Стив Сомер

Кумир

ОТ АВТОРА

Подобно миллионам моих соотечественников-американцев, я гляжу сегодня с тревогой и надеждой, как ваша великая страна вступает в новую, неведомую для нее эру, имя которой — демократия. Мы радуемся решимости вашего народа и его лидеров, мы всем сердцем желаем мира и достатка вашим городам и селам.

Я давний читатель и почитатель русской литературы, я преданный поклонник Чехова, я уже трижды побывал у вас, и для меня это еще и личная радость: убедиться воочию, что народ, столь много давший миру, и сам не устает расти. Я верю, недалек тот день, когда наши великие нации, Америка и Россия, осознают равную ответственность за жизнь и свободу всех людей этой планеты. Конец тысячелетия на дворе, и так хочется увидеть конец нашего противоборства и начало сотрудничества в тех неотложных делах, которые нам друг без друга уже не решить.

Это вступительное слово, как и вся книга, написаны человеком, который у себя на родине слывет политическим консерватором. Действительно, я глубоко привержен американской конституции и склонен строго, даже буквально толковать обещанные ею свободы — многопартийную систему, независимость прессы, которая принадлежит кому угодно, но не правительству, и превыше всего право любого гражданина высказать любую критику в любой адрес. Потому я и написал своего "Кумира" — чтобы напомнить все это самому себе, моим соотечественникам, которые порой воспринимают свои гражданские вольности как нечто само собой разумеющееся, не стоящее особых забот, а также и некоторым иным, полагающим себя вправе ни с какими такими правами не считаться.

Теперь, читая роман, вы, быть может, согласитесь со мной, что демократия — это не конец пути, но сам путь, движение к заветной цели. Каждые четыре года мы у себя в США пользуемся правом свободно избирать своего президента. Впрочем, пользуемся ли? Так ли свободен наш выбор? Или нам его навязывают могущественные манипуляторы из правительства и большого бизнеса, прессы и телевидении? Могут ли простые избиратели верить, что кандидат, домогающийся их голосов, говорит, что думает, а не пустые трескучие слова, сочиненные для него ловким борзописцем? И действительно ли рвущиеся к власти партии выставляют на наш выбор самых достойных, самых способных — или же тех, кто способен лишь произвести впечатление…?

Вес эти вопросы, увы, слишком знакомы моим соотечественникам, а теперь, похоже, и вы, совершенствуя механизмы собственной демократии и выборов, тоже не избежите подобных проблем.

Однако, говоря все это, рискну заметить, что не считаю свой роман книгой политической, то есть книгой о борьбе партий, классов, кланов. Мне всегда были интересней такие неотъемлемые людские устремления, как, например, власть и секс. И неразделимые, не правда ли? Ведь почему-то, когда речь идет об этих вроде бы весьма различных сферах, слова на всех известных мне языках (и на русском тоже?) слышишь одинаковые — о победах и проигрышах, уступках и уловках, кто кого и что почем. Словом, я писал не о том, как функционирует машина демократии, но о живых людях, затянутых в эту машину, и вот теперь они всеми правдами и неправдами пытаются раскрутить ее колеса и шестерни в нужную им сторону. Кто-то, чтобы преуспеть, а кто-то, чтобы спасти — кто свою душу, а кто шкуру. Такие люди найдутся — они узнаваемы! — в правящих кругах любой страны — и нашей, и вашей.

В романе, среди прочего, вы прочтете и о недавней войне в Никарагуа — и почувствуете, надеюсь, что здесь я не исповедовал ни одну из враждующих идеологий — я лишь за то, чтобы эта бедная страна сама могла определить свой путь, свою судьбу.

И еще. Роман этот вышел уже на десяти языках, в двадцати странах, по нему снят шестичасовой телефильм; он был показан за неделю до прошлых президентских выборов и вызвал скандал, про который, кажется сообщали даже ваши газеты: один из выдуманных мною героев и один вполне реальный герой тогдашних телеэкранов оказались на удивление схожими. Смешно было бы объяснять, что роман был закончен, а фильм начат задолго до избирательной кампании, а если что-то из описанного мною сбылось, то ведь это непреднамеренно!

И последнее. О моей героине. О женщине по имени Салли Крэйн, которую я сам себе нарисовал и которая все пять лет, что я писал се, была моей любовью, и страстью, и проклятием. Если бы я оставил ее в живых (а этого, как я ее ни жалел, мне не удалось!), она бы порадовалась, узнав, что обрела теперь еще и русских поклонников. Но, знакомя ее с вами, отдав ее вам, я надеюсь, что вы поймете ее и полюбите вместе со мною. И тогда, какая б ни была, она поможет нам лучше понять и себя, и друг друга.

Стив Сомер

ВТОРНИК

9 августа, 1988

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

И долго мне, лишенному ума,

Казался раем ад, а светом — тьма.

Уильям Шекспир, сонет CXLVII[1]

7.55.

Коридор цокольного этажа Капитолия был забит людьми и гудел, как растревоженный улей. Перекрывая шум толпы, что-то кричали служащие, расталкивали собравшихся локтями сотрудники секретной службы, и, зажатая посредине, Салли Крэйн никак не могла взять в толк, почему администрация США, при своем всемогуществе, бессильна организовать достойную встречу полковника Октавио Мартинеса и утихомирить разбушевавшиеся страсти.

Салли была одной из тех умных и решительных женщин, которые начали во множестве появляться в Вашингтоне при президенте Картере. Белокурая (при этом волосы были ее собственными), с голубыми широко расставленными глазами и румяными щеками, она чем-то смахивала на веснушчатого ребенка, целыми днями играющего на вольном воздухе. Походка ее отличалась естественной непринужденностью, свойственной, как правило, высоким женщинам, уверенным к тому же в своей неотразимости.

Расточая улыбки и кивая на ходу тем, кого она случайно задела локтем, Салли весьма энергично пробиралась к месту, где находился Мартинес, чувствуя, что постепенно начинает задыхаться от толкучки и невыносимой летней жары. Наконец ей удалось протиснуться к дверям, где было немного посвободнее, и она стала ждать, чтобы ревущая толпа сама доставила Мартинеса к ней.

Она уже могла разглядеть его лицо в дальнем конце коридора: полковник выглядел весьма импозантно в своем берете и солдатской робе. Смуглый красавец, он демонстрировал свою ослепительную белозубую улыбку из-под пышных усов, стараясь пожать каждую из жадно тянувшихся ему навстречу рук.

Салли была хорошо осведомлена о тех сражениях, которые он вел в никарагуанских джунглях, она следила за ними со смесью профессиональной беспристрастности и сентиментальной гордости. Для нее это был человек-легенда: бывший преподаватель алгебры в средней школе, он стал свидетелем того, как его крохотная, трудившаяся в поте лица страна перешла от олигархии богатых к диктатуре бедных. Между тем он, как и прежде, продолжал раскрывать тайны синусов и косинусов совершенно равнодушным к этому юнцам. Год за годом учебники все ветшали, а ряды учеников перед его учительским столом все редели.

И в один прекрасный день он увидел, что парты пустуют потому, что ученики его находятся совсем в другом месте — среди холмов провинции Инотега с винтовками М-16 в руках: многие из них навсегда оставались лежать там в раскисшей грязи. Тогда он расцеловал на прощанье жену и сыновей, сунул несколько пар носков в старый портфель, сел на скрипучий желтый автобус и, доехав до конечной остановки, отправился искать своих учеников в окрестных джунглях.

Первый убитый им человек был убит мачете: кровь из шеи брызнула в лицо Мартинесу, и его вырвало. После этого ему вручили пистолет, а когда был убит один из контрас, он унаследовал его М-16. Той зимой Мартинес возглавил нападение на Окотал и удерживал этот городок в течение трех дней, сражаясь против целого батальона правительственных войск. Благодарные контрас присвоили ему звание майора своей так называемой армии, а ЦРУ стало всячески его проталкивать, пока он наконец не сделался Полковником — лидером, вдохновляющей силой, неуловимым Лисом.

И вот теперь президент Бейкср и его администрация указывали на Октавио Мартинеса и его войну как на пример истинно народной революции, которая может принести подлинную демократию этому бурлящему перешейку в самом центре Западного полушария. Бывшего преподавателя алгебры в срочном порядке переправили в Вашингтон: чтобы он выступил здесь перед членами разных комитетов, рассказал бы о босоногих борцах за свободу из никарагуанских джунглей, как они молят Святую Деву о том, чтобы до янки дошли их призывы о помощи. Одним словом, героический полковник Мартинес должен был стать как бы противовесом другому полковнику — Норту, Ирангейту и незаконному использованию выделенных конгрессом средств — все это было еще свежо в памяти многих.

Неожиданно толпа отхлынула — и Салли на сей раз решила не упускать своего шанса. Прижав к груди альбом с наклеенными вырезками, она нырнула в образовавшийся проход между агентами секретной службы и оказалась так близко к Мартинесу, что почти наскочила на него. Тогда она прокричала ему прямо в ухо, чтобы он смог услышать ее в этом бедламе:

— Полковник! Я Салли Крэйн! Представитель сенатора Фэллона по связи с прессой!

Мартинес продемонстрировал ей одну из своих отработанных белозубых улыбок, жестом дав, однако, понять, что сам не понимает ее.

Салли изо всех сил старалась удержаться возле него, пока толпа несла их обоих вниз по коридору — к выходу на ступени Капитолия, к утреннему свету. Она переключилась на испанский.

— Меня зовут Салли Крэйн. Я представитель сенатора…

В ответ Мартинес только растерянно пожал плечами.

Салли перевела дух и прокричала то же самое по-португальски. Мартинес в ответ вежливо улыбнулся и покачал головой. Толпа у выхода все-таки оттеснила ее, и, стараясь сохранять достоинство, она закричала ему вслед:

— Je suis Sally Crain![2]

Но он к этому времени был уже далеко впереди, на самых ступенях, где ее слов нельзя было расслышать.

Уступив натиску бурлившей вокруг толпы, Салли позволила ей вынести себя ближе к ступеням. Там она остановилась, ослепленная резким светом зарождавшегося дня, и, переведя дух, в недоумении тихо проговорила:

— Черт возьми, да на каком же языке он тогда говорит?

И вдруг — словно с неба спустившись! — перед ней выросла фигура Мартинеса. Он с нежностью взял ее под руку и приблизил к себе — толпа тут же подхватила их обоих и повлекла на площадку перед входом. Салли подняла голову, не веря своему везению, а напиравшая толпа еще теснее прижала их друг к другу. Она могла хорошо чувствовать грубую ткань его робы на своей руке, ощущая, как движется под тканью его тело. Глаза Мартинеса были темными и горящими, голос глубоким, способным перекрыть шум толпы. Казалось, что на какое-то мгновение они остались здесь совсем одни.

— Я говорю на всех этих языках,— начал он.— Ваш испанский превосходен. Зато португальский…— Он покачал головой.

Салли остановилась, разинув рот, и в этот момент толпа снова развела их, увлекая его вниз по ступеням к трибуне и сновавшим вокруг телевизионщикам.

Салли все стояла на том же месте, чувствуя себя уязвленной и чуть смешной. Обернувшись через плечо, Мартинес снизу подмигнул ей. Неожиданно она ощутила странную легкость и громко расхохоталась:

— Плевать!

Она стала спускаться к нему по ступеням, вдруг почувствовав себя девчонкой, потерявшей голову.

Когда Салли удалось наконец приблизиться к деревянной трибуне, Мартинес обходил строй упитанных должностных лиц в темных костюмах, пожимая протянутые руки. Она взглянула на часы: 8.09. Сейчас, Салли знала это, в нью-йоркской студни 3-"Б" телекомпании Эн-Би-Си Уиллард Скотт должен заканчивать сводку погоды по программе "Тудей"[3]. Находящийся в аппаратной продюсер Стив Чэндлер по внутренней связи соединяется с Брайан-том Гамбелом, чтобы тот не забыл сообщить телезрителям, что сразу же после передачи очередного рекламного объявления "Тудей" начнет прямую трансляцию из Вашингтона.

Салли знала все это потому, что твердо обещала Чэндлеру: ровно в 8.11, минута в минуту, на трибуну поднимется сенатор Терри Фэллон, чтобы официально приветствовать Мартинеса. Кроме того, она обещала ему, что на следующий день, в среду, Гамбел сможет получить личное интервью с Терри и Мартинесом — при условии, что Чэндлер даст прямую трансляцию сегодняшней официальной церемонии встречи. Чэндлер вынужден был на это пойти, хотя и понимал, что его используют самым бессовестным образом.

Он, как и Салли, прекрасно знал, что если одна из трех ведущих телекомпаний передаст это событие по прямому эфиру, то две остальные должны будут последовать ее примеру — или уступить конкуренту эксклюзивный репортаж. Таким образом, трансляция встречи во вторник и последующее интервью в среду обеспечивали сенатору Терри Фэллону возможность показать себя всей Америке в течение двух дней подряд. К тому же, поскольку утренняя программа новостей не имела достаточно высокого рейтинга, не исключено, что церемония встречи может быть повторена в дневной и вечерней программах, если за день не наберется других событий.

Чэндлер отлично понимал это и, более того, осознавал, что и Салли понимает вес не хуже, чем он. Она превосходно использовала конкуренцию между телевизионной "тройкой", чтобы помогать Терри Фэллону делать карьеру. Чэндлер, однако, шел у нее на поводу, зная, что Салли сумеет договориться с секретной службой, чтобы та установила трибуну с сенатской стороны Капитолия, где утреннее солнце будет находиться за спиной ораторов: пусть над их головами и появится ореол, зато оно не будет светить им прямо в глаза. Он также знал, что Салли вытащит сенатора из его кресла РОВНО в 8.11 — точь-в-точь. И еще он был уверен, что Терри Фэллон, что бы ни случилось, будет выступать не дольше двадцати пяти секунд — идеальное время для видеосюжета в программе новостей. Наконец он не сомневался, что Салли провела с сенатором соответствующую работу, и он постарается встать лицом к камере с изображением павлина[4]. В общем, Чэндлер был настолько уверен в Салли, что его ничуть не удивило, когда он увидел ее на трибуне… за большой государственной печатью Соединенных Штатов Америки, в момент передачи рекламного объявления перед самым началом прямого включения Вашингтона.

На телекамере Эн-Би-Си замигал красный глазок, а Салли уже была на трибуне, поглядывая вниз на копошащихся телевизионщиков и обсуждающих последние сплетни репортеров, которые со всех сторон облепили трибуну. В лицо ей уставилось по меньшей мерс двадцать микрофонов. Она проверила часы: 8.10.

— Сенатор Фэллон сделает сейчас короткое…— начала она, но тут же поняла, что микрофоны еще не включены и она говорит сама с собой.— Видео, откройте номер четвертый! — произнесла Салли.

В ту же секунду в воздухе раздался резкий свист электронного включения, заставивший многих втянуть головы в плечи и заткнуть уши.

— Спасибо!…— отдался эхом через всю площадь голос Салли, после чего звукооператор смикшировал шумовой уровень. Увидев, как толпа сразу же успокоилась, она невольно улыбнулась: еще не было случая, чтобы фокус не сработал.

— Спасибо! — еще раз повторила она, и ее голос разнесся от ступеней Капитолия до Расселовского центра на другой стороне улицы.— Сенатор Фэллон сделает сейчас короткое приветственное заявление. Оно отпечатано на белых листках с синей каймой.

Она подняла над головой отпечатанный текст, с тем чтобы репортеры могли найти у себя соответствующую копию.

— После этого выступит полковник Мартинес. Его текст…— Она оглянулась через плечо на Мартинеса: в его глазах светилась плутовская улыбка, при виде которой Салли не могла сама сдержать улыбки.— Отпечатан на английском.— Она подняла в воздух очередной листок.— Он красного цвета. А переводы — желтого! — Она взметнула над головой желтый листок.— Если представителям зарубежной прессы он понадобится, разыщите Бетти.— Она помахала рукой, и ее секретарша Бетти, стоявшая за спиной телевизионщиков, помахала в ответ, чтобы ее могли увидеть. К ней сразу же кинулись четверо или пятеро иностранных корреспондентов, жаждавших заполучить текст перевода.

Салли окинула глазами телеоператоров. Тут были представлены все крупнейшие компании: Эн-Би-Си, Си-Би-Эс, Эй-Би-Си, Би-Би-Си, Си-Би-Си, Ти-Эф-Ай и другие — из Латинской Америки, из стран за "железным занавесом". То, что скажет сейчас Терри, донесется до самых отдаленных уголков не только Америки, но и практически любой страны мира. И все это организовала она, распланировав каждую мелочь, каждую деталь. Утренний свет бил ей прямо в глаза. Снизу на нее глядели десятки телеоператоров и репортеров. Наступила тишина: слышался лишь шорох ветерка с Потомака и хлопанье полотнища флага перед куполом Капитолия. Салли подставила лицо ветру и от удовольствия зажмурилась.

— Включайте камеру! — скомандовала она, и руководители съемочных групп повторили за ней эти слова.

По каналу Эн-Би-Си Брайант Гамбел, сидя перед камерой, произнес:

— …перед ступенями Капитолия, где сенатор Терри Фэллон будет сейчас приветствовать никарагуанского борца за свободу, который…

Салли с улыбкой произнесла перед микрофонами:

— Леди и джентльмены! Слово имеет сенатор из Техаса достопочтенный Терренс Фэллон!

При первом же звуке аплодисментов она отошла к краю трибуны и затем спустилась по ступенькам, чтобы, стоя внизу, иметь возможность лучше видеть Терри.

Легким пружинистым шагом он пересек сцену. В его походке было столько от юноши-спортсмена, что ей все время приходилось напоминать себе, что перед ней сенатор, один из тех ста человек, что определяют судьбу всей нации. Когда Хулио Рамирес, представитель правительства контрас в изгнании, предложил, чтобы речь на встрече Мартинеса произнес именно Терри, Салли сразу же ухватилась за эту возможность. Что касается Белого дома, то у него была двоякая причина для поспешного согласия. Во-первых, сенатор Фэллон занимал лидирующее положение по проблеме Центральной Америки: он не склонялся на сторону ни Кастро, ни Ортеги, ни сандинистов. Он был твердо убежден, что борьбу за правое дело там следует вести так, как того желали и Белый дом, и американские избиратели: наши деньги, наши пушки, наши советники — их кровь. Вторая причина была даже еще более очевидной: открытая улыбка "парня из Техаса" с ямочками на щеках завоевала ему популярность с того самого дня, как он появился в палате представителей от Хьюстона в 1978 году.

Некоторые сомневались: а достаточно ли этих внешних данных и вполне умеренных политических взглядов, чтобы добраться до сената. Однако ему самому не пришлось этого делать. В 1984 году сенатор от Техаса Калеб Везерби попал в сети ABSCAM[5], после чего губернатор штата распорядился, чтобы Терри занял его место в сенате. За одну ночь конгрессмен Фэллон стал сенатором Фэллоном. И в Вашингтоне его заметили: похоже, что он был из тех молодых людей, которым предстоит большая карьера.

Брайант Гамбел между тем продолжал:

— …перенесемся в Вашингтон, где сенатор Терри Фэллон…

В своей студии 3-"Б" Стив Чэндлер произнес заветное "начали" — и Эн-Би-Си на всю страну показала крупным планом Терри, стоящего на трибуне. В аппаратной кто-то из дежурных даже присвистнул, а его напарник с завистью произнес: "Потрясающе!"

Чэндлер, сидя в студии, рассмеялся.

— Суперсука! — громко произнес он; люди в аппаратной уже привыкли к тому, что в его устах это наивысший профессиональный комплимент.

Терри был встречен теплыми аплодисментами, которые становились все громче, пока он не поднял руку, прося тишины.

— Соотечественники!— начал он звучным голосом, словно декламируя. Толпа тут же стихла, после чего голос оратора резко изменился, как его учила Салли: теперь он звучал почти нежно, а в глазах зажегся мягкий свет.— Мои дорогие соотечественники…— повторил он.— Более двухсот лет мужественные мужчины и женщины нашего полушария несли флаг свободы в битве с силами угнетения. С 1981 года полковник Октавио Мартинес возглавляет смелую, подлинно историческую борьбу за освобождение его родины, Никарагуа, от коммунистических диктаторов.

Салли слушала снизу, следя, как легкий ветерок обдувает на висках кончики его рыжеватых волос. Она наблюдала за тем, как его глаза выхватывают из толпы одно лицо за другим; как он, приветствуя их, будто говорит с каждым из стоявших там людей наедине; как его улыбка готова была вот-вот появиться для каждого из них; как сам разворот его плеч вселяет в них уверенность, что все в этом мире в конце концов будет хорошо.

Полковник, похоже, не смотрел в сторону, где стоял Терри, и не прислушивался к тому, что он говорит. Он смотрел прямо на Салли. Затем кивнул головой, указывая на Терри,— кивнул, чтобы показать ей, что понимает, какие чувства она должна испытывать по отношению к этому стройному молодому человеку, стоящему сейчас на трибуне. Да, в этом никарагуанском герое было что-то неизъяснимо привлекательное, что-то победоносно-соблазнительное. Смутившись, Салли потупила взор.

Фэллон между тем продолжал:

— Я горжусь тем, полковник, что мне выпала честь приветствовать вас здесь от имени народа Соединенных Штатов. И от имени всех людей, которые любят свободу и мир.

Стив Чэндлер бросил взгляд на часы в своей студии: прошло ровно двадцать пять секунд.

Мартинес поднялся и подошел к оратору на трибуне. Должностные лица, зрители и даже репортеры разразились аплодисментами. Терри сжал сперва его ладонь, а затем и руку. Аплодисменты усилились. Должностные лица повскакали со своих мест, отбивая ладони. Рукопожатие мало-помалу перешло в теплые объятия: двое молодых людей сердечно обнялись на трибуне. Толпа внизу пришла в неистовство. Стоял такой невообразимый шум, что никто не услышал выстрелов, прозвучавших не громче разрыва китайской хлопушки где-то на соседней улице. Когда смолк последний выстрел и замерли рукоплескания, в наступившей тишине двое на трибуне показались Салли пьяными танцорами, которые липнут друг к дружке, чтобы не свалиться на пол. Они как бы повисли друг на друге, и, если бы не кровь, залившая их пиджаки и сейчас струящаяся по ногам; если бы не вид белых костей, торчавших из развороченной пулями спины Мартинеса; если бы не кровавое месиво, забрызгавшее одежду, воротнички и лица насмерть перепуганных должностных лиц, стоявших прямо за ними,— если бы не все эти ужасные детали, толпа, скорей всего, решила бы, что ей показали эффектный номер какого-нибудь бурлеска, а не политическое убийство.

— Мать их…— начал было Стив Чэндлер, но тут же осекся.

Когда двое стоявших на трибуне мужчин рухнули на помост, от взметнувшегося над толпой крика зашкалило аудиометр в студии 3-"Б" нью-йоркского отделения Эн-Би-Си.

Контр-адмирал Уильям Раух, директор ЦРУ, приступил к чтению колонки "Уличные разговоры" в журнале "Уолл-стрит джорнэл", когда в его спальне затрезвонил красный телефон. Он снял трубку:

— Слушаю, сэр.

— Вы смотрите телевизор?

— Нет, а что?

— Не мешало бы…

Трубка на другом конце замолчала.

Раух тут же выскользнул из-под одеяла и включил телевизор.

Ему не раз в своей жизни пришлось видеть, как убивают людей, не раз доводилось самому отдавать приказы, посылая людей в бой на верную смерть. Но то, что он увидел сейчас на 19-дюймовом экране, наполнило его сердце не испытанным прежде ужасом.

Руководитель съемочной группы Эн-Би-Си вопил в микрофон у подножия Капитолия человеку в наушниках:

— Грант! Наверх! Сию же минуту! Трупы крупным планом! Умри, но добудь мне эти кадры!…

На мониторе в центре студии крутились кадры столпотворения, царившего на трибуне возле Капитолия, пока оператор Эн-Би-Си изо всех сил пытался взобраться наверх. Через ревущую толпу протискивались агенты секретной службы с автоматами "Узи" в руках. Один из них указал на Расселовский центр напротив.

— На крышу! — закричал он в переносную рацию.— Туда! Быстрей!

Оператор Эн-Би-Си, тем временем прошмыгнув мимо агентов секретной службы, очутился в самом центре возвышения, где стояла трибуна. У его ног лежали тела Терри Фэллона и Октавио Мартинеса, безжизненные, как сломанные куклы. Опустившись на колени в лужу растекшейся крови, врачи и агенты пытались оказать жертвам первую помощь. Однако репортеры и фотографы, лезшие на сцену со всех сторон, мешали им работать. Размахивая пистолетами, сотрудники секретной службы старались сдержать натиск репортерской братии.

На центральном мониторе появилась блондинка — это была Салли Крэйн,— отчаянно пробивавшаяся сквозь толпу журналистов. Вот она склонилась над двумя распростертыми у ее ног телами — и страшный крик вырвался из ее груди.

Вся ее жизнь как бы оборвалась от мгновенного извержения огня, обрушившегося на трибуну. Она бросилась к ступенькам, но ее сбили с ног разбегавшиеся со сцены должностные лица. Когда она сумела подняться, на сцену уже устремились десятки репортеров, и их водоворот увлек ее за собой наверх, где она стала свидетельницей ужасающей сцены. Вокруг двух тел образовался плотный круг из фотографов и видеооператоров, стремившихся сделать свой кадр и отпихивавших всех остальных.

Сперва Салли попыталась протиснуться через это кольцо. Потом она пустила в ход локти и наконец кулаки, пока кольцо не расступилось, чтобы пропустить ее внутрь. И тогда она увидела Терри.

Его костюм был весь пропитан кровью. Один из врачей быстро отрезал полу пиджака, чтобы добраться до зияющей пульсирующей раны с правой стороны, чуть выше пояса. Разодрав рубашку, врач изо всех сил пытался остановить кровотечение, в то время как агент секретной службы делал все возможное, чтобы отогнать подальше репортеров и пробившуюся в центр круга Салли. Но она знала, где было сейчас ее место. Встав на колени, она обхватила голову Терри руками и держала ее, прижав к своему телу, словно тем самым могла перелить в это обескровленное лицо свою жизненную силу.

Последним человеком у ступеней Капитолия, кто осознал, что произошло, был… Терри Фэллон. Только что он обнимал Мартинеса — и вот уже тот почему-то подпрыгивает и тут же обрушивается на него всей своей тяжестью. Терри пошатнулся, отступил на шаг, чтобы помочь Мартинесу удержать равновесие. Из-за резкой боли в правом боку ноги его подкосились, и он тут же грохнулся на спину, прямо на стоявшие за ним пустые складные стулья. При этом он ударился затылком о деревянный настил, его лоб загудел от тупой боли. Он почувствовал, как к горлу поднимается рвота. Через мгновение брючины стали влажными и горячими, будто он обмочился. И, только увидев краем глаза, что его пиджак и брюки пропитались кровью, он понял, что в него стреляли. Глаза его закатились, он потерял сознание.

Затем — через миг, а может, и через вечность — он услыхал вдалеке голос, зовущий его по имени. Это был голос Салли, в нем звучала боль. Ему стало нестерпимо слышать эту боль в ее голосе — еще более нестерпимо, чем испытывать собственную боль в правом боку. Ему хотелось одного — заснуть, уйти в черное небытие, где не будет всего этого кошмара. Но голос звал его, и он отшвырнул прочь черную завесу и поднялся, как поднимается из мрачных глубин ныряльщик к манящему его свету. Голос звал — и он приоткрыл глаза, чтобы найти Салли, чтобы утешить ее.

Она стояла рядом с ним на коленях, прижимая к себе его голову: ее юбка и руки были в крови. На лице Салли был написан такой ужас, что на какое-то мгновение он решил: она ранена. Но едва она увидела, что Терри открыл глаза, как волна радости тут же прогнала ужас прочь. И тогда он понял, что ранен он, а не она и это ему надо сейчас проявить все мужество, на которое он способен, невзирая на боль.

Схватив ее руку, он попытался встать. Но эта рана в боку потянула его вниз, словно свинцовая гиря, и пульсирующая боль во лбу ослепила, лишив веры в себя.

— Оставайтесь лежать, сенатор! — приказал чей-то грубый голос совсем рядом с ним.

Но он не собирался больше лежать. С мучительным усилием он сумел приподняться на локте.

— Помоги мне, Салли! — попросил он тихо.

И вот, несмотря на обступивших его агентов, на протесты врачей, пытавшихся удержать его, Терри Фэллон поднялся на ноги и огляделся вокруг: все, что он увидел, был один сплошной хаос.

Вокруг тела Мартинеса, подобно шакалам, кружили операторы и репортеры; вспышки следовали одна за другой не переставая. Полковник лежал в луже крови, запрокинув голову, с открытыми глазами, с открытым ртом. Врач, копошившийся возле тела, пытался оживить его с помощью уколов, но глаза лежавшего на полу уже подернулись туманом. Тут Терри понял: Октавио Мартинес мертв.

Шагнув в сторону от агента секретной службы, нависшего над ним, Терри прошел сквозь орущую толпу телеоператоров, а затем и напиравших сзади фотографов. Держась за плечо Салли, чтобы не упасть, он приблизился к трибуне, уставленной микрофонами.

Стив Чэндлер вопил по внутренней связи, соединявшей его с руководителем съемочной группы в Вашингтоне:

— Давай мне Фэллона! Давай мне его. Черт возьми, да покажите же кто-нибудь его рану!

На экране крупным планом всплыл окровавленный кусок рубашки Терри.

— Глаза! Господи Боже! Дайте мне его глаза!

И на экране монитора тут же выплыли горящие решимостью глаза Терри, который, преодолевая боль, пробирался к трибуне.

— На место! — заорал Чэндлер.— Трибуна! Дайте мне трибуну! Включайте микрофон!

Теперь Терри изо всех сил держался за край трибуны, чтобы устоять на ногах. Салли поддерживала его за локоть. Ее лицо и руки были перепачканы кровью.

Терри между тем попытался что-то сказать, но его голос пресекся от боли:

— …что-нибудь слышно?… кто-нибудь меня слышит?…

Но в суматохе и возбуждении, охвативших толпу, ринувшуюся теперь на сцену, его тихий голос, в котором пульсировала не проходившая ни на секунду боль, остался неуслышанным.

Терри еще крепче вцепился в трибуну, стараясь встать поустойчивее.

— Как можем мы… в этот скорбный час… поворачиваться спиной… когда наши друзья тут… истекают кровью?

— Чэндлер? Мы снимаем! Снимаем! Как изображение? О'кэй?! — кричал в свой микрофон руководитель съемочной группы Эн-Би-Си.

— О'кэй! Вас видит вся Америка — от побережья до побережья!

Те, кто смотрели в то утро телевизор, никогда не забудут увиденного. Пройдут десятилетия, но, если вы тогда спросите старика или пожилую женщину, где они были в то злополучное утро и что делали в тот момент, когда Терри Фэллон упал, сраженный пулей, они ответят вам без запинки. Так же, как во время убийства Джона Кеннеди, или его брата Роберта, или Мартина Лютера Кинга. Момент, в котором как бы сконцентрировалось само время, тогда как остальная часть дня, месяца и даже года полностью улетучилась из памяти.

В то утро семьдесят пять миллионов американских семей наблюдали у себя дома за высоким молодым американцем, чья белая рубаха и красный галстук на их глазах стали темными от крови. Струйки крови сбегали по его лицу, он еле держался на ногах, поддерживаемый молодой блондинкой и седоватым агентом секретной службы, но все же нашел в себе силы отыскать нужные слова и высказать то, что чувствовал в этот момент он сам и те, кто видели его по телевизору, да и все американцы.

Его глаза горели каким-то потусторонним светом, словно он только что возвратился из путешествия в мир неизведанного и знал теперь нечто такое, чего не знает никто. Рядом с ним над павшим солдатом склонился священник с окровавленными руками, шепча слова заупокойной молитвы. За ним взад и вперед сновали вооруженные люди и репортеры, так и не пришедшие в себя после случившегося. Но на трибуне, возвышаясь над большой государственной печатью Соединенных Штатов, стоял человек и находил единственно нужные слова, с тем чтобы страна поняла его. Этим человеком был Терри Фэллон.

— Он не являлся политиком… Нет, просто человек… с простой человеческой мечтой, чтобы… его дети росли свободными.

Вскоре в программе "Вечерние новости" Джон Чанссл-лор поведал телезрителям Эн-Би-Си о своей первой встрече с Терри Фэллоном:

— Было трудно поверить, что кто-то способен сделать карьеру в сенате Соединенных Штатов без поддержки мощного лобби[6], не запятнав себя политическими компромиссами, не дав прокурить себя дыму сигар в укромных кабинетах, где заключаются все сделки, но Терри Фэллон сумел обойтись без этого…

Повсюду в тот день — по радио, телевидению, в газетах — вас настигали слова Терри и его лицо, обвиняющее и одновременно бросающее вызов судьбе.

— Октавио Мартинес умер, чтобы… мы осознали правду,— провозглашал Терри, и было видно, как его пальцы отчаянно цепляются за край трибуны, помогая ему справиться с головокружением.— Его борьба — наша борьба. Его дело… наше дело. И его мечта… мы не имеем права позволить, чтобы она была похоронена вместе с ним.

Дэн Разер и Диана Сойер вместе следили за повторением этих кадров по специальной программе Си-Би-Эс "Смерть героя". Разер однажды побывал на базе контрас в Гондурасе, взял интервью у Мартинеса, окруженного своими боевыми друзьями.

— Но это ведь и наша борьба, Дэн? — настаивала Диана.— Наша, а не политиканов?

Разер потер переносицу и ответил:

— Да, наша. Или наших детей…

Уже после полуночи Тед Коппел завершил свои интервью с госсекретарем Крэнстоном и министром внутренних дел Никарагуанской республики Томасом Боргом. Они в течение получаса бросали друг другу горькие упреки и сердитые обвинения. Коппел хотел закончить вечернюю программу ключевым вопросом, который вырисовался в ходе дебатов. Тогда он снова прокрутил последние слова Терри Фэллона, сказанные им перед тем, как санитары уложили его на носилки и отвезли в "Уолтер Рид"[7].

На экране появилась ставшая уже знакомой за это время картина. Толпа агентов и репортеров,' притихшая и растерянная, окружает троих стоящих на трибуне людей. Седоволосый сотрудник секретной службы слева от Терри не в силах сдержать слез. Салли Крэйн устремила на Терри взор своих голубых чистых глаз, сверкающих на ее полном решимости лице. Она смотрит на него с выражением надежды и восхищения. Окровавленными руками оба поддерживают его под локти, а за его спиной трепещет на ветру американский флаг.

— Доколе, Америка? — вопрошает Терри, и в его негромком голосе слышны боль и мужество.— Доколе такие вот люди, как этот, будут погибать, прежде чем мы захотим их услышать? Сколько еще пройдет времени, пока мы поднимем наши головы… откроем наши сердца… сожмем кулаки… чтобы наши дети, их дети смогли жить в условиях свободы и мира?

После этих слов наступило молчание. Само время, казалось, остановилось.

Человек по имени Лу Бендер смотрел всю передачу от начала до конца.

Для него убийство Мартинеса было всего лишь неудобным инцидентом — скандалом, с которым следовало покончить как можно скорее и решительнее. И которым следовало воспользоваться.

Слова Терри были для него просто бормотанием идеалиста, впавшего в состояние шока. И весь поток теленовостей, обрушившийся на страну — все эти "Специальные выпуски", "Экстренные сообщения", "Ночные новости", "Тудей" и "Гуд морнинг, Америка",— тоже всего лишь классический пример того, как три акулы американского телевидения набрасываются на любую сцену насилия, так что террористический акт, совершенный каким-то темным одиночкой, сразу обретает глобальные масштабы. И когда Лу Бсндер выключил свой телевизор в семь тридцать на следующее утро, он испытывал отвращение от того кровавого спектакля, свидетелем которого стал.

Но он был вторым человеком в мире, понявшим: если Терри Фэллон сумел выжить, ему уготовано судьбой стать самой могущественной в стране личностью.

СРЕДА

10 августа, 1988

ДЕНЬ ВТОРОЙ

8.40

Лу Бендер прошел мимо секретарши президента, даже не удостоив ее кивком, и, толкнув дверь, вошел в Овальный кабинет. Сэм Бейкер повернулся в кресле, приветствуя его.

— В чем дело, Лу?

Бендер швырнул на разделявший их стол свежий номер "Нью-Йорк таймс".

— Вот наш человек!

Президент Бейкер молча взглянул на тянувшийся через всю полосу заголовок, набранный аршинными буквами:

ПОЛКОВНИК МАРТИНЕС УБИТ НА СТУПЕНЯХ КАПИТОЛИЯ.

Ниже, более мелким шрифтом, следовало:

"Сенатор Терри Фэллон выступил с обращением, которое потрясло нацию".

Текст сопровождали два фото: одно запечатлело убитого Мартинеса, другое — стоящего на трибуне Фэллона с видом посетившего землю Мессии.

— Наш? Потому что остался жив?

— Потому что стал знаменитым!

— Но что он за человек? Из чего сделан?

— Из того же, из чего делаются все стоящие кандидаты в вице-президенты,— из типографской краски.

Президент откинулся на спинку своего старого кресла. Он знал Лу Бендера уже двадцать девять лет. Опыт шести кампаний по выборам в конгресс и сенат и одной долгой битвы за место в Белом доме свидетельствовал: на суждения этого человека можно полагаться.

Седеющий политик в черном костюме, белой накрахмаленной рубашке с тонким черным галстуком, не достававшим до пояса. Коренастый, небольшого роста, с настороженными глазами, над которыми нависла копна седоватых волос, с изящными руками, которые постоянно находились в движении. Предстоящие президентские выборы, где Бейкеру надо было бороться за второй срок, были для Бендера лебединой песней. Впрочем, каков бы ни оказался результат, победа или поражение, для них обоих это была лебединая песня. Они плелись в хвосте и знали это. А до съезда партии оставалось всего восемь дней.

— Но у нас же есть вице-президент,— проговорил наконец Бейкер.— И зовут его Дэн Истмен. О чем идет речь, не понимаю?

Бендер сунул руки в карманы брюк и начал упорно разглядывать начищенные носки своих башмаков.

— Действительно, о чем идет речь? — повторил он с таким видом, словно ему на все наплевать.

Президент видел: Бендер считает, что Терри Фэллон — подарок судьбы, тот самый ход конем, который спасет правящую партию и обеспечит победу на выборах. В глазах Бендера застыло выражение, какое бывает у бультерьера, когда даже смерть не заставит его разжать челюсти. Выражение, которое президент Бейкер обожал и которого опасался. Ибо знал: за ним стоит решимость идти напролом — и до конца.

Четыре года назад они заключили союз с Дэном Истменом, медведеподобным губернатором Пенсильвании. Сын механика из троллейбусного парка, с ладонями размером с вратарскую перчатку, он был политиком в духе старых добрых времен: громогласным, готовым столкнуть со своего пути любого, но вместе с тем и повиниться, если было в чем. Словом, в этом своем качестве он прекрасно дополнял сенатора Сэмюэла Бейкера, выходца из семьи виргинских аристократов-плантаторов, удачливого адвоката с Уолл-стрита. Так считал Лу Бендер. А в такого рода вопросах он никогда не ошибался. На выборах тандем Бейкер — Истмен полностью доказал его правоту.

Тот вечер, четвертого ноября 1984 года, был пиком их популярности. С того момента, почти без отклонений, популярность эта стала падать. Похоже, они соревновались в скорости с кругом, вращающимся все быстрее и быстрее. Какое-то время они еще могли вербовать себе новых сторонников взамен прежних — тех, кто их предал. Шли месяцы, но стоявшие перед страной проблемы упрямо не поддавались лечению, как злостная сыпь на теле. Каждый день Сэм Бейкер бежал все быстрее, ему было все тяжелее. Но и колесо, скрипя, крутилось все быстрее.

Когда-то дружественные, газеты стали понемногу коситься, а затем и вовсе отвернулись от былых фаворитов. Тон телекомментариев делался все менее примирительным, все более критическим. Опросы общественного мнения — "Нью-Йорк таймс", Си-Би-Эс, Эн-Би-Си, Ассошиэйтед Пресс, Эй-Би-Си, "Вашингтон пост", Национальной женской организации и Объединения гомосексуалистов — эти общепризнанные выразители взглядов в стране свидетельствовали: к концу третьего года пребывания у власти тандем Бейкер — Истмен никого больше не устраивает.

В декабре минувшего года представительная партийная делегация заявилась на ранчо Бейкера в Санта-Фе: шестеро переминавшихся с ноги на ногу мужчин в синих костюмах и белых рубашках, с красноватой пылью на загнутых по тогдашней моде носках черных ботинок. Старый Чарли О'Доннелл, спикер палаты представителей, взял слово от лица всей группы. Сперва он перечислил все достижения администрации Бейкера — Истмсна. Пожалуй, он расточал чересчур уж много похвал налоговой реформе, возобновлению программы космического "Шаттла", прогрессу в международной торговле и промышленному возрождению. Но в конце его монолога неожиданно всплыл один простой вопрос: не согласится ли президент Бейкер на предстоящем съезде отказаться от выдвижения своей кандидатуры ради блага партии?

Сэм Бейкер знал, что О'Доннелл прав. Он знал: если его выдвинут, ему предстоит труднейшая борьба, в которой он может и не оказаться победителем. Но он не мог и помыслить о том, чтобы подать в отставку: неужели ему суждено, как обыкновенному старику, часами сидеть в качалке, день за днем, пока за ним не придет смерть?

— Я сожалею, джентльмены,— ответил он после паузы,— но…

Тогда О'Доннелл повернулся к Дэну Истмену.

— Да идите вы все куда подальше,— таков был его ответ.

Прошло восемь месяцев. До съезда партии, которому предстояло назвать кандидатов в президенты и вице-президенты, оставалось всего восемь дней. Предсказание О'Доннелла полностью сбылось: партия оказалась разделенной. Возможно, она и не могла отказать нынешнему президенту в праве на выдвижение, но среди партийных функционеров царили все усиливающиеся разброд и уныние. Вее открыто говорили то же, что сказал один из бывших друзей Бейкера Джордж Уилл[8] из "Ньюсуика": "Все, что надо президенту Бейкеру для переизбрания,— это 50 миллионов голосов и чудо". Но в политике не бывает чудес, а бывают фокусы.

У Бейкера, однако, не было к ним особого пристрастия. Политика, основанная на голом расчете, казалась ему отвратительной, как если бы это был ребенок-уродец, пусть и ваш собственный: бесполезно отрицать отцовство, но невозможно и обнимать такого монстра без содрогания.

— Я приказал установить для Фэллона охрану по первому разряду,— сообщал между тем Бендер.— Как у Истмена и у тебя.

Но Сэм Бейкер, отвернувшись, смотрел в окно, думая о чем-то своем.

— Мистер президент!

Бейкер наконец обернулся и проговорил:

— Прости, Лу!

— Я говорил, что распорядился установить для Фэллона охрану по первому разряду.

— Зачем? Ведь мишенью был не он!

— Теперь он сам сделал себя мишенью! — Бендер взял сигару из коробки, лежавшей на президентском столе.— Это факт, что многие наши избиратели хотят, чтобы мы убрались из Центральной Америки.— Бендер откусил кончик сигары и выплюнул его в мусорную корзинку.— Кроме того, он стал… кумиром партии. Зажигалка есть?

— Нет.

Бендер умолк и поглядел на президента.

— В чем проблема?

— В Дэне Истмене.

— С ним никаких проблем!

— Но, Лу, все это дурно пахнет.

Бендер подошел к президентскому столу, открыл правый верхний ящик и вытащил спичечный коробок. Такие трения у них случались не раз.

— Вот что я тебе скажу…— Бендер провел языком по срезу сигары.— Мы поступим так. Мы попросим Фэллона выступить с главной речью на съезде на следующей неделе. Цосле всего, что случилось, делегаты сами отдадут ему вице-президентство.

— А Истмен?

— Если делегаты захотят Фэллона, тут уж ничего не поделаешь. Ему придется уступить.— Бендер пожал плечами и улыбнулся.— Фэллон получит свой пост, ты — свой — на второй срок. А Истмен уйдет, и на его трупе не останется ничьих отпечатков пальцев. Так?

— Посмотрим.— Президент откинулся на спинку кресла.— А теперь извини меня, Лу.

Но Бендер не сдвинулся с места.

— Так или?…

— Я же сказал, Лу, мы посмотрим.

В этот момент зазвонил внутренний телефон. Президент нажал кнопку:

— Да, Кэтрин?

— Спикер О'Доннелл, сэр.

Президент посмотрел на кнопки селектора: ни одна не светилась.

— По какому аппарату, Кэтрин?

— Он здесь в приемной, сэр.

Президент выключил селектор и посмотрел на Бендера:

— О'Доннелл? В такое время? Что, ты думаешь, ему надо?

Бендер чиркнул спичкой:

— Стервятники обычно налетают, пока труп не остыл. При этих словах Сэм Бейкер понял, что его ожидает: целый день принимать политических мудрецов и маклеров с одним-единственным предложением — долой Истмс-на, да здравствует Фэллон. И ему надо будет сидеть и слушать их, кивать головой, признавая их правоту. Но только он один мог принять окончательное решение насчет отставки Истмсна. И только он один будет потом жить с пятном на совести.

Лу Бендер тем временем зажег сигару, медленно вращая ее между пальцами. Затянувшись, он выпустил струйку удушливого дыма.

— Давай не будем миндальничать. Одного мученика для этой кампании хватит…

8.50

Долгие годы Салли Крэйн работала ради того, чтобы обеспечить популярность выборным должностным лицам, создать им "имидж", то есть заставить публику увидеть в своих избранниках те или иные завидные качества. На этом пути были у нее и победы, и поражения. Одни ее надежды воплощались в жизнь, другие рушились.

