле слышно, будто боясь нарушить хрупкое равновесие, произнёс Сиплый, так и не подняв ствола. — Что толку от разборок? Сейчас нас шесть, а будет четыре, если не меньше. Придётся назад идти. Обидно. Столько сил потратили. А Колл пригодится, с его-то глазами и ушами. Будь он шпионом, соскочил бы, пока мы драпали, никто б и не заметил. Я ему верю. Слышь, Ткач? Поручиться могу.

— И что мне с твоих поручительств? Обоих вас положить, если он накосячит? — командир шумно выдохнул и, опустив ствол, обратился ко мне: — Ладно, хочешь пойти с нами — иди. Но помни — я за тобой слежу.

— Надеюсь, это не перерастёт в болезненное пристрастие. Мне нужно будет иногда отходить в кусты, — попытался я разрядить обстановку, однако отклика не получил.

— Всё. Проверьте боекомплект и выдвигаемся.

Сайт автора: http://www.vkrylov.ru/artem/index.php..

Content

Артем Мичурин —
Еда и патроны 3

Песни мёртвых соловьёв

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14