Но того, что она пережила за последние сутки, она не испытала за всю свою жизнь.

Когда санитары спустили Терри со ступеней Капитолия к поджидавшей машине "скорой помощи", она уцепилась за стальной каркас носилок и побежала рядом. Вокруг себя она видела плачущих людей. Какая-то пожилая женщина бросила на носилки свои четки, когда процессия, сопровождавшая Терри, двигалась по улице.

Сперва агенты спецслужбы не хотели пускать Салли в машину. Но она держалась за носилки изо всех сил и сердца их смягчились.

Пока "скорая помощь" неслась по улицам Вашингтона, предваряемая сиренами полицейского эскорта, врачи трудились над раной Терри, прочищая и обрабатывая ее. Они начали делать внутривенное вливание — по инструкциям, которые им давали по радио из военного госпиталя. Салли держала Терри за руку, пока он не потерял сознание. Когда это произошло, один из врачей прижал голову Салли к своей груди и не отпускал ее всю дорогу до госпиталя.

В реанимации Терри ждало сразу шестеро врачей, чтобы тут же отвезти его в операционную. Пятьдесят пожилых ветеранов из местного отделения Американского легиона — активисты избирательной кампании в голубых козырьках и с лентами цвета своей партии, которые прибыли (некоторые в инвалидных колясках) предложить свою кровь, записывались в очередь, споря, кто пришел первым и кто имеет больше заслуг, чтобы удостоиться чести стать донором. Через десять минут прибыл священник из вашингтонского епископата и сообщил Салли, что папа собирается отслужить мессу во здравие сенатора у себя в Риме во время вечерни. Вместе с ним приехали две монахини, отправившиеся наверх в часовню: там они собирались пробыть весь день и ночь, молясь об исцелении страждущего.

Ничто из предыдущего опыта Салли не приучило ее к тем проявлениям человеческой любви, готовности к самопожертвованию и бескорыстию, с которыми она сейчас столкнулась. Она сидела теперь одна в небольшой комнате ожидания, глядя из окна вниз на беззвучно снующие по улице машины. В одиннадцать явился хирург, полковник медицинской службы, с сообщением, что операция закончена. Рана Терри была болезненной, он потерял много крови, но жизненно важные внутренние органы, слава Богу, не пострадали. Ему необходим отдых, но за жизнь его опасаться не приходится. Салли поехала домой переодеться. Когда к полудню она вернулась обратно в госпиталь, ей позволили повидать его.

Двери палаты, где лежал Терри, охраняли армейский сержант и капрал. Сравнив внешность Салли с фото на ее удостоверении и сверившись со списком, они пропустили ее.

Палата была освещена тусклым оранжевым светом утреннего солнца, с трудом пробивавшимся через закрытые занавеси. Армейская санитарка, сидевшая у постели Терри, молча встала, уступив свое место Салли. Тишину в комнате нарушало лишь негромкое равномерное тиканье кардиомонитора. В массивной кровати, снабженной к тому же какими-то хитроумными механизмами, Терри выглядел маленьким и беспомощным: простыня, казалось, вообще никого не накрывает. В нос ему вставили катетер. Лицо его было почти пепельным, влажным и холодным.

Какое-то время Салли просидела у кровати, тупо уставившись на нее. Затем она протянула ладони и сквозь простыню нащупала тело Терри. Опустив голову на руки, она погрузилась в забытье.

Она не слышала, как, сменяя одна другую, входили и выходили из палаты сестры, наведывались врачи. Всю ночь она просидела в одной позе: с опущенной головой, с раскинутыми, как у просительницы, руками, пальцы которых там, под простынями, чувствовали пусть слабое, но теплое биение жизни. Не слышала она и прибытия шумной оравы репортеров на следующее утро. И только когда Терри пошевелился и ее пальцы ощутили это движение, Салли приоткрыла глаза. Какое-то мгновение она не отдавала себе отчета, где находится. Затем резко выпрямилась: прямо на нее смотрели глаза Терри. Тут Салли разом вспомнила все, где она и что с ней. Она повернула голову в сторону двери, из-за которой доносились приглушенные голоса репортеров.

— Они тебя разбудили! — Салли привстала.— Пойду попрошу полицию, чтобы их убрали из коридора.

Терри пошевелил губами, словно желая что-то сказать: губы были сухие и потрескавшиеся, говорить ему было трудно:

— Не надо… ходить… сейчас.

Она подошла к раковине, смочила кусок марли и мягко приложила его ко рту Терри. Он с облегчением облизал губы.

— Как я… в порядке?

— Тебя сошьют и склеят.

— А это что… серьезно?

— Нет.— Она опять села рядом.— Все будет о'кэй.

По его лицу вдруг пробежала тень тревоги.

— Но как… как это могло случиться?

Она взяла его руку в свои ладони.

— Не знаю. Не могу понять.

Прошло еще немного времени, в его глазах промелькнула та озорная искорка, какая бывает у мальчишек (такой мальчишка, она знала, сидит в нем самом).

— А что газеты? Как они это называют: счастливая случайность? Перст судьбы?

Салли сжала его руку так крепко, как будто, ослабь она свое пожатие, он навсегда уйдет от нес.

— Они называют тебя героем!

Он приподнял другую руку и, прикоснувшись ладонью к ее щеке, улыбнулся с мягкой иронией:

— Неужели?

Она прижалась лицом к его успокаивающей ладони и — впервые за долгое время — разрыдалась.

9.05

Как раз в это время президент, положив локти на стол, подался всем корпусом вперед, внимательно прислушиваясь к тому, что говорили двое сидевших перед ним мужчин.

Один из них, в темном костюме, лысый энергичный живчик, был адмирал Уильям Раух, директор ЦРУ. Другой, в твидовом пиджаке, крепыш ирландец — директор ФБР Генри О'Брайен. Люди эти не слишком симпатизировали друг другу. В простенке между окнами, не принимая участия в разговоре, но и не устраняясь вовсе, стоял Лу Бендер.

— Но откуда вы взяли, что это Петерсен? — наконец спросил Раух.

О'Брайен обратился к своему блокноту. Типичный полицейский, всю жизнь прослуживший в полиции, он оставался им и сейчас. Его отличительными чертами были методичность и пунктуальность, а его богом — факты. Собеседников это порой выводило из себя.

— Наши агенты получили точное подтверждение. Две секретарши видели убийцу в северном крыле здания возле лестницы номер шесть, ведущей на чердак.

— ФБР ошибалось и раньше,— сухо заметил Раух.

— Хватит, Билл. Они раздобыли его фото из архива.

— Одно на двоих?

— Два! Он был агентом ЦРУ целых пять лет.— О'Брайен захлопнул блокнот.— Короче, это ваш человек!

Раух вжался в кресло.

— Был. Пока не начал собственное дело.

— Но почему? — поинтересовался президент.— Как это случилось?

Раух пожал плечами.

— Наркотики. Деньги. Откуда нам знать, почему эти парни так себя ведут?

— Совесть? — спросил из своего угла Бендер.

Раух взглянул на него через плечо.

— В случае с Петерсеном это исключается.— Он обернулся к президенту:— Безупречный убийца.

— На кого он работает? — тут же спросил президент.

Раух развел руками.

— Так, ясно. А где он сейчас?

— Мы найдем его! — твердо заявил О'Брайен.

Чуть слышно, будто говоря сам с собой, Бендер произнес:

— А хотим ли мы этого?

В комнате воцарилась тишина. О'Брайен в замешательстве заморгал глазами и посмотрел на Бендера так, словно не был уверен, что тот действительно задал свой вопрос.

— Я просто размышлял вслух, Генри! — бросил Бендер.— Меня заботит: а что подумают наши друзья в Латинской Америке, узнав, что Мартинеса убрал бывший сотрудник ЦРУ?

— Ну, что касается нас, то, чем раньше мы с ним расквитаемся, тем лучше,— как бы между прочим вставил Раух.

О'Брайен выпрямился:

— Давайте внесем ясность. Союзника американского правительства убивают на ступенях Капитолия. И вы говорите, что не хотите, чтобы был найден его убийца?!

Голос Бендера прозвучал тихо, даже вкрадчиво:

— Но никто не говорил, Генри, что мы не хотим найти убийцу.

Дело пытались замазать — ноздри опытного О'Брайена явственно учуяли запах белил.

— Послушайте, что я скажу,— проговорил он.— ФБР должно провести расследование. Или в конгрессе начнется такой цирк, по сравнению с которым комиссия Уоррена просто детский лепет.

Он так и сверлил Рауха глазами. Но директор ЦРУ сидел молча, глядя прямо перед собой. Бендер сзади подошел к О'Брайену и положил руку на спинку его стула.

— Расследование расследованию рознь!

— Я не верю собственным ушам! — воскликнул О'Брайен.— Ведь речь идет о преднамеренном убийстве!

Он взглянул на президента. Но Сэм Бейкер уже понял все. С этим убийством связано еще кое-что — и это "кое-что" является страшной тайной. Ее, возможно, знает Лу Бендер, но он, президент, не должен знать ничего.

— Благодарю вас, джентльмены,— произнес президент, вставая.

Раух тут же встал, однако О'Брайен оставался сидеть: он моргал глазами, оглядывая по очереди всех троих, и вид у него был крайне растерянный. В этот момент зазвонил внутренний телефон.

— Да, Кэтрин?

— На проводе вице-президент Истмен, сэр! И еще пришел мистер Флаэрти.

— Хорошо.— Президент нажал на кнопку пульта, который соединит его с Истменом, как только он снимет трубку.

Бендер прочистил горло. Бейкер взглянул на него. Пэт Флаэрти возглавлял социологическую службу Белого дома, занимаясь опросами общественности: если он явился к президенту по своей инициативе, значит, речь шла о событиях исключительной важности.

Президент еще раз посмотрел на мигающий глазок пульта, означавший, что Истмен все еще на проводе, и нажал кнопку селектора:

— Пусть Флаэрти зайдет, Кэтрин.

Почти в ту же секунду дверь распахнулась, и в кабинет ворвался Флаэрти, размахивая отпечатанной на принтере компьютерной сводкой.

— Этот парень Фэллон побьет Косби[9] От 88 до 91 процента голосов! С ним вы победите, и вне всякого сомнения, господин президент!

Президент уставился на Бендера. Тот, по обыкновению сунув руки в карманы брюк, глядел на начищенные носки своих ботинок.

Бейкер нажал кнопку селектора.

— Кэтрин!…— Он остановился: сейчас ему предстояло сделать шаг, который вполне мог оказаться непоправимым.— Скажите вице-президенту, что я сам ему перезвоню.

О'Брайен наконец встал. Поглядел на Бендера. Затем на Рауха. Не говоря ни слова, он оттолкнул Флаэрти с дороги и выскочил из комнаты.

10.05

— Иди в задницу! — заорал Джо Манкузо и попер вперед так стремительно, что Дэйв Росс отскочил от стеклянной перегородки и должен был развернуться, чтобы послать мяч в цель. Со стороны похоже было, что они бьются врукопашную, а не играют в ручной мяч.

— Говнюк! — снова заорал Манкузо, когда "свеча" Росса перелетела через его голову. Он повернулся, чтобы догнать ее, опять налетел на Росса, отпихнув своего молодого коллегу в сторону.— Чего лезешь?!

— Сам говнюк!

Манкузо еле-еле достал мяч и резким ударом слева срикошетил его о бортик, сам же окольным путем бросился назад, чтобы избежать очередного столкновения. Прошмыгнув мимо Росса, он пропыхтел:

— Я тебя придушу, щенок!

— Только попробуй! — Росс встал в позицию в левом углу, где у самых его ног отскочил от пола мяч, посланный Манкузо. Росс преспокойно послал его в правый угол.

Манкузо налетел на него, давя плечом:

— А ну, отойди!

Росс чуть не потерял равновесие, кинувшись за мячом, который Манкузо кинул в дальний левый угол. Теперь Манкузо был у него в ловушке, и Росс изо всех сил швырнул мяч наискось через всю площадку.

Однако его более пожилой партнер умудрился перехватить мяч в полете и послать рикошетом об правую стенку. Росс в прыжке бросился на него.

Тут Манкузо выставил вперед ногу, и не ожидавший подвоха Росс, приземлившись, шмякнулся потным лицом о навощенный кленовый пол, по которому он вдобавок еще проехался. Мяч проскочил возле его вытянутых рук и укатился в дальний конец площадки.

От злости Росс, лежа на полу, сжал кулаки. Но, взглянув на Манкузо, увидел, что тот смеется.

— Ты, старый мошенник! — едва выдохнул запыхавшийся Росс.

— Ну и купил же я тебя, старик! — И Манкузо подал ему руку.

Росс не выдержал и рассмеялся. Гандбол был единственным, что их хоть как-то сближало в эти два года. Вообще-то в гандбол Росс раньше не играл: его коньком был сквош[10], которому он научился еще студентом в Йельском университете, а усовершенствовался в Джорджтаунском. Как-то в раздевалке спортивного зала Гуверовского ведомства он столкнулся с Манкузо, облачавшимся в шорты.

— Как насчет партии в сквош? — осведомился Росс.

— А в гандбол?

— Может, все-таки сквош? — Росс помахал легкой элегантной ракеткой.

— Это для девчонок! — И Манкузо швырнул ему пару грязных старых перчаток для игры в ручной мяч.

Больше из упорства, чем из любопытства, Росс освоил эту игру. Бывали дни, когда оба они составляли прекрасный дуэт: темноволосый мускулистый парень, который казался еще школьником, но бил с обеих рук, посылая мяч со скоростью шестидесяти миль в час, и его упрямый, как вол, стареющий партнер, который гонялся за каждым мячом — казалось, на последнем издыхании, хотя никогда не выдыхался.

Росс знал, что ему предстоит, когда Бюро выделило ему Манкузо в качестве напарника. После тридцати лет в ФБР старый хрен был вроде пожизненного заключенного, став законченным мизантропом: ни карьеры, ни семьи, ни друзей.

Он все еще числился рядовым агентом, в то время как его товарищи давно стали кто специальным уполномоченным, а кто легендой. Его считали невезучим, неуклюжим молчуном. А поскольку сейчас его время близилось к пенсии, он сделался еще более неразговорчивым и замкнутым. Росс просил выделить ему в напарники кого-нибудь другого. Он готов был даже перейти в отдел иммиграции, но напрасно. Его связали с Манкузо, а Манкузо — с ним. До скончания века — или до пенсии.

Росс взял свою голубую спортивную сумку фирмы Ральфа Лорена и бросил полотенце прямо в лицо Манкузо.

— Еще раунд — и я отваливаю обратно на работу.

Тут Манкузо повернулся в сторону от площадки.

— Гляди, цыпленок! Быки!

В коридоре за стеклянной стенкой в своем двубортном розоватом в полоску костюме стоял Барни Скотт, глава группы специальных агентов ФБР. Стоял, сунув руки в карманы брюк и посверкивая глазами.

Манкузо и Росс сошли с площадки.

— Привет, шеф,— бросил Росс, вытирая полотенцем пот на шее.

— У тебя же перерыв в двенадцать, Росс?

— Он решил пораньше прерваться, чтоб перекусить,— заметил Манкузо.

Скотт презрительно осклабился:

— У тебя, Джо, ланч, по-моему, длится с 79-го года. Шел бы ты скорей на пенсию, чтобы Бюро могло спокойно работать.

— Мне до пятидесяти пяти всего три месяца, Скотти. Потом я и сам уйду — и войду в историю. А ты можешь идти — ко всем матерям!

Манкузо отвернулся. Скотт ткнул указательным пальцем ему в плечо:

— Будь моя воля, лишил бы я тебя пенсии за несоблюдение субординации!

Оба в упор посмотрели друг на друга: тридцать лет, как они вечно спорили — и уступать никто не собирался.

— Я ничего не слышал! — сказал Росс.

Скотт напустился на него:

— А ты, Росс, держал бы язык за зубами. Тебе-то до пенсии еще не один год пилить. И пока что пинать тебя под зад коленкой будет не кто-нибудь, а я!

Манкузо тихо выругался по-итальянски и, сделав похабный жест рукой, рассмеялся.— Ладно,— сказал он Россу.— Пошли.

Они направились к раздевалке.

— Обойдетесь без душа! — крикнул.им вдогонку Скотт.— Вас обоих хотят видеть на шестом этаже.

Манкузо фыркнул.

— Хотят? Может, пошлют в отпуск в Акапулько[11]? — И он подтолкнул Росса локтем, на что тот ответил таким же образом.

Оба рассмеялись.

— Это связано с убийством Мартинеса,— прибавил Скотт.

Манкузо и Росс, переглянувшись, замерли.

— И не вешайте… сами знаете что! — Скотт тоже сделал похабный жест рукой, в итальянском духе.

10.10

— Безобразие! Прямо шуты гороховые! — фыркнул Генри О'Брайен. Росс стоял посреди комнаты со своей голубой спортивной сумкой, Манкузо — с полотенцем, оба потные и смущенные: как-никак, а эта длинная, отделанная дубовыми панелями комната была кабинетом директора ФБР и невысокий седой человек, сидевший в дальнем углу, был их шефом.

— Манкузо, я назначаю вас старшим группы по расследованию убийства Мартинеса. Вам в помощь выделяется Росс,— изрек О'Брайен.

В комнате повисло тягостное молчание.

— Н-да,— шаркая ногами, проговорил наконец Манкузо.— Мне ведь через три месяца на пенсию, босс.— Он называл О'Брайена боссом, чтобы по ошибке не назвать Моргунчиком,— такое прозвище на него навесили сразу же после его прихода в Бюро в 1957 году.

— Знаю,— ответил О'Брайен.— Когда наступит время вашего ухода, мы назначим старшим другого. Если дело еще не закроют.

— Если?

О'Брайен, однако, сделал вид, что не слышит вопроса.

— Ваша задача — держать обстоятельства этого дела, и в особенности имя убийцы, в тайне. По соображениям национальной безопасности.

Манкузо почесал большим пальцем лопатку:

— Тогда как же мы…

— Старайтесь сделать все возможное,— прервал его О'Брайен.— Вот и все.

Манкузо и Росс стояли теперь молча.

— Я же сказал: "Вот и все".

— Хорошо, сэр!

Они вышли и закрыли за собою дверь.

Росс, шагая следом за Манкузо, едва мог скрыть возбуждение. Как только они остались в холле вдвоем, он сжал его руку:

— Боже! Дело Мартинеса!

— Чему ты радуешься? Тут все расписано наперед!

— Как это?

Манкузо только махнул рукой и вышел, не прибавив ни слова.

10.10

Толстенький, полный энергии Кристофер Ван Аллен, пятясь, втиснулся в дверь больничной палаты Терри. Когда он повернулся, Салли увидела, что руки его заняты целой кипой газет.

Она попросила у заведующего отделением его деловой блокнот для записи всех телеграмм, цветов и корзин с фруктами, которые начали прибывать часов с девяти. Через час комната была вся в розах, хризантемах, ананасах и шоколадных конфетах. Терри полулежал в кровати, потягивая через соломинку апельсиновый сок: он был еще слаб, но с каждой минутой чувствовал себя все лучше.

Крис был в восторге.

— Значит, так. Три специальных телевыпуска новостей! Все газеты!

Он плюхнул всю кипу на кровать к ногам Терри и взахлеб продолжал перечислять:

— Нью-Йорк, Чикаго, Л.А.[12], Детройт… Да, я говорил, что сама Барбара Уолтере просила об интервью?…— Крис раскинул веером принесенную им кипу газет в изножье кровати, вытащил из нагрудного кармана носовой платок и утер одутловатое лоснящееся лицо.— Господи! Ваше имя, Терри, на устах у всех!

Еле живая от усталости, Салли взяла номер "Детройт фри пресс" и механически пробежала глазами заголовок и фотографии Терри и Мартинеса. Терри с полнейшим безразличием уставился в пространство.

Похоже было, Крис вот-вот лопнет от распиравшей его радости.

— Господи, вы что, улыбнуться не можете?!

— И забыть, что Октавио Мартинес жил, а теперь его нет?

Устыженный, Крис так и остался стоять, с открытым ртом.

Зазвонил телефон, Салли сняла трубку.

— Да? — Ее лицо неожиданно вытянулось. Она прикрыла трубку ладонью.— Это президент!

Она передала телефон Терри и, поднявшись, отошла от кровати.

Терри прокашлялся, затем взял трубку.

— Да, мистер президент? — Он подождал, выслушивая собеседника.— Значительно лучше, благодарю вас. Да. Да, сэр. Как только смогу.

Он протянул трубку Салли и откинулся на подушку, уставясь в потолок. Салли и Крис стояли молча.

Но Крис вскоре не выдержал и стал тихо поскуливать:

— Терри, ну расскажите же нам.

Но Терри даже не посмотрел в их сторону. Голос его звучал механически:

— Он сказал, что должен поговорить со мной, как только я поправлюсь.

Крису некоторое время удавалось сохранить на лице невозмутимое выражение. Но вскоре он не выдержал и звонко хлопнул в ладоши.

— Да мы их всех к такой-то матери! — заорал он, не соображая, кто может его услышать…

11. 55

Доктор Пол Саммерс в своем безупречно белом халате и толстых круглых очках без оправы напомнил Россу их профессора зоологии в Йельском университете. И вообще всякий раз, когда ему доводилось бывать в фэбээровской лаборатории судебной медицины, Росс неизменно вспоминал свою студенческую жизнь. Сейчас, сидя рядом с Джо Манкузо (тот, преспокойно положив ступни ног на спинку стула, ковырял пальцем в ухе), он подробно записывал все разъяснения.

— В общем, перед нами работа высочайшего класса,— заключил д-р Саммерс.

— А что такое? — поинтересовался Манкузо.

Саммерс поднял фотографию гильзы, сделанную в необычном ракурсе, позволявшем видеть даже мельчайшие детали.

— Вот видите? — Он использовал карандаш вместо указки. — Эти отметины свидетельствуют о том, что стреляли из винтовки системы "Хеклер энд Кох ХК-91". А горизонтальные полосы…

— Ясно,— прервал его Манкузо.— А что это за пушка?

Саммерс сделал паузу и поверх очков поглядел, на Манкузо. Потом спокойно положил фотографию и взял со стола винтовку. Он потянул на себя затвор: раздалось резкое металлическое клацанье.

— Автоматическая,— пояснил он.— Пятизарядная — или с обоймой на двадцать патронов. По десять в секунду.

— Кому эта игрушка положена?

— Никому. Специалистам.

— Угу…

— Снайперам из НАТО.

Росс оторвал взгляд от бумаги.

Саммерс положил оружие и взял еще один фотопринт — на сей раз это была сама пуля.

— Скорострельная, калибр 7,62. Опытный стрелок может спустить курок — и загнать всю очередь в десятку,

— А пули?

— Какие душе угодно! С мягким наконечником, пустотелые, тупоносые. Тефлон и стальной корпус. На выбор, в зависимости от того, чем ваша "мишень" защищена. И еще — какую смерть вы ей предназначили.

— А какой смертью умер Мартинес? Тяжелой? — спросил Росс.

— Первая же пуля оказалась смертельной. Остальные девятнадцать,— он пожал плечами,— так, на всякий случай.

Саммерс сложил фотопринт с изображением первой пули. За ним оказался другой фотопринт, запечатлевший вторую, идеально поразившую цель. Конец пули был деформирован, оплыл, металл сплющился: с дюжину острых как бритва краев зловеще поблескивали.

— Начинка — торид. Выпускается в Довилле компанией "Армс Ариадна". При столкновении пули с объектом происходит грибовидное растекание металла. Входное отверстие небольшое, но пуля рвет внутренности на куски. Если встречает кость, дробится. И кость тоже. Фэллон еще не знает, как ему повезло.— Саммерс отложил изображение пули в сторону.— А вот тут медяшки.— Доктор кинул полиэтиленовый пакет Россу.— Эти гильзы ребята из разведгруппы нашли на крыше Расселовского центра.

Росс поднял пакет и поднес его ближе к свету. Пустые медные гильзы зазвенели. Он расстегнул пакет и высыпал его содержимое на ладонь: гильзы от этих смертоносных патронов были почти невесомы. И почему-то в царапинах.

— Их что, уже раньше использовали?

— Профессионалы сами набивают гильзы. Тут все по второму разу.

Шесть гильз были одинаковые — медные. Седьмая — черная.

— В чем дело? — заинтересовался Росс.

— Калибр тот же самый, это не чистая медь, а сплав,— пояснил Саммерс.— При стрельбе самодельными патронами это встречается довольно часто.

— А что же вы нам скажете? — нетерпеливо спросил Манкузо.

Саммерс взял свою записную книжку и, присев на край стола, начал ее листать.

— Я производил вскрытие трупа Мартинеса. Вас это интересует?

— Да пошел он к едреной матери,— буркнул Манкузо.— Ну тюкнули парня, ну умер. Подумаешь тоже…

— Но он бы и так умер.

— То есть как это? — изумился Росс.

— У полковника Мартинеса был СПИД!

Росс перестал писать.

Прямо над его ухом Манкузо брякнул:

— Значит, он педик. Там у них таких полно.

— Но он был женат. У него трое…— Саммерс полистал книжку, вздохнул и, покачав головой, уточнил:— Нет, четверо детишек.

— Ну и что, значит, он работал и задом и передом.

— Но он был набожным католиком. Каждый день молился.

Манкузо поднялся со стула.

— Послушайте, док[13], все эти херувимчики только тем и занимаются…

Саммерс положил записную книжку на стол.

— Вы, Манкузо, просто подонок! Подозреваете человека, который…

Манкузо пожал плечами, поправил галстук.

— Куда это вы клоните, док? — Росс насторожился.

— Два дня назад этот полковник был в госпитале "Уолтер Рид" на обследовании. Полном обследовании. Как положено военнослужащим. Сердце, кровь — словом, все… И вот вчера его душа отлетает на небо.

— Ну и?…

Саммерс снял очки.

— В понедельник анализ показал, что СПИДа у него нет. А во вторник — что есть. Тут может быть только одно объяснение.

— Ну и?…

— Кто-то там в госпитале впрыснул ему зараженную кровь.

Наступило продолжительное молчание.

— Ловко сработано,— буркнул Манкузо.

12.10

Терри чувствовал себя уже лучше. Руки перестали дрожать, зрение прояснилось. Он сидел на кровати, подложив под голову подушки, и, водрузив очки на кончик носа, перебирал груду лежавших перед ним на одеяле телеграмм. Рядом с ним сидела Салли, положив свой желтый блокнот на край кровати. Она пыталась разобрать сделанные сю же самой стенографические записи, но не могла.

— Прошу прощения. Этот сенатор… Фултон или Фулам?

Терри снял с носа очки.

— Ты устала,— произнес он с нежностью.

С утра на них обрушился прямо-таки поток телефонных звонков. В конце концов Салли договорилась с телефонисткой на коммутаторе, чтобы та больше не соединяла их с городом, а лишь записывала, кто звонит. В палату без конца входили сестры, неся корзины с цветами, шоколад и фрукты. Тогда Салли попросила начальство, чтобы им доставляли только визитки, а приношения распределяли между другими пациентами.

То и дело забегал Крис Ван Аллен с очередной телеграммой от какого-нибудь сенатора, от главы правительства одной из зарубежных стран, от губернатора штата, от избирателей, от друзей. У Салли просто голова шла кругом.

— Я не устала,— ответила она.— Совсем нет.

Терри улыбнулся и, накрыв ее ладонь своей, чтобы Салли перестала наконец записывать в блокноте, спросил:

— А не сбегать ли тебе за парой порций сливочного мороженого?

В ответ Салли тоже улыбнулась.

— Я-то сбегаю. Но там же у двери стража…

Терри откинул голову на подушки.

— Знаешь, чего мне хочется больше всего на свете?

— Чего?

Он поглядел на нее. В ее глазах светилось столько заботы и нежности, что он понял: она принесет ему все, о чем он ни попросит.

Он почесал успевшую отрасти за это время щетину:

— Побриться!

Она улыбнулась и провела кончиками пальцев по его щеке.

— Вид у тебя вполне подходящий.

В дверях послышались звуки — и они с Терри тут же отстранились друг от друга.

— Господи! — воскликнул, вбегая с горящими глазами, Крис Ван Аллсн.— Там в холле сам спикер О'Доннелл!

Крис широко распахнул дверь, и в нес вплыл спикер палаты представителей Чарли О'Доннелл. Седой крупный мужчина, он был крупен во всем — в размере ботинок, улыбке, скулах,— кроме глаз, сероватых, со стальным отливом, и маленьких.

— Терри! Терри, мальчик мой! Как вы?

— Поправляюсь, сэр,— ответил Терри.— Извините, что не встаю. Салли, дай спикеру стул.— И Терри постарался повыше приподняться на подушках. От его ерзанья воткнутая в вену игла шевельнулась, и он невольно поморщился.

— Больно?

— Да нет,— махнул рукой Терри.— В меня столько понатыкали этих иголок, что стоит только почесаться, как что-нибудь обязательно отлетит.

Салли уступила свой стул О'Доннслу.

— Спасибо, дорогая,— поблагодарил тот и плюхнулся на сиденье.— Страшная трагедия! Просто ужас! Можем мы побеседовать наедине? — Это было произнесено без всякого перехода. Голос звучал резко, даже агрессивно.

— Конечно! — Салли тут же повернулась и вышла.

В коридоре ее поджидал Крис Ван Аллен.

— Вот это да! О'Доннелл собственной персоной! — Крис поглядел на Салли.— Да на тебе лица нет. Я сейчас раздобуду кофе! — И он нежно прикоснулся к ее руке.

Если что-то и нравилось ему в Вашингтоне, так это две вещи: политика и Салли Крэйн. В день окончания колледжа в Дартмуте он отправился поездом в Нью-Йорк, пересел на "Метролайнер"[14] и прибыл в Вашингтон к сенатору от Техаса Калебу Везерби, в аппарате которого стал работать.

Везерби рад был заполучить Криса Ван Аллена к себе. Он тем самым упрочивал свою связь с "Ван Аллен, Берне и К°", чья банкирская контора располагалась в доме номер 30 на Уолл-стрит. Своим друзьям Везерби признавался, что он бы и пальцем не прикоснулся к этому педику, если бы это не было единственным способом пустить в оборот 160 миллионов долларов. Большинство сотрудников сенатора от Техаса думало точно так же. Все это были выходцы из семей нуворишей, носивших кованые ковбойские башмаки, чтобы все видели, с кем они имеют дело. Крис же был на их фоне белой вороной — настоящий аристократ с Восточного побережья, с соответствующей фамилией, соответствующей семьей, связями, но соответственно извращенными половыми влечениями.

Салли понимала, что Крис Ван Аллен обеспечивал сенатору Везерби доступ в высшее общество (это была все та же рейгановская элита). За Крисом стояли "старые" деньги — таких было накоплено немало в его семье. Ее генеалогия и влияние простирались к социальному и политическому Олимпу — и на Восток, и далеко на Юг, и на Запад. Многие из тех, кто не удостоил бы беседой даже самого Ханта[15], не мог не снять трубку, чтобы ответить на звонок одного из Ван Алленов. Словом, для Калеба Крис был той самой визитной карточкой, которая необходима любому, мечтающему о вице-президентстве, как мечтал Везерби.

Крис и Салли много времени проводили вместе. Она немало знала про него, а он знал, что она знает. Они частенько засиживались допоздна в ее джорджтаунской квартире: сидя у камина, они попивали божоле, закусывая деликатесами, заказанными в китайском ресторанчике, и предавались мечтам. Салли была доброй по натуре, и Крис привязался к ней, как ни к одной женщине. Но с арестом Калеба все рассыпалось.

Везсрби до своего избрания в сенат был нефтяным дельцом, его состояние оценивалось в 40 миллионов долларов — грязь из-под ногтей он так и не успел отмыть. И когда прикинувшийся нефтепромышленником агент предложил ему взятку — 150 тысяч долларов наличными, чтобы он, используя свой политический все, надавил на Агентство по охране окружающей среды и оно посмотрело сквозь пальцы на аренду нефтяного участка под номером WT 11915, его сфотографировали в момент, когда он давал согласие на эту сделку. И еще раз после вручения портфеля с деньгами. "Нефтепромышленник" и его напарник тут же предъявили удостоверения сотрудников ФБР, на Везсрби надели наручники, а его карьера оказалась похороненной на участке под номером WT 11915.

Через год фото Везсрби с двумя поднятыми в виде буквы "V"[16] пальцами появилось на четырнадцатой полосе "Нью-Йорк таймс" со следующей подписью: "Экс-сенатор Калеб Везерби вступает в федеральную тюрьму с льготными условиями содержания в Льюисбергс для отбытия семилетнего срока наказания за взяточничество и согласие на преступную сделку". К этому времени губернатор

Техаса уже назначил Терри Фэллона на место Калеба в сенате.

Фэллон нагрянул в штаб-квартиру Везерби, словно тайфун. Семейственность и блат, с которыми он повел решительную борьбу, исчезли. В первый же месяц одиннадцать из двадцати трех сотрудников получили уведомление об увольнении. Остальных вытеснили опытные профессионалы — впрочем, многие ушли сами, не выдержав долгих часов работы и нагрузок. Хорошие работники, однако, оценили эти перемены — и Крис Ван Аллен оказался одним из них.

Терри Фэллону, казалось, не мешало, что Крис гомосексуалист. Он даже проявил почти отцовский интерес к молодому человеку, которого вскоре сделал своим связным для политических контактов с партийными функционерами. Это позволило Крису проникнуть за кулисы политического театра Вашингтона. Вместе с тем перед ним открылись и новые возможности в чисто сексуальном плане, которыми Крис не преминул воспользоваться. Изрядную часть той информации, которую он раздобывал, составляли откровения его партнеров. В результате офис Фэллона считался одним из самых информированных на Холме[17].

Единственным разочарованием для Криса было то, что ему пришлось разделить с сенатором своего единственного друга Салли. И Салли и Терри были из Хьюстона и, главное, успели где-то когда-то познакомиться. Теперь они проводили все больше времени вместе — беседовали, работали, строили планы. Жена Фэллона находилась в психиатрической лечебнице в Кливленде. Салли со своей стороны идеально замещала ее — на званых обедах и концертах — привлекательная, с хорошо подвешенным языком, снискавшая известность и уважение в столице своей репортерской работой в "Пост" и службой у Везерби в качестве его секретаря по связям с прессой. На эту тему почти не сплетничали: все знали, что раз в месяц Фэллон навещает жену в кливлендской лечебнице для умалишенных. Великосветские сплетники, наоборот, даже хотели бы, чтобы Терри развелся с женой и сделал Салли миссис Фэллон. Но понимали: он на это никогда не пойдет — не тот человек.

Правда, сам Крис вначале так не думал. Судьба Салли немало его беспокоила. Терри Фэллон был мягок и при влекателен. Салли же думала только о работе, и у нее почти не оставалось времени на самое себя. И если бы кто-либо с наружностью Терри проявил к ней интерес, это наверняка вскружило бы ей голову. Терри, однако, неизменно соблюдал приличествующую его положению дистанцию. И чем больше Крис за ними наблюдал, тем больше приходил к выводу, что Салли вполне может оставаться другом и для него, и для Терри. И это было превосходно. Пока такое равновесие сохранялось, Крис был намерен делать все от него зависящее для продвижения карьеры сенатора. Но если бы он понял, что Терри уводит от него Салли… О, тогда бы в нем вспыхнула настоящая ревность. А в таком случае никто не мог бы сказать, на что Крис решится.

Сейчас он сопроводил Салли в больничный кафетерий. Взяв поднос, она, ссутулясь, опустила на него руки.

— Ты измотана,— сказал Крис участливо.

— Нет, все о'кэй.

— Возьми номер в "Мейфлауэр"[18] — хоть выспишься!

Она зевнула, прикрыв рот тыльной стороной ладони.

— Когда все уляжется, не раньше.

Нажав на кнопку автомата, Крис наполнил две чашечки черным кофе.

— Салли, это не уляжется еще пять лет…

— Думаешь, он его получит?

— Вполне вероятно.

Крис поставил кофе на поднос, протянув кассиру долларовую бумажку, и они направились к свободному столику. Когда они сели, Салли обхватила горячую чашку ладонями, словно у нее не было сил ее поднять.

— В городах у президента положение аховое,— продолжал Крис.— Программа помощи бедным — это же его пропал. Пресса пишет о нем, как о старом пердуне, ты сама знаешь. Похоже, так оно и есть. А Терри молод. И уже ветеран. В глазах женщин и всех черных он Рэмбо. Словом, для Бейкера это идеальный партнер.

Салли положила локоть на пластиковый столик, опустив подбородок на ладонь. Она терпеливо слушала, но трепет ресниц выдавал ее возбуждение.

— Вее это говорит о том,— заключил он,— что мы с тобой на пути к четырем самым головокружительным годам в нашей жизни.— Крис остановился и посмотрел на Салли.— Да пойми же ты, черт подери, что я тебе втолковываю: наш Терри станет вице-президентом! А ты спишь…

12.20

Где рассчитанными намеками, а где прямым текстом спикер Чарли О'Доннелл подытожил сказанное:

— В общем, Терри, дела обстоят именно так. Это точка зрения руководства партии. Президент еще не принял никакого решения. Но партии надо знать: примете ли вы в принципе подобное предложение.

Терри поудобнее откинулся на подушку.

— А как думаете вы, Чарли?

— Я думаю, что человек, которого призывает страна, должен ответить на ее призыв. Разве что его жизнь будет подвергаться опасности…

— А вы полагаете, что дело зашло так далеко?

Умудренный опытом спикер сцепил ладони:

— Мы все, кто занимает высшие посты, на мушке. Один раз Бог вас миловал. И никто не осудил бы вас, если бы вы не захотели снова искушать судьбу.

Терри знал, что его собеседник следит за каждым его словом. После долгой паузы он наконец промолвил:

— Передайте руководству партии, что я все обдумаю.

Глаза О'Доннелла засверкали от восхищения.

— Да благословит вас Господь, сын мой! — воскликнул он, тяжело поднимаясь со стула.— И вот еще что, Терри.— Он склонился над кроватью.— Нам надо знать, нет ли… не было ли в вашей прошлой жизни каких-то вещей, которые следовало бы сейчас обговорить? Чего-нибудь такого, что могло бы потом всплыть?

Терри смотрел на него с убийственной серьезностью.

— Ну вот я, знаете, никогда не пропускал программ Донахью.

Пожилой спикер рассмеялся, а следом за ним и сам Терри. Потом он переменил тон:

— Харриет… Вы ведь знаете про мою жену. А больше мне абсолютно нечего сказать.

О'Доннелл протянул ему руку. Терри посмотрел на нее и, поудобнее повернувшись, пожал. Похоже, что в этот миг было принято историческое решение.

О'Доннелл крепко встряхнул руку Терри и разжал пальцы. Терри, однако, не выпускал его руки.

— А что с вице-президентом Истменом?

— Да,— ответил О'Доннелл,— тут…— Он закивал головой.— Дэн Истмен служил партии пятнадцать лет. И если надо, он послужит ей тем, что уйдет со своего поста.

Терри с новой силой сжал руку своему пожилому собеседнику.

— А он? Как он это воспримет? — В голоее Терри звучала подлинная озабоченность.

— Ну, особой радости он не испытает.— О'Доннелл был краток.

14.40

Дэн Истмен знал: за его спиной что-то происходит. Прошло уже пять часов, как он звонил президенту — тот не откликнулся.

Он стоял, уперев кулаки в стол, а Тед Уикофф, его политический советник, докладывал ему новости, поступившие на их компьютер.

— Вот неплохое известие: ваши шансы держатся стабильно.— Уикофф указал на колонки цифр, помеченные галочкой.— Большинство помнит: вице-президент страны — Дэн Истмен. И это большинство оценивает вашу деятельность как хорошую или отличную. Но проблема в другом.

Уикофф обратился к следующей колонке, напечатанной жирным, бросавшимся в глаза шрифтом':

— Список Бейкера — Истмена — 47 процентов. Проигрыш. Список Бейкера — Фэллона — 53. Выигрыш!

Резким движением руки Истмен смел со стола все, что там было. Оглянулся на висевшее за спиной фото президента. Сэм Бейкер ему нравился и в то же время вызывал недоверие. Потому, что был сыном богача, виргинским джентльменом, выпускником Гарварда, юристом с Уолл-стрит — словом, всем, чем сам Истмен никогда не был, чему он с детства завидовал и что презирал. С самого начала их политический союз складывался нелегко. Вскоре после победы на выборах они крупно поссорились. Он вообще держался подчеркнуто независимо. К примеру, обозвал экс-президента Картера клопом, а Генри Киссинджеру заявил прямо в лицо, что тот "самолично проиграл войну во Вьетнаме". Когда вновь подскочили банковские учетные ставки, он сказал репортеру "Вашингтон пост", что финансовое ведомство ползает перед банками на брюхе, а расплачиваются за это американские налогоплательщики.

Телефонная трубка президента, казалось, вот-вот разлетится на куски от бесконечных жалоб на выходки Истмена. Жаловались все: политики, лидеры конгресса, члены кабинета, сотрудники Пентагона, представители общественности. В конце концов Бейкер решил устроить Истмену хорошую выволочку.

— Вы ставите меня в неудобное положение,— начал он.

— Я говорю то, что думаю.

— Из-за вас мы теряем поддержку на Холме. Если мы всех против себя восстановим, то попросту не сумеем добиться принятия тех законов, которые необходимы стране.

— Я не люблю мошенников,— отвечал Истмен.— Махинаторов. Лжецов.

— Пусть так,— увещевал Бейкер.— Но нельзя же лезть на рожон.

— Что ж. Вы и не лезьте. А я знаю разницу между добром и злом!

Сэм Бейкер долго смотрел на своего вице-президента.

— Хотел бы я, чтобы все было так однозначно…

И вот теперь в руках президента новая козырная карта — Терри Фэллон. И уж конечно, безжалостные в подобных делах советники заставят президента разыграть эту карту.

Подобрав с полу бумаги, Тед Уикофф положил их Истмену на стол.

— Он посылал к Фэллону спикера О'Доннелла. Не о погоде же они разговаривали! Надо остановить Фэллона! Пусть Найлс проверит, как его избрали в конгресс. Скажи Дэйвису, чтоб он перевернул все архивы…

— На это у нас нет времени. Через неделю съезд.

— Значит, ты говоришь, что Бейкер и я не сможем выиграть?

— Вы не сможете! Ваша задача — доказать, что Бейкер и Фэллон тоже не победят.

— Умник нашелся. Может, скажешь еще, как это сделать?

— Раздобыть компрометирующий его материал. Что-нибудь грязное. И подсунуть газетам. И рыться надо не в его послужном списке, а в списке его блядей!

Обойдя стол, Истмен вплотную придвинулся к Уикоффу, покрутил пальцем перед его носом:

— Слушай, что я тебе скажу, недоносок. Мы в эти грязные игры не играем!

В ответ Уикофф только ухмыльнулся:

— Ни в коем случае, сэр!…

18.30

Вечерняя тень от обелиска Линкольна, все удлиняясь, доползла по ступеням до самого пруда. Манкузо шел по кромке берега, глядя на спокойную гладь воды. На нем был неряшливый, в пятнах, галстук, съехавшие синтетические носки и дешевый костюм от Сирса[19]. Словом, ординарный обыватель, старая калоша: сморщенное лицо, задубевшая кожа, небритый. Рядом с ним элегантный, в твидовом пиджаке, Росс напоминал молодого адвоката.

— Ну, так что ты об этом думаешь? — Росс прервал тягостное молчание.

— Думаю, дело вшивенькое.

Росс не разделял такого мнения.

— А по-моему, потрясающее задание. Только подумай! Кто-то заражает парня СПИДом. Потом Петерсен его приканчивает. Один труп на два убийства! Первый класс.

— Н-да,— промямлил Манкузо.— Да еще большие люди замешаны. Этот тип у О'Брайена в офисе. Это же Бендер. Из Белого дома. Эх, малыш, тут большая игра.

— Что ж, я к ней готов.— Росс от удовольствия потер руки.— Куда двигаем?

Манкузо подошел еще ближе к воде и поглядел на свое отражение.

— Может, сюда. Может, туда. А может, ни туда ни сюда.

— Что ты предлагаешь? — встревожился Росс.

— Заняться бумажками. Побольше видимости. И главное — не тать волну. Вот чего они от нас хотят.

Росс отказывался этому поверить.

— Но Джо…

— Старый инвалид и зеленый юнец — чтобы расследовать такое дело? Пораскинь мозгами. Если бы они всерьез хотели его размотать, да они бы дивизию на это бросили!

— А мне плевать. Я хочу найти убийцу.

— Хотеть-то хоти.— Манкузо пошел вокруг пруда.— Только понимай: тут сразу два спектакля. Один наш, а другой… И нашего выхода там уже ждут…

Он окинул взглядом восточный берег пруда: там, вдали, памятник Вашингтону золотился на фоне уходящего летнего дня. Сколько он себя помнил, сколько гулял тут, вид этого монумента всегда волновал сердце Манкузо. Вот и теперь…

Он поднял воротник. Скоро ночь, и, похоже, будет дождь. Он знал: тайну этого убийства им все равно не раскрыть. А если они будут очень уж стараться, то… сохранить бы свою шкуру.

Манкузо посмотрел на устремленный ввысь обелиск:

— Если бы правительство работало, как надо, здесь можно было бы жить…— И он зашаркал дальше, не оглядываясь.

18.40

В Балтиморе уже пошел дождь. Грязные дождевые капли заляпали оконное стекло мотеля. Да, здесь и дождь не такой, как в тропиках. Он жесткий, даже жестокий, от него стынет кровь, немеют душа и тело.

Рольф Петерсен, голый, лежал на скомканных простынях. В свои сорок два года это был не тронутый сединой блондин, мускулы так и бугрились под гладкой кожей. "Смит и Вессон" калибра 44, снятый с предохранителя, валялся у него под рукой. В этот момент Рольф думал о дожде там, в джунглях, к северу от Манагуа: как легко барабанили по крыше дождевые капли, как пахло туманной сыростью и теплой землей из-под дощатого пола. Эти запахи смешивались в его памяти со сладострастным запахом, который источало в ночи тело его любовницы. Оно извивалось и выгибалось, подбрасывая его с койки. При мысли-об этом его охватывали яростное желание.

После того как они сражались и убивали, они предавались любви. С такой же жестокостью. Словно оргазм подтверждал: да, они выжили! Только что они шагали по окровавленным лицам своих врагов — и вот уже катались по полу, шипя и пыхтя. А потом размазывали по телу белую липкую жидкость, словно втирая в себя семя жизни.

Мотель, в одной из комнат которого он лежал, находился чуть южнее Балтимора, а он вспоминал сейчас джунгли — за две тысячи миль отсюда. В мире был только один человек, знавший, где его можно разыскать. Он дотронулся до холодящей ручки револьвера: да поможет Господь тому, кто также захотел бы узнать это…

ЧЕТВЕРГ

11 августа, 1988

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

5.25.

Около полуночи Салли завернулась в одеяло и задремала в кресле рядом с кроватью Терри. После того как Крис Ван Аллен отправился домой спать, она еще долго сидела возле Терри, прислушиваясь, как монотонно и ровно звучат, усиленные монитором, удары его сердца, как шуршит за окном дождь. Она знала: Терри может проснуться среди ночи, и ей надо быть рядом, если ему понадобится ее помощь.

В два часа ночи ее разбудила палатная сестра, отвела в свободную комнату напротив, принесла ей свежую ночную рубашку, халат и задернула занавеску. Салли договорилась, чтобы все телефонные звонки переадресовывали теперь сюда. Разделась и скользнула наконец под чистые простыни, чувствуя, как ее расслабленное тело вдавливается в толстый податливый матрас. Болели плечи, пальцы правой руки сводил писчий спазм. Она откинула голову на подушку и блаженно закрыла глаза. Но сон не шел…

Спикер О'Доннелл… Она вспоминала, с каким выражением на лице переступил он порог палаты. В его глазах горело нетерпение: поскорей бы уладить дело, ради которого он здесь. В присутствии этого человека она всегда чувствовала себя неуверенно. Да, в конгрессе были люди более ловкие и проницательные, нежели он. Но О'Доннелл — хозяин игры. Ни у кого в Вашингтоне нет такого влияния: ни у председателя Объединенного комитета начальников штабов, ни у самого президента. Никто не был лучше его информирован — ни обозреватель столичной "Пост" Бен Брэдли, ни сам директор ФБР. Ни к кому не относились с таким почтением, даже к председателю Верховного суда. И никто не был так опасен, как он.

Чарли О'Доннелл мог вознести и растоптать любого. За тридцать лет своего пребывания на Холмс он сумел создать здесь сеть собственных осведомителей, обзавестись кругом обязанных ему всем людей. Он стал не просто сильным, а всесильным.

От него зависело, будет ли тот или иной законопроект обсуждаться или его положат под сукно. Он мог продвинуть "горячий" вопрос, а мог и задвинуть. Может быть, он и не был в состоянии обеспечить принятие любого закона, которого хотел, но в его силах было собрать достаточное количество голосов, чтобы похоронить любой билль — даже, как утверждали остряки, Билль о правах[20].

И вот он сам, собственной персоной, появляется в больничной палате Терри Фэллона с посланием от самого президента…

Лежа неподвижно в сгущающейся темноте, Салли думала о будущем, которое им всем предстоит. Она вступала теперь в мир высшей, абсолютной власти. Мало-помалу глаза ее закрылись, перед ней поплыли радужные видения: сначала это были желтые и золотые лучи, затем раскаленная добела головокружительная спираль — она устремлялась все выше и выше и наконец превратилась в слепящее белое пламя, низвергавшееся из печи, где плавилась, кажется, та энергия, что гонит звезды по их орбитам. Вселенское пламя обожгло ей кожу, от него зашевелились волосы на голове. Она изо всех сил старалась набрать в легкие побольше воздуха. В этом горячем дыхании сплавились воедино ужас, восторг и самое жизнь: это было все, чего она боялась, и все, о чем она мечтала.

На самом деле это был телефон. Звонил Крис.

— Послушай, тебе наверняка понравится.

Салли и Крис всегда перезванивались по утрам — в половине шестого. Звонил он сам, так что она никогда не знала, где и с кем он провел ночь, если только он сам не хотел об этом рассказать. На сей раз он хотел.

— Тед Уикофф! Представляешь?

От удивления Салли даже приподнялась на локте.

— Тот тип, что работает у Истмена?

— Ну да!

— Ты прав, я не могла бы себе и представить…

Крис сидел за белым узорчатым металлическим столиком в тенистом дворике своего дома в Джорджтауне. Первые лучи еще невидимого солнца окрашивали небо в розоватые тона: раннее летнее утро благоухало жасмином. Его слуга Морис, гибкий мулат родом с Ямайки, вышел на заднее крыльцо в белом полотняном сюртуке и поставил на столик перед хозяином чашечку cafe au lait[21], положив рядом пачку сигарет с золотыми фильтрами.

— Он дрыхнет сейчас у меня в комнате наверху,— продолжал Крис.— Вид у него, доложу я тебе…

— Но он всегда казался вполне… нормальным.

— Дорогая, ты просто не понимаешь некоторых вещей. Может, это я разбудил дремавшего в нем зверя.— Он хохотнул.— Я ведь могу быть такой привлекательной…

Салли не могла удержаться от смеха.

— Угадай, о чем он хотел со мной говорить! Даю тебе три попытки.

— Терри?

— Терри, Терри — только Терри. Ах, как он его боготворит! Как уважает! И как хотел бы работать на него вместе с нами, когда Терри станет вице-президентом.

При этих словах Салли поднялась:

— Ты ничего ему не сболтнул, Крис?

— Салли, клянусь! Ты же знаешь, я прекрасно чувствую, когда меня хотят использовать. — Крис отхлебнул еще глоток кофе.— Теперь слушай. Уикофф божится, ему, мол, известно из официальных источников, что у Терри из-за потери крови поврежден мозг, что он умственный инвалид и теперь способен влачить только растительное существование.

— Что? Это смехотворно!

— Может быть. Но весь город будет сегодня пережевывать эту новость за завтраком — вместе с яичницей и беконом. Не забывай: это же "туманное дно"[22].

— Но кто, черт побери, распространяет подобные слухи?! — Салли чувствовала, как от гнева кровь приливает к вискам.

— Ты хочешь услышать это от меня? — В голосе Криса прозвучала издевательская ухмылка.— Тот, кто дрыхнет сейчас в моей спальне.

Какое-то время Салли сидела на кровати молча. Итак, карусель завертелась. Команда Истмена хочет, чтобы их патрона выдвинули на съезде, и без боя они не сдадутся. Пока это лишь пробная стычка, пристрелка перед решающим сражением. Но теперь, до самого съезда, выдвинут там Истмена или нет, он будет выискивать уязвимые места в позиции Терри. И если найдет — атаковать станет безжалостно, так что контратаковать надо, не теряя ни минуты.

— Может, устроим пресс-конференцию в палате? — предложил Крис.

— Исключено.— Салли спустила ноги с кровати, накинула халат, для чего ей пришлось переложить трубку с одного плеча на другое.— Доктора… больница… все это может только напугать прессу. Нельзя допустить, чтобы появились снимки, где Терри и впрямь похож на инвалида. Перед камерой мы будем позировать не сейчас, а когда выйдем из палаты. Можешь сейчас сюда подъехать?

— Хорошо, босс. Вот только пропущу рюмашку с похмелья.

— Даю тебе двадцать минут.

— Слушаюсь, бвана[23].— Крис повесил трубку.

Салли взглянула на часы: почти половина шестого. Скоро в эфир выйдут первые утренние программы новостей. Это Вашингтон — и слухи здесь дело нешуточное. В эти игры здесь играют профессионалы. Жестокие, порой смертельные игры. Она набрала код Нью-Йорка, затем домашний номер Стива Чэндлера.

— Как там твой парень? — сразу же начал Стив.

— О'кэй.

— Что с мозговой травмой?

Так, значит, эта утка уже успела долететь до Нью-Йорка.

— Полный блеф!

— Тогда покажи мне…

— В свое время.

— А как насчет выдвижения на второе место?

— Пока никаких комментариев.

— Но у него побывал О'Доннелл…

— Визит вежливости.

Провести Чэндлера, однако, было не так-то просто.

— Ты бы хоть немного рассказала — в общем плане?

— Не сегодня.

— За тобой интервью. Мы же договаривались.

— Не все сразу, Стив.

Чэндлеру ответ не понравился, но он знал: Салли права. Ставки теперь куда выше, чем прежде.

— О'кэй! Так что у тебя есть для меня?

— В семь тридцать мы отсюда выметаемся.

— Кто-нибудь про это знает?

— Никто.

— Спасибо, — поспешно закруглился Чэндлер, нажав кнопку, соединявшую его с вашингтонским бюро Эн-Би-Си.

Терри еще как следует не проснулся, когда Салли заявила:

— Пора перебираться домой!

— Но почему? — заморгал он.

— Ничего не поделаешь, надо.— Салли протянула ему белую карточку.— Прочти и запомни.

— Как скажешь,— вымученно улыбнулся он.

В шесть утра Салли сообщила начальнику госпиталя об их решении.

— Как? Сенатору надо оставаться у нас минимум неделю.

— Извините, генерал, но таким временем мы не располагаем.

— В этом случае мы снимаем с себя всякую ответственность…

Через пять минут в коридоре у дверей палаты уже стоял агент секретной службы Браунинг, высокий, мускулистый, совершенно бесцветный, как все сотрудники этой службы.

— В семь тридцать? — обеспокоенно спросил он.

— Да.

— Сегодня?

— Да.

— Но это…— он посмотрел на свои часы,— через полтора часа, мэм.

— Совершенно верно.

— Мисс Крэйн, я настаиваю…

— Не надо.

Он попытался ее урезонить:

— Здесь, в госпитале, он в безопасности, а дома — нет.

— С каких это пор сенатор у себя дома — не в безопасности?

— Мисс Крэйн, сенатору сейчас положена охрана по первому классу. А его дом мы пока не обследовали…

— Положена? Чье это распоряжение?

— Белого дома,— произнес он со значением.

— Семь тридцать! — Салли была неумолима.— Секунда в секунду.

Браунинг кивнул.

— Хорошо, мэм.

В семь двадцать пять агент Браунинг вернулся, чтобы прочесть им короткую лекцию. Салли и Крис выслушали се, стоя у постели Терри.

— Сенатор, я — агент Браунинг из отделения охраны президента. Это охрана по первому разряду, что означает: отныне, передвигаясь, вы будете находиться как бы внутри защитного колпака. Впереди вас и с флангов всегда будут находиться наши люди, не считая непременного эскорта из шести офицеров секретной службы. В случае какого-либо чрезвычайного происшествия мы сразу же образуем вокруг вас плотное защитное кольцо. Однако гарантировать вашу безопасность без вашего взаимодействия с нами мы не сможем. Поэтому просил бы вас следовать моим указаниям неукоснительно. Отныне каждое мгновение, проведенное вами на людях, вы должны рассматривать как угрозу для вашей жизни.— И, не дожидаясь ответа на свои слова, заключил:— Спасибо.

Кивнув стоявшему у дверей сотруднику, Браунинг направился к выходу.

— Но нам надо еще выделить немного времени для прессы,— крикнула Салли вслед его удалявшейся спине.

— Сожалею,— бросил он на ходу,— но никаких остановок на пути следования не предусмотрено.

Смешанные чувства вызвало у Салли это путешествие по коридору под недреманным оком секретной службы: на душе было спокойно и вместе с тем тревожно. У каждого из шести офицеров, сопровождавших кресло-каталку, под пиджаком пуленепробиваемый жилет, на боку кобура с пистолетом, а у тех, кто находился по бокам,— короткоствольные автоматы "Узи" для ближнего боя и карабины для отражения снайперов. При их появлении будто сами собой распахивались двери, на нужном этаже поджидали кабины лифтов, а коридоры оказывались пустыми. Ощущение и вправду было такое, будто они находятся под колпаком.

С подобным Салли еще не сталкивалась. Поэтому она испытывала странное ощущение, будто все это происходит с кем-то другим. Людей, от чьих голосов зависело, выберут Терри на его новую должность или нет, отталкивали, держали в отдалении. Встречавшиеся им по пути санитары и сестры сами вжимались в стену. Защитный барьер, двигавшийся впереди них, казался холодной волной, тушившей само желание разговаривать. Так вот он каков, этот парадокс власти: чем ее больше, тем больше за нее боятся.

Но репортеров секретная служба, похоже, запугать не могла. Они обладали правами куда более широкими, чем у простых смертных. И если это были хорошие репортеры, то пользовались они своими правами на полную катушку. Несмотря на столь ранний час, многие из них толпились сейчас у входа перед желтыми заградительными полицейскими барьерами — газетные волки, фотографы, телеоператоры.

Агент Браунинг остановил своих людей в дверях, ожидая сигнала снаружи.

— Извините, агент,— учтиво обратилась к нему Салли.— Но нам правда надо уделить немного времени прессе.

Это было уже чересчур, и Браунинг не сдержался:

— Мисс Крэйн, если вы не прекратите вмешиваться в действия секретной службы, мы вынуждены будем подвергнуть вас аресту — и будем держать вас в изоляции до тех пор, пока не убедимся, что жизнь сенатора вне опасности.

Салли улыбнулась.

— Знаете, мой арест по телевидению — это будет что-то новенькое. Прошу меня извинить.

И она шагнула к дверям мимо Браунинга.

Рев репортерской братии оглушил ее.

— Эй, Салли! Фэллон согласился на выдвижение?

— А угрозы расправиться с ним он уже получал?

— Как Истмен, уходит или нет?

С улыбкой окинув взглядом толпу, Салли увидела знакомое лицо Андрэа Митчелла[24] возле телекамеры с павлином.

— Прошу минуту вашего внимания,— произнесла она, и шум сразу стих.— Сенатор Фэллон сделает сейчас краткое заявление. Простите, но сегодня — никаких вопросов. Уверена, что вы это понимаете.

Она обернулась к дверям и махнула рукой, как бы приглашая к выходу стоявших за кулисами.

Браунинг наблюдал за ней из-под темных очков.

— Чертовка! — проскрежетал он и, как только находившийся снаружи агент постучал по стеклянной двери, скомандовал:— Пошли!

Двое других агентов распахнули дверь, и коляска с Терри выкатилась на открытый воздух.

Защелкали затворы аппаратов с солнечными фильтрами. Засверкали вспышки. Градом посыпались вопросы. Но коляска и весь эскорт двинулись к открытым дверцам кареты "скорой помощи". Салли с невозмутимым видом встала на пути Браунинга и его людей и, похоже, не собиралась уступать им дорогу. Группа устрашающе надвигалась на нее, но Салли не трогалась с места. На какоето мгновение показалось, что ее сейчас попросту сомнут. Неожиданно Браунинг поднял руку — и процессия остановилась.

С яростью поглядев на Салли, он бросил:

— Даю минуту!

— Благодарю!

Она тут же развернула коляску, с тем чтобы камера с павлином оказалась в наиболее выгодном положении. Репортеры наперебой стали выкрикивать вопросы, но Терри оставался невозмутимым, не делая ни малейшей попытки перекричать толпу. Казалось, что у него нет никакого желания с нею разговаривать. И тут произошло такое, чего Салли прежде не наблюдала.

Толпа начала затихать. Репортеры перестали орать. Они завороженно глазели на Терри. А ведь это были те же самые газетные писаки, те же операторы, что вели репортаж о встрече с Мартинесом и стали свидетелями убийства. Но сейчас на их лицах было написано уважение, почтение, даже некий благоговейный трепет. Терри Фэллон был для них уже не просто политиком. Нет, он стал той воплощенной мечтой, тем героем, увидеть и описать которого жаждет душа любого стоящего репортера. Салли сама принадлежала к пишущей братии и знала, что они сейчас должны чувствовать.

В 1974 году Салли начала сотрудничать в хьюстонской "Пост". Она только что возвратилась после двух лет работы в Корпусе мира, в ней все еще жила надежда помочь Америке стать лучше, чем она есть. Между тем в Хьюстоне "нефтяные деньги" низвергались в городскую казну, подобно Ниагарскому водопаду. Отцы города и сильные мира сего оправдывали это тем, что Хьюстону-де предстоит совершить "большой скачок" к всемирной известности. А какая же может быть известность без небоскребов? Чтобы добыть на эти цели деньги, можно было пренебречь требованиями морали. Суды своими решениями помогли расчистить площадь для строительства на месте старых городских окраин — так называемых бэррио[25]. Обитатели трущоб вышвыривались на свалку вместе с золой их очагов и жестяными крышами лачуг. Салли бродила среди развалин, даже более ужасных, чем те, которые она встречала в Центральной Америке за годы своей работы в Корпусе мира, слушала причитания женщин и вопли детей. Об увиденном и услышанном она писала в своих репортажах, герои которых как бы шли за ней по пятам, не отпуская даже ночью. А по утрам, открыв газету, она напрасно искала там хоть что-нибудь из написанного ею. В конце концов, не в силах дольше терпеть, она в ярости предстала перед своим редактором с целой кипой так и не увидевших свет материалов. Перекатывая желтый карандаш между пухлыми пальцами, он молча выслушал ее.

— Мизз Салли,— начал он (босс имел обыкновение называть всех своих сотрудниц "мизз" — среднее между "мисс" и "миссис"),— вы так и не поняли, в чем все дело. А оно заключается в том, что дома приходят и уходят, но Хьюстон и Хобби[26] — остаются…

Он преподал ей тот горький урок, который рано или поздно приходится усваивать всем молодым идеалистам: только сильные мира сего обладают силой, чтобы этот мир изменить.

Лишь один человек в городе, казалось, стремился защищать интересы бедняков. Его звали Терри Фэллон. Он преподавал историю в колледже Райс и добивался выдвижения в муниципалитет от района, в основном состоявшего из бэррио. Искушенные политиканы презрительно отворачивались от него, а печать не удостаивала его даже крохотными материалами на подверстку. Да и сами жители бэррио насмехались над ним, окрестив его "Эль Гринго"[27].

Фэллон, однако, был неутомим: каждую свободную минуту он использовал для того, чтобы снова и снова обходить кривые улочки своих бэррио, убеждая тех обитателей, кто готов был его выслушать, что их борьба в конце концов может увенчаться успехом. По-испански он говорил безукоризненно. Улыбка его была обворожительной. И главное, он имел представление, что именно надо предпринимать. Неудивительно, что пути его и Салли перекрестились. Неудивительно, что оба сразу увидели, как много у них общего. Правда, он был уже помолвлен, но все равно она писала о нем репортажи один за другим. Потом его избрали в муниципалитет. К этому времени Салли уже бросила работу в газете и отправилась на север.

Знакомый из "Вашингтон пост" договорился с редактором Беном Брэдли, что тот примет ее — на пять минут!— для предварительной беседы. За первые три он пролистал ее газетные вырезки, затем, более внимательно, ее неопубликованные разоблачения. Откинувшись на спинку заскрипевшего стула и заложив за подтяжки большие пальцы, он произнес:

— Эти сладкие сопли я бы тоже не стал печатать.— И после паузы добавил, указывая на фото Терри.— Спала с этим парнем?

— Нет.

— Смотри не вздумай спать с теми, о ком будешь писать в моей газете. Ясно? Если тебя трахнет какой-нибудь вашингтонский политикан, ты для всех так и останешься — трахнутой. Иди оформляйся…

Она вернулась в Хьюстон, уладила дела с квартирой, запихнула вещи в машину и снова отправилась на север. В последний день ее пребывания в Техасе хьюстонская "Пост" поместила отчет о прямо-таки сказочной женитьбе подающего большие надежды члена муниципалитета Терри Фэллона на богатой наследнице Харриет Кинг. А через год и два месяца та угодила в психиатрическую лечебницу. В 1978 году Терри прибыл в Вашингтон — уже в качестве конгрессмена Фэллона. Примерно тогда же Салли покинула столичную "Пост", перейдя на работу к сенатору от Техаса Калебу Везерби в качестве его помощника по связям с прессой. Когда же Везерби сел в тюрьму за взятки, губернатор Техаса назначил Терри на его место. Для Салли их встреча в Вашингтоне стала воплощением ее мечты: в глубине души она всегда знала, что они снова будут вместе.

Он был тем, кто нужен людям. Тем, за кем люди идут. Все это она сейчас и читала в глазах репортеров, толпившихся с блокнотами у полицейских барьеров, перегораживавших подъезд к госпиталю "Уолтер Рид".

Как и Салли Крэйн, эти люди верили в него.

В наступившей тишине прозвучали слова Терри:

— Сегодня все американцы скорбят о смерти Октавио Мартинеса. Полковник Мартинес был патриотом и героем в глазах свободных людей всего мира. Я обращаюсь сейчас к его собратьям по оружию, сражающимся у себя в джунглях: "Отомстите за его смерть!" — Голос сенатора звучал теперь ясно и резко, напоминая звук трубы. Глядя прямо в объектив телекамеры Эн-Би-Си, он продолжал:— Я обращаюсь ко всем вам, которые помогали мне переносить мои мучения. Спасибо, и да благословит вас Господь Бог! Что мои раны? Пустяк! Для меня было большой честью получить их…

Салли кивнула Браунингу. В ту же секунду эскорт секретной службы стремительно покатил коляску с Терри к машине "скорой помощи".

— Что вы намерены делать дальше, сенатор? — крикнул Андрэа Митчелл.

— Поеду на съезд,— рассмеялся Терри.— А вы?

Терри победно поднял в воздух оба больших пальца. Сотрудники секретной службы между тем быстро пересадили его с коляски в машину и захлопнули дверцы.

Обернувшись, Салли оказалась лицом к лицу с целым морем фотоаппаратов и телекамер.

— Сенатор Фэллон в течение нескольких дней намерен восстановить свои силы. Он примет участие в работе съезда, где будет происходить выдвижение, в качестве сопредседателя делегации от Техаса. Благодарим вас.

Агент Браунинг схватил ее за руку и подтащил к последнему поджидавшему их черному "олдсмобилю"[28].

— Спасибо! — бросила она на бегу.— Я ваш должник. А долгов я не забываю.

— Я тоже,— ответил Браунинг.

"Скорая" в сопровождении автомобильного кортежа тронулась под вой сирен. Репортеры бросились к своим автофургонам, чтобы мчаться следом. Через мгновение подъезд к госпиталю опустел. На дороге остались лишь двое.

Один из них был Манкузо. Он поглядел вслед удалявшемуся кортежу и сплюнул на мостовую.

— Надеюсь, у Фэллона не брали кровь.

— О Господи, Джо!

Манкузо обернулся к дверям госпиталя. На маленькой карточке у него было выписано чье-то имя. Он передал карточку Россу:

— Этим займешься ты.

7.45.

Было не так просто одновременно пить кофе, читать "Уолл-стрит джорнэл" и следить за телевизором — и все это по пути на работу. Но Говард Стрингер, президент Си-Би-Эс ньюс[29], имел для этого соответствующий лимузин и соответствующую склонность. Он смотрел репортаж, как Терри Фэллон покидает госпиталь, с любопытством и гордостью. Он всегда испытывал гордость, когда его ребята оказывались на месте вовремя. Но тут Стрингер вдруг вспомнил, что включил не тот канал и смотрит передачу не своей Си-Би-Эс, а чужую программу.

— Дерьмо! — выругался он и схватил телефонную трубку.

Дэйв Корво, продюсер утренней программы, ответил моментально:

— Да, Говард?

— А наши это показывают?

Корво сидел в здании на Вест-стрит, 57, как раз напротив ведущего передачи утренних новостей по каналу Си-Би-Эс. Однако по своим мониторам он мог наблюдать за программами всех трех ведущих телекомпаний страны.

— Ты имеешь в виду Фэллона?

— Да, именно его!

По раздраженному тону Корво легко мог себе представить, что лимит терпения у босса исчерпан.

— Нет, его мы не показали.

— А почему, черт бы вас там всех подрал?

— Вероятно, Салли Крэйн предупредила Чэндлера.

— Салли?

— Да, блондинка, его помощник по прессе.

— Так это она, черт возьми, подкатила его коляску прямо к камере Эн-Би-Си!

— Послушай, Говард,— начал Корво, который, похоже, также начал терять терпение.— Да она же у Чэндлера в кармане, эта бабенка. Чего ты от меня хочешь?

— Доберись до нее! — проорал Стрингер в трубку.— Понял? Я что, один-единственный в нашей дерьмовой конторе, кто понимает, что Терри Фэллон скоро станет вице-президентом Соединенных Штатов?!

7.50.

Манкузо сидел в угловом офисе генерала Грина, начальника госпиталя, и слушал бесконечную череду скучнейших вопросов, которые задавал тому Росс. "Уолтер Рид" был военным госпиталем, так что здесь вас повсюду окружали армейские чины. Манкузо прошел через армию. И особой любви к ней не испытывал.

Отсрочка от службы в армии истекла у Манкузо в мае 1952 года, когда кончились его занятия на юридическом факультете. Через месяц его призвали. Он как раз начал подыскивать себе работу, сошелся с девушкой-ирландкой по имени Мэри Луиз Дюган. Кончалась война в Корее, но перемирие выглядело не слишком прочным. И когда пришла повестка, он решил, что должен идти: так нужно его стране.

После курса боевой подготовки в Форте Брэгг его перевели в скофилдские казармы, неподалеку от Пирл-Харбора. Во время первой же увольнительной он отправился в гавань и записался на обзорную экскурсию.

Стоял один из тех ясных ветреных тропических дней, какие любят изображать на туристических плакатах. Ярко сияло солнце, по небу проносились облака. Их прогулочный баркас остановился возле старых доков на острове Форд: гид подвел всех к борту и предложил заглянуть в воду. Прямо под ними Манкузо различил контуры лежащего на боку линкора "Аризона". От затонувшего корабля поднимались кверху мелкие нефтяные пузырьки, голубоватые пятна туманили поверхность океана. В морской могиле, всего в нескольких саженях от поверхности, лежали тысяча сто моряков, оказавшихся в ловушке, когда японские торпеды поразили стоявший у причала линкор.

Из воды торчала антенна, на ее конце трепыхался звездно-полосатый флаг, подстегиваемый западным бризом. Туристы на баркасе ахали и охали, но Манкузо молчал. В горле у него застрял ком. Там, под водой пирл-харборской гавани, он увидел не только призрачные контуры "Аризоны", но и то, чем кончается желание служить своей стране. Разумеется, у армии на сей счет были несколько иные представления.

Между тем служба шла своим чередом. Сперва его назначили помощником садовника у одного "двухзвездного" генерала. Манкузо подстригал кустарник, поливал цветы и разбрасывал навоз. В конце концов он дослужился до сержанта и был переведен в военную полицию. Это тоже была довольно грязная работа: разнимать дерущихся, вытаскивать пьяных морских пехотинцев из публичных домов, совершать налеты на притоны. За два месяца до того, как кончался срок его службы, к ним заявился вербовщик из ФБР.

Он был весьма красноречив и так и сыпал волнующими историями об агентах-одиночках, выходивших победителями в стычках с матерыми бандитами — и все только за счет собственной твердости и смекалки. 50-е годы, вещал он, будут годами бурного расцвета Федерального бюро расследований. ФБР превращается в интеллектуальную полицейскую организацию нового типа, становясь передовой линией общенациональной борьбы с внутренней коммунистической угрозой. Маккартизм бушевал тогда вовсю. Комитет палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности находился в центре внимания средств массовой информации, а "черные списки" Голливуда все росли и росли. Так что служба в ФБР обещала завидную карьеру молодому юристу, который не только жаждал приключений, но и хотел служить своей стране.

Манкузо принял все это за чистую монету. Он дал свое согласие, уволился из армии и отправился в Сан-Франциско. Мэри Луиз Дюган ожидала его там в номере отеля на Эмбаркадеро[30]: на ней был только беленький халатик — и ничего больше. Через четыре дня они если на автобус до Рино[31] и там поженились, сфотографировавшись на фоне гигантского шестиярусного гипсового свадебного пирога. После чего сразу же полетели в Виргинию, где Манкузо предстояло пройти курс подготовки в училище ФБР в Квантико, рассчитанный на три месяца. Он записался в группу специального обучения электронике. После первого же практического занятия он понял, что речь на самом-то деле идет о подслушивании телефонных разговоров. Мэри тем временем подыскала им для жилья небольшую комнатенку. Несколько месяцев они спали там прямо на полу, постелив простой матрас, прежде чем смогли купить себе кровать. Впрочем, тогда она была им и не нужна.

В те дни микрофоны для подслушивания были еще размером с серебряный доллар, а мини-магнитофоны встречались разве что в произведениях научной фантастики. И вести электронную слежку можно было, лишь установив подслушивающие устройства на всех телефонных линиях, которыми пользовался подозреваемый. Манкузо послали в Лос-Анджелес, чтобы подслушивать телефоны актеров и актрис шоу-бизнеса, которыми интересовался Комитет палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности. Большую часть своего времени он проводил теперь в подвалах домов по Уилшир-бульвару и Кэнон-драйву. Особенно нравилось ему подслушивать телефоны агентов по рекламе Уильяма Морриса[32], которые знали самые смешные анекдоты — и самые свежие. Парни из ФБР буквально дрались между собой из-за того, кому достанется Моррис или Джек Уорнер[33]. То были единственные люди в городе, подслушивая которых всегда можно было развлечься.

Получив это первое свое задание, Манкузо попросил показать ему санкцию прокурора. Но старший агент, которому он подчинялся, только отмахнулся, ответив, что такая санкция имеется в "деле".

Вскоре Манкузо понял, что никаких ордеров попросту нет. Подслушивание было незаконным. Оно было просто средством для Гувера разделаться с этой голливудской швалью, раздобыв хоть какой-нибудь компромат для Маккарти. Подслушивания и должны были быть несанкционированными — на тот случай, если бы Маккарти провалился. Тогда Бюро вроде бы оказывалось ни при чем и могло выйти сухим из воды. В 1954 году Маккарти и на самом деле провалился, и Бюро перекинулось на дела, связанные с гражданскими правами[34].

Манкузо в принципе ничего не имел против черных. Но и особой любви к ним он тоже не испытывал. Так что, когда зимой 1955-го начались все эти волнения из-за "черной власти", Манкузо не мог взять в толк, с чего это вдруг разгорелся такой сыр-бор. В феврале 1956-го его перевели в зональное отделение ФБР в Монтгомери (штат Алабама). То было сердитое время. Черные объявили: если им не разрешат садиться на передние сиденья автобусов, они вообще перестанут на них ездить. В обычных условиях белым было плевать, будут ли черные ездить в автобусах, ходить пешком или сидеть дома. Но в Монтгомери черные составляли большинство автобусных пассажиров, а двадцать "черных" никелей[35] в сумме составляли такой же доллар, как и двадцать "белых". А без этих миллионов "черных" никелей, понятное дело, городская казна заметно бы опустела. Отцы города были в ярости, но ничего не могли поделать.

И все это заварилось из-за какого-то молодого священника по фамилии Кинг. С одной стороны, организуя бойкот автобусов, ничего противоправного он вроде бы не совершал. Но с другой — нельзя сказать, чтобы он особенно способствовал установлению в городе духа братства и взаимопонимания. И вот Гувер решил, что Бюро должно узнать д-ра Кинга немного получше. А самый быстрый путь для этого — прослушивать его телефонные разговоры. Этим Манкузо и занимался в течение семи недель, слушая, как Кинг и его жена занимаются организацией митингов, сплетничают насчет своих соседей, заказывают на дом пиццу и в общем и целом ведут довольно-таки скучную жизнь обычной счастливой семейной пары. Кинг не был коммунистом. Не был изменником. Не был наркоманом. Он просто был человеком со своим взглядом на то, как должен быть устроен мир. В конце концов Манкузо рекомендовал снять телефон с прослушивания. Вместо этого специальный агент, заведовавший отделением ФБР в Монтгомери, вызвал его для беседы.

— Джо, нам с тобой надо поговорить по душам,— начал этот человек по фамилии Гриффите, носивший подтяжки, желтые кожаные ботинки и галстук-бабочку.— Ты не из наших мест, но большинство ребят здесь тебя, можно сказать, полюбили. А это не совсем обычно, когда речь идет о парне из Нью-Йорка и к тому же айтальянце. (Именно так он и произнес это слово.)

Манкузо сидел за столом напротив него в двубортном костюме с накрахмаленным белым платком, три уголка которого торчали из нагрудного кармана. Ему внушили, что м-р Гувер любит опрятно одетых сотрудников, и он ни разу не позволил себе отправиться на работу без свежего платочка в нагрудном кармане.

— Эти ниггеры затевают тут бузу, а ты, похоже, не желаешь вывести их на чистую воду,— продолжал Гриффите.

— Кинг — не преступник,— ответил Манкузо.— Он проповедник.

— Такой же, как дядя моей обезьяны,— возразил Гриффите— И не тебе, а мистеру Гуверу решать, кто преступник, а кто нет. Да и вообще, чего это ты такой добрый к этим черномазым?

— Вовсе нет.

Гриффите пролистал стопку отпечатанных рапортов.

— Твои отчеты написаны так, как будто ты там с ними заодно.

— Ну что ж, если они вас не устраивают, почему бы вам не писать своих и не отсылать по начальству?…

В результате Манкузо перевели на Запад, в Неваду, где подслушивать нужно было не черных, а белых и где могло пригодиться его знание итальянского.

Так началась длинная вереница перемещений и перестановок, когда его бросали то туда, то сюда — а в общем, никуда. И вот сейчас он сидел и слушал, как Дэйв Росс задает свои нудные вопросы в кабинете начальника военного госпиталя "Уолтер Рид".

Генерал Грин вручил Россу пухлую папку.

— Здесь все данные касательно полковника Мартинеса.

— Включая и фамилии врачей, производивших обследование?

— Да, да,— ответил Грин.— Там есть все.

Росс полистал папку.

— И тех, кто делал, например, анализ крови?

— Да. Вот на этой желтой карте.

Росс нашел ее.

Манкузо следил за лицом Грина. При упоминании об анализе крови на нем не отразилось ни малейшего сомнения, ни капли волнения. Если там что и было, так это нетерпение — и еще скука, как у самого Манкузо.

— Этот… капитан Беквит,— спросил Росс,— он и брал кровь, и анализ делал?

— Да.

— Он сегодня на службе?

— Нет. Я уже говорил. В четверг у него выходной. Скорее всего, он дома.

Росс начал перелистывать свои записи, ища упоминание о четверге. Но Манкузо протянул руку и легким щелчком захлопнул блокнот.

— Спасибо, генерал,— сказал он, вставая.

Росс не понял его поспешности, но почувствовал, что пора уходить.

Манкузо повел свой черный форд по мосту, служившему продолжением 14-й стрит. Капитан Беквит жил возле Арлингтона — мост в Виргинию был как бы дорогой в иной мир[36].

Когда-то холмы к западу от Потомака были покрыты лесами и полями. Манкузо иногда выбирался туда, когда еще была жива Мэри Луиз. Но город, с его правительственными ведомствами, давно "съел" и здешние фермы, и поля, а остатки леса теперь прятали от людских глаз штаб-квартиру ЦРУ. Людям же остались бесконечные улицы домов-близнецов. След человека — прислоненный к забору велосипед, подстриженный кустарник, провисшая баскетбольная сетка, укрепленная на стене гаража,— все это лишь усиливало ощущение потусторонности. Манкузо повернул на север по Кэдвилл-драйв (впрочем, это мог быть и Карсон-драйв, и Карлисл-драйв, и Кэнтер-драйв — так они все похожи друг на друга). Оглядев улицу, он поморщился: еще одно порождение бездушной цивилизации.

Росс начал читать вслух выведенные на обочине номера:

— 3121; 3123. А вот и наш, 3125. Белый.

— Да тут все номера белые,— пробурчал Манкузо и проехал дальше.

— Постой, ты куда?

— Парадную дверь видел? Она открыта, понял?

Росс обернулся. Дверь и на самом деле была приоткрыта.

Завернув за угол, Манкузо припарковался в соседнем квартале. Они вылезли из машины и задами прошли к дому Беквитов. Улица была безлюдна. 8.45. Главы семейств уже разъехались по своим офисам, дети ушли в школу. Домохозяйки, после ухода своих домочадцев, еще сидят на кухне за второй чашечкой кофе. Вокруг стоит странная тишина, как если бы они очутились в городе-призраке.

— Пошли,— произнес наконец Росс и зашагал по дорожке к дому.

Манкузо последовал за ним. Сквозь щель в заборе он осмотрел жилище Беквитов. Занавески в спальне на верхнем этаже задернуты; в одном из окон слышится тихое жужжание кондиционера. Детский велосипед прислонен к стене гаража, на дорожке "бьюик" с голубым номером.

— Вроде все тихо. Ну что ж, подсади.

Росс присел на корточки и сцепил ладони, чтобы Манкузо мог стать, как на ступеньку. Как только он уцепился за верхний край забора, Росс резко выпрямился и перебросил его через забор. Манкузо приземлился, но не смог устоять на ногах. Кое-как поднявшись, он начал стряхивать с брюк пыль.

— Говнюк чертов! Ты что, шутки шутить надумал?

— Извини, я не нарочно…

Росс подтянулся и перекинул через ограду ногу. При этом его брючина зацепилась за колючую проволоку: громкий треск раздираемой ткани сопровождал его до самого приземления.

— Черт! Чуть яйца себе не выдрал,— выругался Росс, стоя на четвереньках.

— Дай-ка поглядеть.— Манкузо взял Росса за руку и развернул его. Брюки были разорваны от паха до пояса.

— Ну что, порвались? — жалобно спросил Росс.— Господи, я же их только-только купил! Сорок семь баков.

— Отнеси их обратно. Скажи, что протекают…

Пригнувшись, они стали подбираться к заднему крыльцу. Под окном кухни оба стали на колени.

Манкузо с трудом отдышался. Какая чушь! Он, пожилой человек, торчит незнамо где с перепачканными коленями, а его напарник вообще, считай, без штанов. И оба зачем-то крадутся по двору за домом, на вид вполне респектабельным, как и само это место. Со стороны посмотреть, прямо подростки на Хэллоуин, да и только. А ведь через три месяца — пенсия!… Да, самое время, чтобы навсегда распрощаться со своим Бюро.

Он поднял голову до уровня подоконника и заглянул внутрь. Обычная удручающе скучная кухня стандартного домика: записочки, прилепленные к холодильнику с помощью магнитных нашлепок в виде разного рода фруктов; какое-то вьющееся растение в подвешенном горшочке, обшитом макраме; несколько сортов леденцов в высокой стеклянной банке…

Но что это? На плите стоит, продолжая кипеть, кастрюля с водой!

При виде ее Манкузо прошиб озноб, рубашка прилипла к телу.

— Опасность! — Он вытащил пистолет.

Росс тут же последовал его примеру.

— Что там?

Манкузо не отвечал. Прижимаясь к стене дома, он заскользил к черному ходу. У двери Манкузо замер. Казалось, он внимательно изучает ручку. Росс не понимал, почему они остановились, и легонько подтолкнул Манкузо. Наконец тот взялся за ручку, она легко повернулась.

Присев на корточки, Манкузо шепнул Россу:

— Прикрывай!

Росс схватил его за руку:

— Нет, лучше ты меня!

— Я вроде говорил тебе не высовываться?

— А я вроде посылал тебя к такой-то матери?

Тогда Манкузо скользнул вбок, чтобы Росс смог занять его место перед дверью. Взведя курок, он медленно повернул ручку. Дверь подалась, приоткрыв пустую кухню. Росс опустился на пол, ползком преодолел порог. Манкузо бросились в глаза его шорты, вылезавшие из рваных брюк. Парень полз, прижимаясь к линолеуму. Когда-то в Квантико, в тренировочном лагере ФБР, он раз сто, наверное, проделывал эту процедуру. Ему твердо внушили, что застигнутый на месте преступления убийца первый раз стреляет обычно выше пояса, а второй выстрел дернувшийся в его руке пистолет посылает, как правило, еще выше. Ему выдали тогда автоматический кольт калибра 45, но Манкузо заставил купить себе простой "Смит и Вессон" 38. Автоматике он не доверял: заедает.

Росс тем временем дополз до угла. Теперь надо было завернуть в коридор. Остановившись на секунду, чтобы перевести дыхание, он оглянулся. Манкузо не было видно, но Росс знал, что тот держит коридор под прицелом. Он подполз ближе к углу и решился выглянуть.

Сразу за углом на полу в коридоре лежала девочка, лет десяти, не больше, в розовой ночной рубашке с кружевцами. Лежала и, не мигая, смотрела Россу прямо в глаза. Он отпрянул назад. Но, выглянув второй раз, заметил, что маленькая лужица крови возле ее щеки уже начала подсыхать и чернеть. Рот ее был полуоткрыт, на лбу шишки, словно оттуда, изнутри, что-то безуспешно пыталось прорваться наружу, чтобы все рассказать.

И еще он увидел: в нее стреляли дважды — в затылок. Туда, под резиночку, которая держала ее светлые, пучком, волосы.

Росс с силой прижал ладонь ко рту, чтобы приглушить невольный вскрик. К горлу подступила рвота. В эту секунду за вертящейся дверью столовой послышалось слабое шевеление. Метнувшись в сторону, он прицелился и заорал:

— Стоять на месте!

Дверь отворилась; из столовой медленно вышел черно-белый коккер-спаниель и направился к кухне.

Остановившись, собака пристально посмотрела на Росса. Он опустил пистолет. Спаниель протрусил мимо и остановился возле тела девочки. Обнюхал ее лицо и начал слизывать с пола кровь.

Росса вырвало.

Он стоял в ванной комнате, вцепившись что есть мочи в края раковины, когда по лестнице спустился Манкузо: вложив свой пистолет в кобуру, он начал исследовать содержимое принесенного сверху бумажника, пока не извлек оттуда удостоверение офицера армии США. Прислонясь щекой к прохладному фаянсу ванны, Росс глубоко вздохнул.

— Капитан Арнольд Беквит,— начал Манкузо.— Гем… Гемато… Понаписали тут, едрена мать! — И запихнул удостоверение обратно в бумажник.

Росс оторвал шматок туалетной бумаги, вытер рот.

— Убит?

— Он еще спрашивает! Лежит там у себя в кабинете. Собаке, похоже, он не нравился.

— А что?

— Да весь труп обмочила.

Росса опять стошнило.

— Ах, эти хлюпики из колледжей! — бросил Манкузо, выходя в холл.

— Да это же не убийство, а самая настоящая бойня,— пробурчал он, когда Росс наконец-то спустил в унитазе воду и вышел из ванной.

Тело женщины средних лет в цветастом халатике они обнаружили на лестнице: женщина лежала головой вниз на второй ступеньке, широко раскинув руки и ноги… На стене рядом с ней виднелись пятна крови.

Манкузо сразу прикинул, как все это было.

— Убийца проник через парадный ход, зашел в кабинет, сказал доктору "здрасьте" — и угрохал его на месте. Тут жена услыхала шум и сбежала вниз.— Манкузо указал на лестницу.— Убийца же стал в этой нише и выстрелил ей прямо в глаз. Выстрел что надо…

Вместе с Манкузо Росс прошел по коридору на кухню.

— Девчонка хотела выбежать через черный ход. Пиф-паф — и ее нету. Работа профессионала.

Манкузо выключил огонь под кипящей кастрюлей. Затем понюхал поднимавшийся оттуда пар:

— Минестрон[37], мой любимый суп…

Росс прислонился к дверному косяку. Его по-прежнему мутило, кружилась голова.

— Кому, черт подери, это понадобилось?

Манкузо поглядел на него так, словно он сморозил величайшую глупость. В этот момент кто-то заорал с улицы в мегафон:

— Эй вы, в доме! Не двигаться!

Росс и Манкузо тут же грохнулись на колени, успев обменяться беглыми взглядами.

Мегафон снова заорал:

— Я капитан Брустер, арлингтонская полиция. Вы окружены. Бросайте оружие, руки над головой — и выходить по одному.

— Пошли куда подальше! — процедил Манкузо.

Росс пожал плечами, поднялся с пола, открыл черный ход и стал было поднимать руки.

— Кончай! — прошептал Манкузо.

В ту же секунду по окнам кухни полоснул ружейный залп. Росс бросился на пол. Пули изрешетили стены, разбили дверцу плиты и холодильник; с полок над раковиной полетели какие-то миски. Манкузо и Росс прижались к линолеуму, прикрыв головы руками: стрельба продолжалась, на них летели осколки стекла и штукатурка.

— Они что, спятили? — проорал Росс.

— Боятся! — прокричал ему на ухо Манкузо.— Кто-то им донес, что в доме трое убитых. Вот они и примчались…

— Но кто мог донести? Кто?!

— Олух, да тот самый, который убил! Он и…

Его слова заглушила автоматная очередь, на них снова посыпались щепки и осколки фарфора.

Наконец Манкузо улучил мгновение и, перекатившись на спину, вытащил пистолет.

— Что ты делаешь? — крикнул Росс.

— Если не возражаешь, я лучше сдамся.— Манкузо вышвырнул пистолет в разбитое окно.— Сдаемся! — заорал он.— Кончай стрелять!

Стрельба наконец-то прекратилась.

9.05.

Тед Уикофф ждал в приемной перед офисом вице-президента. У него не было никаких новостей — это-то и было самой плохой новостью. Наконец Истмен под каким-то предлогом улизнул с заседания группы планирования НАСА[38] и вышел к Уикоффу.

— Что там у тебя? — спросил он.

— Ничего.

Они прошли через холл к кабинету Истмена.

— Видел сегодня программу "Тудей"?

— Нет,— признался Уикофф.

— Кретин! Они тебя обошли! Я же предупреждал: никаких подлостей! — зашипел он на Уикоффа. когда дверь за ними захлопнулась.— Сказано было — заняться только выяснением того, как он получил свои голоса на выборах.

— Я этим и занимался,— ответил Уикофф.— Там все в ажуре.

— И тогда ты пустил слух, что после ранения Фэллон остался без мозгов? Так? Чтоб ты сдох!

— Ничего я не распускал!

— Врешь!

Некоторое время оба молчали, уставившись друг на друга.

— Конечно, вру,— улыбнулся Уикофф, притрагиваясь рукой к встроенному в книжный шкаф бару.— Не возражаешь, если я немного подкреплюсь?

— Да ведь еще только девять утра!

— Меня лишь интересовало: не возражаешь ли ты?

— Да делай что хочешь! — Истмен уселся на тахту, вытянул ноги и водрузил их на кофейный столик.— Дерьмо вонючее, вот ты кто!

Уикофф налил себе в рюмку неразбавленного виски.

— Позволь кое-что рассказать тебе насчет нашего друга Фэллона…— И он поднял рюмку:— За успех!

Истмен пропустил это мимо ушей. Уикофф отпил глоток, уселся на край стола.

— Вчера я перебрал все источники, выжал из людей все что можно. И что же я узнал про Фэллона?

— Что?

— Ничего!

Он снова отпил из своей рюмки. И повторил:

— Ни-че-го!

Истмен молча следил за Уикоффом, за его улыбкой Чеширского кота[39].

— Ближе к делу,— потребовал он.

— Парень преподавал историю в колледже. Еще в 1976 году он простой учителишка, а сейчас — подумать только! — уже в сенате. И если мы ничего не предпримем, станет вице-президентом! А мы с тобой отправимся домой в Саут-Филли.

— О чем ты болтаешь? Говори по существу.

— Я и говорю: это просто чудо какое-то.

— Ну и что с того?

— Но чудес в жизни не бывает.

Истмен, казалось, не понимал, о чем речь.

— Говорю тебе, Дэн, за ним ничего не водится. Но человек же не может быть таким чистеньким. Даже Санта Клаус и то не может. Я переговорил с кем только можно, полночи провисел на телефоне, все выяснял, что там у него в Техасе…

— А еще полночи?

Уикофф не стал отвечать на колкость и продолжал:

— А кто обеспечил ему место в конгрессе, ты знаешь?

— Кто?

— Никто! Его избирательный округ в Хьюстоне — район бэррио. А там не разживешься — ни поддержкой, ни деньгами. Только вот с чего это губернатор Тэйлор вдруг выбрал именно его взамен Везерби?

— Ну мало ли почему. Тэйлору нужен был рыцарь на белом коне.

Уикофф рассмеялся.

— Что тут смешного? — фыркнул Истмен.

— Смешна твоя вера. Вера в Американскую Мечту!

Вице-президент встал и, подойдя к двери, распахнул ее:

— Пошел вон!

Но Уикофф не трогался с места.

— Тут замешана одна бабенка,— тихо промурлыкал он.

— Что?! — Истмен притворил дверь.

— Его жена в психушке, с 77-го… И с кем же он, по-твоему, спал все это время? А?… Ни с кем!

— Ни с кем?…— Истмен начал понимать, куда тот клонит.

— Именно ни с кем! — Уикофф снова отпил из рюмки.

— А эта его блондинка? — спросил Истмен.— Помощница по печати?

— Салли Крэйн? Нет!

— Точно?

— Точно. У меня сведения от этого педика Ван Аллена.— Уикофф вернулся к бару.— Нет, вокруг этого парня все мрак, все загадка — и гадость.— Он поставил пустую рюмку.— И если у тебя нет возражений, я бы попробовал во всем этом разобраться.

Истмен некоторое время помолчал, потом открыл дверь и, так и не проронив ни слова, вышел.

9.35.

Манкузо должен был отдать должное арлингтонской тюрьме: жратва там была что надо. Завтрак, во всяком случае, оказался куда лучше, чем у них в Бюро. Ему повезло: Росс потерял аппетит, так что Манкузо съел и его порцию.

— Черт тебя знает, как это ты еще способен есть? — В голосе Росса звучало отвращение.— После всей этой бойни!

Росс повис на дверной решетке их камеры.

— Когда мы отсюда выберемся?

— А куда нам спешить?

— Тебе что, наплевать, раскроем мы это дело или нет?

Манкузо продолжал работать челюстями.

— Ты и в дом не хотел заходить,— не унимался Росс.

— Остынь, парень!…

В грязных штанах и рубахе с расстегнутым воротом, сидевший на краю койки напарник показался Россу в этот момент совсем старым.

— Может, я просто сдрейфил,— докончил Манкузо после паузы.

Росс взглянул на него: в его взгляде можно было прочесть доброту и сострадание.

— Все-то ты придуриваешься, Джо. Ничего ты не сдрейфил, когда эти ребята из арлингтонской полиции стали палить из своих пушек. Я за тобой следил. Они могли сделать из нас ливерную колбасу, а тебе хоть бы хны…

Манкузо пренебрежительно махнул рукой:

— Да эти олухи корове в задницу ведром не попадут.

— Брось мозги засирать, Джо,— добродушно заключил Росс, усаживаясь напротив него на свою койку.— Ты мне лучше скажи: кто-то, значит, пробрался к этому генералу в "Уолтер Рид" раньше нас, так? — тихо спросил он.— И узнал фамилию и адрес доктора Беквита?

— Может быть,— пожал плечами Манкузо.

— Кто-то пытается замять это дело. И все время он на полшага впереди нас.

— Может, и так.

— Но кто он, Джо?

Манкузо покачал головой.

— А мне кажется, ты знаешь.— Росс начинал терять терпение.

— Нет,— ответил Манкузо.— И если у тебя есть голова на плечах, то и ты не станешь совать туда свой нос…

В этот момент стальная дверь в конце коридора приотворилась. За ней, уперев руки в бока, стоял старший агент ФБР Барни Скотт. Нельзя сказать, чтобы он был в хорошем расположении духа.

— Они? — спросил из-за его спины лейтенант полиции.

Скотт почесал ширинку.

— Выпустить! — приказал лейтенант.

Невидимый им охранник щелкнул рубильником, и дверь камеры со скрипом отодвинулась. Росс протянул Манкузо его пиджак.

— Я тоже сдрейфил тогда, Джо,— тихо шепнул Росс, но скрежет металла заглушил его слова.

9.45.

К тому времени, когда спецслужба закончила проверку дома Терри на предмет наличия там "жучков" для подслушивания, микроволновых передатчиков, взрывных устройств, спрятанных кинокамер и снайперских гнезд, был составлен список многочисленных "можно" и "нельзя", который устроил бы даже самую придирчивую мамашу.

К примеру, нельзя было самим отвечать на телефонные звонки и открывать входную дверь: делать это разрешено было лишь сотрудникам спецслужбы. Нельзя сидеть в гостиной, что окнами на улицу, пока обычное стекло не заменят пуленепробиваемым. Вся почта, подарки и продукты, поступающие в дом, должны подвергаться облучению рентгеном, электронные "обнюхиватели" выслеживали, нет ли где взрывчатых веществ. В обе верхние спальни в передней части дома вход категорически запрещался (чересчур доступная для снайпера мишень), равно как на задний дворик и в бассейн за домом (пока не проверят всех соседей в их квартале).

Терри, облаченный поверх пижамы в домашний халат, устало вытянулся на кожаной кушетке: ему надлежало выслушать очередное поучение начальника спецнаряда. Салли тоже слушала — и мало-помалу перед ней возникали очертания нового образа жизни.

Отныне в их доме всегда будут находиться посторонние люди. Сменяя друг друга, они станут следить и за детишками на велосипедах, и за молочником, и за почтальоном. Люди с оружием, в темных невыразительных костюмах будут стучаться в двери ничего не подозревающих родных и близких коротышки Катрины, датчанки, экономки Терри, или Дженни, его поварихи, задавать им кучу разных вопросов касательно их политических взглядов и личных пристрастий. Кто-то из них наверняка заглянет и к Рою, его садовнику, расспросит его, кто здесь ухаживает за газоном, подстригает фруктовые деревья. Ну уж а Матасуду, механика бассейна, родителей которого, эмигрантов из Японии, интернировали в Штатах во время второй мировой войны, будут допрашивать с особым пристрастием.

Всякому, кто захочет прийти к ним в дом — будь то старинный друг, коллега по партии, заезжая знаменитость или представитель духовенства,— придется предъявлять какое-нибудь удостоверение и проходить через магнитную арку вроде тех, что устанавливают в аэропортах для обнаружения металла, а все приходы и уходы будут фиксироваться на видеопленке, как и номера автомашин…

Салли слушала этот заунывный перечень — и на душе у нее становилось все печальнее, как если бы она навсегда прощалась со своим прошлым. Этот защитный "колпак" всегда будет теперь давить на их плечи. С прежней доступностью, с невмешательством в их личную жизнь — со всем этим будет покончено.

Наконец шеф положил машинописный экземпляр перечня на столик и произнес:

— Благодарю вас, сенатор.

С этими словами он удалился, а Терри, снова откинувшись на подушку, прикрыл глаза.

Салли взглянула на Криса. Вместе они молча следили за Терри, пока не уверились, что он действительно уснул. Тогда они поднялись и на цыпочках направились к двери.

— Уходите? — Голос Терри застал их врасплох.

— Мы думали, что ты…— обернулась Салли.

— Нет, нет.— В уголках его рта пряталась слабая улыбка.— Небольшое переутомление. Все эти меры безопасности. Вооруженная охрана. У нас в доме никогда не было никакого оружия. Что происходит с нашей страной?

Салли вернулась к кушетке, взяла руку Терри в свои ладони:

— Нам предстоит ее изменить. Сделать лучше.

— Не уверен,— откликнулся Терри.— Я больше уже ни в чем не уверен.

— Мы сумеем сделать это, если будем верить, что сумеем. Если начнем прямо сейчас.

Терри улыбнулся, коснувшись ее руки:

— Сейчас вряд ли. Сейчас я буду спать. И тебе советую…

— Но так много надо успеть. Столько дел.

— Дела подождут. Нам всем надо отдохнуть. Возьми себе выходной.

— Хорошо. Я съезжу к себе, соберу кое-что из вещей. Эти дни перед съездом я тогда поживу здесь, в доме для гостей. Крис меня перевезет.

— О чем речь,— бросил Крис,— в моей-то новой бронированной "тойоте"…

Терри приложил руку к ее щеке. Салли прижалась к ней, ощутив тепло в выемке его ладони.

— Но что все-таки происходит с нашей страной? — повторил он так тихо, как если бы он не обращался ни к кому или ко всем сразу.— Или мы все с ума посходили?

10.10.

— …Двое вшивых обормотов… из-за вас весь этот дерьмовый дом в щепки разнесли… до самого рождества только и будем делать, что строчить эти говняные отчеты…— разорялся Барни Скотт, перелистывая папку с материалами патологоанатомического заключения о смерти Мартинеса. Манкузо и Росс, в хлопчатых рабочих комбинезонах, стояли посреди его офиса, переминаясь с ноги на ногу.

— Тут ничего нет насчет СПИДа,— произнес Скотт, захлопнув папку.

— Нет, есть,— угрюмо возразил Росс.— Я сам читал.

Скотт швырнул папку через стол:

— Покажи!

Быстро пролистав ее, Росс нашел желтый бланк. Отойдя в угол, Манкузо со скучающим видом наблюдал оттуда за происходящим.

— Продырявили весь е… дом, как ворона кусок сыра,— снова начал Скотт.

— Не я это затеял…— заметил Манкузо.

— Я тебе разве еще не говорил, что ты кусок дерьма?

— Н-да,— по своему обыкновению промямлил Манкузо.— По части комплиментов ты мастак.

Росс оторвал взгляд от бумаг.

— Что-то не вижу. Вот здесь это было, в этом самом…

— В твоем дерьмовом воображении! — перебил его Скотт.

Манкузо сидел в углу, ковыряя в ухе.

— Позовите доктора,— заметил он,— и все сами узнаете.

— Какого еще доктора?

— Ну этого, как его? Саммерса. Очкастого. Спеца по судебной медицине.

— Позову.— И Скотт сделал для себя пометку.— Не сомневайся.

Росс осуждающе поглядел на Манкузо.

— Хотя…— Манкузо почесал подбородок.— Может, мы его не так поняли и он имел в виду слуховой аппарат[40]?

Скотт насторожился:

— Какой еще слуховой?

— А чтобы слышать, что творится в заднице,— невозмутимо проронил Манкузо.

Скотт откинулся на спинку кресла, взбешенный.

— Выметайтесь отсюда к едреной матери!

Это они и сделали.

Росс нагнал Манкузо в коридоре:

— Зачем ты так?

— А что я такого сделал? — спросил Манкузо, не оборачиваясь.

— Подставил Саммерса! Черт возьми, Джо, ты же отдал его Скотту на съедение.

— Отвяжись!

— Не юли, Джо.— Росс не на шутку разошелся.— Ты его продал!

Они остановились у лифта. Манкузо пожал плечами:

— Жизнь — сволочная штука.

Двери лифта отворились. Манкузо нажал кнопку первого этажа.

— Послушай, Джо,— начал Росс.

В ответ Манкузо, улыбнувшись, стиснул его руку. Прервавшись на полуслове, Росс посмотрел туда же, куда был устремлен взгляд Манкузо,— на решетчатое отверстие переговорного устройства и поблескивавшее над ним око телекамеры.

— Тебе не кажется, что ты слегка преувеличиваешь, а? — спросил Росс, когда они уже шагали вместе по улице.

— Послушай, что я тебе скажу,— ответил тот.— В 54-м по заданию Бюро я отлавливал "комми"[41] для Маккарти. Теперь маккартизм — бранное слово. В 56-м меня послали подслушивать разговоры одного черного проповедника в Алабаме[42]. Сегодня день его рождения — национальный праздник. В 71-м, в Канаде, я выслеживал ребят, которые уклонялись от армии по религиозным убеждениям. Потом Картер объявил им всем амнистию, устроил для них прием. Каждый раз, как Бюро начинает размахивать флагом, можешь быть уверен: его древко будет в дерьме, а нести его поручат — тебе.

Они остановились на углу.

— Ты что, ничему не веришь?

— Да нет, верю. Всему, кроме людей.

Росс покачал головой.

— Герои перевелись, малыш,— процедил Манкузо.— Остались одни бутерброды[43].

11.50.

Крис отвез Салли домой в Джорджтаун собрать все необходимое. Она почти закончила сборы, но, войдя в ванную, вдруг убедилась, что у нее не осталось ничего из косметики. Быстро натянув поверх летнего платьица свитер, она сбежала по брусчатке холма к ближайшему супермаркету на Висконсин-авеню. Схватив тележку, она стремительно покатила ее между рядами полок, на ходу выхватывая то лак для волос, то крем для рук, то большую пластмассовую бутылку "скоупа"[44]. Оставалась еще зубная паста, когда она налетела на чью-то тележку.

— Простите, я совсем зазевалась…— пробормотала она.

Молодой человек усиленно тер колено.

— Да уж лучше бы вам смотреть в оба,— начал он, но, взглянув на нее пристальней, воскликнул:— Салли?!

Она, заморгав, уставилась на него.

Молодой человек выпрямился. Высокого роста — за шесть футов,— с голубыми глазами, он был одет в синий с иголочки блейзер, серые брюки-"бананы", батник и мягкие туфли. Великолепный экземпляр, оценила Салли.

— Я Стив Томас,— представился незнакомец.

Но ни имя, ни внешность ничего ей не говорили.

— Стив, разве не помните? Университет в Эмори, шестьдесят восьмой год? Бурлеск "Дули фроликс"?

Она улыбнулась одной из своих неотразимых улыбок:

— У меня, наверно, старческий склероз. Никак не припомню…

— Ваша подруга Энджи еще встречалась с Джерри Кэмором.

— Господи! — Салли рассмеялась.— Я не вспоминала об Энджи и Джерри лет, наверно…

— Может, вместе позавтракаем?

— Жаль, но не получается. Я ведь выбежала на минутку, кое-что купить и…

— Но поесть-то все-таки надо!

"Да, экземпляр",— снова подумала Салли, уступая его настойчивости.

— Ну разве что по-быстрому.

ПОЛДЕНЬ.

— Две порции со всем, что полагается.

Манкузо протянул уличному продавцу с тележкой пятидолларовую бумажку. Ему не очень-то улыбалось возвращаться в Арлингтон, да еще в полдень, когда все дороги забиты. К тому же здесь, в толпе, без труда можно затеряться. Ожидая свои горячие сосиски с приправой, Манкузо с удивлением наблюдал, как туристы с помощью "Полароида" спешат увековечить себя на фоне бронзовой статуи, изображающей водружение флага на горе Сурибачи[45]. Особенно много было среди фотографировавшихся японских семей. "Чертовы япошки,— подумал Манкузо,— знай себе снимаются, а ведь мемориал-то воздвигнут в честь того самого сражения, где им как следует надавали по шеям. Смешно, как время все переворачивает вверх тормашками".

— Не налегай на капусту, парень! — произнес за его спиной Гарри Уилсон: протянув руку, он унес одну порцию.

Взяв сдачу, Манкузо со своей порцией хот-догов устроился на скамейке рядом с Гарри.

— Приходится теперь остерегаться разных специй,— заметил Уилсон.— От них у меня изжога.

— Что, язва?

— Нет. Просто когда нажрешься бумажного дерьма у себя в конторе, то от тебя несет коровьим говном.

Манкузо был знаком с Уилсоном бог знает сколько лет и понимал, что именно тот имеет в виду. Он перешел в ЦРУ в 61-м, как раз когда заваривалась вся эта каша с Вьетнамом. Когда они встретились в 68-м в Чикаго, Гарри занимался внедрением в группы активистов антивоенного движения; Манкузо делал то же самое для ФБР. По уик-эндам они выбирались вдвоем за город, отдыхали, закусывали пиццей, которую подавали на глубоких сковородках, запивали пивом. После знаменитых беспорядков на съезде демократической партии Манкузо послали охотиться за теми, кто уклонялся от призыва, Уилсон же пошел на повышение в заместители представителя ЦРУ в Тегеране — шаху позарез требовались специалисты по внедрению в группы местных радикалов. Уилсон находился в 1978 году в отпуске в Париже, когда некоторые из его "студентов", за которыми он вел наблюдение, ворвались в американское посольство в Тегеране и начали осаду, связавшую Джимми Картера по рукам и ногам.

И вот Уилсон вернулся в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли и стал там одним из незаметных винтиков — скромным тайным агентом, с чем он вполне примирился. Сейчас он был уже слишком стар и слишком хорошо известен, чтобы заниматься оперативной работой. До заместителя, а тем паче до заведующего отделом он так и не дорос — приходилось довольствоваться ролью вербовщика. Таких, как он, "старичков", у них в ЦРУ было полным-полно: делать им было нечего, но выгнать их не могли — они слишком много знали.

— А чего ты не уйдешь? — спросил Манкузо.

— Да мне в феврале шестьдесят два, Джо. Если я доскриплю, то стану уважаемым ветераном, а если уйду раньше, еще подумают, что я займусь сыском на стороне. А ты же знаешь, Компания[46] не любит, когда ее парни начинают собственный бизнес.

— Как Рольф Петерсен? — спросил Манкузо.

— Да, как Рольф Петерсен.

Какое-то время они сидели молча, доедая свои сосиски. Манкузо искоса оглядел Уилсона. Одет франтом — модный коричневый костюм, безупречная стрелка на брюках, начищенные ботинки, шелковый галстук, белоснежная рубаха, темные очки в стальной оправе. До Манкузо вдруг дошло, почему его друг так и не сделал карьеры: слишком уж он похож на шпика.

— Я тут влип в историю, Гарри,— начал Манкузо.

— Как это?

— Мне поручено найти Петерсена.

Уилсон вытер бумажной салфеткой рот, аккуратно завернул в нее все объедки, выкинул в урну возле скамейки.

— Да, влип,— согласился он.

— Не знаешь, где его искать?

— Не знаю. И не особенно стремлюсь.

Уилсон подставил лицо солнечным лучам и поправил на носу очки, словно собирался немного соснуть.

— Ты не мог бы достать мне его фото? И ваше досье?

Уилсон откинул голову и закрыл глаза.

— Это что, официальный запрос?

— Нет.

— Тогда постараюсь.

Манкузо дожевал остаток своей сосиски.

— Куда думаешь поехать, когда выйдешь на пенсию, Гарри?

— У нас с женой есть место на Веро-Бич. Мотель на двадцать комнат. Еще столько же можно пристроить. А. ты?

— Не знаю. Не думал.

— Жаль, что Мэри Луиз умерла.

— Н-да…— Манкузо поднялся.

Уилсон открыл глаза:

— Послушай, Джо…

— Да?

— Этот Петерсен — говней говна. Лучше бы сразу его пришить. Понимаешь?

— Да,— согласился Манкузо; его голос как-то сразу постарел.— Я видел его работу…

12.25.

— Итак, за быстрый наш завтрак! — Стив Томас поднял бокал бургундского.

— Да вы змей-искуситель! — воскликнула Салли.— Я просто сгорю от стыда, если кто-нибудь из моих знакомых увидит меня здесь в таком виде!

Она подтянула свитер к шее, чтобы хоть как-то прикрыть фривольный вырез платья, дотронулась своим бокалом до бокала Стива.

— Перестаньте скромничать. Вы прелестны!

— Ну конечно. Никакой косметики. Черные круги под глазами. Одета, как школьница какая-нибудь. Даже без чулок!

Так оно и было. Неудивительно, что, когда они заявились в модный ресторанчик "У Клайда", метрдотель поначалу не хотел их пускать. И только после того, как Стив сунул ему десятидолларовую бумажку, он смягчился и подыскал для них укромную кабинку в дальнем конце зала. Теперь Салли сидела в этой самой кабинке, чувствуя себя простушкой, попавшей в среду джорджтаунских интеллектуалов.

— Я занимаюсь недвижимостью,— начал Стив.— В Голдене, Колорадо.

— Около университета?

— Д-да… А вы? Что стало с той девушкой, которую я знал тысячу лет назад?

Салли распробовала бургундское: сладкое, темное, терпкое — аромат самой Франции.

— Что стало… Она долго искала себя. Металась. Сперва это был Корпус мира, потом репортерство в двух еженедельниках. Потом "Хьюстон пост", "Вашингтон пост", политика…

— Впечатляет!

Салли показалось, что он искренен.

— Я была помощницей по печати у сенатора Везерби, пока…

— Везерби, Везерби… Тот самый, который…

— Тот самый!

— Жарко вам пришлось, должно быть?

— Как в песне поется: "Мы прошли огонь и воду".

— Представляю! — В его глазах светились понимание и нежность: Салли он все больше нравился.

— А сейчас я работаю у сенатора Фэллона.

Стив чуть не поперхнулся бургундским.

— Ого! У того самого…

— Того самого!

— Господи! Да я все это видел по ТВ! — Он сам себя оборвал.— Значит, это вы там стояли? И поддерживали его под руку?

— Я.

— Страшно было?

— Страшно.

— Но с вами все в порядке? То есть с ним в порядке? Он…

— …поправляется. Мы теперь работаем у него дома. Там наша штаб-квартира.— Она взглянула на часы.— Мне сегодня надо еще поспеть…

— Бога ради извините, я и понятия не имел. Сейчас позову официанта.

Когда он повернулся на стуле, Салли поглядела на его руку, лежащую на скатерти: кисть сильная, ногти ухоженные. Ни обручального кольца, ни следа от него на загорелом пальце, с которого оно могло быть предусмотрительно снято. И еще в этой руке чувствовалась нежность. Такая вот рука ей и нужна. Может, и правда позволить себе сегодня выходной?

17.35.

Джо Манкузо сидел, как всегда, на крайнем табурете перед стойкой бара "У Герти" на углу 11-й и Ф-стрит. Он заходил сюда после работы, и завсегдатаи говорили, что за последние тридцать лет его не видели тут в будние дни всего три раза: когда был убит Джон Кеннеди, когда "Краснокожие"[47] выиграли Национальное первенство и еще после похорон Мэри Луиз.

Герти поставила перед ним двойную порцию виски "Джек Дэниэл":

— Что новенького, Джо? Игра по крупной?

— Н-да,— неопределенно промычал Манкузо, отпив большой глоток: по телу растеклось приятное тепло.

Герти оперлась локтями о стойку бара, ее пышные груди оказались на уровне его глаз.

— Ну, рассказывай…

— Понимаешь,— Манкузо оглядел бар: все "свои" были на месте — несколько знакомых фэбээровцев и старожилов из министерства труда; три или четыре проститутки, в их числе и его старинная приятельница Мэнди (как обычно, по будням она выходила в "вечернюю смену").— Тут такое дело,— зашептал он, придвинувшись к Герти вплотную.— Кто-то тырит четвертаки из автомата по продаже презервативов в офисе президента.

— Не может быть! Ты шутишь?

— Ничуть! — на полном серьезе отвечал Манкузо.

— Подумать только, прямо у президента в офисе! — В голосе Герти звучало простодушное удивление.

— Ш-ш-ш…

— И что за люди пошли! — сокрушенно покачала она головой.

На табурет рядом с Манкузо неслышно опустился Росс.

— Ну что там у тебя? — тихо спросил Манкузо.

— Мне джин с тоником,— попросил Росс.— Нет, лучше "гимлет".

— И когда только ты кончишь лакать это дамское питье?

— Иди ты знаешь куда!

— Что, плохие новости?

— Дерьмо.— Росс повернулся на табурете.— Оказывается, Саммерс ничего не может припомнить насчет СПИДа.

— Как это так?

— Вот именно. Как это так?

Герти поставила на стойку его порцию, он с удовольствием отхлебнул.

— Ясно… А когда ты ему позвонил, он сказал тебе, что у него весь день расписан по минутам и он не может с тобой побеседовать. Так?

— Что-то вроде этого.

— Н-да…

Они посидели молча, разглядывая длинный ряд бутылок над стойкой.

— Пожалуй, они нас шлепнут,— вдруг сказал Росс.— Так?

— Ну, если мы будем совать нос куда не надо…— спокойно согласился Манкузо.— Месяца три провозиться с бумажками — вот чего они от нас хотят. Потом я уйду на пенсию, тебя перебросят на другой участок, и все дело завянет, как полевой цветок.

Росс отпил еще глоток.

— А пока что они направляют нас по другому следу,— заметил Манкузо.

— Какому?

— На розыски парня, который пришил Мартинеса.

— Кто направляет?

Манкузо пристально посмотрел на Росса — так он смотрел на него в кухне дома Беквитов, когда рядом с ними лежала в луже крови маленькая девочка.

— Ты это серьезно? — наконец произнес Манкузо.

— Вполне.

Манкузо покачал головой:

— Йельский университет… Тебя там ничему не научили?

Он спустился с табурета, кинул на стойку мятую пятидолларовую бумажку.

— Кто? Да те же самые люди, которые знают, как не платить налоги и обеспечивать своим деткам освобождение от армии. Богатые. Привилегированные. Власть имущие.

Росс остался сидеть, смотря в спину удалявшемуся Манкузо. У выхода из бара его тронула за рукав Мэнди.

— Как насчет свиданьица, Джо?

— Извини, малыш,— бросил на ходу Манкузо.— Но на сегодня я ангажирован.

22.10.

Это было так чудесно, так забавно. Салли вновь почувствовала себя девчонкой. Они позавтракали в Джорджтауне, потом поехали к Маунт-Вернону[48]. Машина была с открытым верхом. Волосы Салли развевались по ветру, солнечные лучи, точно иглы, пронзали зеленые кроны деревьев. На обратном пути сделали остановку и прошлись берегом Потомака. Потом на Уиллоу-три-роуд пообедали при свечах в ресторанчике, стилизованном под старую корчму.

Было часов десять вечера, когда Стив доставил Салли к дверям ее джорджтаунской квартиры. Тускло светили старомодные газовые фонари, колышемая ветром листва бросала узорчатые тени на крыльцо дома. Пока она рылась в сумочке в поисках ключа, Стив стоял рядом, хотя и на приличествующем расстоянии, но явно напрашиваясь на поцелуй.

— Вы, конечно же, не хотите, чтобы я зашел к вам выпить вместе рюмашечку перед сном?

— А вот и ошибаетесь, хочу! Только не сегодня. Мне ведь еще надо упаковываться.

— В Вашингтоне я пробуду всего пять дней… и ночей.

— Я это учту.— Взяв ключ, она вставила его в замочную скважину.— Спокойной ночи, Стив. И спасибо за этот чудесный день. Мне так его недоставало…

Салли привстала на цыпочки и чмокнула его в щеку.

Он еще немного постоял у порога, обрадованный и разочарованный.

— Я вам позвоню.

Он сошел по кирпичным ступеням в ночную темь. Заперев изнутри дверь, Салли щелкнула выключателем.

И тут, к своему ужасу, увидела: в углу ее гостиной сидит в кресле какой-то мрачный субъект. При ее появлении он встал и полез в карман.

Салли в свою очередь извлекла из сумочки баллончик со слезоточивым газом и тотчас бросила сумочку к ногам незнакомца.

— Не двигайтесь с места! — крикнула она.

— Манкузо,— представился тот, демонстрируя удостоверение.— ФБР.

Она посмотрела на удостоверение.

— Положите его на стол!

Манкузо подчинился.

— Отойдите назад!

Подождав, пока он не окажется в дальнем конце комнаты, она взяла в руки удостоверение и сверила фото с оригиналом.

— Где расположена ваша контора?

— Угол Десятой и Пенсильвании.

— Сколько этажей?

— Семь со стороны Пен[49] и одиннадцать — на Е-стрит. И еще три подземных.

Немного подумав, она бросила его удостоверение обратно на стол.

— О'кэй.— Салли подняла свою сумочку с пола.— А в чем дело?

— Я ездил тут к одному парню, который был знаком с Мартинесом. Так вот, его убили. И всю его семью заодно.

Она поглядела на него в упор.

— Поехали! — сказал Манкузо.

Пока они мчались по М-стрит, Салли искоса разглядывала Манкузо. Покатые плечи, старый коричневый пиджак с узкими лацканами, потрепанные манжеты, намечающийся животик, двойной подбородок. Что ж, именно таким вот недотепой она и представляла себе фэбээровского агента, которому поручат вести это расследование. Типичный службист, ни за что не сумеет он обнаружить ничего сенсационного, что могло бы вызвать нежелательную реакцию прессы как раз накануне предстоящего съезда. Глядя на такого, понимаешь: Белый дом предпочитает похоронить это расследование вместе с самим Мартинесом. Интересно, подумала она, какие у нынешней администрации могут быть причины для подобного решения?

— Вы хоть представляете, кто мог убить Мартинеса? — прервав молчание, обратилась она к Манкузо.

— А вы представляете, сможет Аарон[50] поставить "Брэйвс" на ноги или нет? — спросил Манкузо.

— Что? — Сперва она не уловила никакого смысла в его вопросе, но потом поняла: смысл тут явно есть…

Манкузо припарковался возле Линкольновского мемориала. На смотровой площадке толпилось множество туристов с фотоаппаратами; мелькали вспышки, слышались тихие голоса.

Салли дошагала до верхней площадки следом за сутулой спиной Манкузо. Между уходивших в небо колонн они прошли к подножию памятника. Желтоватый гранит был теплым, голова Линкольна глядела с высоты устало и величественно.

Салли нетерпеливо бросила:

— Послушайте, агент, чем же я все-таки могу вам помочь?

— Скажите, почему ваш Фэллон так обожает этих "смазчиков"[51]?

— Мне не нравятся ваши выражения.— Салли прошла вперед.

— Вы не обязаны ими пользоваться.— Манкузо нагнал ее.

— Сенатор Фэллон, к вашему сведению, полагает, что мир в нашем полушарии возможен лишь в том случае, если Соединенные Штаты будут поддерживать народные восстания, потому что…

— О'кэй, о'кэй,— прервал ее Манкузо.— Я понял.

— А можно узнать, мистер Манкузо, каковы ваши политические пристрастия? — зло спросила Салли.

— Со времен Трумэна я ни разу не голосовал!

Вытащив из кармана пачку сигарет, он предложил одну Салли. Она досадливо отмахнулась. Наклонясь над зажженной спичкой, Манкузо бросил на Салли изучающий взгляд: красивая голова, властная осанка. Ему хорошо знакомы подобные девицы. Сперва напрашиваются на званые обеды, потом кто-нибудь из сильных мира сего непременно их подцепит, и уж тогда, пустив в ход свои коготки, используя постель как очередную ступеньку наверх, они добиваются хорошего местечка, обручального кольца или приличного содержания. Да, в общем, Салли ему не нравилась.

— Ну? — бросила она раздраженно. — Мы что, так и проторчим здесь всю ночь? Для чего я вам понадобилась?

— Для наводки.— Он придавил огонек спички пальцами.

Она снова поглядела на него: помятый, потасканный человечишка, да еще и твердолобый служака вдобавок.

— Ну, положим, я вас на что-то и наведу? А дальше-то что? Напишете отчет по начальству и целую неделю будете потом ждать, пока там, наверху, кто-нибудь выкроит время, чтобы его прочесть?

— Ваше дело — навести нас на след. А дальше уж я сам по нему пойду. Такая у меня работенка.

— Если не возражаете, я бы предпочла поговорить со старшим агентом.

Манкузо стряхнул пепел на мраморный пол.

— Я и есть старший.

— Вы?!

— Сестренка, тебя что-то не устраивает?

Салли громко рассмеялась:

— Самое громкое политическое убийство десятилетия — и они поручают вам поимку преступника?!

Манкузо начал злиться:

— А что тут смешного?

— Извините,— проговорила Салли,— мы все знаем, что Фемида слепа. Но что она к тому же еще и глупа!…

Что ж, эта дамочка умеет отрезать, как бритвой. Но Манкузо понимал, что добьется от нее большего, если позволит ей думать, будто она берет над ним верх. Поэтому заговорил как можно мягче:

— Я вижу, вам все это доставляет удовольствие?

— Ну хорошо,— отозвалась Салли.— Хорошо. Я навожу вас на след, а вы его берете. Так?

— Именно так.

В общем-то ничего иного от администрации Бейкера она и не ждала. Вроде бы никто не собирался это дело замять: урок "Уотергейта" пошел Вашингтону впрок. Но ведь скрывать улики и не придется, если их попросту не обнаружить. С такой вот практикой и намерен покончить Терри Фэллон, если ему представится подобная возможность.

— Что ж, может быть, я и смогу дать вам какой-то ключ. Сегодня ко мне в драг стор[52] привязался один тип. Уверял, что помнит меня по колледжу.

— Ну?

— По его словам, он живет сейчас в городке Голден в Колорадо. Возле университета.

— Ну и?

— В Голдене нет университета.

Манкузо сунул руки в карманы. Да, непростая штучка эта Салли. Говорит одно, думает другое, а глазами и руками в это же самое время уводит совсем в другую сторону. И при всем том такое открытое симпатичное лицо — не хочешь, а поверишь.

— И что вы на сей счет думаете? — спросила она.

— А вы?

— Тут что-то может быть. А может, и ничего. Просто репортеришка какой-то, решил меня соблазнить и в постели выведать насчет Терри что-нибудь пикантное.

— А оно есть?

— И в помине нет.

— Вы с ним трахаетесь?

Она обернулась к нему, в глазах была ярость.

— Слушайте вы, грязный подо…

— Хорошо, хорошо! — поспешил успокоить ее Манкузо.— Вы его любите…

Они довольно долго простояли молча.

— Этого парня зовут Стив Томас,— наконец прервала затянувшееся молчание Салли.— Он остановился в гостинице "Четыре времени года".

— Пошли,— скомандовал Манкузо.

23.30.

"ПРИВЕТ УЧАСТНИКАМ ФОРУМА НАБ[53]!" — гласил транспарант, вывешенный в (ройе гостиницы "Четыре времени года". Тут же толпилось множество перекормленных мужчин средних лет в темных костюмах деловых людей с однотипными значками на лацканах пиджаков: "Салют. Я — Фред!" или "Салют. Я — Дик!" Мужчины шумно хлопали друг друга по спине, наперебой рассказывали старые анекдоты.

Манкузо и Салли поджидали Росса в укромном уголке. Но вот он наконец появился, стремительно проскочив через вращающиеся двери, пытаясь на ходу получше завязать узел галстука.

— Нельзя сказать, чтобы ты был пунктуален, — заметил Манкузо.

— Я же спал, когда ты позвонил.

— Это Росс,— Манкузо обернулся к Салли.— Он со мной работает. А это Салли Крэйн,— он обернулся к Россу.

— Здрасьте…— смущено произнес тот, не отрывая от нее глаз.— Я…

— Значит, так,— прервал его Манкузо.— Дело в том, что…

В этот момент открылись двери лифта, из кабины вышли трое участников форума — у каждого пластмассовый бокал с коктейлем. Следом вышел Стив Томас. Пробираясь сквозь гудящую толпу, он направился к бару.

— Вот он! — Салли указала на Стива: оба фэбээровца сразу отвернулись, словно они тут ни при чем.

— Он нас не заметил?

— Нет.

Манкузо посмотрел через плечо.

— Какой он?

— Высокий. Волосы песочного цвета.

Манкузо взял Салли за руку.

— Постарайтесь занять его минут на пятнадцать. А мы поглядим, что там у него.

— Где?

— В номере.

— Постойте.— Салли отступила на шаг.— Я сказала, что позвоню ему и покажу его вам. Но я не обещала развлекать его, пока вы станете шуровать у него в номере.

— Вы хотите, чтобы нашли убийцу Мартинеса или нет?

Салли посмотрела сперва на одного агента, потом на другого.

— Вот что, леди! — Манкузо приподнял шляпу.— Такой шанс нам больше не представится. Вы должны нас выручить.

— Но у вас же нет ордера на обыск. Ведь нужен ордер?

— Только если мы засыпемся. Ну, пожалуйста!

Салли посмотрела на Росса.

— О'кэй. Я согласна. Пятнадцать минут. Но учтите: если он станет приставать, я тут же ухожу.

— Идет! — просиял Манкузо.

Салли прошла через фойе и исчезла в дверях бара.

— Ты не слишком на нее покрикиваешь? — удивился Росс.

— Она не такая неженка, как кажется. Пошли.

Они направились к лифту.

— Ты будешь прикрывать, а я займусь обыском,— бросил на ходу Манкузо.

— Нет, я. Я аккуратней,— возразил Росс.

— О'кэй! — согласился Манкузо и кивнул в сторону телефонов.— Один звонок — значит, выметайся.

Росс зашел в кабину лифта, но не поехал, а вопросительно взглянул на Манкузо.

— А номер? Ты же мне номер не сказал.

— Да. 724.

— До встречи! — Росс нажал на кнопку.

Салли пробралась сквозь толпу в дальний конец бара. Стойку облепили участники форума: их стройные ряды лишь изредка перемежались стодолларовыми проститутками. Один из посетителей, сидевший за столиком, издалека приветственно помахал рукой. Это был Стив Томас.

— Идите сюда. Садитесь. Что будем пить?

Он выглядел элегантным, костюм с иголочки, волосы тщательно приглажены. А в его похотливом взгляде — предвкушение близких удовольствий.

— Я так рад, что вы пришли,— вскочил он с места, усаживая ее и только после этого садясь сам.

— У меня тут было одно дело. Вот я и подумала: почему бы мне не заглянуть к вам.— Говоря это, уголком глаза она видела Манкузо, болтавшего у входа в бар.

— Мой звездный вечер! — Стив подозвал официанта.— Как насчет двойной порции для начала, а?

Замок от гостиничного номера оказался с секретом, с тефлоновой задвижкой. В свое время у Росса по замкам были в училище только "А"[54],так что дверь подалась, будто ее и не запирали. Войдя в комнату, он включил свет костяшкой указательного пальца и точно так же закрыл за собою дверь.

Натянув резиновые хирургические перчатки, он первым делом исследовал содержимое платяного шкафа. Пара шортов: проверить, где куплены. И сразу же неожиданность! Стив Томас, возможно, из Колорадо, но его нижнее белье куплено не там…

— Нелегко, наверное, такой красавице жить одной, да еще в Вашингтоне,— продолжал Стив, сидя рядом с Салли в баре гостиницы. При этом он так низко склонился к ней, что оба почти касались друг друга.

— Право, не знаю.

— Уверен, что каждый, кто вас встречает, старается вам понравиться.

— Вы преувеличиваете.

Стив Томас между тем старался вовсю:

— Трудно, наверное, отыскать того, кто бы вам действительно пришелся по душе? А вы ему…

— Да, такое в жизни не часто бывает…

Салли чувствовала, что понемногу теряет терпение. Ситуация идиотская. Она бросила взгляд на сидевшего теперь возле выхода Манкузо. На его лице никаких эмоций.

— Да, да, не часто, вы правы,— согласился Стив, поднимая бокал.— За старых друзей! Они-то уж никогда не изменят, верно?

— Ну да… Конечно…

Он отпил большой глоток. Салли же отхлебнула совсем немного. Виски отдавало дымком и горчило. Она вообще не слишком любила крепкие напитки.

— Эй, Сэл! Ну-ка пей до дна! — И Стив опорожнил свою рюмку. Салли пришлось тоже выпить.

Наверху, в номере, Росс задвинул ящик письменного стола и осмотрелся. Интерес представляло не то, что он обнаружил, а то, чего обнаружить ему не удалось. В шкафу, к примеру, ни плаща, ни зонта. На ручке пустого чемодана не болтались обрывки багажных квитков, как бывает у тех, кто летает самолетом. Между тем чемодан явно велик, чтобы его не сдавать в багаж. И главное, в номере не нашлось ни портфеля, ни блокнота, ни карманного калькулятора; в записной книжке, лежавшей на тумбочке у изголовья кровати, не было записано ни одного телефонного номера. Словом, ничего из того, что составляет непременную атрибутику коммивояжера. Ясно: этот Стив Томас не имеет ни малейшего отношения к недвижимости или к штату Колорадо. Не был он и репортером. Но кто же он тогда? Росс тщетно искал хоть малейшую зацепку.

Он подошел к кровати. На ней лежал свежий номер "Пентхауса". Отпущенное время кончалось, а он так ничего и не выяснил.

Официант поставил перед ними по новой порции виски. Салли посмотрела на часы: было без четверти двенадцать.

— Это последняя,— сказала она.— Кому-то из нас завтра предстоит рабочий день.

Алкоголь уже ударил Стиву в голову.

— А я рассчитывал, что это только начало,— он вальяжно откинулся на спинку кресла.— Так не пойдет! — Он поднял рюмку, расплескав часть содержимого на стол.— За наши длинные ночи! — Осушив рюмку, Стив положил руку ей на колено.— Послушай, Салли! У меня идея. Пошли ко мне наверх — и пусть нам подадут туда по новой. Посидим, поговорим…

Мягко, но вместе с тем решительно Салли убрала его руку со своего колена.

— Не думаю, что это нам надо.

Он уже почти облокачивался на нее, упрашивая все настойчивее:

— Пошли! Всего на полчасика. Ну что тут такого?…

В отчаянье она бросила взгляд в угол, где сидел Манкузо. А он, казалось, позабыл о ней. Заказал себе виски и в ожидании поклевывал соленые орешки. Вот гад! Заманил ее, попросту использовал. Какой же слепой она оказалась, настолько недооценила этого Манкузо! Что ж, впредь надо быть осмотрительней…

Стив между тем пытался разглядеть время на своих часах: он был изрядно пьян.

— Только половина двенадцатого! До двенадцати-то ты сможешь у меня побыть?

— Нет, Стив. Пять минут — и я побежала, а то…

— Тогда зачем же ты, черт подери, пришла? — В его голосе звучали разочарование и раздражение.— Постой… А может, ты просто выманила меня из номера, чтобы…

Он осекся и посмотрел на нее так, словно видел впервые. Вскочил, резким толчком отпихнул столик — рюмка перевернулась, весь лед высыпался на скатерть. Бесцеремонно распихав толпившихся в баре участников форума, он выскочил из дверей.

Салли с тревогой посмотрела в сторону Манкузо. Тот слез с табурета, положил на стойку десятидолларовую бумажку и, буркнув: "Дерьмо собачье!" — двинулся следом за выбежавшим Стивом. А тот уже протискивался к лифту. Оттолкнув двоих пассажиров, он успел влететь в кабину. Через секунду подоспел Манкузо, но двери уже закрылись, кабина поползла вверх.

Он кинулся к телефонам: все заняты! Жены участников форума облепили аппараты, как мухи.

— … твою мать! — Манкузо посмотрел на стрелку: обе кабины двигались вверх. Он бросился к запасному выходу и налетел на Салли.

— Я ничего не могла поделать. Он…— пролепетала она.

— Марш домой! И забудь, что ты тут была!

И пустился бегом вверх по лестнице.

Росс не обнаружил ничего ни под матрасом, ни под подушками. Вынул из ящика тумбочки Библию, перевернул и потряс. Ничего! Задвинул ящик и направился в ванную комнату…

Манкузо бежал по серым от пыли железным ступеням, для скорости хватаясь за перила. Его шаги гулко отдавались в лестничной шахте. Совсем рядом поскрипывали тросы лифта: кабина со Стивом возносилась на седьмой этаж.

— Едрит-твою мать! — рычал он, перепрыгивая через две ступеньки.— Пусть я буду последней блядью, сукиным недоноском, хреном дерьмовым…

Каждое из этих проклятий сопровождало очередной прыжок по лестнице.

В этот момент Росс нашарил в ванной выключатель. На полочке крем для бритья и бритвенный прибор "Этра", тюбик с пастой и зубная щетка в стакане. И черный кожаный несессер. Росс взял его — штука довольно тяжелая, внутри перекатываются какие-то металлические предметы. Росс расстегнул молнию.

Манкузо между тем добежал до площадки четвертого этажа и, с трудом переведя дыхание, загромыхал по ступеням пятого. Он еле дышал, воротничок прилип к шее.

— Б… буду… Едрит-твою мать… Жопа дерьмовая… Недоносок говенный…— Так он добежал до лестничной площадки между четвертым и пятым этажами.

Дверь кабины открылась, и Стив Томас вышел в безлюдный холл. Он быстро направился по коридору к своему 724-му номеру. Дойдя до двери, прислонился, прислушался.

Росс в этот момент как раз высыпал содержимое несессера на тумбочку рядом с раковиной.

Звук был смутным, едва различимым, но Стив все же расслышал его через тяжелую дверь. Он вытащил револьвер из кобуры, висевшей на ноге у щиколотки, вынул из кармана пиджака глушитель и насадил его на ствол. После чего бесшумно вставил ключ в замочную скважину.

Росс как раз начал собирать содержимое несессера: крем после бритья, дезодорант, французское мыло в пластмассовой упаковке, коробочка с набором для починки одежды. Оставалось положить обратно пять жестких уголков для воротничка, две запасные пуговицы и какие-то четыре значка, что носят на лацкане пиджака.

Он сгреб их в кучку: один имел форму американского флага, другие три были соответственно кружком, квадратиком и буквой "S". Росс тупо уставился на них, у него отвисла челюсть — будто кто-то влепил ему оплеуху. Тем временем, потный и запыхавшийся, Манкузо как раз добрался до седьмого этажа. А Стив Томас, неслышно повернув ключ, вошел в 724-й и захлопнул за собой дверь.

— Ни с места! — крикнул он Россу.

Тот обернулся и увидел: вошедший нацеливает свой пистолет прямо ему в грудь. Не раздумывая, он со всего маху швырнул в него тяжелый несессер. Стив отпрыгнул в сторону, несессер попал ему в руку — револьвер выстрелил. Звук выстрела был почти неслышным, но у Росса тут же заложило уши. Пуля ушла резко вверх, продырявив шею Стива как раз под челюстью, снесла верхушку черепа возле самой макушки и, забрызгав кровью и кусочками мозговой ткани потолок, отскочила от цементного потолка на пол, пробив толстый ковер. Затем, отлетев от цементного перекрытия пола снова в потолок, наконец-то угомонилась, увязнув в постельной перине. Тело Стива рухнуло на кровать, извиваясь в конвульсиях, разбрызгивая кровь на покрывало, настольные лампы и тумбочки. Сотрясаемое мучительными спазмами, оно еще несколько раз подпрыгнуло и скатилось на пол.

Прерывисто дыша, в потной, прилипшей к спине рубашке, Манкузо добежал до двери 724-го. Услышав глухой звук упавшего тела, он тут же вытащил револьвер, затем со всей силы ударил ногой в дверь. Она с треском распахнулась — Манкузо пригнулся, готовый к возможному нападению.

Росс стоял, прислонившись к дверному косяку ванной: при виде своего напарника Манкузо тут же захлопнул за собой дверь комнаты. Прямо у его ног подергивалось тело Стива Томаса.

— Господи Иисусе! — хрипло прошептал Манкузо, едва успев увернуться от густой капли крови, упавшей с потолка, оглядывая заляпанную мозговой жижей штукатурку.— Господи Иисусе!…

Росса продолжала бить нервная дрожь.

— Подонок… говно… сука поганая… чуть меня не убил!

Манкузо уже вложил револьвер в кобуру, достал из кармана пару резиновых хирургических перчаток и стал их натягивать.

— Черт бы тебя!…— наконец переведя дыхание, проговорил Росс.— Где же ты, черт подери, болтался?

Манкузо расстегнул ворот рубашки:

— Не достал билета на курьерский, пришлось добираться пригородным…

Он наклонился над остывающим трупом, обыскал все карманы, вынул деньги и снял с руки часы.

— На кой черт это тебе надо?

Манкузо докончил ощупывать карманы.

— Где бумажник? Надо же узнать, кто он такой. И еще — чтобы здешние "копы" решили: это простое ограбление, не больше.

— Хватит, Джо! — Росс оторвался от косяка и приблизился к Манкузо, аккуратно перешагивая через лужицы крови.

— Что хватит? — удивился тот.

Вместо ответа Росс высыпал в руку Манкузо все четыре бляхи.

— Ты что, едрит-твою мать,— сперва не понял Манкузо,— совсем?…

Он так и не докончил фразы. На перчатке у него поблескивали четыре маленькие бляхи: набор таких блях в Вашингтоне могла иметь только одна категория лиц — сотрудники секретной службы США.

ПЯТНИЦА

12 августа, 1988

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

7.50

В небольшую комнату № 4776-А в северо-западном крыле четвертого этажа штаб-квартиры ФБР были втиснуты два стола. На одном можно было видеть кожаный бювар и подставку с двумя шариковыми ручками, а также японский видеомагнитофон "Сони", телевизионный монитор с подключенными наушниками и аккуратную стопку видеокассет в черных пластиковых коробочках.

Второй стол был сплошь завален старыми газетами и журналами, бумагами, обертками от конфет и пустыми пакетиками из-под апельсинового сока. Нетрудно догадаться, какой из двух столов принадлежал Манкузо. В данный момент он и сам находился на своем рабочем месте: задрав ноги на самую середину газетной кипы, уставился на первую страницу столичной "Пост". Заголовок длиной в три газетные колонки гласил:

ФЭЛЛОНА НАЗЫВАЮТ ПЕРВЫМ КАНДИДАТОМ В ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТЫ.

Ниже красовалось фото Фэллона, покидающего госпиталь "Уолтер Рид" в инвалидной коляске. Улыбка и поднятый вверх большой палец. Манкузо, мальчишкой, тоже сделал однажды такой жест и тут же схлопотал от своей бабушки затрещину: у итальянцев палец торчком означал нечто иное.

Сложив газету, Манкузо швырнул ее на стол. Затем, откинувшись на спинку стула, стал наблюдать, как Росс в который уже раз прокручивает видеопленку с записью сцены убийства Мартинеса. На экране монитора Мартинес и Фэллон, словно две марионетки, то падали на деревянный помост, то — при обратной перемотке — вскакивали, как будто их дергали за шиворот невидимые нити.

Наконец Манкузо тронул шнур от его наушников.

— Ты чего? — Росс приподнял шлемофон.

— Может, скажешь, зачем тебе все это?

— Ищу ответа.

— Его не будет.

— А что, только бутерброды, как ты говоришь? — буркнул Росс.

— Именно так,— подтвердил Манкузо, откидываясь на спинку стула.

Росс разозлился:

— Вчера ночью мы уже попытались действовать вслепую. Хватит!

Наклонившись, Манкузо совсем тихо прошептал, так, чтобы услышать его мог только один Росс:

— Мы тут не виноваты. Этот тип оказался слишком уж сообразительным — добром такие вещи не кончаются.

— А в газетах что-нибудь есть? — Росс положил шлемофон на стол.

— Смеешься? — просипел Манкузо.— Такие, как он, все делают тайно. Никто не знал, что он жил, никто не знает, что он умер.

В этот момент дверь комнаты отворилась. На пороге стояла Джин, блондинка из машбюро, в руках — большой коричневый конверт.

— Привет, красотка! — обратился к ней Манкузо.— Как у тебя ребрышки, еще видны?

— Хочешь узнать — плати! — фыркнула Джин.

— Я бы с радостью.

Бросив конверт ему на колени, она удалилась, хлопнув дверью.

Манкузо снял ноги со стола, пошарил под газетами и извлек оттуда карандаш, с помощью которого вскрыл конверт.

— Сиськи у этой крали что надо…

Манкузо выложил на стол содержимое конверта — два официальных бланка Центрального разведывательного управления, запечатанных красным штампом: "Только Для Служебного Пользования".

— Похоже, твой дружок Уилсон расстарался,— заметил Росс.

— Н-да. Братская взаимопомощь двух компаний. Прямо душа радуется.— Манкузо сломал печать на сложенном бланке: оттуда выпало черно-белое фото Рольфа Петерсена.

— Ну и морда у этой суки! — Он протянул фотографию Россу.

— Вон мы какие! — воскликнул тот, прислоняя ее к видеокассетнику. Манкузо тем временем изучал другие бумаги из конверта.

Росс же вскоре убедился: у Рольфа вовсе не морда, а лицо. Длинный орлиный нос. Прямые светлые волосы, длинные, идеальной формы ресницы. Но самым поразительным на фото были все-таки глаза: по-утреннему светлые и льдисто-холодные.

Росс не отрываясь смотрел на фотографию, чтобы Она — так его учили — могла полностью запечатлеться в его памяти. Впрочем, он уже понимал, что запомнит это лицо навсегда.

Манкузо между тем читал сопроводиловку:

— Родился в Гэмптоне, Виргиния, 16 марта 1946-го. Август 1965-го: зачислен в корпус морской пехоты. Январь 67-го: завербован ЦРУ. Ну и времечко досталось этому сукину сыну — Сальвадор, Чили, Парагвай…

Не отрывая завороженного взгляда от загадочно-неподвижного лица, Росс спросил:

— Что, интересно, он там делал?

— Проходил подготовку, конечно.

— Подготовку?

— Госбезопасность. Проведение допросов.

— Допросов?

— Пыток.

Манкузо пошелестел страничками.

— А потом взял и отвалил.— Он сложил бумаги и сунул в конверт.— Перешел на свободную жизнь.

— Значит, кто-то давал ему заказы?

— Про это здесь ничего нет.— Взломав печать на другом конверте, Манкузо стал просматривать новые материалы.— Вот дерьмо собачье! — не сдержавшись, воскликнул он.

— Что такое?

— Ты только послушай.— Манкузо начал читать, водя пальцем по строчкам: "Стрелковое оружие. Стрельба из пистолета: специалист экстракласса. Третий в своем класее по владению винтовкой и карабином".

— Может, класс был маленький? — Росс, впрочем, уже понимал, с кем им придется иметь дело, и эта перспектива его не радовала.

— "Легкие и тяжелые пулеметы, минометы",— продолжал Манкузо,— "Т-О-У". А это что такое?

— Тип ракет.

— "Специалист по взрывам. Водолаз. Владеет каратэ, таичи". Что еще за дерьмо?

— Китайское каратэ.

— "Изучал действие ядов". Ядов, мать его!…

— Господи Иисусе, Джо! Я думал, такие бывают только в кино.

— Слушай дальше! "Окончил спецкурсы по проведению допросов — высший балл".

— Пыток, значит.

— Ну сука! — Манкузо отшвырнул недочитанный лист.

— А каково нам будет ловить этого типа?

Манкузо поглядел на Росса так, словно не верил своим ушам.

— Ты что, смеешься? Я тебе тут про него читаю, читаю, а ты все еще собираешься его ловить?

— Собираюсь, черт подери!

— Знаешь, кто ты после этого? Идиот трахнутый! — Манкузо встал со стула и подошел к автомату с холодной водой.— Круглый идиот, едрит-твою мать! — Он наполнил водой бумажный стаканчик.— Еще когда только они дали мне тебя в напарники, я уже знал, с каким дерьмом я должен буду работать. Жиденок с дипломом Йельского университета! Пришел и воображает, что он, видите ли, мир спасет. Да иди ты в задницу!

— Сам туда иди! — огрызнулся Росс.

— Нет, подумать только, какие у него благие порывы! Но почему-то тебя засунули ко мне — в архивы, в статистику! Ты что, и после этого не понял, что они думают в конторе обо мне, да и о тебе тоже? — Манкузо швырнул стаканчик с недопитой водой в корзинку для бумаг.— Это ж какое говно надо иметь вместо мозгов, чтобы не докумекать: раз они бросили нас — нас с тобой! — на такое дело, то, значит, хотят, чтобы мы ничего не нашли. И чтоб политиканы могли по-прежнему играть в свои сучьи игры.

— Это ты так считаешь, Джо, а не я! Мне, например, никто не сказал, что надо засунуть палец в задницу, свистнуть — и все дела.

— Ну, а это как тогда понимать? — Манкузо схватил со стола фото Петерсена и помахал им перед носом своего напарника.— Почему ни одна газета не поместила этой фотографии? Почему ее не выставили во всех почтовых витринах? И почему продолжают писать, что "убийца или убийцы пока остаются неизвестными"! — Он бросил фото обратно.— Да если бы они на самом деле хотели его разыскать, то обклеили бы этим фото всю страну, чтобы какой-нибудь из наших сознательных граждан опознал бы его. Или кто-нибудь из его же дружков.

На это Россу возразить было нечего. Но он еще не сдавался.

— Ладно. Но в эти игры я все равно не играю.

— А в какие играешь?

— Я должен найти того, кто впрыснул Мартинесу вирус СПИДа!

— Опять ты за свое!…— Манкузо прошелся по комнате.— Ты что, не видел, что они сделали с Беквортом или как там его?

— Ну, глаза у меня, слава богу есть.

— Слава богу! Так вот, когда эти же самые люди, кто бы они ни были, обнаружат, что чужие примеры тебя ничему не научили, что ж, тогда… И учти: в тебя будут стрелять уже не эти мазилы из Арлингтона, а профессионалы, а они патронов зря не расходуют.

Но Росса не так легко было сбить.

— Нет, я должен узнать, кто вколол Мартинесу СПИД! И кто его подстрелил. Если это Петерсен, что ж, пусть будет Петерсен.

— Форменный кретин! Ты и вправду хочешь его разыскать?

— Хочу.

— Посмотри сюда, Дэйв! — Манкузо ткнул пальцем в лицо на фотографии.— Это же патологический тип! Убийца-маньяк!

— Я хочу его найти,— тихо, но твердо сказал Росс,— чтобы найти ответ.

— Какой еще ответ?!

— Почему он убил Мартинеса.

— Почему, малыш? Тут могут быть только две причины. Кто-то ему заплатил. Или кто-то ему приказал.

— Приказал? Но он действует сам по себе, вольный стрелок. О'Брайен получил эти сведения от директора ЦРУ.

— Неужели? — В хриплом голоее Манкузо звучала насмешка.

— Но это его официальное заявление. Сделанное в присутствии самого президента!

— Н-да,— пробурчал Манкузо.— Теперь скажи мне еще, что ЦРУ никогда не врет президенту. Идиот несчастный! Ты что, не видишь, сукин ты сын, какая тут идет игра? Знаешь, какие у них ставки?

Росс был растерян — и одновременно разгневан.

— Ты… ты жалкий циник, вот ты кто!

— Поехали! — Манкузо стал натягивать свой пиджак.— У нас же Фэллон в девять, забыл?

— Пойду возьму машину.

Росс, схватив с вешалки пиджак, направился к двери.

Манкузо подождал, пока шаги Росса не стихнут в холле. Тогда он стал тихонько напевать про себя, будто в забытьи, не стараясь при этом воспроизвести никакой определенной мелодии. Затем оглядел комнату, бесшумно выдвинул ящик стола.

Как он и ожидал, красный глазок на его проверочном электронном детекторе мигал не переставая. Это означало: где-то в комнате спрятан микрофон. Он прекратил мурлыканье — вместо красного заморгал зеленый глазок. Следовательно, подслушивающий магнитофон, спрятанный в помещении, приводится в действие звуком голоса. Чтобы лишний раз в этом удостовериться, Манкузо снова принялся напевать — красный глазок снова замигал.

Он отключил детектор, положил его в карман и задвинул ящик стола. По-прежнему мурлыкая себе под нос, вышел из комнаты. Что ж, кто бы там его ни подслушивал, должен был убедиться: Джо Манкузо сделает именно то, чего от него ожидают. И не более. А Росс — просто дурачок…

8.10.

На вид это были двое самых обычных деловых людей. Завтракают себе в скромном кафетерии "Датч трит"[55] на углу 19-й и Л-стрит, сидя в отдельной кабинке в дальнем конце заведения. Обычные темные костюмы, белые рубашки, неброской расцветки галстуки — типичные конторские крысы.

Официантка, подававшая им яйца всмятку и поджаренные на английский манер тосты, не признала их. Между тем это были те самые "невидимки", которые время от времени собираются вместе для доверительных бесед — там, куда не ступала нога репортера. Уж кто-кто, а они-то знают, что телефонные разговоры могут перехватываться, а офисы — даже Овальный кабинет в Белом доме — прослушиваться, что в частных квартирах водятся "жучки"-микрофоны. Так что единственная возможность обеспечить себе анонимность — это раствориться в мире трудяг и рядовых граждан.

Невысокого роста седоватый человек был Лу Бендер, специальный помощник президента. Его редко цитировали, фотографировали тоже нечасто. Формально за ним не было никакой власти, он ни за что не отвечал. Однако знающие люди говорили, что в Белом доме не происходит ни одно сколько-нибудь важное событие, без того чтобы Лу не знал о нем и лично не одобрил.

Его собеседник, жилистый и худощавый, был контр-адмирал Уильям Раух, директор ЦРУ.

— Не мог же он просто так взять и исчезнуть,— говорил Бендер.— Чушь собачья!

— Лу, ты, очевидно, не понимаешь или же не хочешь. понять…

Раух знал, что Бендер блефует. А это открывало перед ним, Раухом, встречные возможности, если только знать, что у того на руках.

— Да, не понимаю и не хочу!

Раух помешал ложечкой кофе.

— Лу, он больше у нас не работает. Уже много лет мы ничего о нем не знаем.

— Это я слышал…

— Петерсен — профессиональный наемник. Сейчас кто-то его финансирует, опекает. Так что для него не составляет труда бесследно исчезнуть. Найти его мы сумеем только в том случае, если вы разрешите опубликовать в газетах его фото из нашего досье.

— Забудь и думать об этом,— отрезал Бендер.

— Тогда нам остается лишь ждать, когда он сам о себе напомнит…

Бендер помотал головой. Нет, он не мог доверять этому человеку. Но что касается данного дела, то они повязаны, и полагаться ему больше не на кого.

— Так куда же этот Петерсен теперь направляется?

— Откуда я знаю?

— Я хочу сказать, где сейчас его дом?

— Точно неизвестно. Может быть, Никарагуа. Может. Панама. Не исключено, что Москва.

— В общем, где бы ни был сейчас его дом, надо, чтобы он туда отправился. Ваша задача — перехватить его по дороге. И убить! Причем до того, как его обнаружит ФБР. Только таким образом мы сможем покончить с расследованием убийства Мартинеса.

— Лу, ты же знаешь: по закону ЦРУ не имеет права проводить свои операции на территории собственно Соединенных Штатов. А это, слава богу, три с половиной миллиона квадратных миль! Он может быть где угодно!

— Но он не "где угодно"! Он где-то! — перебил Бендер.— И наверняка на пути домой.

Раух отхлебнул кофе. Было ясно, что Бендеру позарез надо убрать Петерсена. И у него, Рауха, есть шанс запрашивать любую цену.

— Не думаю, что это соответствует истине,— мягко заметил он.

Бендер прищурился, как бы желая лучше разглядеть, куда тот клонит.

— А что? Человек сделал свое дело и…

— Может быть,— согласился Раух.

— Что значит "может быть"?

— А откуда ты взял, что он его сделал?

— Не смеши меня! Его дело было убить Мартинеса. И он убил. А теперь все, чего он хочет, это убраться куда подальше.

— Ты действительно в этом убежден?

Бендер подался вперед.

— Перестань темнить, Билл. Что ты хочешь сказать?

Раух тоже подался вперед.

— Ты убежден, что Ортега и сандинисты подослали Петерсена, чтобы убить именно Мартинеса?

— Конечно, черт подери! Ведь Петерсен наилучшая фигура. Американец. Сотрудник ЦРУ. Пусть бывший, но сотрудник — для газет и наших союзников в Латинской Америке любой, кто был в ЦРУ, там и остается. Мартинес приезжает в Штаты, и его — где? — на ступенях Капитолия! — пришил кто? — агент ЦРУ! Притом, заметь, за две тысячи миль от Никарагуа! Ортега-то чист как стеклышко. И добился всего, чего хотел. А все газеты Западного полушария поливают грязью — кого? — наше ЦРУ!

Бендер стряхнул пепел сигары и снова сунул ее в угол рта. Раух в ответ только улыбнулся.

— Но разве Ортеге нужен мертвый Мартинес?

— Конечно. Убрав Мартинеса, он сможет, по его мнению, ослабить контрас.

— А на самом деле?

— Естественно, нет. Не будь дураком.

Раух отломил половинку тоста, начал намазывать его маслом:

— Судя по тому, что тебе известно об Ортеге, ты же не назвал бы его дураком, правда?

— Хитрая крыса!

— Вот именно.— И Раух стал медленно жевать: он явно тянул время.

— О чем ты, черт подери, ведешь речь? — не выдержал Бендер.

Раух провел по губам бумажной салфеткой.

— В твоей теории, Лу, два изъяна. Во-первых, Ортега знает, что убийство Мартинеса не изменит хода войны. И потом, что бы пресса ни говорила, но Петерсен — не наш человек. Мы это знаем, и Ортега знает, что мы знаем.

— Это означает…

— … что Ортега не подсылал Петерсена, чтобы убрать Мартинеса. Не делали этого, конечно же, и мы. Так что остается…

— Что?

— Одно: не Мартинес был у них на мушке.

— О, господи! — Терпение Бендера явно иссякло.— Если, по-твоему, целили не в него, то в кого же?

— В Фэллона.

Какое-то время Бендер сидел с выпученными глазами.

— Такой дичи я еще не слыхивал,— произнес он наконец.

— Лу, ты, я вижу, не изучал как следует наследие Шерлока Холмса. Устраните все невозможное, учил он, и вы найдете искомое решение,— невозмутимо заявил Раух.— Каким бы невероятным оно ни казалось.

Бендер презрительно улыбался, но Раух видел, что его визави встревожен.

— Что, если действительной мишенью был Фэллон? — продолжал Раух, дожевывая тост.— Подумай, Лу! Ведь, нанимая убийцу Мартинеса, Ортега подвергал бы себя риску ответных действий с нашей стороны. Мы тоже могли бы послать своих убийц, чтобы убрать самого Ортегу.

— Что? Убрать? — переспросил Бендер.— Но, черт возьми, тогда все эти вонючие Объединенные Нации дали бы нам горячей кочергой по заднице. И все дипломаты в Латинской Америке, чтобы помочиться в сортире, должны были бы всякий раз вызывать вооруженную охрану!

— Просто я имел в виду,— пояснил Раух,— что Ортеге не было смысла вот так расправляться с Мартинесом. Он ничего не приобретал, а терял многое.

Лицо Бендера потемнело от беспокойства.

— Иными словами… ты хочешь сказать, что курок был спущен не сандинистами?

— Я хочу сказать, что убийство Мартинеса — это чистейшая случайность. И целились они — в Терри Фэллона.

Бендер сидел как изваяние.

Теперь-то Раух знал, что он у него в руках.

Как все властолюбцы, Бендер был хитроумен, ловок и безжалостен. Он был способен на молниеносные комбинации, неожиданные и жестокие решения. При этом мыслил он, как параноик, опасаясь своих противников: по его мнению, они были способны действовать столь безжалостно, как и он сам. Теперь Раух решил сыграть на этих его страхах. То, что он собирался сейчас предложить Бендеру, ставило под удар всю разработанную Бендером предвыборную стратегию: идеальному тандему Бейкер — Фэллон грозила смертельная опасность.

— Еще кофе,— подозвал официантку Бендер и, как только, наполнив его чашку, она отошла, спросил: — Ты что, и на самом деле не можешь отыскать этого Петерсена?

— Нет,— напрямик ответил Раух.— Нам остается только ждать, что он сам заявит о себе.

— А он, по-твоему, может так поступить?

— Да. Ведь свое дело он не сделал. Значит, должен еще раскрыться.

— А где это произойдет?

— Там, где находится его жертва.

— И ты уверен, что эта жертва — Фэллон?

Раух пожал плечами: он не имел обыкновения сразу выкладывать на стол козыри, даже когда игра почти выиграна.

— Очень может быть.— И стал объяснять Бендеру: — О Центральной Америке Фэллон разглагольствует больше всех. Для Ортеги он куда опаснее, чем какой-то там Мартинес.

Бендеру было прекрасно известно, что Терри Фэллон резко критиковал ЦРУ за его провал в Центральной Америке и нажил в Компании немало врагов.

— Ну-ну, не будем насчет Фэллона! Ваша Компания давно наложила в штаны в Никарагуа. Если бы не головотяпство ЦРУ, там не было бы сейчас ни сандинистов, ни этих дерьмовых контрас.

— Тут все сплошь дерьмо! — возразил Раух.— Начиная с Рузвельта, мы всегда поддерживали семейство Сомосы — их и "Юнайтед фрут". Да еще "Чейз Манхаттан банк". Никого другого все американские правительства просто не желали там знать. И если бы сегодня какой-нибудь Сомоса оставался у власти, ты первым поддержал бы его, и сам это прекрасно знаешь.

Бендер смолчал: Раух говорил правду.

— О'кэй,— произнес он наконец.— Переходи к делу.

— Это не имеет прямого отношения к Фэллону. Понятно, что он нужен вам, чтобы Бейкер смог остаться на второй срок.

— Я же сказал, черт подери: к делу!

Смяв салфетку, Раух положил ее на тарелку.

— Фэллон требует для Центральной Америки жесткого курса. Он больше всех постарался, чтобы контрас получали деньги и оружие. Возможно, учитывая все это, Ортега решил: если он заставит Фэллона замолчать, то поставки для контрас прекратятся.

— Ты что, веришь всему этому?

Раух пожал плечами. Всего, чего он хотел от Бендера, он добился. Теперь самое время подвести его к нужному заключению.

— Я верю, что подобный вариант сценария возможен. Во всяком случае, он куда правдоподобней, чем ваш, согласно которому Ортега подослал убийцу к Мартинесу.

Покачав головой, Бендер произнес едва слышно, будто напоминая самому себе:

— Мы не можем потерять Фэллона, не можем…

— Конечно,— согласился Раух.— Но ты же знаешь, Лу, стопроцентной безопасности просто не бывает.

Некоторое время Бендер молчал: Раух видел, как бродившие в его голове мысли становятся все мрачнее.

— О'кэй! — прервал молчание Бендер.— Кто теперь наш человек у контрас?

— Карлос Бевилакуа, или просто отец Карлос.

— Еще один недоделанный? — вздохнул Бендер.— Ты что, не можешь подыскать настоящего солдата?

Раух улыбнулся:

— В партизанской войне, Лу, есть много такого, чего ты не понимаешь. Бевилакуа воюет с "комми" от имени Отца, Сына и Святого Духа. Он мистик, но вместе с тем весьма практичный человек: цель для него оправдывает любые средства.

— И он, по-твоему, сумеет вести эту проклятую войну?

— Да еще и проповедовать по воскресеньям!

— Кто его нашел?

— Мы.

— И он будет делать то, что ему велят?

— Его заповеди — бедность, чистота и послушание.

— Тогда так. Направим Ортеге послание — дадим ему понять, что если он еще раз попытается добраться до Фэллона, то мы…

— Какое послание? — как бы между прочим, ничем не выдавая своего волнения, осведомился Раух.

— Ну, к примеру, убьем кого-нибудь из тех, кто ему дорог.

Бендер выпустил в воздух струю голубоватого дыма; утренний свет пронзил ее узорными лучами.

— Кого, например? Его мать? — хохотнул Раух.

— Кого хотите. Но чтоб со стороны это выглядело как несчастный случай.

Раух улыбнулся: он добился своего, теперь можно было приступать к делу, не останавливаясь ни перед чем.

— Ну, Лу, таких отъявленных злодеев, как ты, поискать!

— Не трать время на комплименты.— И, аккуратно сложив бумажную салфетку, Бендер опустил ее на стол.

8.25.

Рольф Петерсен, держа в руке пакет с апельсиновым соком и пончиками, шагал через автостоянку. Здесь парковались постояльцы старой гостиницы "Холидэй Инн", где он сейчас остановился. Перед дверью своего 108-го номера он чуть замешкался. Уходя, он оставил включенным телевизор, а на ручке двери табличку: "Просьба не тревожить!" Это ограждало его от нежелательных посетителей. В одиночестве попивая теперь апельсиновый сок, он смотрел программу "Тудей".

Главным событием дня был Фэллон: герой, мужественно сражавшийся за свою жизнь, человек, о котором говорила сейчас вся страна, будущий вице-президент. Комментаторы брали телеинтервью у партийных боссов. О'Доннелл был уклончив, но расточал Фэллону всяческие похвалы: по его мнению, он вполне подготовлен, чтобы занять самые высокие посты в государстве. А вот и сам Фэллон. Выздоравливающий. Толпы богатых паломников, стекающихся к его дому в Кембридже, штат Мэриленд. Колонны фургончиков с телеоборудованием, батальоны репортеров, запрудившие всю Кресент-драйв.

Петерсен допил сок, швырнул пустую жестянку в корзину для бумаг, затем, взяв карту, расстелил ее на кровати. Ему не понадобилось много времени, чтобы найти на ней Кембридж. И еще меньше, чтобы обнаружить Кресент-драйв.

8.50.

Когда Манкузо и Росс подъехали к Кресент-драйв, улица оказалась перекрыта полицейскими барьерами, и, только показав свои удостоверения, они получили разрешение припарковаться за углом. К дому Фэллона им пришлось довольно долго подниматься пешком — туда, где перед домом Фэллона по обеим сторонам улицы стояли мини-автобусы, оборудованные для передачи теле— и радионовостей, а перед камерами можно было видеть репортеров, рассказывающих зрителям, где они сейчас находятся, или берущих короткие интервью у соседей Фэллона.

Второй ряд полицейских барьеров перегораживал подступы к самому дому: здесь стояли уже не обычные "копы", а "пай-мальчики" из секретной службы, ведавшей охраной президента и его окружения, — бдительные няньки при великих мира сего.

Манкузо молча взирал на роскошный особняк, построенный в колониальном стиле минувших времен. Как-то так получалось, что конгрессмены и сенаторы вроде бы работали за умеренную зарплату, а купались в роскоши.

Когда пухлый коротышка Крис Ван Аллен ввел их в библиотеку, Манкузо сперва отказался поверить собственным глазам.

Подобно какому-нибудь кронпринцу, Терри Фэллон возлежал на большой кожаной софе в дальнем конце просторной комнаты. На нем была голубая шелковая пижама, а поверх, тоже голубой, шелковый халат, пояс которого увенчивался длинными махровыми кистями. Его домашние бархатные тапочки с загнутыми носами были расшиты золотом.

За ним, посвечивая жемчугами, стояла Салли Крэйн в дорогом сером костюме.

Едва дождавшись, когда за ними закроется дверь, Терри начал:

— Я хочу дать вам ясно понять, что недоволен тем, что — по вашей вине — произошло вчера вечером. Вы поставили мисс Крэйн в весьма щекотливое и потенциально опасное положение.

Манкузо и Росс остановились посреди комнаты — там, где застала их эта тирада.

— Да, конечно…— промямлил Манкузо.

— Я хочу, чтобы вы знали, я сегодня же позвонил в отель "Четыре времени года", чтобы принести свои извинения мистеру Томасу.

Росс беспокойно переступил с ноги на ногу.

— Ручаюсь, что этот тип был прямо-таки тронут,— промолвил Манкузо.

— К сожалению, мистер Томас уже покинул отель.

— Н-да? Жаль.

— Вот именно, агент. И если вы сделаете еще что-нибудь, что могло бы скомпрометировать мой офис, я позвоню директору О'Брайену, чтобы он отстранил вас от ведения этого дела. Вам ясно?

— Да, сенатор. Нам ясно.

— Что вы еще хотите?

Манкузо подтолкнул Росса.

— Сенатор,— начал тот,— у нас имеется фото человека, который, возможно, стрелял в вас.

— Дайте взглянуть.

— Но это сугубо конфиденциально,— заметил Манкузо, глядя на Салли.

— Джентльмены, меня это все начинает утомлять.— Терри говорил раздраженно.— Мисс Крэйн имеет доступ ко всем секретным бумагам, поступающим ко мне в офис.

Росс вынул фото Петсрсена из папки и передал Крису. Тот пронес его через комнату и вручил боссу. Салли тут же наклонилась над его плечом.

— Вы видели когда-нибудь этого человека, сенатор?

Терри покачал головой:

— Нет, никогда.

Он посмотрел на Салли. Она тоже покачала головой, пожав плечами.

Росс не мог оторвать от нее взгляда. Ее кожа как-то таинственно светилась. Или, быть может, то было сияние ее волос или глаз (а может, сегодня ее груди по-особенному лежали под шелковой блузкой?). Вчера ночью она была просто хорошенькой, сегодня — восхитительной.

— Почему вас интересует, знаю я этого человека или нет? — спросил Терри.

— Он работал в ЦРУ,— ответил Манкузо.— Как вы полагаете, мог Мартинес иметь какие-нибудь личные конфликты с ЦРУ?

Терри сразу подобрался:

— Вы хотите сказать, что Октавио Мартинес был убит агентом ЦРУ? Так?

— Не совсем. Этот тип сейчас сам по себе, вольный стрелок. И вообще на нем еще окончательно не остановились. Пока что он лишь "баллотируется" в убийцы.

Шутка показалась не смешной, и Терри был уже готов отчитать Манкузо. Но тут заговорил Росс:

— Как по-вашему, сенатор, Ортега настолько жаждал гибели Мартинеса, что готов был пойти на риск прямых ответных мер со стороны американской администрации, если бы той удалось выявить его участие?

Манкузо поглядел на Росса: вопрос ему понравился. Терри же взглянул на Салли — похоже, и они его оценили.

— Не знаю,— ответил Терри после паузы.— Любопытная постановка вопроса. Но я просто не знаю.

— А кто, по-вашему, может знать? — не унимался Росс.

— Рамирес.

— Кто, кто?

— Хулио Рамирес,— ответила за Терри мисс Крэйн.— Он был государственным секретарем у Сомосы до того, как Ортега его свергнул. А сейчас он член их правительства в изгнании. Кстати, это он просил сенатора Фэллона выступить с приветствием по случаю прибытия полковника Мартинеса в Вашингтон.

Росс улыбнулся: она, оказывается, не только хороша собой, но и говорить умеет. И какой голос — грудной, свободный…

— Где можно этого человека найти? — спросил Манкузо.

— Сейчас он скрывается. Где-то во Флориде.

— Н-да,— поскреб подбородок Манкузо.— Может, вы могли бы подсказать, как нам его искать?

Салли покачала головой, но Терри, видимо, решил иначе:

— Да. Мы можем войти с ним в контакт. Мисс Крэйн организует для вас встречу с ним.

— Но сейчас у нас столько дел,— занервничала Салли.— Осталось всего шесть дней до…

— Убит великий человек,— твердо отчеканил Терри.— Я хочу, чтобы его убийцы получили по заслугам. Мы все этого хотим.

— Хорошо. Как скажешь…

Росс не отрываясь глядел на нее: боже, до чего хороша, когда она вот так злится…

— Благодарю, джентльмены,— заключил Терри.— Оставьте ваши визитные карточки. Мы свяжемся с вами, как только договоримся об этой встрече.

— То есть сегодня? — уточнил Манкузо.

— Как только договоримся. Всего наилучшего.

Наконец-то Росс смог взглянуть Салли в глаза. И улыбнуться ей. Она же просто кивнула в ответ: никаких эмоций, все по протоколу. Крис Ван Аллен проводил их.

9.15.

Нередко, когда ему предстояло принять важное решение, Сэм Бейкер садился в лифт и нажимал кнопку П-3[56]. Кабина опускалась все ниже — с "семейного" этажа на правительственный, затем цокольный, где располагались приемные для церемониальных встреч и с самого утра вилась бесконечная очередь туристов, допускавшихся для осмотра Восточного крыла Белого дома. Вот первый этаж, вот нулевой; далее лифт начинает погружение под землю. Нет нужды смотреть на световое табло над дверью кабины: президент всякий раз и так ощущает, что лифт пересек эту отметку и начал спуск на первый из подземных этажей. Прохлада и сырость земли каким-то непостижимым образом проникают в кабину, спускающуюся сперва туда, где расположен Центр оперативной секретной службы, и еще ниже, туда, где в звуконепроницаемых комнатах оставался во время карибского кризиса 1961 года ночевать Джон Кеннеди. Когда же лифт наконец достигает третьего подземного этажа, кабину слегка встряхивает, на табло зажигается соответствующая клетка: глубина тридцать футов, холодная сырая земля, омываемая водами Потомака.

Вставив серебряный ключ в замочную скважину, он повернул его вправо, и двери лифта с шипением отворились. Президент ступил в тускло освещенный узкий бетонированный коридор, куда воздух нагнетался через мощные фильтры. В конце его находилась затемненная, полностью звукоизолированная комната. Вся обстановка — тяжелые ковры и три привинченных к полу кресла. Бейкер устроился в среднем.

Прямо перед ним большие окна, сквозь них виден Центр управления противовоздушной обороной Белого дома. Специальные стекла позволяют самому президенту оставаться невидимым, но наблюдать за тремя огромными ярко светящимися электронными табло, изображавшими нашу планету в трех ракурсах.

На телефонном аппарате возле его локтя замигал красный глазок. Он поднял трубку.

— Говорит генерал Гейнор, мистер президент. Могу ли я чем-нибудь быть вам полезен?

Президент поглядел в темное стекло. За ним в Центре управления стоял навытяжку генерал Гейнор, прижав к уху телефонную трубку.

В свои пятьдесят с лишним он дослужился до генерал-майорского чина, его грудь украшали пять рядов орденских планок. Сэм Бейкер лишь однажды виделся с ним на коктейле в честь начальников штабов.

— Вы тот офицер, который сидит в Центре управления? — спросил президент.— И вы будете там в том случае, если…

— Да, сэр,— ответил Гейнор тихо.— Тогда я буду там рядом с вами.

— Надеюсь, мне не придется быть с вами рядом, генерал.

— И я молю бога о том же, сэр!

Впрочем, Сэм Бейкер мог видеться с генералом когда угодно — вот только сам генерал не мог его видеть сквозь зеркальные стекла той комнаты. Если президенту, как это было сейчас, предстояло какое-то особо трудное решение, он спускался сюда, садился один в центральное кресло и рассматривал очередные, сделанные из космоса, снимки мирной планеты Земля. Когда морские пехотинцы высаживались в Гренаде или когда бомбардировщики, покинув свою базу в Грешэм-коммон, обрушивали смертоносный груз на Ливию, он всегда мог прийти в подземный Центр и понаблюдать по спутниковой связи за тем, как разворачивается очередная драма.

В данный момент, однако, в помещении за зеркальными стеклами все было тихо: на электронных табло одна половина столь знакомого ему мира была погружена в сон, в то время как вторая бодрствовала, а он, вознесенный в своем воображении над земным шаром, любовался его голубыми водами, коричневатыми континентами и серебристыми облаками, не уставая дивиться этой сотворенной Богом Земле.

А ведь вполне может настать и такой день, когда ему придется сесть в это самое кресло и принять Решение. Невыносимое, ужасное Решение, которое дано принять человеку в канун Страшного суда. Что ж, тем счастливей чувствовал себя Сэм Бейкер, сидя сейчас в этом кресле, пока на Земле еще царил мир. И пусть эта память о мире посетит его в тот миг, когда, не дай бог, придется отдавать приказ о его уничтожении…

— Извините, сэр,— тихо произнес генерал Гейнор в прижатую к уху телефонную трубку.

— Это вы меня извините, генерал. Я чуть забылся.

Гейнор поглядел на табло:

— Со мной это тоже случается, сэр. Иногда.

Сэм Бейкер почувствовал, что оба они отлично поняли друг друга.

— Я хотел бы выяснить у вас, генерал…

— Что именно, сэр?

— Как вы узнаете, что я нахожусь здесь? Вам что, звонят и сообщают, что я спускаюсь?

— Нет, сэр. Никто не звонит. Это ваше сиденье…

— Сиденье?

— Я хотел сказать: ваше кресло. Когда вы в него садитесь, оно нагревается, и у меня здесь загорается световой сигнал.

— Благодарю вас, генерал.

В дальнем конце коридора между тем раскрылись бронзовые двери лифта, и Генри О'Брайен, директор ФБР, ступил в коридорный сумрак.

— Привет? — неуверенно произнес он, вглядываясь в окружавшую его темноту.— Есть здесь кто-нибудь?

Президент выпрямился в кресле:

— Я здесь, Генри! Проходи и садись.— Бейкер похлопал по сиденью ближайшего к себе кресла.

О'Брайен, продолжая моргать, приблизился и сел рядом с президентом. На душе у него, как всегда, когда он находился в обществе главы государства, было неспокойно. Толстый живот любителя пива перевешивался через пояс брюк; верхняя пуговица рубашки, по обыкновению, расстегнута, толстый твидовый пиджак (один и тот же летом, и зимой) немоден и безвкусен. Словом, обыкновенный полицейский, не более того. Правда, наделенный природной смекалкой и пользующийся доверием Сэма Бейкера.

— Ага! Вот оно, значит, какое, это самое место,— оглядевшись, заметил шеф ФБР.

— Это самое место,— повторил за ним президент.

— Святая Мария, Матерь Божья,— перекрестился О'Брайен.— Помолись за нас, грешных, сейчас и в час смерти нашей. Аминь.

— Аминь,— повторил за ним президент.

Некоторое время они сидели молча.

— Есть какой-нибудь прогресс?

О'Брайен знал, что тот имеет в виду:

— Нет, сэр.

— Понятно.— Бейкер откинулся в кресле.— А те, кого вы в ФБР бросили на это дело, они что-то смогут обнаружить?

— Маловероятно.

— Разыщут они убийцу, Петерсена?

— Не думаю. Ведь никаких следов.

Президент задумался.

— Конечно,— продолжал О'Брайен,— если бы мы опубликовали его фото в газетах…

— Генри, присяга, которую ты принимал, она для тебя священна? — перебил его президент.

О'Брайен вздрогнул, набрал в легкие как можно больше воздуха. И ответил:

— Да, конечно.

— А ты бы ее нарушил? Если бы я тебя об этом попросил?

— Надеюсь, вы не станете о таком просить, мистер президент.

— Я и не собираюсь. Напротив, я как раз хочу просить тебя оставаться верным присяге, что бы ни случилось. Обещаешь?

— Да, сэр!

— Тогда ответь мне: почему это дело расследуют только двое твоих агентов?

Вместо ответа О'Брайен уставился на президента.

— Я же задал тебе вопрос. Почему делом Мартинеса заняты всего два человека?

О'Брайен продолжал смотреть на него так, словно тот говорил на непонятном ему языке.

— Генри!

— Но это был… — О'Брайен запнулся… — приказ.

— Приказ? Чей?

О'Брайен не отвечал. Потом наконец заставил себя произнести:

— Да вообще-то, мистер президент, ваш!

— Мой?

— Да, я получил его непосредственно от мистера Бендера.

Теперь уже Бейкер в упор уставился на О'Брайена. Красный глазок у него под рукой отчаянно замигал, но президент, казалось, этого не замечает.

Теперь-то уж Сэм Бейкер понимал: дело зашло слишком далеко. И глубоко. Толща темной воды кипит предательскими круговоротами, которые тащат тебя в такие глубины, куда не проникает, кажется, и сама смерть. Сейчас он сам барахтался там, беспомощно шевеля ногами и руками, не зная, куда и как выплыть. Сидящий перед ним О'Брайен — всего лишь ненадежная скала, за которую не ухватишься в этом бушующем море.

— Мистер президент… телефон, сэр!

— Обещай, что будешь рядом со мной всю эту неделю, Генри. Хорошо?

— Можете на меня рассчитывать, мистер президент.

— Благодарю.

Бейкер наконец взял трубку.

— Говорит президент.

Звонила Кэтрин, его секретарша.

— Мистер президент, в одиннадцать тридцать у вас встреча с послом Габона. Вручение верительных грамот. Короткая церемония, фотографы приглашены.

— Спасибо, Кэтрин.

Он было собрался повесить трубку, когда она добавила:

— Звонил вице-президент Истмен. Сказал, что тоже примет участие.

8.25 (по центральному времени)[57]

Тед Уикофф был весь в поту, то и дело вытирал платком лоб, все больше ослабляя узел галстука.

— Хорошо, чего мы сейчас ждем?

Арлен Эшли улыбался благодушной улыбкой южанина, но зеленые сузившиеся глаза глядели недобро.

— Миста[58] Уикофф, мне поручили показать то, что вы просили. И я должен это сделать — хочешь не хочешь. Но кое-что мне не по душе. Вы понимаете, сэр, о чем я?

— Вы так ставите вопрос? Что ж, прекрасно.

— Весь наш газетный фонд переведен на микрофильмы и доступен широкой публике. В том числе и вам, сэр.

— Извините, мистер Эшли, я спешу.

— Знаю, миста. И если мое начальство хочет, чтобы вы просмотрели наши редакционные статьи…— Он начал перекатывать карандаш между пальцами.— Что ж, я с удовольствием окажу вам все возможное в этих условиях гостеприимство.

Поднявшись, он направился в отдел новостей, один из самых больших в хьюстонской "Пост". Отдел этот был весьма мало похож на тот, где пятнадцать лет назад начинал свою журналистскую деятельность Тед. Тогда он убедил газетных боссов, что его весьма приличные оценки (средний балл три и восемь десятых[59]) и опыт внештатного редактирования газеты в колледже заслуживают того, чтобы доверить ему место практиканта в "Трентон таймс". Молодому специалисту по сравнительному литературному анализу новая работа показалась упоительной. Его тогдашним кумиром был Хемингуэй, он верил, что тоже сумеет из репортера вырасти в романиста. Однако два года единоборства с черным стареньким "Ундервудом"[60] принесли ему лишь ворох письменных отказов от таких солидных изданий, как "Нью-Йоркер", "Парис-ревю" и прочих. Между тем его сокурсник, с которым он делил комнату в общежитии, Дик Стэнтон, перешел из практикантов в штатные репортеры, занимаясь освещением работы муниципалитета на страницах "Филадельфия инкуайрер". Помнится, весь первый курс Уикофф потратил на то, чтобы совратить Стэнтона с пути истинного, на старших курсах он уже делился им с приятелями. И вот теперь "его" Стэнтон — репортер экстра-класса — за счет информации, поставляемой ему знакомой из городской ратуши. А он, Уикофф, сочиняет некрологи для своей "Трентон таймс"!

В 1974-м один из сотрудников муниципалитета в Филадельфии вступил в героическую борьбу с губернатором штата, покрывавшим неполадки в работе пожарного управления. Перипетии этого противостояния оказались столь захватывающими, что Тед Уикофф буквально поглощал все появлявшиеся в "Инкуайрере" репортажи, тогда как "Трентон таймс" оставалась лежать нечитаной на парадном крыльце родительского дома, куда по утрам бросал газеты почтальон. Наконец он отправился в Филадельфию, остановил свою машину перед одной конторой и, войдя, дождался, когда из кабинета вышел внушительных размеров мужчина — тот самый, что единоборствовал с губернатором.

— Что тебе, черт подери, нужно? — рявкнул на него Дэн Истмен — а это был именно он.

Однако Тед все-таки успел втиснуться вместе с ним в кабину лифта.

— Работы.

— А что ты можешь?

— Разузнавать все про всех.

— Например?

— Кто докладывает про вас "Инкуайреру".

Истмен тут же нажал на кнопку "стоп": дернувшись, кабина повисла между этажами.

Обернувшись к Теду, Истмен угрожающе потребовал:

— Говори, кто это?

— Если я скажу, мне нужна будет новая работа. Потому что это будет стоить мне моей нынешней.

Истмен смерил его взглядом.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать три.

— Скажешь правильно, и я тебя беру.

— Паола Тэрнер.

— Иди подотрись!

— Ну, как хотите.

Уикофф нажал на кнопку спуска, лифт поплыл вниз. Но Истмен снова ткнул пальцем в "стоп":

— Откуда ты знаешь?

На шее у него вздулись жилы, он был в гневе. Да, на это чувство он способен и тогда бывал страшен. Но Уикоффа это не испугало. Наоборот, даже возбудило.

— Но я же сказал, что умею все про всех разузнавать,— ответил он, не повышая голоса.

— Посмотрим,— бросил Истмен, и лифт поехал вниз.— Позвони мне на следующей неделе. Как тебя зовут, детка?

— Скажу, когда позвоню.

На следующий день, в пятницу, "Инкуайрер" поместила короткую заметку на двенадцатой полосе: "Паола Тэрнер, сотрудница аппарата Дэна Истмена, уволилась по собственному желанию в связи с переходом на службу в частную компанию". В понедельник Уикофф позвонил Истмену и попросил о встрече.

— Что я должна сказать патрону, на что сослаться? — спросила секретарша.

— Сошлитесь на нашу поездку в лифте.

Снова взяв трубку, она передала ему, что встреча назначается на ближайшую пятницу. Когда в указанный час Уикофф явился, его сразу провели в кабинет: Истмен уже ждал его.

— Ты учился в колледже "Бодуэн", работаешь в "Трентон таймс" и мечтаешь стать великим романистом.

— Вижу, вы наводили обо мне подробные справки. Весьма польщен.

— Что еще мне остается узнать?

— Я гомосексуалист.

Истмен презрительно скривился.

— Понимаю, что это на любителя. Ладно, а почему я должен тебе доверять?

— По двум причинам.

— Ну?

— Я намерен преуспеть в жизни.

— А во-вторых?

— У меня отсутствует совесть.

— В свои двадцать три ты редкостное дерьмо,— фыркнул Истмен.

— У меня, между прочим, есть и другие бесценные качества.

— Например?

— Никогда не заметишь: вру я или нет.

— Ладно. Но чтобы в офисе этими твоими педиками и не пахло!

— Идет.

— Сто пятьдесят в неделю. Хочешь — начинай, не хочешь…

— Когда приступать?

— Считай, что ты уже приступил.

Как только о его переходе к Дэну Истмену стало известно, ему позвонил Дик Стэнтон:

— Слушай, ты, педераст вонючий. Я знаю, кто продал Паолу Тэрнер.

— Но тут политика, Дик. Лично я против нее ничего не имею.

— А моя политика — вышибить из тебя мозги вместе с дерьмом!

— Да? А как ты отнесешься к тому, если твои друзья по кегельбану узнают, что ты в свободное время занимался тем, что подставлял свою задницу?…

На другом конце после долгого молчания трубку со всего маха швырнули на рычажки.

Теперь, четырнадцать лет спустя, Тед Уикофф был в Хьюстоне, где пытался разыскать в архиве "Хьюстон пост" хоть что-нибудь, что могло бы заставить замолчать Терри Фэллона.

В дальнем конце отдела была отгорожена застекленная каморка: спущенные жалюзи не позволяли сотрудникам видеть, что там происходит. Сев за стол, Эшли включил терминал "Ай-Би-Эм" и дождался, когда засветится экран (в зеленоватом свете было что-то потустороннее). В контрольной строке появилась надпись: "ПОЖАЛУЙСТА, СООБЩИТЕ КОДОВЫЕ ДАННЫЕ".

Повинуясь команде, Эшли набрал цепочку букв и знаков. Прокрутив их в своем мозгу, машина отозвалась: "ПОЖАЛУЙСТА, СООБЩИТЕ КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА".

Эшли тут же напечатал: "ФЭЛЛОН ТЕРРИ — СЕНАТОР".

Экран заморгал, на нем появился список газетных материалов в хронологической последовательности, начиная с 1976 года. Заголовок первого из них, сопровождаемого, как и остальные, кратким резюме, гласил: "ПРЕПОДАВАТЕЛЬРАЙС-КОЛЛЕДЖА ДОБИВАЕТСЯ МЕСТА В МУНИЦИПАЛИТЕТЕ".

— Ну вот,— Эшли встал, уступая Уикоффу свой стул,— теперь отметьте то, что вас интересует, нажмите кнопку ввода — и нужная вам статья появится на экране. Если понадобится ее текст, нажмите другую кнопку — "печать"…

— Спасибо,— поблагодарил Уикофф, садясь за компьютер.

Эшли, улыбнувшись, вышел и прикрыл за собою дверь клетушки.

9.40.

— Куда? В Майами? — переспросил Барни Скотт.— Какого хрена вам там надо? Отпуск у вас, что ли? — И он с отвращением взял командировочное удостоверение, словно это была не бумага, а завонявшаяся рыбина.

— Там находится некто Рамирес,— объяснил Манкузо.— Нам надо с ним переговорить. Чего ты ко мне привязался?

Росс, прислонившись к стене в углу кабинета, молча наблюдал за происходящим.

— А на что вам эта "мокрая спина"[61]?

— Он знает, кто подослал убийцу к Мартинесу,— ответил Манкузо.— Он у них губернатор в изгнании или что-то в этом роде.

— Не нравится мне это,— процедил Скотт, изучая удостоверение.— Четыреста десять баков на ветер!

— Послушай, Скотт, по мне — пусть этим займутся ребята из нашего отделения в Майами. Мне на это вообще наплевать!

— Нет уж,— возразил Скотт.— Дело это ваше, вам двоим его и расхлебывать. А парней из Майами сюда нечего впутывать.

Он подписал бумагу и передал ее Манкузо.

— Спасибо,— поблагодарил тот.— А вот еще удостоверение. Для девушки.

— Какая еще девушка?!

— Пресс-секретарь. Она будет связной. Без нее нам не обойтись.

Скотт нехотя подписал вторую бумагу.

— Дерьмо это все, ребята! Вам, конечно, наплевать, что наши налогоплательщики вынуждены раскошеливаться на такое говно!

— Да я ночь не спал, все горевал об этом!

И Манкузо направился к двери. В холле он передал обе бумаги Россу.

— Поедешь ты.

— Я? Почему?

— Ей, видишь ли, не ндравится, как я выражаюсь.

— Кому? — Росс попытался изобразить на своем лице обиду, хотя на самом деле предложение Манкузо привело его в восторг.

Манкузо вызвал лифт.

— Езжай домой, пакуй чемодан. А я скажу нашей Джин Большие Сиськи, чтобы она заказала авиабилеты.

Росс положил удостоверение в карман.

— А ты чем займешься?

— Фэллоном. Слишком уж он идеальный для нормального смертного.

Белая стрелка указателя прыгнула наверх, Росс вошел в кабину.

— Знаешь, Джо, иной раз меня прямо тошнит от тебя.

Створки дверей, захлопнувшись, разделили их.

11.25.

Гамильтон Тэйт, заведующий протокольным отделом госдепартамента США, вел церемониальную процессию по направлению к Голубой гостиной на втором этаже Белого дома. Следом за ним шел президент, стараясь хоть как-то связать воедино те разрозненные сведения о Габоне, которые он почерпнул из прочитанных на ночь материалов об этой стране. Сейчас в его памяти осталось только одно: Габон расположен в ста пятидесяти милях к северу от Анголы, западноафриканской страны, где в тот момент находились тысячи кубинских военных советников.

У дверей Голубой гостиной Тэйт остановился, оглянувшись на президента.

— Они говорят на французском и на банту.

— И какой они, по-вашему, предпочтут?

— Боюсь, разговор пойдет на банту, сэр. У всех у них на уме "Корни"[62]. В Африке сейчас это модно.

— Тут ничего не поделаешь,— вздохнул президент.

В своем фраке со стоячим воротничком габонский посол как две капли воды был похож на всех на свете дипломатов. Высокого роста, с волнистыми шрамами на обеих щеках, похожими на кошачьи усы, он как раз пожимал руку Дэну Истмену, когда в гостиной появился президент.

— Мисса президент! — Сложив обе руки вместе, посол отвесил церемонный поклон.

— Доброе утро, господин посол. Добро пожаловать к нам в Вашингтон — от имени народа и правительства Соединенных Штатов.

Посол наклонился к переводчику, и тут вперед выступил Дэн Истмен.

— Доброе утро, мистер президент! Все это время я безуспешно пытался с вами связаться.

— Здравствуйте, Дэн! — Бейкер пожал протянутую руку.

Взяв президента за локоть, Тэйт поставил его между Истменом и послом: это был наиболее фотогеничный ракурс.

— Мисса президент! — начал при свете замелькавших фотовспышек свою приветственную речь на банту посол Габона.

Стоя сбоку от него, Истмен достаточно громко спросил:

— Когда же мы наконец поговорим? Вы сами знаете о чем.

— Попозже,— произнес Бейкер, улыбаясь фотографам. Истмен тоже улыбался. Между тем переводчик начал свой перевод.

— Наш президент, досточтимый Эль Хадж Омар Бонго, шлет вам свои наилучшие пожелания и благодарность нашего народа за ту щедрость, с которой…

— Тысячу проклятий, Сэм, — прошипел Истмен,— вы что, даете мне от ворот поворот?

— Говорите тише!

— Извините, сэр.— Переводчик был сбит с толку.

— Я не вам,— продолжая улыбаться, пояснил президент.— Продолжайте, пожалуйста.

— … великий американский народ помогает развитию нашей экономики и…

— Если вы думаете, что, заменив меня Фэллоном, вы что-то выгадаете, то вы просто рехнулись,— заявил Истмен под стрекот и вспышки камер.

— Да я ничего такого не думаю!

Перестав переводить, переводчик на мгновение замер с открытым ртом.

— Нет, нет, продолжайте, прошу вас,— повторил президент и, обернувшись к Истмену, добавил: — Приходите завтра, мы все обговорим.

Переводчик что-то зашептал на ухо своему послу, тот в ответ радостно заулыбался.

— Он придет к вам завтра с большим удовольствием!

— Это я не о нем! — переполошился президент.— А о другом,— указал он на Истмена.

— Черта с два я приду завтра,— не унимался тот.— Сегодня или никогда!

Переводчик зашептал на ухо послу.

— Зачем вы это переводите? — вышел из себя президент.— Послушайте, Дэн, мы все обсудим завтра.

— Может быть, пару фото с вице-президентом? — предложил Тэйт, чтобы увести Истмена подальше от Бейкера.

Засверкали вспышки, посол схватил руку Истмена и начал трясти ее.

— Этот номер у вас не пройдет! — произнес Истмен угрожающе, стоя вполоборота одновременно к камере и президенту.

— Здесь же пресса, Дэн! — попробовал урезонить его Бейкер. В голосе президента звучали стальные нотки.

— Плевать на прессу! — Истмен стряхнул руку посла, словно грязную половую тряпку, и повернулся к президенту: — Пусть я сдохну, если позволю вам сбросить меня за борт. Полечу я — полетите вы, так и знайте!

— Хорошо, Дэн, хорошо!…— Президент изо всех сил старался удерживать на лице улыбку.— Не заставляйте меня краснеть от стыда за ваше поведение.

Посол в недоумении переводил взгляд с одного разъяренного руководителя страны на другого; в комнате вовсю стрекотали камеры.

— Будьте вы все прокляты! — С этими словами Истмен, растолкав толпу фотографов, выскочил вон.

Сэм Бейкер остался стоять посреди комнаты с печальной улыбкой.

10.40. (по центральному времени).

Теду Уикоффу не хотелось признаваться в этом, но факт есть факт. История возвышения Терри Фэллона, бывшего преподавателя Райс-колледжа (оклад 11 тысяч долларов в год), больше всего напоминала сон наяву. На экране дисплея перед глазами Уикоффа будто вырастала фигура Линкольна наших дней, странствующего рыцаря, бесстрашно вступающего в единоборство с хьюстонской мафией: грязная разноязыкая толпа "усталых и голодных"[63] под его руководством смогла одержать сокрушительную победу над своими недругами.

Тут было все, что обычно налицо в мелодраматических телесериалах: Фэллона грозились убить; на газоне перед его домом сожгли крест; в окно его конторы стреляли… Но, вопреки всему, он ни разу не свернул с избранного пути, не изменил своей цели — равные права и единый закон для всех. И вот он уже сплотил вокруг себя белых и выходцев из Латинской Америки, так что в Хьюстоне возникло некое подобие братства людей…

Тед Уикофф снял очки, потер уставшие глаза. Да, ничего странного в том, что деятельность Фэллона в бэррио и других кварталах бедноты принесла ему победу сперва на выборах в муниципалитет, а затем и в конгресс, нет. Как и в том, что губернатор штата избрал именно его, чтобы заменить проворовавшегося сенатора Везсрби. И не удивительно, если Сэм Бейкер сочтет его идеальной кандидатурой на пост своего нового вице-президента.

Но был во всей этой эпопее некий контекст, притом весьма красноречивый. Почти все статьи, о возвышении Фэллона, его борьбе с сильными мира сего, непреклонности и преданности идеям народовластия были написаны одним автором — Салли Крэйн. Сама она объясняла это просто: однажды по чистой случайности она встретила этого человека в квартале бедняков — том самом, где, невзирая на протесты жильцов, были снесены десятки их лачуг.

Вот он на фотографиях. Высокий и стройный, с распущенным узлом галстука, с закатанными выше локтей рукавами безукоризненно белой рубашки. Рыжеватые волосы по-мальчишески вьются, одна из прядей упала на глаза, как у Джона Кеннеди. Вот он утешает старуху, вот пожимает руку одному отчаявшемуся, другому, третьему… По-испански он говорит так, словно это его родной язык. И говорит то, что понятно каждому: "валенсия" — мужество, "персистенсия" — упорство и "эсперанса" — надежда.

По словам Салли Крэйн, сражение Фэллона за место в хьюстонском муниципалитете по своему духу больше всего напоминало средневековую пьесу-мистерию.

Когда же Уикофф перешел к кампании Фэллона по выборам в конгресс, общий тон статей разительно изменился: он стал теперь сухим, почти репортажным. Оказалось, что попросту изменился их автор. Из множества материалов ни один больше не принадлежал перу Салли Крэйн.

— В чем дело? Она что, взяла и перестала о нем писать в 1976-м?

Арлен Эшли поглядел на Уикоффа поверх очков:

— Перебралась на север. В ваши края.

— В Вашингтон?

— В "Вашингтон пост", эту "Правду на Потомаке", как мы ее тут зовем.

— Она считалась хорошим репортером?

— Да нет, репортер она неважнецкий,— засмеялся Эшли,— но сочинитель что надо. Я ей прямо сказал: "Тебе бы романы писать, а не газетные статьи!" Идеалистка — вот кто она была! А Вашингтон как раз для таких. И для дураков.

Уикофф оставил это замечание без внимания.

— Она что, была в него влюблена?

— Ну, наверное.

— Скажите, они были любовниками?

— А с какой стати, спрашивается, я должен отвечать на подобные вопросы?

— В общем, она уехала в поисках лучшей работы?

— В общем, она уехала, когда он женился.

Уикофф перелистал несколько своих листков.

— Да, вот у меня тут колонка светской хроники: "Принц и Принцесса Царства Света"…— Хихикая, Тед принялся читать вслух.— "Невеста плыла среди них, как плывет самая прекрасная музыка, которую вам только доводилось слышать среди тишины летнего дня. Даже пересмешник[64] забыл свою песню, прерии затаили дыхание…" — Уикофф сложил газетный лист, на его губах заиграла презрительная ухмылка.— А всего через год Принцесса отправилась в дурдом, а Принц — в конгресс. Царство Света кончилось.

— Между прочим, эту заметку написала Салли.

От удивления Уикофф даже рот открыл:

— Вы меня разыгрываете?!

— Она уже собралась в Вашингтон и сама напросилась, чтобы это было ее последним редакционным заданием. Я тогда подумал: а почему бы нет.

— Но зачем? Почему?… Из любви? Или из ненависти?

Эшли поднялся.

— Итак, если я вам больше не нужен…

Уикофф остановился в дверях:

— А этот дурдом, он где, собственно, находится?

— Как раз при выезде из города. Так что вы его не минуете,— ответил Эшли, заключив:— Приезжайте, всегда будем рады видеть вас у себя.

12.05.

В спальне дома для гостей, расположенного прямо за особняком Фэллона, Салли уже успела распаковать свои вещи. В этой комнате ей довелось провести не одну ночь: теперь она стала для нее почти что домом. Случалось, она тащилась по выложенной булыжником дорожке к этому увитому плющом коттеджу после затянувшихся далеко за полночь споров относительно того или иного программного документа, с которым предстояло наутро выступить сенатору. Порой, когда важные гости, участники очередного обсуждения, загасив недокуренные сигары, разъезжались в своих длинных лимузинах, она и Терри выходили вместе через заднюю дверь его дома и шли сюда, минуя по пути плавательный бассейн и земляной очаг, где во время больших сборищ жарились бифштексы. Им под ноги мягко стлались световые круги, отбрасываемые на дорожку неяркими фонарями. В такие минуты они обычно молчали: слишком уж утомительны бывали эти обсуждения, чересчур запутаны проблемы, когда никак не удавалось примирить требования общественности, с одной стороны, и соответствующую статью Конституции — с другой.

Терри привык полагаться на ее суждения, убедившись, что Салли, не упуская из виду сути обсуждавшегося вопроса, всегда оказывалась способной раньше других увидеть и все выгоды, которые он сулит. Одним словом, когда она была рядом, Терри Фэллон мог не сомневаться в конечном успехе дела.

Экономка Фэллона, дородная датчанка Катрин, обычно глядела на них двоих из окна, когда они удалялись в сторону коттеджа. Когда же они останавливались перед его дверью, она из деликатности тут же отворачивалась.

Потом Салли какое-то время еще стояла с ним рядом, прислушиваясь к стрекоту цикад в ночи, ощущая разгоряченной щекой восточный ветер с Чесапикского залива. При тусклом свете невысоких фонарей она видела, как он устал, как старят его эти дни, ночи и годы вашингтонской жизни. Он оставался еще энергичным и притягательным, но возраст — средний возраст! — был уже не за горами. Иногда он наклонялся и целовал се, как муж целует жену, с которой прожил лет двадцать,— с благодарностью и почтением. И потом, следя за тем, как он возвращается по дорожке к себе, как над крышей большого дома занимается восход, на фоне которого выделялись его согнутые под тяжестью забот плечи, она с особенной остротой ощущала, сколько радости упущено ими обоими в этой жизни,— и никогда он не бывал ей так дорог, как в подобные минуты.

Но сегодня все было по-другому. Сегодня под пляжными зонтами возле бассейна сидели бдительные вооруженные люди с портативными рациями. Стоя у открытого окна своей спальни, Салли могла слышать доносившееся до нее слабое попискивание этих раций.

Неожиданно зазвонил телефон.

— Мисс Крэйн? — осведомился сотрудник секретной службы, сидевший на переносном коммутаторе в большом доме.

— Да?

— У меня на проводе некто мистер Бенсон из Ассошиэйтед пресс. Будете с ним разговаривать?

— Да, спасибо.

— Салли?

— Да, Боб.

— Не пропусти полуденные новости.

— Что-нибудь произошло?

— Бейкер с Истменом выясняли отношения прямо в Голубой гостиной перед дюжиной фотографов! Снимки уже пошли в эфир.

— А что там было?

— Бейкер приветствовал какого-то африканского бонзу, и тут вдруг заявляется Истмен, начинает склоку с президентом и уходит, хлопнув дверью. Посмотри картинки — не пожалеешь. От злости оба просто писали горячим кипятком. У твоего шефа комментарии будут?

— Никаких комментариев.

— А общие соображения?

— Вее это одно мальчишество,— пожала плечами Салли.

Бенсон рассмеялся. В этот момент в дверь постучали.

— Я готова, Крис! — крикнула Салли, возясь с сережкой, которая никак не хотела застегиваться.

— Но прошло уже двадцать минут! Сейчас десять минут первого, а ровно в половину тебе надо быть в "Maison blanche"[65]. А мне… предстоит ланч с прелестным молодым человеком из "Уильяма и Мэри"[66].

— О другом ты, видно, думать неспособен?

— Мама внушала мне, что секс — это гадость. Как раз за это я его и люблю.

Кивнув стоявшему возле черного хода агенту секретной службы, они вошли в дом.

— Он уже спрашивал про вас,— сообщила экономка.

Терри в задумчивости сидел у окна своего кабинета в голубом шелковом халате, ноги на подушках. Ослепительное солнце образовывало нимб вокруг его головы. Неудивительно, что сейчас он показался Салли почти херувимом.

— Ты хотел меня видеть?— тихо спросила она.

— А… да. Доброе утро, Крис. Слыхали, Бейкер и Истмен… Прискорбно! Двое столь достойных людей…— Терри покачал головой и продолжил: — Мне звонил Эшли.

Салли оживилась:

— Арлен Эшли? Из хьюстонской "Пост"?

— Он самый. Сегодня утром у него побывал один человек, которого мы с вами должны знать.

— Кто это?

— Просмотрел всю их подшивку обо мне. И о тебе расспрашивал.

— И это был кто-то, кого мы знаем?

Терри пристально посмотрел на Криса.

— Да, Тед Уикофф.

Крис начал на глазах надуваться от гнева: казалось, он вот-вот лопнет.

— Этот… грязный джорджтаунский педик! Да я ему… все яйца вонючие размозжу!

— Успокойся, Крис. Ничего страшного тут нет,— заметил Терри.— То, что напечатано в газетах, это уже достояние истории. Нам скрывать нечего.

Ван Аллен, однако, продолжал злобно шипеть:

— Да это… это…

— Конечно, кому понравится, что его использовали. Но тут ничего не поделаешь: политика. На ошибках учимся. Но главное-то ведь остается при нас, не так ли? Мы горды тем, что мы есть, тем, за что мы боремся.— Терри поднялся, стараясь не потревожить при этом раненый бок.— И нам, повторяю, нечего скрывать, мы доверясм друг другу и заботимся друг о друге. Прав я или нет?

— Прав,— подтвердил Крис, подставляя Терри свое плечо.

— О'кэй,— подытожил тот.— Теперь вы двое отправляйтесь в город и плотно пообедайте. А ты, Салли, не позволяй Томми Картеру морочить тебе голову.

— Не волнуйся, босс!

— Ну а ты, Крис, будь поразборчивей…

— Эшли не говорил, что теперь собирается делать Уикофф?

— По-видимому, попробует повидать родителей Харриет.— И, заметив широко открытые глаза Салли, добавил: — Идея, по-моему, не самая удачная… Итак, встречаемся около двух!

Пройдя через забитую агентами и партийными боссами приемную, они вышли на улицу. В конце проезда толпились телерепортеры — в надежде хотя бы мельком взглянуть на Терри Фэллона. Некоторые из них, знакомые Салли, сразу же засыпали ее градом вопросов:

— Что, Фэллон уже видел фото?

— Как его мнение насчет Истмена и президента?

— Бейкер решил в его пользу?…

В ответ Салли только качала головой. Крис между тем предъявил агенту свое удостоверение, и тот отправился за их машиной: в гараж теперь вход тоже был запрещен.

— Эй, Салли! — не унимались репортеры.— Скажи нам хоть что-нибудь!

Улыбнувшись, она помахала им рукой,— что означало: комментариев не будет.

Когда они сели в машину, Крис сказал:

— Знаешь, я чувствую себя в полнейшем дерьме. Полнейшем!

— Да,— утешила его Салли как могла.— Нам всем предстоит многому учиться.

Агенты в это время расчистили для них путь в конце проезда, оттеснив репортеров и отодвинув барьер. Голубая "тойота" Криса покатила по Кресент-драйв. И тут что-то заставило Салли неожиданно обернуться. Сзади, в толпе репортеров, мелькнуло чье-то лицо. Оно было явно чужим и совершенно ей незнакомым. Впрочем, нет, она все-таки видела его раньше. Только вот где?

— Кто это? — спросил Крис.— Ты знаешь этого человека?

— Нет. Как будто не знаю.

Однако почему-то кровь отхлынула от ее щек…

12.20.

Росс не поехал домой паковаться. Поймав такси, он отправился на угол 23-й и Е-стрит, где находилось Медицинское управление ВМС. Ведавший приемом посетителей дежурный офицер, которому он показал свое удостоверение, удалился, оставив его сидеть в окружении красочных рекламных плакатов, расписывавших прелести службы на флоте. Через несколько минут внушительного вида негр в новенькой бело-голубой форме берегового патруля выкликнул его имя.

— Агент Росс!

— Да?

— Я рядовой Браун. Мне поручено провести вас в кабинет капитана Фэрчайлда.

Пока поднимался лифт, он стоял расслабясь, однако у дверей капитанского кабинета сразу же вытянулся по стойке "смирно".

— Я подожду вас здесь, сэр!

— Хорошо.— Пожав плечами, Росс вошел внутрь.

— Привет, Дэйви! — воскликнул Тим Фэрчайлд.

Врач-терапевт, он окончил медицинский факультет Йельского университета, получая стипендию по программе обучения офицеров запаса, и теперь должен был отслужить определенный срок в Медицинском управлении ВМС. В студенческие годы их с Россом связывало общее увлечение — игра в сквош.

— Заходи, старина. Садись,— продолжал Тим.— Куда ты подевался? Вот Пэм, так та хоть раз в месяц отмечается, а тебя неизвестно где черти носят. Что, так много работы?

— Да нет вроде…

— Ты все еще в паре с этим типом, как его… Манкузо?

— Ну да. Та же тягомотина.

— Неужели они не могут дать тебе шанс? Бросить на что-нибудь стоящее?

— Я и сам спрашиваю себя о том же самом.

— Не отчаивайся, старина,— утешил друга Фэрчайлд.— Вот увидишь: как только этот тип выйдет на пенсию, они тут же подкинут тебе настоящую работенку. А пока… чем я могу тебе быть полезен?

— Да есть тут одна закавыка. У меня к тебе несколько вопросов по СПИДу.

— Что? — рассмеялся Фэрчайлд.

— Да погоди смеяться. Я же не о себе!

— Господи, еще этого не хватало.

— Я серьезно, Тим. Сколько мы с тобой знаем друг друга? Так вот, у меня к тебе чисто гипотетический вопрос.

— Ну если гипотетический, то валяй,— кивнул Фэрчайлд.

— Одному парню делают анализ крови. Нормальному парню, а не из этих. Ну и анализ тоже нормальный. А через пару дней обнаруживается: у него СПИД. Как это может быть?

— Такого не бывает,— развел руками Фэрчайлд.

— Что значит — "не бывает"?

— Не бывает, и все. Так СПИД не заработаешь.

— А ведь те, кто сидят на игле, могут его сами себе занести, так?

— Могут, конечно. Но первая иммунная реакция проявляется не раньше чем через месяц.

— Да?

— Да!

Некоторое время Росс сидел молча, что-то обдумывая.

— Послушай, не морочь мне голову. Никакой это не гипотетический вопрос! — прервал молчание Фэрчайлд.

— Нет, Тим, именно такой,— в упор глянул на друга Росс.

— О'кэй,— кивнул тот.— Тебе, значит, кто-то сказал, что у парня всего за два дня проявились симптомы СПИДа?

— Да, примерно так.

— А этот твой… гипотетический источник — ну который сказал тебе насчет диагноза, он что, сам врач?

— Конечно. Судебный медик.

— Ясно…— кивнул Фэрчайлд.— Тут, скорей всего, простое заблуждение. Все эти патологоанатомы только и умеют, что резать. И про СПИД им известно одно: от него умирают. Но главное…

— Что главное?

— Главное — зачем им понадобилось брать у него анализ на СПИД? Я спрашиваю об этом в чисто гипотетическом плане. Ведь обычно при вскрытиях этого не делают.

— Тут речь шла не об обычном покойнике…

— Хорошо, Дэйв, но, даже гипотетически рассуждая, СПИД за двое суток не заработаешь. Ни за счет грязной иглы, ни за счет инфицированной крови. Единственное, как это могло произойти: кто-то должен был бы впрыснуть парню инъекцию вируса. А такого произойти наверняка не могло.

— Почему ты так уверен?

— Ты что, Дэйв, серьезно? — рассмеялся Фэрчайлд.— Чистая культура вируса СПИДа? Да знаешь, что это за смертельная штука! Выращивать ее в лаборатории — это все равно что держать у себя дома водородную бомбу!

— И никто ее не выращивает?

— Почему, выращивают, конечно. Хотя бы для того, чтобы со временем получить вакцину. Вакцина от полиомиелита, к примеру,— это ведь тот же вирус полимиелита, только ослабленный. Он и помогает нашему организму создавать свои антитела. Сейчас то же самое пытаются сделать и с вирусом СПИДа.

— Где?

— Мне известно лишь одно такое место — Национальный институт здравоохранения в Бетезде. Это у нас. А у французов этим вроде занимаются в Париже в Пастеровском институте. Туда перед самой своей смертью еще ездил Рок Хадсон[67].

— А кто-нибудь мог выкрасть из Института в Бетезде вирус СПИДа?

— Не думаю. Легче, наверное, выкрасть атомную бомбу!

— Это почему же?

— Потому что их больше…

Росс поднялся.

— Спасибо тебе, Тим…

Тот перебил его:

— Да, я вспомнил. Есть еще одно место.

— Какое?

— Форт Дитрих. Штаб Управления медицинских исследований армии США.

Росс вытащил из кармана блокнот.

— Кого мне там надо повидать?

— Никого! Забудь про это дело. Туда простым смертным вход запрещен. И не пытайся совать к ним свой нос — останешься в дерьме!

Росс тем не менее старательно записывал:

— Так… значит, штаб Управления медицинских…

Фэрчайлд перехватил его руку — перо остановилось.

— Брось писать, Дэйв! Там тебе ничего не скажут. Ребята из этого управления — они не просто военврачи, как я. Нет. Когда выйдет их срок, они не уйдут на гражданку, не станут педиатрами. Они убежденные, они фанатики! Считают, что война уже давно началась. Им плевать, сколько народу помрет,— лишь бы победить.

Росс смотрел на него во все глаза.

— В любом случае я бы туда не совался.

— А что?

— Там как раз можешь что-нибудь такое подцепить…

— Спасибо, дружище. Ты мне здорово помог.

— Помог? А я-то думал, что это все чисто гипотетически.

Росс ничего не ответил.

— Я знаю одного парня,— заговорил Фэрчайлд,— который бы мог быть тебе полезен.

Взяв у Росса ручку, он нацарапал на листке адрес.

— Он врач и раньше работал у них. Но не выдержал и смылся оттуда.

— Спасибо.— Росс спрятал листок в карман.

— Гляди в оба, Дэйв…— Обойдя стол, Фэрчайлд приблизился к Россу.— Тут замешана армия, понял? А эти люди, учти, шутить не любят. Так что осторожней.

— Ясно. Я не говорил тебе, что ты настоящий парень?

— Нет. И давно…

11.35 (по центральному времени).

Миновав последний из хьюстонских пригородов, Тед Уикофф еще с час ехал по проселочной дороге. Мимо проносились пожелтевшие техасские равнины, поросшие кустарником, и рощи торжественных, как часовые, кактусов сагуро. Потом взятый им напрокат форд пересек узкоколейку — отсюда к цели его путешествия вела прямая, словно лента, асфальтовая аллея. У въезда посетителей встречала новенькая красно-белая вывеска: "ЧАСТНАЯ ДОРОГА". Ярдах в ста виднелись брошенные загоны для скота и мостки, по которым животных загоняют в вагоны. Вскоре появилась еще одна вывеска, тоже красно-белая, на ней было крупно выведено слово "КИМБЕРЛИ".

Вдоль колючей проволоки, отделявшей от дороги обширное пастбище, Тед проехал еще добрых миль пять. Но вот проволока сменилась белым штакетником, а пастбище — лугом. Еще миля — и открылся въезд в имение: вдалеке виднелось несколько построек, окруженных небольшой рощицей. Тед вылез из машины и позвонил по телефону, предусмотрительно поставленному при въезде.

Человек на другом конце провода прогнусавил с техасским акцентом:

— Семейная резиденция Кимберли. Чем могу служить?

— Я Тед Уикофф. Из аппарата вице-президента. Я звонил вам, чтобы условиться насчет встречи с мистером Кимберли.

— Минутку, мистер Уикофф.

Он остался стоять с трубкой в руке. За забором виднелась длинная бетонная взлетная полоса, два белых ангара и посадочная площадка, где вполне мог бы уместиться пассажирский самолет. Прошло некоторое время — и в трубке послышался назойливый треск.

— Мистер Уикофф, весьма сожалею, сэр, но у мистера Кимберли сегодня забит весь день. Вы же понимаете, как это иногда случается. Может быть, вас устроит начало будущей недели? Или, скажем, через неделю?

— Боюсь, что это мне не подойдет,— ответил Уикофф.— Скажите мистеру Кимберли, что я не займу у него слишком много времени. И еще скажите, что я еду в Кливленд.

— Минутку.

Железные ворота бесшумно раздвинулись. Повесив трубку, Уикофф сел в машину. На полпути к усадьбе он поравнялся с группой ковбоев — все немолодые, в пыльных сапогах и потертых кожаных куртках, не раз побывавших и под дождем, и под палящим солнцем. Они проводили его машину косыми взглядами из-под широких полей своих шляп.

В конце аллеи возвышался огромный раскидистый дуб, за которым, в окружении рощицы ореховых деревьев, стоял белый псевдоготического стиля особняк: шесть свежевыкрашенных колонн у входа поддерживали изящный портик.

Навстречу ему вышла молодая женщина с распущенными темными волосами. На ней были джинсы, синяя холщовая рубашка и расшитые узорчатые сапожки. За ее спиной стоял бой-мексиканец в белой, с иголочки, ливрее, с подносом в руках.

— Мистер Уикофф,— обратилась она к нему, как только он вылез из машины,— меня зовут Сюзанна Браун. Я секретарша мистера Кимберли.— Она протянула руку и поздоровалась с ним.— Добро пожаловать к нам, в имение Кимберли. Что бы вы предпочли: холодную воду или охлажденный чай[68]?

— Я предпочел бы чай.— Уикофф взял с подноса заиндевевший стакан.— Господи, ну и жарища у вас тут.

— Техасское лето, мистер Уикофф. Слава богу, что только жарко. Бывает еще и душно.— Она улыбнулась.— А сейчас мистер Кимберли может вас принять.

Однако она не провела его в дом, а направилась через густой газон к низкому деревянному зданию. На медной доске, прикрепленной к дверям, было выбито: "КОНЮШНЯ ДЛЯ СЛУЧКИ".

Уикофф ступил в полутемное и глубокое, как пещера, квадратное помещение, стены которого были обшиты тиковой панелью и увешаны картинами с изображениями лошадей. Пол был земляным, красного оттенка. В самой середине двое конюхов пытались удержать на месте норовистую кобылу. У одного из них в руке была длинная палка: прикрепленное к ней кольцо было продето в ноздри лошади; другой сгибал левую заднюю ногу животного и старался поднять ее, так что лошади приходилось теперь балансировать на трех ногах. К ее холке была приторочена красная кожаная попона: схватив ее зубами, над кобылой навис мощный, белой масти, жеребец. Его огромный черный член болтался между кобыльими ляжками. Постепенно хрипы обоих животных перешли в пронзительное ржание.

Сперма жеребца, совладавшего наконец со вздрагивающим крупом кобылы, выплеснулась на утоптанную красную землю.

У противоположной стены несколько фермеров, довольные, пожимали друг другу руки. Отфыркивающегося жеребца увели, кобыла же осталась стоять на месте, дрожа и недоумевая, в то время как конюх оглаживал кобыльи бока, всячески пытаясь ее успокоить.

— Я Дуайт Кимберли.— Высокий жилистый скотовод протянул Уикоффу руку.— Спасибо, Сюзанна,— обратился он к секретарше, отпуская ее.

Вместе с хозяином Уикофф вышел из конюшни на солнце.

— Зачем изволили пожаловать? — Кимберли поставил сапог на перекладину ограды.

Конюхи между тем выпустили белого жеребца на волю; радостно заржав, он вскинул голову и галопом ускакал прочь.

— Меня интересует ваш зять,— ответил Уикофф.

Кимберли посмотрел куда-то вдаль.

— Что ж, он и вправду человек любопытный,— произнес он не слишком дружелюбно.

— Мне хотелось бы поподробнее узнать о его женитьбе. И о вашей дочери. Что произошло? Почему это она вдруг заболела? Только что ее объявили первой красавицей Хьюстона — а на следующий год она уже в больнице!

— Мистер Уикофф,— Кимберли стряхнул пыль со штанины,— к вашему сведению, у нас тут многие до сих пор придерживаются мнения, что браки заключаются на небесах. Муж и жена — единая плоть. Так что кое-кому может и не понравиться, что вы тут расхаживаете, задаете свои вопросы — ну, например, насчет Харриет. Я бы не советовал вам ворошить прошлое. Надеюсь, вы меня понимаете?

— Позвольте ответить откровенностью на откровенность, мистер Кимберли,— начал Уикофф, не скрывая угрозы.— У меня билет в Кливленд, я утром вылетаю. Мне не хотелось бы без нужды тревожить вашу дочь. Не хотелось бы, чтобы столичная пресса стала мусолить слухи, почему, выйдя за Терри Фэллона, она прямиком направилась в дурдом. Но вы, похоже, просто не оставляете мне иного выбора. Придется прибегнуть к услугам прессы. Вы меня понимаете, не правда ли?

Кимберли посмотрел на него, улыбнулся. Лицо у него было обветренное, глаза смотрели жестко, даже жестоко.

— Мистер Уикофф, я всего лишь простой фермер, а не столичная штучка, как вы. Но тем не менее я бы все же дал вам дружеский совет: не суйте свой член в чужую задницу. Слышите? Желаю всего наилучшего.

Уикофф вылил на землю остатки холодного чая, поставил стакан на заборный столб и зашагал к машине.

12.45.

Ресторан назывался "Белый дом". Здесь собирался официальный Вашингтон, чтобы показать себя. И когда репортер, бывший коллега Салли, зазвал ее сюда на ланч, было ясно, что ему не просто хочется с ней потрепаться. Метрдотель провел их в кабинку, но, прежде чем сесть, Салли обратилась к бородачу с мягкими серыми глазами, который пригласил ее сюда:

— Значит, платишь ты, так?

— Так,— утвердительно кивнул Томми Картер, заведующий вашингтонским бюро своей телекомпании.

— Нью-Йорк готов раскошелиться?

— Угу.

— И через месяц никто не позвонит мне и не скажет: "Хелло, Салли, тут из ресторана поступил счет, с вас причитается…"

— Исключено,— засмеялся Картер.— Может, все-таки присядешь, а?

Салли наконец села.

— Господи, да я тебя тысячу лет не видел! А ты в порядке…

— Вранье.

— Ладно, беру свои слова обратно.

— Кончай треп.

Склонившись над ее плечом, метрдотель по-французски осведомился:

— Мадмуазель желает аперитив?

— Да,— тоже по-французски ответила Салли,— "Кир Ройаль", пожалуйста.

Поблагодарив, метрдотель удалился.

— Тебя, похоже, ждут большие перемены. Рад за тебя. Да, как вспомнишь нашу Закатеколуку…

— Ты, по-моему, единственный из "гринго", кто в состоянии произнести это название, не сломав язык.

— Там ты была счастлива.

— Но там я потерпела крах. Впрочем, как и все мы…

Официант поставил на столик ее напиток. Картер постучал по своей пустой рюмке.

— Una mas![69]

— Pardon?[70]

— Un autre[71].

— Oui, monsieur[72].

— Сноб! — презрительно бросил Картер ему вслед.— Итак, Салли Крэйн, в Вашингтоне мы пошли в гору? По такому поводу требуется выпить.

Они чокнулись.

— Скажи, а твой Фэллон, он что, настоящий парень?

— Настоящий! Честный! Порядочный! Словом, хороший человек с хорошими идеями. Вот и вся его биография.

— Здорово его поцарапало?

— Да, изрядно.

— Но голова-то не задета?

— Нет. Осталась только дырища вот тут.— И она показала на свой правый бок.

— Знаешь, меня поразило…— Картер устроился поудобнее.— Как это он смог выступать после всего, что произошло. В него всадили пулю, столько крови потерял, без сознания… И при этом умудрился сказать то, что нужно было сказать толпе в такой момент. Поразительно!

— Что ж, на то он и поразительный человек.

— Угу. Послушай, а ты еще заплетаешь косы?

— Косы?

— Угу. Когда-то ты носила косы, помнишь? Две косы, резиночки, бантики… Однажды ты принимала роды у одной местной, а я смотрел на тебя и думал: "Черт, вот еще немного наклонится и перепачкает свои косы в крови".

Откинувшись назад, Салли скрестила на груди руки:

— Эй, Томми, это что — "Я помню мамочку свою"[73], да?

— Так, воспоминания нахлынули.

— Перестань валять дурака, Томми! Мы слишком давно с тобой знакомы. Давай-ка ближе к делу. Чего тебе надо?

Он сперва вздохнул, потом рассмеялся.

— О'кэй, о'кэй. Ходят слухи, что Фэллон у Эн-Би-Си в кармане. И ни к чьему чужому микрофону ни за что не подойдет. Мои ребята в нью-йоркской конторе решили сделать тебе одно предложение.

— Через тебя? Думают, значит, что тебе я не сумею отказать?

Он пожал плечами:

— Было время, когда ты действительно не могла сказать мне "нет". И я его еще помню.

— Да, было.— Салли принялась разглядывать маленькие пузырьки, скопившиеся на дне рюмки.— Только давным-давно, в далекой-предалекой галактике…

Оба замолчали. Она почувствовала, что, пусть и невольно, причинила ему боль. Когда-то, когда они стали любовниками, она была совсем еще юной, к тому же девственницей. А он… он был уже не мальчиком тогда — впрочем, еще и не мужчиной.

В те времена зона Панамского канала была главной базой подготовки добровольцев из Корпуса мира. Она приехала туда из Мемфиса, он из Андовера. Она блондинка с косичками, девочка из церковного хора, сестра милосердия. Он бородатый, в заношенных джинсах, с неизменной гитарой и дипломом престижного колледжа Амхерст, будущий политолог. Они сразу же воспылали друг к другу страстной… ненавистью. И если все же очутились вместе, то виноват в этом был разве что идиотский компьютер в штаб-квартире Корпуса мира: машина пришла к заключению, что их дипломы исключительно удачно дополняют друг друга. По ее электронной команде обоим суждено было отправиться в Лагримас-де-Кристо, грязную деревушку, затерянную где-то на границе Гондураса и Сальвадора, где среди холмов брала свое начало Рио-Нуа. Старенький, розового цвета, автобус провез их мимо визгливой детворы и восседавших на корточках мужчин до самой Эсперансы. Оттуда автофургоном добрались до Сан-Маркоса; здесь пересели на грузовик, шедший до Корокина — за этим городком не было уже ничего, кроме джунглей.

Воспоминание о том, как она впервые в своей жизни вступила в джунгли, следуя за босоногим пареньком, прокладывавшим путь с помощью мачете, до сих пор наполняло ее сердце ужасом. Один шаг в сторону — и, казалось, джунгли сомкнутся над головой, навсегда отрезав Салли от узенькой полоски дороги, этой единственной приметы цивилизации в безбрежном зеленом море. Мир, который она до той поры знала, и впрямь, как на тоненькой ниточке, висел теперь на затерянной и временами почти невидимой полоске дороги. И когда лезвия пальмовых листьев смыкались за ее спиной, обрезая эту пуповину, Салли оказывалась один на один с вечными, как сама земля, джунглями…

Для развлечений у них был лишь выделенный им со склада радиопередатчик времен второй мировой войны. Бывало, вечерами они часами крутили колесико настройки, чтобы переброситься парой слов с кем-нибудь в центре Корпуса мира в Тегусигальпе или связаться с такими же, как они сами, добровольцами, затерянными в холмах к северу от Сан-Мигеля. Раз в месяц в деревушку являлся старый толстый монах-иезуит из Санта-Розы, чтобы исповедать местных жителей и отслужить мессу. Он редко разговаривал с Томми и никогда с Салли, полагая, что она живет в грехе.

На самом же деле прошло немало времени, прежде чем она разрешила Томми дотронуться до себя. И случилось это вовсе не потому, что он стал ей больше нравиться. Главной причиной была скука. За четыре месяца сонная монотонность деревенской жизни окутала ее, словно холодный стелющийся над землей туман. Наступила зима, а с нею вечные дожди — каждый день, начиная с полудня. Их маленькая хижина с двумя гамаками и железной плитой больше всего напоминала тюрьму. Не отдаться ему сделалось просто невозможно…

Но, когда они прожили в Лагримас уже восемь месяцев, она случайно застала Томми с одной из тамошних крестьянок — они лежали в канаве на обочине кукурузного поля. После этого она больше ни разу не позволила ему до себя дотронуться. Было это почти двадцать лет назад.

И вот он опять перед ней, в сущности, все тот же: уже не мальчик, но еще и не мужчина. Седина в бороде, поредевшие на макушке волосы, морщины вокруг серых глаз. Даже не верится, что когда-то она могла принадлежать этому человеку.

— Я собираюсь сделать тебе одно предложение,— говорит он,— от которого Фэллону будет невозможно отказаться.

— Интересно.

— У моей компании есть час лучшего вечернего времени. Если вы гарантируете нам эксклюзивное интервью, считай — он ваш!

Да, предложение не просто заманчивое — невероятное! Салли потребовалась вся ее воля, чтобы удержаться от неосторожного восклицания, сохранить на лице маску невозмутимости: только так можно было надеяться выторговать еще кое-что.

— О каком конкретно часе идет речь? — скептически спросила она.

— Восемь вечера, четверг.

— Так я и знала! Совпадает с "Косби шоу". В такое время с равным успехом можно было бы демонстрировать телесетку!

— Но ты же сама знаешь, что для новостей выбор вечернего времени всегда ограничен. Так что все равно нам дали самое…

— Это ваши игры. Мы в них не играем!

— Ты отказываешься от целого часа в вечернее время?! Да еще накануне съезда?!

— Нам ничего не надо.— Салли потребовалась вся ее выдержка, чтобы произнести это, не дрогнув. Картер прямо-таки опешил.

— Ты шутишь?

— Ничуть.

— Нет, серьезно?

— Вполне.

— У Фэллона что, выборы в кармане? Он уже обеспечил себе вице-президентство?

Салли улыбнулась:

— Это сказал ты, а не я. А теперь, может, ты накормишь голодную девушку, у которой кончается обеденный перерыв?

— Мне надо позвонить.— И Картер выскользнул из-за стола.— Закажи мне сама что хочешь.

Он вышел, а она прислонилась к стене кабинки, будто выпотрошенная.

Картер вернулся взмыленный, когда она доканчивала салат.

— Слышала насчет Бейкера и Истмена?

— А что такое? — произнесла Салли таким тоном, словно она ничего не знала.

— Господи, да они чуть не подрались — на глазах у кучи репортеров!

Салли прищелкнула языком.

— И что же мы имеем? — спросила она с деланным безразличием.

— Ваша сторона выбирает любой час, наша — интервьюера.

Она отрицательно покачала головой.

— Послушай, Салли? Чего ты добиваешься? Чтобы программу вечерних новостей вел Фэллон?

Она была наготове.

— Мне надо не меньше трех теледебатов между кандидатами в вице-президенты.

Картер так и ахнул:

— Ты с ума сошла, Салли! Какая компания может себе это позволить?

— Вы начинайте, а Эн-Би-Си подключится.

— Да никогда!

— Хочешь пари?

— Ни за что не поверю, чтоб ты могла ими так вертеть!

— Никем я не верчу. Но обещаю: если твои боссы согласятся начать такие дебаты и выделят лучшее вечернее время, все так и будет.

— А если мы пойдем на это, ты обеспечишь нам Фэллона на час?

— При условии, что будут согласованы и час, и интервьюер.

— Да, ты и правда размахнулась, Салли!

— Просто люблю свою работу,— ответила она с улыбкой, снова приступив к салату.

13.40.

Дом, указанный в полученном им адресе, оказался вонючей полуразвалившейся трущобой в худшем из негритянских гетто Вашингтона. В коридорчике за парадной дверью с сигаретами в зубах стояли трое подозрительного вида подростков. Они злобно засверкали глазами, увидев, как Росс поднимается по ступенькам крыльца.

— Чего тебе здесь надо, хрен собачий? — спросил самый рослый из парней.

— Мне надо…— Росс еще раз перечел фамилию,— доктора Брюса Мак-Каррана.

— А его, может, нету,— заметил самый толстый.

— Или он, может, не хочет видеть твою вонючую задницу,— осклабился парень в кожаной куртке.

Высокий подошел к Россу и ткнул его пальцем в грудь.

— Может, тебе лучше дуть отсюда ко всем матерям?

— А может, тебе лучше заткнуться? — не остался в долгу Росс.

Глаза парня налились злобой.

— Чего? Ты мне будешь указывать? Тварь поганая.

Он замахнулся, но Росс приставил свой револьвер к мошонке парня: тот так и замер с поднятым кулаком. Росс щелкнул курком.

— Хочешь, чтоб от твоих яиц пыль осталась? Или пойдешь и позовешь доктора?

— Этого как раз не надо,— произнес за их спиной чей-то усталый голос.— Все в порядке, Фриско. Я сам им займусь. Так что вам тут надо?

— Моя фамилия Росс. Я друг Тима Фэрчайлда. Можно с вами побеседовать — приватно?

Мак-Карран оказался обладателем черной курчавой бороды и длинных курчавых волос, завязанных сзади в тугую косичку. На нем была старая белая рубаха, белые штаны и грязные (когда-то тоже белые) штиблеты: в общем, типичный сорокалетний хиппи, "самоизгнанник" из района Хэйт-Эшбери[74]. Они поднялись вместе на Второй этаж в гостиную — совершенно пустую, если не считать двух ветхих кушеток, нескольких разномастных стульев, поставленных полукругом, очевидно для проведения психоаналитических групповых сеансов, и старенькой электроплитки, на которой стояла кружка с водой.

— Хотите чаю?

— С удовольствием выпью.

— Откуда вы знаете Тима?

— По колледжу.

— Вы тоже во флоте?

— Нет, в ФБР.

Мак-Карран вздрогнул.

— Но сейчас по личному делу.

— Да?

— Да.

Мак-Карран разлил кипяток в треснутые фарфоровые чашки и, подав одну из них Россу, уселся на кушетку, легонько дергая за ниточку от пакетика с чаем.

— О'кэй, так что вам надо?

— Мне надо узнать: может ли вирус СПИДа использоваться в качестве смертоносного оружия? И правда ли, что армия разрабатывает такое оружие в Форте Дитрих?

Мак-Карран откинул голову и расхохотался.

— Что тут смешного?

— Слушай, убирай-ка ты отсюда свою задницу, и поскорее. Говорить нам с тобою не о чем. Просто у меня нет желания видеть твою физиономию. И нет желания иметь с тобою дело. Короче, убирайся отсюда к едреной матери, ясно?

Росс продолжал отхлебывать из своей чашки.

— А если я сойду вниз и застукаю там тех ребят? Вместе с их травкой?

— Никакой травки у них нет.

— Может, пари заключим? И всю эту твою дерьмовую клинику тоже прикроют, и выкинут ключ куда подальше.

Мак-Карран уставился на него.

— Да ты, братец, говно! — произнес он наконец.

— Ну и что?

— А то, что этими делами я не занимаюсь. Уже восемь лет, как я послал нашей армии воздушный поцелуй. Знать не знаю, что они там делают. Мне на это наплевать. И когда ты в следующий раз увидишь Тима, скажи ему…

— Работают они с вирусом СПИДа в Форте Дитрих или нет?

— Послушай,— Мак-Карран отхлебнул немного чаю.— Если я кому-нибудь скажу, что они там делают, то загремлю в Ливенуорт[75] на всю катушку. Но вообще-то восемь лет назад о СПИДе никто и слыхом не слыхал.

— Допустим. Но такой вариант возможен? — не отступал Росс.

— СПИД как стратегический микроб? Кто знает.

— Стратегический? Что это значит?

— Это то, чего они ищут. Микроб, который может быстро вывести из строя войска противника. Или инфицировать какой-нибудь небольшой регион. И то, что можно легко замаскировать, чтобы противник не сразу принял бы ответные меры. Своим людям вы даете соответствующее противоядие, а противнику…

— Как можно его поразить?

— Хотя бы с помощью аэрозоли — сибирская язва или лихорадка. Прекрасно действует на кожные покровы, органы дыхания.

— И что тогда?

— Что? Сперва ты чешешься, потом задыхаешься, а потом подыхаешь.

— Господи! — Росс поставил недопитую чашку: ему расхотелось пить.

— Или вот еще…— Мак-Карран, похоже, разговорился.— Туляремия. Чудесный маленький микроб-убийца. Он один может заразить человека прямо через кожу. В результате обильные кровотечения в легких, в кишечнике — самое оно, если ты собрался в гости на уик-энд.

— И у них эта штука уже готова?

— Целых шесть упаковок. Запускай хоть сейчас.

— А СПИД?

— Про это не знаю.

Росс наклонился к нему поближе:

— Но как ты думаешь: могут они разрабатывать новое оружие на основе его вируса? Вывести для этого чистую культуру СПИДа?

— Слушай, мы ведь говорим про американскую армию. А эти ребята могут все!

— Даже такое?

Мак-Карран уставился на свисавший с потолка разбитый плафон.

— А почему бы нет?… Ты хоть раз видел, как умирают от СПИДа?

— Ни разу.

Доктор встал, подлил кипятку в свою чашку.

— Обычно все начинается с саркомы Капоши. Такая разновидность рака кожи: на ней появляются алые пятна, боль невыносимая. Человек превращается в урода. Ну и конечно, как только диагноз поставлен, ты — пария. От тебя отворачиваются друзья, ты теряешь работу, родственники начинают тебя избегать. Даже родители — и тем ты делаешься противен. Потому что все убеждены, что ты заразился через… задницу. Ну, а потом останется одно — ждать.

— Ждать?

— Да, ждать — убийцу. Одну из тех болезней, сопротивляться которым твой организм уже бессилен. Менингит, к примеру. Это если повезет.— Мак-Карран постучал пальцем по лбу.— Сразу выключает тебе свет. Ну а не повезет, то насморк.

— Почему?

— Потому что он переходит в воспаление легких, которое лечить уже нельзя. Легкие постепенно наполняются жидкостью — и ты в ней тонешь. Вот так и умирает большинство жертв СПИДа. Сперва изгнание, потом смерть.

Некоторое время Росс молчал. Затем набрал в легкие побольше воздуха и отважился на новый заход:

— Значит, им там прямой смысл заниматься этим вариантом?

Мак-Карран, однако, покачал головой.

— Нет. Ни малейшего смысла. Инкубационный период — от полугода до пяти лет, прежде чем появятся первые симптомы. Какое уж тут стратегическое оружие! Ведь следующая война-то должна закончиться в течение тридцати дней. Или минут!

Росс сидел молча, обдумывая его слова. Мак-Карран же порылся в нагрудном кармане, достав оттуда сигарету с "травкой":

— Не застукаешь?

Росс пожал плечами. Мак-Карран затянулся, стараясь как можно дольше удержать дым в легких.

— А вот политически,— продолжал он,— это, можно сказать, супероружие…

— Политически?

Мак-Карран устроился поудобнее.

— Да, предположим, они разработали надежный способ заражения СПИДом…— Он наконец выдохнул.— Красотища! — И Мак-Карран с нежностью взглянул на поднятую сигарету.

— Я не совсем улавливаю…— прервал его Росс.

Мак-Карран сделал очередную затяжку.

— Например, Кастро, аятолла какой-нибудь. Представляете: мировой лидер — и вдруг оказывается жертвой СПИДа! Взрыв негодования у него в стране. Вселенский позор. От него отворачиваются даже его ближайшие сторонники…— Он опять выдохнул.— Да, в качестве политического оружия — это самое оно. Ведь невозможно определить источник заражения: симптомы-то появляются не сразу. А когда спустя многие месяцы диагноз поставлен, тут начинается такая свистопляска… Хочешь одну затяжку? — Мак-Карран протянул свой окурок.

Росс отмахнулся:

— А сколько для такого дела потребуется сыворотки?

— Для инъекции? Смочить кончик иглы — и готово.

— Положим, им удалось получить такой вирус в Форте Дитрих. Можно ли было его оттуда выкрасть?

Мак-Карран засмеялся, закашлялся: ядовитый дым обжег ему горло.

— Нет. Никак. Тут ваша теория, молодой человек, сходит с рельсов. Все такие разработки держат под усиленной охраной. Помещения опечатываются, двери открывают только с дистанционного пункта. Притом никто не имеет права находиться в лаборатории один. Нет, добраться до вируса невозможно.

— А если военные там, наверху, прикажут его выдать?

— Приказ может исходить только от одного человека.

— Кого?

— Главнокомандующего[76],— пожал плечами Мак-Карран.

14.35.

Крис уже поджидал Салли у тротуара в своей голубой "тойоте", когда она в сопровождении Томми Картера вышла из "Белого дома".

— Спасибо за ланч,— попрощалась она, стоя у обочины.

— Значит, договорились?

— Буду следить за газетами. И как только увижу, что обещание выполнено…

— А если дебатов будет не три, а два?

Она протянула руку:

— Свидание было прелестным.

Улыбнувшись, Салли села в машину. Крис тут же влился в плотный поток тех, кто, только что отобедав, возвращался на службу.

— Весь город говорит о войне между Бейкером и Истменом,— заметил он.

Салли откинулась на спинку сиденья: она была сыта, она была довольна собой. И хотелось ей теперь только одного — поскорее рассказать обо всем Терри.

— Ну как у тебя сложилось с Томми Картером? — спросил Крис.

— Он предложил часовое интервью. В лучшее вечернее время.

— Вот это да! Конец света!

— Я отказалась.

— Не может…

— Сказала ему, что нам нужна серия из трех теледебатов для кандидатов в вице-президенты — и в самые лучшие часы.

— Вот это да! — воскликнул Крис.— Хотел бы я быть там, чтобы увидеть его в этот момент. Он не поперхнулся?

Салли пожала плечами.

— Он просто встал и позвонил в свой офис в Нью-Йорке.

— Не шутишь? — Крис искоса взглянул на нее.— И?… И?…

— И там будет видно.

— Будет видно! Господи, Салли, ты правда думаешь, что выгорит?

— Я просто не думаю, что у них есть выбор.

— Господи, Салли, да ты гений!

— Вполне вероятно. А теперь выкладывай, что ты знаешь.

— В сравнении с тобой — ничего. Уикофф болтается в Техасе — и никто пока не раскололся. Думаю, что Истмен накрылся. Ведь он хотел выведать что-нибудь насчет Терри и тиснуть в газетах.

— Я бы не говорила так уверенно, как ты. Истмен хотя и дубина, но не подлец.

— Зато Уикоффу подлости хватит на них обоих. Но если Истмена сковырнут, то они оба окажутся без работы. Ты понимаешь, кого мы тогда получим в лице Уикоффа?

— Противника. И опасного.

Оставшуюся часть пути оба проехали молча. Добравшись вскоре до Кембриджа, они застали там состояние полнейшего хаоса.

Его обычно тихие и нарядные улочки были буквально запружены полицией — не только из самого городка, но и соседнего Чеви-Чейз, штата Мэриленд, и дорожно-патрульной службы. Из домов повысыпали люди, на всех углах, перекрывая улицу, стояли патрульные полицейские машины. Доступ к Кресент-драйв был полностью блокирован. Крису и Салли приходилось то и дело показывать агентам в штатском свои удостоверения сотрудников аппарата конгресса. Притом на каждой такой вынужденной остановке к их машине сразу же пристраивались патрульные в форме, с пистолетами наготове.

— Может быть, вы скажете,— обратилась встревоженная Салли к одному из полисменов,— в чем, собственно, дело? Что тут произошло?

Тот, не ответив, махнул рукой, отсылая ее вперед.

— Господи, Крис…— прошептала Салли.

При подъезде к Кресент-драйв улица оказалась перегороженной двумя бронетранспортерами Национальной гвардии. Рука Салли, протянувшая удостоверение, мелко дрожала. Один из гвардейцев, капитан, держа руку на кобуре, грубо потребовал, чтобы она вылезла из машины.

— Улица закрыта для любого транспорта. Отдайте ключи моему сержанту: машину вам вернут, когда вы будете выезжать обратно.

— Но я помощница сенатора Фэллона по печати…— взмолилась она.— Скажите же, что случилось?

— Была перестрелка. Убит полицейский.

— О боже!… А что с сенатором Фэллоном?

— С ним все в порядке, мисс. Проходите.

Салли прижала руки к груди, чтобы успокоить заколотившееся сердце.

— Пошли! — обернулась она к Крису и заспешила вверх по холму.

— Мисс Салли, они…— Экономка Катрин стояла в дверях в окружении агентов секретной службы.

Но Салли, не дослушав, бросилась по коридору в кабинет: Терри сидел — живой и невредимый — в обществе двух молодых людей из штаб-квартиры их партии. Перед ними на кофейном столике была разложена схема зала в Сент-Луисе, где в скором времени предстояло собраться съезду. При ее появлении мужчины сразу же поднялись.

— Салли, ты помнишь…— начал Терри.

Не дав ему договорить, она подбежала к нему и, рыдая, обвила его шею руками. Салли плакала не как женщина, а как ребенок, горько и безутешно. Терри стоял, опустив руки, явно смущенный этим неожиданным всплеском чувств. Потом он с нежностью обнял ее за плечи, прижав к себе.

— Джентльмены,— обратился он к гостям,— я прошу вас извинить нас, но…

Те дружно закивали головами и поспешно засеменили к дверям.

— Ну, ну,— заговорил Терри,— успокойся же. Все в порядке.— И, посмотрев на стоявшего в дверях Криса, добавил: — Все в порядке.

Крис затворил створки дверей. Теперь, кроме них, в комнате никого не оставалось. Сидя рядом с Терри, Салли еще долго не могла сдержать слез, выплакивая все тревоги минувших четырех дней, все свои сомнения и страхи, которые она делила с этим человеком уже долгие годы. Постепенно ее всхлипывания перешли в надсадный кашель: в глазах больше не было слез, и в этот момент Терри попытался слегка приподнять ее подбородок.

— Я в порядке. Правда. Не беспокойся, девочка.

— Я так… Терри… Я так перепугалась.

— Но я же в полнейшей безопасности!

— Я так тебя люблю!

— Знаю.

— Терри, Терри, люблю, люблю…— все повторяла она, пока его губы на сомкнулись с ее губами.

Потом он принялся вытирать ей глаза своим носовым платком.

— Не надо,— взмолилась она.— Это тушь. Ее не ототрешь.

— Неважно. Я хочу увидеть твою улыбку.

Ценой героических усилий она изобразила подобие улыбки, затем взяла его платок и решительно утерла последние слезинки.

— Нет, какая же я дура! Представляю себе, как я выгляжу. И что ты должен обо мне думать!

— Ты дурочка, но славная. А вот кто дурак дураком, так это Истмен.

— Правда,— согласилась с этой оценкой Салли, стирая следы губной помады с его лица.— Сегодня же вечером скандал станет известен всей стране. Что ж, нам это только на руку.

— Как мы к этому относимся?

— Официально — никаких комментариев. Неофициально — мы считаем происшедшее постыдным.

— Позорным.

— Нет, достаточно будет просто "постыдным".

Салли разгладила складки на юбке:

— Боже, в каком я виде! Вся как взмыленная лошадь. Мне бы надо переодеться…

— Тебе надо ехать домой, упаковывать вещи.

— Что? — Салли не сразу вспомнила, о чем речь.

— Рамирес, ты не забыла?

— А ты с ним договорился?

— Утром вылетаешь в Майами. Свяжешься там с нашими друзьями. Они все устроят.

— Но, Терри, мне нельзя сейчас ехать. Эта ссора между Бейкером и Истменом может взорвать весь съезд!

Он взял ее за плечи.

— Ты должна поехать. Мы обязаны знать правду, понимаешь?

Она кивнула. Терри разжал пальцы.

— Спасибо. Я знал, что смогу на тебя положиться.

Он прошел к окну. И когда заговорил, в голосе его уже не было нежности:

— А что насчет этой перестрелки? Полицейского убили всего в двух кварталах отсюда.

— Стрелял или сумасшедший, или…

— Или?

Он притронулся к тому месту, где была его рана:

— Думаешь, тут не может быть связи?

— Это просто смешно. Ну кому придет в голову делать плохое тебе?

Он приподнял ее лицо, посмотрел в глаза.

— Такая умница,— засмеялся он,— и так простодушна! Впрочем, это твое качество и сводит с ума мужчин.

Когда он говорил так, она его побаивалась.

— Ладно,— докончил Терри,— отправляйся домой и укладывайся. И позвони мне после ужина.

В доме для гостей Салли сразу же сбросила туфли, упала на софу. Итак, до съезда остается всего пять дней. Через пять дней Терри предстанет перед ликующими делегатами и примет предложенное ему вице-президентство, сделавшись тем самым фигурой общенационального масштаба. Истмен, по существу, разорвал свои узы с президентом: в результате Терри мог теперь без малейших усилий получить то, за что в других условиях надо было бы бороться, не жалея себя. Такой шанс упускать было бы неразумно.

Мысли в голове Салли неслись неудержимо. Сколько лет ждала она подобного поворота событий — и теперь не могла, просто не имела права допустить, чтобы все пошло насмарку…

Она нашла в сумочке визитку, на ней нужный ей телефон. Затем сняла трубку и набрала номер…

15.25.

— Ну и жара,— промолвил Росс, выйдя из кабины лифта.— Звонки были?

— Нет,— ответила секретарша.— Зато есть билеты — тебе на медовый месяц!

— Необычайно остроумно,— кисло заметил Росс, принимая из рук Джин два авиабилета.

— И еще вот это,— она протянула ему зеленого цвета листок телетайпной ленты.— У дома этого вашего Фэллона ухлопали полицейского.

Росс схватил листок, быстро пробежал его глазами.

— Манкузо на месте?

— Нет.

— А звонил?

— Не-а…

Росс захлопнул за собой дверь офиса. Телекс мало что ему говорил. Один из местных "копов" неподалеку от дома Фэллона остановил подозрительного вида человека, тот вытащил свою "пушку" и дважды, в упор, выстрелил ему в грудь. Единственный свидетель находился за целый квартал от места происшествия. Примерное описание: брюнет, раса белая, рост шесть футов, одежда — бейсбольная кепка и кожаная куртка. Все равно что ничего… Росс в сердцах бросил листок на стол Манкузо. Куда он делся? И записки не оставил. Ну ладно, черт с ним, в конце-то концов. Тревожило же его что-то иное, но что именно, Росс так и не мог понять. Снова включив видео, он перемотал пленку, запечатлевшую смерть Мартинеса,— до того самого рокового, момента. В сотый раз следил он, как пули буквально разнесли его в клочья. Да, стрелял профессиональный снайпер, ничего не скажешь. Просто попасть в человека с такого расстояния — и то нелегко. А тут сразу семь попаданий — и все кучно, как на учебной мишени! Найдено было пять пуль, от двух других остались лишь осколки. Но вне сомнения: стреляли из ствола одной и той же винтовки. На крыше обнаружено семь гильз — вот они, в полиэтиленовом пакетике. Шесть блестящих, медных, и одна, седьмая, черная. Итак, один убийца, одна винтовка, на спусковой крючок нажимал один и тот же палец. Между тем люди там, внизу, на ступенях Капитолия, когда убийца целился с крыши Расселовского центра, виделись ему размером с ноготь, а площадка, которую он держал под прицелом,— вроде буквы "о" в клавиатуре пишущей машинки. Притом, охваченный азартом убийства, в поту от страха, что его вот-вот схватят и убьют, этот человек все же сумел собрать свое внимание на столь малой площади и поразить жертву без малейших колебаний. Это мог сделать только тот, кому наплевать на собственную шкуру. Или тот, кто уверен: за его спиной стоят могущественные покровители.

В этот момент в комнате раздался звонок телефона.

— Агент Росс?

— Да.

— Говорит Салли Крэйн.

— Да…

Услышав этот голос, Росс сразу же прокрутил пленку в видеокассетнике до того момента, когда на экране замелькали лица зрителей и среди прочих, в первом ряду,— она, Салли Крэйн. В ужасе она закрыла лицо руками… И наконец совсем крупно: только ее лицо и руки, только выражение страха в остановившихся зрачках.

— Мисс Крэйн…— Росс прочистил горло.— У меня билеты и…

— Кое-что случилось. Вот я и решила, что должна вам позвонить.

— Да, я слышал. Кто-то убил полицейского.

— Это был ОН.

— Кто "ОН"?

— Ну тот человек с фотографии, которую вы показали нам сегодня утром. Из ЦРУ.

Росс перевел взгляд на фото Петерсена, приставленное к телевизору.

— Что вы хотите сказать, мисс Крэйн?

— Я его видела. Сегодня.

— Где?! — Росс схватился за карандаш и блокнот.

— Перед домом, когда я ехала на ланч. Заметила краем глаза, из окна машины. Вот только никак не могла припомнить, где я его видела раньше. А когда пришла домой и узнала про новое убийство… Какая же я все-таки дура! Если бы я тогда подумала…

— О'кэй, Салли! Такое случается со всеми, и довольно часто. Спасибо за звонок. Мы этим займемся. А завтра, полагаю, мы увидимся с вами в аэропорту?

— Да, наверное…

— С нетерпением жду встречи.

Он держал трубку до тех пор, пока она не положила свою. И все это время с экрана монитора на него глядели ее глаза, прекрасные и испуганные. А рядом с экраном стояла фотография Рольфа Петерсена. Росс переводил взгляд с одного изображения на другое, и в нем все больше крепло желание защитить эту женщину — и овладеть ею.

15.45.

Пот Фаулер, заместитель директора ЦРУ по оперативной работе, тихонько попыхивал своей неизменной трубкой пока его босс, контр-адмирал Уильям Раух, зачитывал принесенную Пэтом шифрованную телеграмму. Закончив чтение, тот немедля вставил лист в прорезь "бумагоистребитсля", который, немного пожужжав, смолк: телеграммы больше не существовало.

— Девушка мертва?

— Да.

— Кто стрелял?

— Друзья,— ответил Фаулер.— Наши друзья.

— Но там говорилось, что владелец машины — аргентинский бизнесмен?

— Инсценировка. Маленький фокус, которому нас обучили израильтяне. Нанимать иорданцев, чтобы устранить сирийцев… Вроде ерунда, но полиция и пресса тут же бросаются искать виновных совсем в другую сторону.

— Вы полагаете, Ортега поймет смысл этого нашего послания?

— Еще бы не понять! — Фаулер откинулся назад, попыхивая трубкой.— Думаю, что это куда более веский довод, чем дипломатическая нота.

Его прервал звонок спецсвязи: на проводе был Бендер.

— Черт подери! Только что убили "копа" — всего в двух кварталах от дома Фэллона!

— Что? Когда?… Час назад?… Петерсен? Никогда не поверю!

— Господи, чему тут не верить! Помощница Фэллона узнала его. И позвонила этим олухам из ФБР.

— Откуда это известно?

— Мало ли откуда! Задача сейчас — найти этого сукина сына и убить!

— Послушай, Лу! — обратился к невидимому собеседнику Раух, подавшись вперед.— Все, что мы теперь делаем — наши люди в аэропортах, наши агенты, проверяющие его прежние "явки",— все незаконно. Если это станет известно, мы все полетим вверх тормашками.

— Тогда пусть Ортега поймет, что мы считаем его ответственным. Доведите это до его сведения.

— Лу, мы убили его дочь. Сегодня!

На другом конце провода замолчали.

— Правда?

— В пять ноль восемь по женевскому времени. Когда ее привезли в госпиталь, она была уже мертва. Убийца выстрелил из машины и скрылся.

— А Ортега уже узнал об этом?

— Да, через десять минут. У нас есть подтверждение.

— Ты думаешь, что эта штука с Петерсеном — его ответ?

— Возможно.

— Черт подери!…— Бендер опять замолчал.— Ладно, поддайте ему еще жару. И хорошенько!

— Да, но нам нужны дополнительные средства. Контрас…

— Средства будут. Не беспокойся. Будут!

Раух положил трубку, покачал головой:

— Этот подонок Петерсен…

— Мы все делаем, чтобы найти его,— заметил Фаулер.

Раух вдруг расхохотался.

— Что тут смешного?

Но Раух уже не мог остановиться: он почти лег грудью на стол, в изнеможении хлопая по ручкам кресла:

— Да отмените вы ваши поиски…— наконец выговорил он.

— Что?! — удивился Фаулер.

— Не доходит? Пока Петерсена не нашли, Бендер будет давать нам все, чего мы захотим. Для этой войны в Никарагуа! Ха-ха-ха…

17.40.

Манкузо пробыл в библиотеке конгресса всего минут пятнадцать: перелистав материалы биографии Терри Фэллона, он сразу же напал на след. Притом такой след, что потребовалось разрядиться — и немедленно. Он сел в машину и погнал на ипподром в Пимлико. Там он поставил всю свою наличность — пятьдесят шесть долларов — на Счастливчика, бежавшего в четвертом заезде. Только после того как Манкузо потерял все до единого цента, он наконец успокоился.

Когда он снова попал в офис, Росса там уже на было. Манкузо прочел оставленный на столе телекс насчет убийства полицейского в Кембридже, спустился в бар "У Герти", но Росса не оказалось и там.

Тогда Манкузо решил, что, пожалуй, сегодня имеет смысл не отправляться сразу же домой, на 37-ю стрит, в меблированные комнаты миссис Уайнстайн, а заглянуть сперва к Мэнди.

Так он и сделал.

Взяв у Герти ключи от ее квартиры, он подъехал к дому, поднялся к ней, но, открыв дверь, увидел сидящего в гостиной блондина с короткой стрижкой. Лет ему было девятнадцать, от силы двадцать, грудь обтянута спортивной водолазкой. При виде Манкузо он опустил стакан, который держал в руке, и встал.

— Здорово. Не обращай на меня внимания.— Манкузо повесил свое пальто за дверью. Парень, однако, продолжал глазеть на него.— Что ты интересного увидел, а?

— Ничего.

— Тогда садись, допивай свой стакан.

Манкузо зашел в ванную и вымыл руки. Через тонкую стенку он слышал, как в соседней комнате ходит ходуном двухспальная кровать. Вернувшись, он налил себе виски, взял номер "Ридерс дайджест" и уселся на старую, обтянутую коричневым плюшем софу. Он как раз подошел к разделу "Юмор в военной форме", когда дверь спальни распахнулась и послышался крик Мэнди:

— Поросенок вонючий! Я тебе сейчас дам под зад коленкой, живо отсюда вылетишь. Дрянь паршивая!…

В коридор нагишом выскочил парень, по всей вероятности, студент колледжа, того же возраста, что и первый, сидевший в гостиной. Держа в руках свою одежду и кроссовки, он истерически хихикал. Следом, натягивая на ходу халат, показалась Мэнди:

— Глянь-ка на него, Джо! — обратилась она к Манкузо.— Этот щенок только что обоссал всю мою постель!

Манкузо с трудом удержался от емеха.

— Сука старая! — заорал в свою очередь студент, торопливо натягивая штаны.— Скажи спасибо, что только обоссал!

— Ах ты засранец! — И Мэнди бросилась на него с кулаками.

— Сукин сын!…— пробормотал Манкузо, поставил недопитую рюмку и схватил Мэнди за руку.— Успокойся, из-за такого сосунка не стоит волноваться.

— А тебя кто просит вмешиваться, хрен собачий? — вспылил парень.— Сходи сперва в сортир и просрись как следует!

Второй парень тут же встал, чтобы поддержать друга.

— Послушайте, ребята, так не пойдет,— обратился к ним Манкузо.— Лучше вам обоим сейчас выйти прогуляться.

Мэнди между тем опять заголосила:

— Этот хрен мне не заплатил!

— И не собираюсь! — огрызнулся студент.

— Ну зачем же так? Не будь сквалыгой,— стал увещевать его Манкузо.— Людям ведь надо есть.

— Пусть говно жрет, плевать я хотел!

Мэнди попыталась вырваться из рук Манкузо.

— Пусти Джо! Я этому гаденышу яйца пообрываю!

— Ну зачем же, когда я здесь! — И Манкузо только покрепче прижал ее к себе. — А ты, парень, не дури и заплати что следует,— обратился он к студенту.

— Закрой хлебало! — озверел тот.— А то так вмажу, век не забудешь!

В ответ Манкузо чуть больше расстегнул куртку, чтобы можно было увидеть кобуру на боку.

— Может, есть желание пососать вот это, парень? — Манкузо постучал по кобуре с револьвером.

Глаза у студента полезли на лоб.

— А теперь деньги на стол и катись отсюда куда подальше!

Студент молча бросил пачку скомканных долларовых бумажек на стол, и оба парня тут же испарились.

— Педик паршивый! — Мэнди, плеснув себе виски, спрятала деньги в карман халата.— Ну и жизнь пошла! Совсем не дают ничего заработать!

Манкузо сел на софу, взял со стола свою рюмку. Вздохнув, подумал: трое уже погибли — Мартинес, тайный агент и этот полицейский в Кембридже. А дело-то ведь еще далеко не кончено…

Сидя рядом с ним и приводя в порядок спутавшиеся волосы, Мэнди тихо поскуливала:

— И что за люди пошли? То педики, то чокнутые.

Он сделал большой глоток и отставил рюмку.

— Ну так что, потолкуем, подружка?

19.40. (по центральному времени)

Первым делом, вернувшись к себе в отель, Тед Уикофф принял душ, чтобы смыть пот и пыль Техаса и хоть как-то размяться после долгой езды. Он готов был, кажется, стоять под душем целую неделю — лишь тогда, наверное, ему удастся избавиться от застрявшего в волосах запаха прерий. Но было уже поздно, а надо было еще звонить в Вашингтон Дэну Истмену.

Тот как раз ужинал с женой и сыном-подростком, когда дворецкий подозвал его к телефону.

— Что ты там обнаружил?

— Кое-что. Или ничего. Как посмотреть,— ответил Уикофф, стоя в своем номере возле кровати и растираясь полотенцем.— Но могу доложить, что Фэллон и родня его жены не слишком-то ладят друг с другом.

— Великолепно! Зять и теща совсем как в классических анекдотах! И это самая главная новость, которую ты там вынюхал?

— Вовсе не теща. А тесть. И никакой это не анекдот. Да, его жена находится в заведении… минутку…— Уикофф перелистал бумаги на ночной тумбочке.— Называется "Убежище кармелиток". В Кливленде. Утром я туда отправляюсь.

— Думаю, тебе не следует этого делать.

— Никаких проблем. Билет уже заказан.

— Послушай! — Истмен повысил голос.— Не к чему тревожить эту женщину, она больная, у нее с головой плохо.

— Но откуда известно, что она свихнулась? Никто никогда ее в глаза не видел!

Истмен начинал терять терпение:

— Да она в психбольнице чуть не десять лет. Об этом, черт подери, знают все в городе. И если мы ее только тронем, то газеты пронюхают и сделают из нас бифштекс.

— А кто сказал, что они пронюхают?

Истмен замолчал.

— Ты еще не видел вечерних газет? — спросил он после паузы.

— Нет, а что?

— Тут у нас кое-что случилось.

— С кем это?

— Со мной и Бейкером.

— А что такое?

— Посмотри вечерний выпуск теленовостей. И потом позвони мне. Скажешь свое мнение.

— Так скверно?

— Может, и так…

Положив трубку, Уикофф не смог сдержать улыбки. Вот так всегда: на высокие посты вечно выбирают не тех, кого надо. Он оделся и вышел. На улице съел гамбургер и выпил пива, после чего отправился в центр. Там он набрел на бар "Филлис". В баре играли музыку "кантри", было дымно и шумно. Среди публики он заметил немало настоящих ковбоев и девушек, одетых а-ля Дэйл Эванс[77]. Послушав пару гнусавых песенок и выпив три бутылки "Лоун стар"[78], он взглянул на часы и увидел, что до начала программы поздних новостей остается всего двадцать минут. Расплатившись, он решил перед обратной дорогой зайти в туалет.

Следом за ним туда зашли и двое ковбоев. Один из них двинул ему кулаком по затылку, так что он шмякнулся лицом о кафельную стену, где стояли писсуары, и выбил себе передние зубы. Когда же он попытался подняться, второй ковбой врезал ему по уху чулком, набитым песком и подшипниками. Тед был так перепуган, что даже не позвал на помощь. Падая, он ударился лбом о выступ писсуара, а они после этого еще долго пинали его распростертое на полу тело железными носками своих ковбойских сапог — даже когда он потерял сознание.

22.50.

Сотрудникам офиса Фэллона было дано строгое указание: никаких комментариев насчет скандала между Бейкером и Истменом. Что же касается убийства полицейского, то тут им, наоборот, надлежало высказываться вполне определенно. Правда, на сей раз Салли не была расположена делать это сама и послала вместо себя Криса. Стоя у окна, она следила, как он спускается к репортерам, возбужденный, будто подросток, которому впервые доверено столь важное дело. Он возвратился с пылающим лицом, пошатываясь, словно пьяный, и пригласил Салли ужинать: платить, конечно, будет он.

Салли пришлось уступить. Но ела она без всякого аппетита: еда казалась ей такой же безвкусной, как и беседа. Не дождавшись десерта, она извинилась и поехала домой укладывать вещи.

Дома ее ждал сюрприз. Перед дверью стояла белая, перевязанная ярко-красной лентой коробка из цветочного магазина — в ней дюжина красных, с длинными стеблями, роз. И записка от руки:

"Я забыл, какая ты высокая.

И как я тебя люблю.

Томми"

Это было так естественно и вместе с тем так для нее неожиданно, что Салли, сев на тахту, схватила подушку, уткнулась в нее лицом и разрыдалась.

Как же это случилось, что она стала чужой самой себе — расчетливой, холодной женщиной? Откуда в ней уменье управлять другими людьми, используя даже друзей только для дела? Так, как использовала она на сей раз и Томми Картера. Боже, до чего она сделалась хитроумной! Как это произошло? Когда, с каких пор поселилась в ее душе эта черствость?…

Она скомкала мокрую от слез записку. Сейчас обо всем этом думать некогда. До того момента, когда Терри выдвинут на съезде партии в вице-президенты, всего пять дней. Потом, если он добьется власти, у нее будет время во всем разобраться. А пока она должна делать то, что должна. Только так она сможет завоевать мир. Иначе она его потеряет.

23.40.

Когда Рольф Петерсен вошел в свой номер, раздался телефонный звонок. Он закрыл за собой дверь, запер ее и подошел к продолжавшему трезвонить аппарату. Некоторое время он постоял над ним, затем снял трубку. Голос на другом конце провода произнес:

— Ты идиот! Дубина!

— Не мог до тебя дозвониться,— ответил Петерсен.— А хотелось, понимаешь ли, напомнить о себе. Вроде получилось?

— Заткнись. Больше не высовывайся,— продолжал голос.— Или считай, что ты конченый человек.

Трубка умолкла…

СУББОТА

13 августа, 1988

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

1.35.

Салли не могла уснуть. Она лежала в кровати и прислушивалась к доносившемуся из внутреннего дворика неумолчному шуму дождя. Дождь барабанил по каменным плитам. Порывы ветра швыряли дождевые струи о кровлю дома. Неровный свет желтых газовых фонарей за окном, высвечивая отчаянно трепетавшие на ветру ветви деревьев, бросал на стену узорчатые тени. Салли следила за игрой теней сквозь неплотно прикрытые занавески.

Косые струи, попадая в полосу света, вспыхивали и тут же гасли. Там, во мраке, затаился Вашингтон. Но она знала: нынешней ночью город не спит, скользя сквозь темень, поблескивая от сырости, подставляя лоснящуюся спину под многоцветье неоновых огней. Да, сегодня ночью городу было не до сна.

Всего через несколько часов фотографии Истмена и Бейкера появятся повсюду — их передадут по всем телеканалам, центральным и местным, напечатают во всех газетах. Скандал произошел в пятницу утром, как раз перед тем, как "Тайм" и "Ньюсуик"[79] загнали в набор свои обложки очередного номера, выходящего в понедельник.

Салли уже слышались тревожные звонки в типографиях Далласа и Ливингстона: экстренная новость должна попасть на обложку! Она представляла себе, как поступят с этими фото на телестудиях. Издевательский комментарий в программе "Встреча с прессой". Деликатное "выкручивание рук", по части которого никто не может сравниться с Чарлзом Куралтом из Си-Би-Эс[80]… Что ж, у всех у них свои собственные симпатии и антипатии, хотя телекомпании и божатся, что это не так.

На следующей неделе, когда начнется съезд в Сент-Луисе, эти документы, подтверждающие раскол между Истменом и Бейкером, станут предметом более ожесточенных дебатов, чем какой-либо из пунктов партийной программы.

И, представив себе сейчас все это, Салли с необычайной ясностью осознала: у Дэна Истмена нет никаких шансов получить на съезде выдвижение на второй срок, по крайней мере в паре с Бейкером. Ведь для американцев нет ничего более предосудительного, чем семейная ссора на людях. Но если тандем Бейкер — Истмен невозможен, то есть же другой — единственно возможный — вариант. Впрочем, единственный ли?…

Салли стянула прилипшую к телу ночную рубашку, швырнув ее на пол. Потом перевернула подушку сухой и прохладной стороной, легла на спину и стала прикидывать в уме дальнейший ход событий. Конечно, и Салли знала это, тем же самым занималась не одна она. На всем протяжении столичной Конститюшн-авеню огни в окнах горели далеко за полночь. В особняках дымился черный кофе, озабоченные мужчины и женщины у себя в кабинетах или в узком дружеском кругу переговаривались тихими охрипшими голосами. Там в ночи, как мельничные жернова, крутились мозги политиканов, созревали различные комбинации. И все это ей надо предугадать, потому что, пока съезд не завершится, так оно и будет. Ее голова против их голов. Ее ум против всех остальных…

Конечно, утром Вашингтон будет выглядеть по-прежнему, хотя прежним он уже не будет. Итак, Истмен выходит из игры. О нем забудут, но след от него останется. Это будет вакуум власти, подобный черной дыре в космосе, он станет затягивать в себя все новых людей. Сэм Бейкер, окровавленный и изнемогающий, все же доберется до выдвижения: как-никак, а он еще номер один в партии. И политиканы, что держатся за его фалды, подберут ему подходящего партнера. Им станет Терри Фэллон!

И вот в такое время ей уезжать в Майами, да еще в сопровождении второразрядного агента ФБР, чтобы опрашивать живущего там отшельника, который по старости лет не в состоянии, должно быть, назвать даже имен собственных внуков, а не то что навести на след убийцы Октавио Мартинеса. Идиотское поручение. Шарада без разгадки. И Терри знает это не хуже, чем она. Утром ей предстоит убедить его, что ехать бессмысленно.

Она посмотрела в окно, прислушиваясь к монотонному шороху дождя. Где-то западнее столицы, над долиной Шенандоа, небо разрывали молнии. Салли были видны отдаленные вспышки, слышны раскаты грома — барабанная дробь, возвещавшая приход будущего.

Да, возможности, открывавшиеся перед ней, были поистине безграничны.

1.50.

— Весьма сожалею, но сенатор Фэллон уже спит. Могу ли я что-то ему передать, чтобы он перезвонил вам с утра?

— Это Дэн Истмен, вице-президент Соединенных Штатов. Встряхните-ка этого сукиного сына — и пусть он сейчас же мне перезванивает. Сейчас же!

Собеседник Истмена на другом конце провода сперва замолк, затем начал беспомощно заикаться.

— Мистер вице-президент… Мне надо получить подтверждение…

— Делайте, что я сказал! — Истмен швырнул трубку.

Вокруг его стула на полу валялись первые выпуски утренних газет.

— Ну-ка, дай сюда эту дрянь! — рявкнул Истмен, протягивая руку.

Роб Мурхаус, секретарь Теда Уикоффа, передал телетайпное сообщение Истмену.

— Как все это случилось? — рявкнул тот.

— Точно неизвестно,— ответил Мурхаус, едва сдерживая слезы.— Тед отправился в бар, потом зашел в мужской туалет. Сейчас он в больнице.

— Сильно избили?

— С ним расправились зверски.

— Поясничный участок… грудной отдел позвоночника…— вслух прочел Истмен.— Что это значит, если перевести на нормальный язык?

— Говорят… говорят… скорей всего, он не сможет теперь ходить.

— Дерьмо собачье! — выругался Истмен, в упор взглянув на Мурхауса.— Педики вонючие!… Ладно, срочно организуй транспортировку. Оттуда его надо вытаскивать. И побыстрее.

— Я устроил чартерный рейс. Утром он будет в госпитале "Уолтер Рид".

— Вот черт! Меня не устраивает, чтобы его туда помещали. Сделай так, чтобы он попал в… Вообще-то, все равно куда его класть, но надо, чтобы до него не смогли добраться газетчики.

— Честно говоря, сэр,— с обидой в голосе произнес Мурхаус,— такого места лично я не знаю.

— Тогда найди кого-нибудь, кто знает! И убирайся отсюда!

— Слушаюсь, сэр.

В комнате зазвонил телефон.

— Мистер вице-президент! Соединяю вас с сенатором Фэллоном.

Истмен нажал на светившуюся кнопку:

— Вице-президент слушает.

— Это сенатор Фэллон. Чем могу быть вам полезен, сэр? — спросил Терри.

— Я хотел бы поговорить с вами, Фэллон.

— Прошу прощения, сэр, но после ранения… я вряд ли смогу приехать к вам.

— Не беспокойтесь. Я сам приеду.

2.05

Лу Бендер был человеком твердых правил. Одно из них включало обязательный, перед отходом ко сну, просмотр первых утренних выпусков газет: вашингтонской "Пост", нью-йоркских "Таймс", "Уолл-стрит джорнэл" и балтиморской "Сан". Он давным-давно обнаружил, что тот, кто читает перед сном эти четыре газеты, встает куда более умным на следующий день — и, главное, хоть на полшага, но опережает остальных смертных, которые читают, за завтраком, лишь одну утреннюю газету.

На сей раз ему потребовалось еще меньше времени, чем обычно, чтобы пробежать газетные материалы. В сущности, доминировал только один сюжет, вынесенный на первую полосу всеми четырьмя изданиями, — ссора Дэна Истмена с президентом Бейкером. Пролистывая одну газету за другой, Бендер все больше кривил губы в презрительной усмешке. С первых страниц каждой из них на него смотрели те же самые фото: вот Истмен грозит пальцем Бейкеру; вот он поднимает на него кулак; вот демонстративно покидает Голубую гостиную Белого дома, оставив Бейкера в полном замешательстве. Позорно, недопустимо для общенационального лидера вести себя подобным образом. Самое худшее, однако, в том, что публичное проявление чувств наверняка испугает и оттолкнет от партии Великий Средний Класс, который тут же отторгнет от себя то, что его напугало. Эта история, без сомнения, будет стоить Бейкеру потери многих голосов. Вчерашние блицопросы общественного мнения с очевидностью показали: Сэму Бейкеру не видать больше президентства, если в одном списке с ним будет выступать Дэн Истмен. Беда только в том, что для Сэма Бейкера эти опросы ничего не значили. Для него на первом месте стоит преданность старым друзьям. Его вера в порядочность. Наконец его прежняя договоренность с Дэном Истменом.

Однако теперь детским своим поступком Истмен сам исключил себя из избирательного списка. Президент Соединенных Штатов уже не вправе сквозь пальцы смотреть на такого рода выходки, на столь явное неуважение к своей высокой должности. Теперь-то уж никто не осудит Сэма Бейкера, если он отстранит ренегата, человека необузданных страстей, заменив его хладнокровным и рассудительным Терри Фэллоном. Любое попустительство в данной ситуации могло бы быть расценено как отсутствие у самого президента чувства почтения к своему посту или, что еще хуже, как проявление слабости.

Бендер сложил газеты и улыбнулся: труднейшую задачу, которую ему приходилось решать, решил за него сам Истмен. И сделал это лучше, чем мог бы надеяться сделать Бендер. В результате вице-президентство Дэна Истмена тихо скончалось от ран, которые он сам себе нанес.

В комнате прозвучал звонок спецсвязи.

— Слушаю? — Он отложил газеты.

— Истмен только что ушел из дому.

— И куда направился?

— К Фэллону.

— Продолжайте наблюдение. Доложите, о чем они там говорили.

— Утром у вас на столе будет полная запись.

— Не надо дожидаться утра. Приносите, как только будет готово. Сукин сын! — произнес он в сердцах, кладя трубку.

Значит, у Истмена есть какой-то свой план. И он уже не просто помеха на их пути. Теперь он враг.

По внутренней связи Бендер набрал номер Пэта Флаэрти, начальника социологической службы Белого дома.

— Кто… звонит? — спросил сонный голос.

— Чем ты там занят?

— Лу? Лу… но сейчас два часа ночи. Чем мне, по-твоему, заниматься?

— Слушай, завтра к вечеру мне нужны результаты блицопроса насчет того, как Истмен на сей раз вляпался.

— Чтобы подмочить его репутацию?

— Нет, чтобы можно было вынести ему смертный приговор!

— Ладно. Я сам этим займусь.

— Не меньше двух тысяч телефонных звонков. И чтоб номера были настоящие! Без всякого мухлежа. Чтобы можно было после этого класть его в гроб и волочить в крематорий.

— Я сказал, что сам этим займусь, Лу. А сейчас, если не возражаешь, я бы хотел доспать свое.

— Сделай одолжение.— И Бендер, положив трубку, лег в постель.

2.35.

— Они избили его до полусмерти,— произнес Истмен.

Терри Фэллон покачал головой.

— Весьма сожалею.

— Он был в Хьюстоне. А перед тем беседовал с вашим тестем. Между прочим, о вашей жене.

— Но моя жена в лечебнице. И не принимает никаких посетителей.

— Кроме вас.

— Да, кроме меня…

Истмен сидел в кресле возле камина, так и не сняв дождевика. Он был крупным мужчиной и в кресле помещался с явным трудом: опущенные на подлокотники руки, казалось, вот-вот придавят их к полу. За окном не переставая лил дождь. В комнате было сыро, холодно.

— Может, зажечь камин? — спросил Терри.

— Да нет. А виски не найдется?

С трудом поднявшись, Терри направился к бару.

Истмен не мог не заметить, что двигается он, как старый больной человек: поднимаясь со стула, держится за спинку, чтобы не упасть, а по комнате идет неуверенно, шаркая ногами, чтобы не потревожить свой правый бок.

— Что, больно?

— Так, немного. Вам "Скотч" или "Бурбон"[81]?

— Если можно, то ирландского.

Терри плеснул виски в сужавшуюся кверху рюмку и протянул Истмену. На лбу Терри выступили капли пота: боль никак его не отпускала.

После того как Терри налил себе тоже, оба подняли бокалы и выпили.

— Ну, так что вы об этом деле думаете? — спросил Истмен.

— Считаете, что избиение и визит к Дуайту Кимберли связаны?

— А вы разве так не считаете?

Терри сел, поправил домашний халат:

— Мистер вице-президент, я ничего про это не знаю…

— Вот что, Фэллон. Бросьте вы это официальное дерьмо и перестаньте называть меня "мистером вице-президентом". О'кэй?

— Хорошо, если вы хотите…

— Поймите, я в тяжелом положении. А вы кружите надо мной, как стервятник. Судите сами. Один из моих парней пытается раздобыть про вас какую-нибудь информацию. И кончает тем, что попадает в больницу. Что мне по этому поводу думать?

— Не знаю. Но подозреваю, что вы сами мне расскажете.

— Это уж будьте уверены! Можете, если хотите, держать пари на собственную задницу. Вы что-то такое скрываете, меня не проведешь.

— Да? И что именно?

— Пока не знаю. Но собираюсь выяснить.

— Это что, вежливая форма угрозы? — холодно улыбнулся Терри.

— Вы только поглядите на него! Какой красавчик…

— Лучше поглядите на себя. Я ведь тоже кое-что про вас знаю,— продолжал Терри таким тоном, который не оставлял сомнений: запугиваниям он не поддастся.

Он открыл кожаную папку, лежавшую на столе. Внутри находились подробные записи, сделанные рукой Салли.

— Мне известно, например, что вы не вступаете ни в какие сделки. Не запускаете руку в партийную кассу. Ваш офис не набит родственниками. И когда вы покинете Вашингтон, то хотели бы, чтобы ваша репутация осталась незапятнанной.

Истмен, не отвечая, внимательно смотрел на него.

— Вот я сижу и удивляюсь,— произнес Терри.

— Н-да,— пробурчал Истмен.

— Удивляюсь: зачем вам все это надо? Ради чего, собственно, вы готовы пустить по ветру то, что составляет вашу внутреннюю сущность? Даже, если получится, продать душу дьяволу. Только чтобы сохранить свой пост?

Истмен оторвал от подлокотника свой массивный палец, словно собираясь встать, но остался сидеть. Вместо этого он отхлебнул виски, держа рюмку обеими руками.

— Конечно, Дэн, у всех у нас свои амбиции,— продолжал Терри.— Да если бы каждым из нас не двигало страстное желание во что бы то ни стало преуспеть, ни я, ни вы не были бы сейчас в Вашингтоне на тех постах, которые мы занимаем. Одни попадают сюда путем разных сделок, другие — за счет силы характера и прочих достоинств. Полагаю, вы относитесь к последним. Вот почему я и не перестаю удивляться… Как это вы вдруг можете взять и пожертвовать всем, что у вас есть, ради нового срока в Белом доме.

Терри встал, морщась от боли. Подойдя к камину, он опустился на колени и чиркнул длинной спичкой, поднеся ее к краешку скомканной газеты, торчавшему из-под лучин для растопки.

— Мой тесть — человек крутой.— Терри следил, как пламя в камине поднимается все выше.— Друг с другом мы не разговариваем. Со своей стороны я сделал все, что мог, чтобы Харриет жила в полном комфорте. Конечно, это трагедия. Тут мне нечего больше добавить.

Поленья начали шипеть и потрескивать, оранжевый отблеск заиграл на стене за спинами собеседников. Истмен по-прежнему молчал.

— Не я выбирал события. Это события выбрали меня,— заговорил Терри.— Место действия определено судьбой. Но у меня честолюбивые планы. И я оказался в нужном месте — в нужное время. Мне просто повезло. Каяться мне не в чем. Весьма сожалею об этой истории с… Тедом Уикоффом. Его, кажется, так зовут?

— Да.

— Весьма сожалею,— повторил Терри. Он сел и запахнул колени полами халата.— Но вам, уж извините меня, не следовало отправлять его в Хьюстон.

— Я и не отправлял его.— Истмен потряс виски, заглянув в свою рюмку.— Правда, и не останавливал.

Довольно долго после этого оба сидели молча, глядя на разгоревшееся в камине пламя.

Наконец Истмен произнес:

— Я хотел бы договориться с вами. Вы и я. Давайте отправимся на съезд в Сент-Луис вместе. И будем выступать там одним списком.

Терри не пошевелился, не оторвал взгляда от огня.

— А как же президент Бейкер?

— Мы попросим его выйти прогуляться.

Терри снова уставился на огонь, обдумывая эти слова.

— Сожалею, Дэн,— твердо сказал он,— но купить меня вам не удастся.

Истмен допил виски, попрощался. Шаркая, прошел к дверям. Когда он удалился, Терри еще долго сидел у камина.

5.20.

— О, он прекрасен… просто прекрасен! — воскликнул Лу Бендер, пробежав до конца запись беседы Фэллона с Истменом, и захлопнул досье.

Утро еще не начиналось, но он уже полностью проснулся и был готов к дальнейшим событиям.

— Тоже мне парочка вонючих бойскаутов нашлась! — прокомментировал Лу Бендер.— Хотя этот Фэллон — крепкий орешек.— Он положил руки на пластик кухонного стола.— Настоящий сукин сын. Но за ним будущее. А Дэн Истмен — это, считай, уже история. Почти что древняя…

В дальнем углу кухни, согревая руки чашкой растворимого кофе, стоял агент Браунинг из секретной службы.

— Что-нибудь еще, сэр?

— Вроде ничего. Как, по-вашему, можно будет обнаружить там наш "жучок"?

— Это же наш "жучок", и мы сами проверяем: на месте он еще или нет. Так кто же его найдет, кроме нас?

— Хорошо, а если они приведут своих спецов?

— Тогда найдут. Но все равно не узнают — чей.

— Зато узнают, что он там был! Разве это не наведет их на след?

Браунинг пожал плечами:

— Хотите, чтоб я его убрал?

— Пожалуй, да,— произнес Бендер в задумчивости.

— Что ж, через час его там уже не будет.

— Спасибо, агент Браунинг,— улыбнулся Бендер. Теперь он мог быть спокоен: то, что скажут Терри Фэллону во время предстоящего визита, не будет зафиксировано на пленке.

5.40.

— Панда!… Панда!… Пандемониум[82]! — кричал в трубку Крис Ван Аллен.— Земля вызывает Салли Крэйн! Ты проснулась?!

Кричать, впрочем, было незачем. Салли уже пила свою вторую чашку кофе, а вокруг были разбросаны утренние газеты.

— Ты видел "Пост"?

— Уже вложил вырезку в свой дневничок. А насчет Уикоффа слышала? Кто-то вышиб ему мозги — в мужском туалете одного хьюстонского бара.

— Та-ак!

— Экстренное политическое совещание гомосексуалистов сейчас стоит перед альтернативой: то ли собирать официальный митинг, то ли ограничиться дружеской вечеринкой.— Он засмеялся собственной остроте.

— Перестань паясничать, Крис! Лучше скажи, как бы мне повидаться с Терри?

— Повидаться? Послушай, дорогуша, ты же в десять утра вылетаешь!

— Наверное, я не полечу.

— То есть?

— Сегодня такой день — всякое может случиться.

— Например?

Салли предпочла уклониться от прямого ответа:

— Ты не мог бы прихватить меня в полвосьмого?

— Нет проблем. И тебя и шампанское в ведерке со льдом, чтобы нам гульнуть по дороге в аэропорт.

— Мне бы лучше черного кофе. Главное — не опоздай.

— Ни за что! — Крис положил трубку…

А фотографии Истмена уже красовались на всех первых газетных полосах. По контрасту с его выходкой убийство возле дома Терри едва удостоилось упоминания. Была, правда, и заметка, которой с таким нетерпением ждала Салли,— пусть в одной-единственной "Нью-Йорк таймс" в самом низу 35-й страницы. Заголовок, набранный самым неброским шрифтом, гласил:

КРУПНЕЙШАЯ ТЕЛЕКОМПАНИЯ ПЛАНИРУЕТ СЕРИЮ ИЗ ТРЕХ ДЕБАТОВ МЕЖДУ КАНДИДАТАМИ В ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТЫ.

Менее трети колонки, а Лига женщин-избирательниц[83] реагирует на редкость уклончиво. Словом, заметка, полная неопределенности. Главное, однако, не в ее содержании, а в том, что она есть. И лишний раз подтверждает: то, что Салли кормила до сих пор одну только Эн-Би-Си, а прочих держала на голодном пайке, оказалось куда более эффективным, чем она могла себе представить. Итак, ее вчерашний блеф сработал! Серия из трех дебатов — величайший подарок для Терри. Правда, ему еще остается обеспечить себе выдвижение. Но тут Салли сумеет ему помочь. А для этого… нельзя ли еще раз использовать Томми Картера?…

В 6.35 зазвонил телефон: это был Картер.

— Видела?

— Видела,— ответила Салли как можно более безразлично.

— Значит, договорились?

— Почти.

— Послушай, Салли,— голос у него был раздраженным,— ты получила, что просила. Плати!

— Надо еще кое-что обсудить,— ответила она как можно мягче.

— Черт тебя подери, Салли!

— Не груби, Томми! Ты ведь знаешь, Дэн Истмен только что сошел с дорожки…

Он изумился:

— А, так ты имеешь в виду эти фотографии?

— Да.

— Думаешь, они ему так уж навредят?

— Думаю, они его прикончили.

— Несколько паршивых картинок? — с недоверием проговорил Картер.

— Да, они посильнее, чем топор палача.

— Ну-ну… допустим. Какие еще кабальные условия ты теперь выдвигаешь?

— Практически никаких.

— Ну да?!

Она перевела дух:

— Среда. Вечером, как только мы прибудем в Сент-Луис на съезд. Всего один час — с восьми до девяти. Да, то самое время, о котором мы договаривались.

— В среду в восемь? Не смеши…

— А почему? Терри для вас самый горячий товар. Его рейтинг…

— Забудь ты об этом рейтинге. Его оппоненты нас просто задавят, если мы не дадим им равного времени в эфире.

— Но ведь Фэллон официально еще не кандидат. А правило насчет равного времени относится только к зарегистрированным кандидатам.

— В теории, Салли. Но здесь уже не теория, а политика. И если мы не предоставим им всем равных возможностей, они нас съедят.

— Они смогут сделать это, только если их изберут.

— Перестань кормить меня дерьмом!

— Томми, мы друзья или нет?

— Раньше мне так казалось…

— Томми!…

— Что еще?

— Цветы. Я была просто в восторге.

— Да? — И он повесил трубку.

Салли набрала личный номер Терри.

— Видел газеты?

— Ночью у меня был Истмен.

— Что? Когда? — Салли даже привстала.

— В половине третьего.

— Господи! Что он хочет? Что говорит?

— Думаю, ему хотелось, чтобы я понял его чувства. И еще: он вроде как хотел извиниться…

— Извиниться? Извиниться ему прежде всего надо перед президентом.

— Не думаю, что он на это способен.

— И все? Что он еще сказал?

— Расскажу, когда увидимся.

— Терри… у меня предчувствие, что сегодня снова нагрянет спикер О'Доннелл.

— Мне тоже так кажется,— произнес он после паузы.

— Нам надо поговорить. Я еду к тебе.

— Но у тебя самолет.

— Я успею.

Она положила трубку. И сразу же зазвонил телефон.

— Серия из трех раундов дебатов? И в лучшие часы? Ты все уже распланировала?

Звонил Стив Чэндлер из Эн-Би-Си. Он был взбешен.

— Но мы придумали это вместе с Томми…

— Кончай заливать. Картер до такого бы в жизни не докумекал. Это твоя работа.— Стив фыркнул.— Вы там, в вашей вонючей Гватемале, были дружки — водой не разольешь?

— Не в Гватемале, а в Гондурасе, но это тебя не касается.

— Меня касается все, если это подпадает под категорию новостей. Ты, например.

— Новость — не я, а Терри Фэллон.

— Я сказал, ты,— значит, ты!

— Слушай, Стив, ты бы пошел открыл окно. Сдается мне, что у тебя там пора проветрить помещение.

— Ты слышала про Теда Уикоффа?

— Что именно?

— И он, и его босс сами вывели себя из борьбы — в один и тот же день.

— Да, позор!

— О, сколько благородных чувств!…

— Стив, у меня скоро деловая встреча. Могу ли я еще что-нибудь для тебя сделать?

— Да. Не прыгай в постель к своему Томми Картеру.— И он швырнул трубку.

8.05.

У Бендера зазвонил внутренний телефон.

— Президент просит вас прибыть на встречу.

— Сейчас буду.

Выйдя из боковой двери, Бендер пересек коридор и, постучав условным стуком, вошел в Овальный кабинет. Здесь на диванах возле камина сидели за утренним кофе президент и спикер О'Доннелл.

— Присаживайся, Лу,— обратился к нему президент.— Спикер тут как раз приступил к небольшой проповеди по поводу Дэна Истмена.

Бендер сел. Чувствовалось, что О'Доннелл был настроен весьма по-боевому:

— Мы видели программу новостей, читали газеты. Не думаю, что требуются новые доводы. Он должен уйти!

— Но почему? — спросил президент.

— Почему?! — О'Доннелл запыхтел, как бульдог.— Но ведь он позорит свой высокий пост, выставляет на посмешище всю администрацию!

— Лу?

— При всем моем уважении к вам, мистер спикер, боюсь, что вы сгустили краски.— Он взял кофейник и налил себе кофе.— Да, Истмен причинил себе, да и нам, конечно, немало вреда. Но губительных последствий еще можно избежать.— Бендер взглянул на пустую чашку в руках О'Доннелла.— Я уже просил Флаэрти провести опрос общественного мнения, результаты будут известны к пяти. Вам еще кофе, мистер спикер?

Президент внимательно слушал. Бендер, похоже, старался, чтобы его слова звучали как можно более бесстрастно.

— Эти ваши вечные опросы! — буркнул О'Доннелл, протягивая чашку.— Никакая статистика не заменит здравого смысла.

— Не спорю, мистер спикер,— возразил Бендер.— Я лишь полагаю, что нам следует изучить факты, прежде чем мы примем то или иное решение.

Бейкер следил за Бендером со смесью любопытства и презрения. Никто, включая О'Доннелла, не был больше, чем Лу, убежден, что Дэн Истмен должен немедленно уйти. На это были направлены все его усилия. Сразу же после ранения Терри Фэллона он первым предложил избавиться от Истмена. И вот теперь перед лицом О'Доннела Бендер выступает как олицетворение рассудительности, справедливости и терпения. Какой циничный спектакль! Который даже не тщится скрыть истинные намерения его автора или ввести в заблуждение зрителей. Спектакль— под названием "политика"!

— Проводите свои опросы, изучайте статистику,— продолжал О'Доннелл, пока Бендер наполнял его чашку.— Но говорю тебе, Сэм: в паре с Истменом тебе не победить!

Бендер поспешил с ответом, чтобы опередить президента.

— Нам все это известно, мистер спикер. Но какая у нас альтернатива? Сливки и сахар?

— Фэллон! Вот кто у нас есть, и слава богу! — О'Доннелл положил в чашку два куска сахара.

Сэм Бейкер откинулся на спинку дивана, поглядев на этих двух мужчин со стороны.

— Чарли, а почему, собственно, ты так высоко ставишь шансы Фэллона?

— Да господи боже мой, Сэм! Все об этом говорят…

— Да, знаю,— кивнул Бейкер.— И что ж, по-твоему, доверить человеку пост вице-президента Соединенных Штатов только потому, что он достаточно популярен и его могут избрать?

О'Доннелл поставил чашку.

— Меня не интересует, Сэм, могут ли избрать Фэллона. Меня интересуешь только ты.

— Весьма мило с твоей стороны.

— Пойми, Сэм, с Истменом тебе не победить. А если откровенно, то и без него ты можешь не победить.

Это было сказано негромко, но прозвучало оглушительно. В наступившем молчании стало слышно, как Сэм Бейкер с преувеличенной тщательностью размешивает ложечкой свой кофе. Итак, из-за каких-то газетных фото — раненого Фэллона на трибуне и рассвирепевшего Истмена с поднятым кулаком — он, Бейкер, должен сейчас принять важнейшее в своей политической карьере решение. Однако, выбирая вице-президента, он выбирает и своего возможного преемника — человека, который, не исключено, в любой момент может стать сорок вторым президентом Соединенных Штатов.

В свое время Линдон Джонсон говорил ему об устрашающем воздействии на публику неких зрительных стереотипов. Бейкер беседовал с ним на другой день после того, как тот объявил, что отказывается добиваться переизбрания. Они сидели в этой же комнате, Линдон разулся и водрузил ступни на кофейный столик. В тот день он выглядел старше, чем обычно, его крупная голова клонилась в печальной задумчивости — почти как у Линкольна на пьедестале мемориального памятника.

— Вы приняли правильное решение,— сказал тогда Сэм Бейкер.

— Я всегда принимал правильные решения,— парировал Джонсон.— И в отношении вьетнамской войны. И в отношении ракет. И насчет бедных. И даже насчет ниггеров.— Именно так Линдон подытожил свои достижения: космическая программа, построение Великого общества, предоставление гражданских прав черным.— Но вот что я тебе скажу, Сэм,— заключил он.— Знаешь, каким меня запомнят? Этим сукиным сыном, который проиграл войну. И который поднимал за уши своего пса…

И вот сейчас Сэм Бейкер еще раз понял, насколько прав был Линдон Джонсон. Изображения президента с его любимой несчастной гончей, которую он поднял за уши, и карикатура, где Вьетнам красовался в виде рубца на его желчном пузыре, навсегда остались в памяти людей. И так же в их памяти останутся дурацкие фото Дэна Истмена, где он замахивается кулаком на президента…

Но почему все-таки эти зрительные образы обладают над нами такой властью? Вот еще: генерал Макартур на Филиппинах пробирается к берегу по мелководью; вот Никсон тычет Хрущева в грудь; вот Рокфеллер грозит пальцем прессе… Публика, так уж оно происходит, считает, что фото эти выражают самую суть запечатленных на них людей. И вот теперь некий Терри Фэллон, стоящий на трибуне над большой государственной печатью США,— окровавленный, но не склонивший головы…

Сэм Бейкер, однако, не доверял этим зрительным образам. Он знал: и люди, и тем более образы могут лгать…

— Я склонен,— промолвил наконец президент,— подождать результатов опроса.

— А потом что?

— Потом я все обдумаю.

О'Доннелл поглядел на Бендера, затем на президента:

— Это твое окончательное слово?

— Да, Чарли, окончательное. На сегодняшний день. И тебе придется с этим считаться.

О'Доннелл встал и, одернув пиджак, вышел из комнаты.

8.15.

Крис остановил машину у барьера службы безопасности на подъезде к дому Терри.

— Я скоро вернусь,— пообещала Салли, открывая дверцу.

— Я-то подожду,— постучал по стеклу своих часов Крис.— А вот "Истерн эйрлайнс"[84] навряд ли…

Предъявив удостоверение, Салли поспешила к дому.

— Он еще у себя наверху,— сообщила Катрин.— Мне предупредить, что…

— Не беспокойтесь,— ответила Салли и поспешила наверх.

Терри сидел в кровати, делая какие-то записи в своем блокноте. Перед ним на подносе стояли тарелки с завтраком.

— Уже собралась? — спросил Терри.— Готова ехать?

— Но это глупость — уезжать сегодня! — Салли закрыла за собой дверь, подошла к кровати.— Везти к Рамиресу этого придурка из ФБР — значит просто терять время…

Он приложил палец к губам, чтобы заставить ее замолчать. Она умолкла в недоумении. Терри показал ей свой желтый блокнот, где печатными буквами было выведено:

"Нас могут подслушивать".

— Кто? — Салли огляделась вокруг.

Терри погрозил ей пальцем и снова приложил его ко рту.

— Я хочу, чтобы ты попросила сеньора Рамиреса оказать нашему ФБР всю возможную помощь. Передай от меня: мы не имеем права успокаиваться до тех пор, пока не будет найден убийца Октавио Мартинеса.

Она кивнула в ответ, но в голоее ее прозвучала явная растерянность:

— Хорошо, скажу. Но он наверняка не…

Терри откинул покрывало и встал, облаченный в серую шелковую пижаму.

— … захочет идти на такое сотрудничество,— докончила Салли.

Она с удивлением наблюдала, как Терри подошел к двери и запер ее, затем сделал ей знак, чтобы она продолжала говорить.

— После того, что случилось… у него есть веские причины не доверять…

Терри между тем взял ее за плечи и усадил на край кровати.

— … нашему правительству,— заключила Салли и, все еще удивляясь, обхватила его шею руками, в то время как в очертаниях ее шевелящихся губ угадывался немой вопрос.

— Но именно поэтому,— подхватил Терри,— столь важно, чтобы ты была там и…— Он задрал подол ее белой полотняной юбки.— И объяснила этому человеку: я не успокоюсь, пока наше правительство не найдет убийцу и не покарает его.

— Да, но…— (Терри пробежал рукой по ее бедрам, подергал за подвязки.) — Я не уверена, что он может сообщить нам что-то новое…

Она замотала головой, постаралась стряхнуть его руки, но он все настойчивей стягивал с нее трусики, пока Салли наконец, приподняв бедра, сама не помогла ему.

— Таким образом, просто необходимо, чтобы ты отправилась туда с этим агентом.— Говоря все это, Терри слюнявил кончики пальцев.— Рамирес поймет, что должен нам помогать!

Он с силой раздвинул ей колени и коснулся ее мокрыми пальцами. Салли показалось, будто ее тело пронзило электрическим током. Вторая рука между тем легла ей на грудь, властно толкнула ее вниз, и ей пришлось лечь на смятые простыни. Он подтянул к себе ее колени и рывком раздвинул ноги.

— Ты все поняла? — спросил он отчетливо.

— Да, да,— поспешно ответила Салли.— Но даже если Рамирес и согласится…

Терри расстегнул пижамные штаны и скинул их на пол.

— У него же все равно нет доступа к… ох… а-а…— Салли не смогла докончить фразы: Терри вошел в нее.

— Что ж, если Рамирес не захочет сотрудничать, тебе придется убедить его, что это необходимо!

Он все плотней прижимался к ней, частыми толчками продвигаясь глубже и глубже.

— И напомнить, что у нас общие цели, мы принадлежим к одному человеческому братству.

Она еще противилась, но он задрал ее колени, заставил обвить ногами свое тело. Теперь оба они бесшумно двигались в унисон.

— Договорились? Ты сделаешь это?

— Да, — выдохнула она.

— Позвони мне, дай знать, как идут дела.

— Обязательно.

— Хорошо. Очень хорошо.

Его тело напряглось, и Салли ощутила первые спазмы. Он притиснул ее губы своим ртом — мокрым, сосущим, искаженным. Она чуть не вскрикнула от боли, тогда он зажал ей рот рукой, прижимая ее голову к матрасу.

Когда его тело обмякло, Салли сквозь пальцы лежавшей на ее лице руки увидела его глаза, еще затуманенные страстью. Но вот он убрал руку и повторил, уже как ни в чем не бывало:

— Хорошо. Очень хорошо.

— Я люблю тебя. Я люблю тебя, Терри! — беззвучно прошептала Салли.

Он кивнул. И стал надевать пижаму.

— Желаю тебе счастливого пути,— произнес он.

Салли взяла из коробки на ночном столике несколько салфеток "клинекса" и, скомкав, положила себе между ног. Потом быстро натянула трусики, разгладила юбку. Терри распахнул перед ней дверь:

— Значит, сразу позвонишь мне. Из Майами.

И только когда дверь у нее за спиной захлопнулась, она смогла наконец перевести дыхание.

8.30.

Склад находился недалеко от военно-воздушной базы Эндрюс, к юго-востоку от федерального округа[85]. Стоянка была почти пустой, и Манкузо, свернув с дороги, припарковался в одном из прямоугольников, помеченных: "Для посетителей". Войдя через служебный вход, он нажал кнопку под телекамерой поста наблюдения.

— Допуск имеется? — спросил чей-то металлический голос в маленьком громкоговорителе.

— Какой еще допуск! Черт подери, Жирдяй, ты что, не знаешь, что я допущен по форме "С-2"?

— У нас тут свои инструкции, приятель. Дай-ка поглядеть твой жетон.

— Пошел ты знаешь куда!

— Сам пошел. Давай жетон, не то проторчишь тут до утра.— И громкоговоритель замолк.

Манкузо ругнулся по-итальянски, однако достал из кармана именной жетон и сунул в смотровую щель.

Стальная дверь заскрежетала и отворилась, над ней загорелся зеленый свет.

— Проходи и жди,— скомандовал голос.

Манкузо повиновался. Дверь за его спиной тут же закрылась, и он очутился в проволочной клетке перед покрытой пластиком конторкой.

— Привет, Джо! — произнес сидевший за конторкой человек, которого все звали не иначе как Жирдяй.

Это был внушительных размеров детина, фунтов триста живого веса. Складки жира проступали сквозь спортивный свитер с эмблемой вашингтонских "Краснокожих".

— Как жизнь, Жирдяй?

— О'кэй. А ты чем сейчас занят?

— Вее то же дерьмо. Архивы, статистика. Если хочешь, скажу, сколько было ограблений в прошлом году в Мичигане?

— Не надо.— Он протянул Манкузо регистрационную книгу, чтобы тот мог расписаться.— А сюда зачем?

— Нужно одно дело из "ABSCAM".

— Зря время тратил, Джо. Все эти дела давно загнали в общий компьютер, мог бы все получить по внутренней связи.

И Жирдяй постучал по экрану стоявшего рядом видеомонитора.

— Да тут потребовались кой-какие оригиналы, для сверки.

— Тоже мне олухи!

— Как всегда. Лишь бы загрузить работой.

Жирдяй развернул клавиатуру, так что теперь она упиралась ему прямо в живот.

— Кодовый номер дела знаешь? — спросил он

Манкузо стал рыться во всех карманах в поисках клочка желтой бумаги, пока наконец не вспомнил: он же в нагрудном!

— Какой ты был, Джо, таким и помрешь. Представляю, как ты ведешь там свою статистику. Наверно, собственный член потерял бы, если бы он не висел у тебя пришитый к мошонке.

Жирдяй между тем набирал код.

— О'кэй,— изрек он.— Восьмой этаж в самом конце. Секция 418, ряд 11, полки — со второй по шестую. Хочешь проведу?

— Да нет, я сам.

— Только не заблудись на обратном пути. По субботам мы закрываемся в два часа, запру тебя там случайно. Джо, только не устраивай кавардак, ладно?

— Да ты и не заметишь, что я там был.

— И ничего не выноси, пока не распишешься!

— Спи спокойно.

Лифт остановился на восьмом этаже. Бесконечные ярусы стеллажей с папками допросов и расследований. Справившись по своей бумажке с номером интересовавшего его раздела, Манкузо двинулся вдоль полок, пока не обнаружил картонные коробки с маркировкой: "Соединенные Штаты Америки против Калеба Коллина Везерби (сенатора)".

Манкузо вытащил одну из коробок и сел на нее, а другую, такую же, под номером 6248-05/LO, открыл.

Конечно, он имел какое-то представление, что сможет обнаружить: часть из тринадцати тысяч страниц судебных протоколов, сотни показаний под присягой, целую гору видеокассет. Материалы были все каталогизированы, пронумерованы и снабжены индексами, по которым их можно было извлечь из памяти огромного компьютера, обслуживавшего управление архивов и статистики. Однако сейчас Манкузо искал то, чего не было ни в компьютере, ни в репортажах журналистов, из зала суда. Он хотел найти то, о чем даже речь тогда не заходила, а именно: почему, с чего вдруг началось все это дело?

Когда в 1984 году оно закончилось и по нему вынесли обвинительный приговор, телезрителей угостили документальными кадрами, запечатлевшими получение взятки сенатором Везерби. Вроде все ясно, домыслов можно не строить. Но у Манкузо были тут основания для любопытства. Ведь сенаторы из "солнечных"[86] штатов были, как правило, завзятыми консерваторами. ФБР числило их среди самых верных своих друзей. А в Бюро бытовало выражение: "Сперва занимайся врагами", так что при любом расследовании все фэбээровцы знали, кого надо проверять, а кого не надо. И вот где-то в этих коробках — Манкузо знал это — должен быть ответ: почему именно техасского сенатора избрали в качестве жертвы. Манкузо снял пиджак, поглядел на надпись "Курить запрещено", закурил и принялся за работу.

8.45.

Сэм Бейкер мог припомнить другие заседания Совета национальной безопасности, которые проходили куда лучше этого.

— Я хотел бы задать только один вопрос,— начал государственный секретарь Артур Крэнстон — человек, своей прямолинейностью напоминавший градусник для измерения температуры прямой кишки.— Кто определяет внешнюю политику этой страны? Президент и госдеп или это чертово ЦРУ?

Министр обороны Зэк Литтмен откинулся на спинку стула и принялся покусывать собственный большой палец. Ему нравилось наблюдать за Крэнстоном, когда тот бывал разъярен. Адмирал Уильям Раух всячески старался сохранять спокойствие.

— Артур, вы преувеличиваете,— заметил он примирительно.

— Дерьмо все это! — огрызнулся Крэнстон.— Неужели вы думаете, что кто-то поверил, будто во всем виноват пьяный аргентинский бизнесмен? Ничего подобного, девушку убили вы! Все разведки мира это знают. И Ортега тоже. "Правда" посвятила убийству полполосы. Сегодня в моем офисе аргентинский посол полчаса разорялся, что мы ставим под угрозу их дипломатов.

— Пусть он лучше поищет убийц у себя на родине! У них там каждый день кто-то пропадает без вести, — бросил Раух.— И нечего совать свой вонючий паяльник в никарагуанские дела!

— Так мы убили эту девушку? — спросил президент.— Да или нет?

Раух долго смотрел на президента, прежде чем ответить:

— Нет.

— Лжец! — воскликнул Крэнстон.

— Артур,— мягко заметил Раух,— ваша обычная мягкость сегодня вам несколько изменяет.

Крэнстон встал, прошел к дальнему углу стола и чуть ли не ткнул пальцем в лицо Рауху.

— Послушайте меня, адмирал! Если вы продолжите эти ваши провокации в Центральной Америке, взрыв неизбежен. Неужели кому-то еще не ясно, что лучшая наша стратегия — спускать все на тормозах? Истощать их экономику, разорять их валютные ресурсы, поддерживать оппозиционные группы, чтобы армия была при деле, и главное — выдаивать их казну. Но стоит нам пережать, то есть создать в Никарагуа или в любом регионе Центральной Америки критическую ситуацию, и мы неизбежно получаем резкую реакцию со стороны ОАГ[87], вмешательство кубинцев, а следом эти бесконечные дебаты в ООН и апелляции в Международный суд. И вот уже русские грузовые суда выгружают оружие в доках Коринто…

Раух сложил руки на столе:

— Мне хотелось бы выразить благодарность госсекретарю за тот урок политической экономии, который он нам всем преподал. Но идиллическая картина деятельности нынешней администрации, нарисованная им, отнюдь не меняет существа дела. Я имею в виду тот факт, что Центральное разведуправление не имеет, повторяю это, абсолютно никакого отношения…— его голос звучал теперь на повышенных нотах,— никакого отношения к гибели Консуэлы Ортеги.

— Господи,— Крэнстон беспомощно развел руками,— может, вы еще станете нас уверять, что не минировали их гавани?

Это замечание не на шутку взбесило Рауха.

— Да, мы заминировали гавани, мать вашу, потому что все согласились — в этой комнате, между прочим,— что тем самым сможем выкинуть Ортегу из седла. Но мы все ошиблись — он удержался.

Теперь Раух говорил сущую правду. И все, кто сидел сейчас за столом, знали это, а потому хмуро молчали.

— Так!…— нарушил молчание министр обороны Зэк Литтмен.— Кажется, в нашем шоу небольшой антракт. Но в следующем действии мне бы хотелось получить ответ на вопрос: кто же все-таки убил Октавио Мартинеса?

Никто ему не ответил.

— Видите ли, мой подход к этому делу, которое, похоже, кажется моим коллегам таким запутанным, весьма прост. Всякий раз, когда я имею дело с преступлением, то спрашиваю себя: "Cui bono?"[88]. Иными словами, кому это убийство на пользу? Потом я набрасываю небольшой списочек тех, кому было бы легче дышать без Мартинеса, и среди них начинаю искать виновного.

— Куда вы клоните, Зэк? — спросил президент.

— А вот куда. Мы ведь исходим из того, что убийство Мартинеса — дело рук Ортеги. Поэтому наш доблестный директор ЦРУ и решил его предупредить: мы, дескать, не потерпим, чтобы вот так, на глазах телезрителей, убивали наших союзников. А как сделать подобное внушение недвусмысленным и доходчивым? Взять и ухлопать дочку Ортеги.

— Ну и что? — в нетерпении спросил Крэнстон.

— Да ведь тут нет никакой логики,— продолжал Литтмен.— Нет, потому что Ортега не имеет отношения к этому убийству.

Все головы разом повернулись к нему.

— Почему вы так думаете? — спросил президент.

— Очень просто. Мартинес фактически проигрывал войну с сандинистами,— невозмутимо возразил Литтмен, выкладывая на стол кипу бумаг.— Прочтите хотя бы эти сводки. О потерях контрас. Об отсутствии пополнений. И сколько дивизий сумел за это же время выставить Ортега. А теперь спросите себя сами: нужно ли Ортеге, чтобы у контрас появился новый лидер, когда старого он мог употреблять в любом виде?

Литтмен подтолкнул копии документов к президенту. Крэнстон, склонившись над плечом Бейкера, также принялся их изучать.

— Но, положим, мне бы сказали, что убийство Мартинеса организовало наше ЦРУ, чтобы заменить его этим фанатиком… я имею в виду отца Карлоса…

— Ложь! Наглая ложь! — вспыхнул Раух.

Литтмен, однако, остался невозмутимым.

— … того самого Карлоса, который позволил бы нам выступать в Никарагуа единым фронтом с католической церковью. В таком случае все сразу становится по своим местам.

Раух вскочил.

— Зэк, это самая отъявленная…

— Сядьте, Билл! — резко оборвал его президент.— И побыстрее!

Раух нехотя подчинился.

— Продолжайте, Зэк, мы слушаем,— обратился к нему Бейкер.

— Итак, что мы имели? Мартинеса, который проигрывал войну. И которому следовало уйти. Я не исключаю, что он с этим не соглашался. Может быть, он приехал в Соединенные Штаты, чтобы уговорить вас и дальше оказывать ему поддержку.

Президент в упор посмотрел на Рауха:

— Билл, это правда?

— У меня нет информации на сей счет. И нет оснований верить сказанному.

— А что, Мартинес выигрывал войну? Или проигрывал? — спросил президент.

— Об этом рано судить.

— Черт подери, отвечайте на вопрос, Билл! Выигрывал или нет?

— Нет,— наконец выдавил из себя Раух.— Не выигрывал. Но и не проигрывал.

— Продолжайте, Зэк,— президент снова обернулся к Литтмену.

— Может быть, у генерала Гэбриела есть что добавить к сказанному? — заметил Литтмен.

Четырехзвездный генерал ВВС Гэбриел был председателем Объединенного комитета начальников штабов.

— По нашей оценке,— начал он,— Мартинес проигрывал. Он не принимал ни стратегические, ни тактические предложения наших специальных советников, которых мы к нему направили. Потери, которые он наносил войскам сандинистов, были незначительны, Ортега же перемалывал его армию. По нашему мнению, Мартинеса следовало срочно заменить.

— Спасибо, генерал,— поблагодарил его Литтмен.— Ясно, что Мартинес должен был уйти, это не вызывает сомнений. Но сомнительными кажутся средства, к которым мы прибегли, чтобы его убрать. Прямо скажем, они несколько…— он запнулся, подыскивая нужное слово,— примитивны…

Отвечая, Раух едва мог совладать с охватившим его гневом.

— Я категорически заявляю, что ЦРУ не отдавало такого приказа — я подчеркиваю это еще раз! — уничтожить Октавио Мартинеса.

— Но вы были намерены от него избавиться? — не отступал президент.

Раух заколебался.

— Да,— промолвил он после паузы.— Но не убивая его на ступенях Капитолия!

— А как тогда? — спросил президент.

Раух потупился.

— Так как же, адмирал?

— С помощью… отравления.

В комнате повисло тягостное молчание.

— Адмирал Раух,— уточнил президент,— вы имеете в виду, что, если бы Мартинес не был застрелен, ЦРУ было готово умертвить его с помощью яда?!

— Господи Иисусе! — воскликнул Крэнстон.— Меня сейчас вырвет.

Тут Раух окончательно вышел из себя:

— И вы, вы осмеливаетесь говорить со мной в таком тоне? — он резко обернулся к Крэнстону.— Человек, который распорядился послать морских пехотинцев в Ливан! И вы тоже! — Теперь он повернулся к Литтмену.— Ухитрились разместить их в казарме, так что один-единственный сумасшедший мусульманин с грузовиком, набитым динамитом, сумел отправить их всех на тот свет.

Крэнстон в ярости сжал кулаки. Но тут президент, повысив голос, стукнул ладонью по столу:

— Хватит! Сейчас же прекратите! Все замерли.

— Адмирал Раух! — произнес президент.— Вам известен правительственный приказ за номером 11905? Который запрещает государственным служащим принимать участие в политических убийствах или замышлять таковые?

— Да, сэр, известен,— кивнул Раух.

— Тогда ответьте мне: как вы могли замышлять отравление Октавио Мартинеса?

Раух тяжело вздохнул.

— Отвечайте, адмирал. Я жду.

Раух развел руками:

— Но он проиграл войну, мистер президент. Господи ты боже мой, мы ведь все знаем, что наша страна не может позволить себе проиграть эту войну! Если мы проиграем сейчас Никарагуа, то нашим детям придется сражаться потом в Гватемале. А внукам — в Мексике. И если кто-то из сидящих за этим столом считает, что я не прав, пусть скажет открыто или помалкивает!

Вее примолкли, словно выслушали приговор самой Истории. Первым нарушил это молчание Литтмен.

— Итак, джентльмены, как я и предполагал, у нас нет ни малейшего представления о том, кто же распорядился убить Октавио Мартинеса.

11.10.

— Черт подери! — воскликнул Жирдяй.— Что тут, мать твою, происходит?! — Он топал по проходу, стараясь не наступать на разбросанные бумаги, хотя это ему плохо удавалось.— Чего ты тут натворил? Пораскидал все, понимаешь… С ума сошел, что ли, Джо? Да как ты все это рассуешь обратно?!

— Да это ж дело Везерби,— спокойно отвечал Манкузо.— Не все ли равно, куда я потом распихаю бумажки?

— Не все ли равно?! Он еще спрашивает, мать твою! — заорал Жирдяй.— Да это же хро-но-ло-ги-чес-кие папки!

— Н-да? Хронологические?

— Вот гляди.— И Жирдяй хлопнул рукой по маркировочному номеру на коробке.— "F" — значит шестая! "Е" — пятая!

— А это, выходит, первая? Вон та…

— Конечно: "А" — начало нумерации.

— Слушай, Жирдяй. Знаешь, кто ты? Гений! Вот кто.

Манкузо потянулся к тяжелой коробке на верхней полке и попытался ее оттуда стащить.

— Эй ты, сосунок, не торопись! — Жирдяй преградил Манкузо дорогу и, навалившись на коробку всем своим весом, затолкал ее обратно.— Сперва собери все это дерьмо, а потом доставай новое.

— Иди ты знаешь куда!…— И Манкузо сделал выразительный жест рукой.

Жирдяй тут же принял боксерскую стойку и начал прыгать вокруг Манкузо: складки жира при этом тряслись на нем из стороны в сторону.

— А ну давай! Только попробуй сунься, я те покажу. Я тебе воткну перо в задницу!

Манкузо уставился на этот спектакль. Не выдержав, расхохотался, поднял руки:

— Твоя взяла! Сдаюсь…

— То-то! — Жирдяй прекратил свое кружение, подтянул сползшие брюки.— Я заказываю на ланч пиццу. Тебе брать?

— Давай. С колбасой и грибами. А я пока уберу все эти бумажки.

— Спасибо, Джо, ты парень что надо.

Манкузо обождал, пока кабина лифта скрылась, стащил с полки коробку, помеченную буквой "А", отодрал верх. Ему потребовалось меньше пяти минут, чтобы найти то, что он искал: папку с надписью "ФБР, секретная переписка". А в папке — фирменный бланк директора ФБР от 21 декабря 1983 года с пометой "Сов. секретно, без копий". На бланке значилась фамилия сенатора Калеба Везерби в связи с его предполагаемым участием в сомнительных нефтяных сделках. Бумагу подписал сам шеф ФБР Генри О'Брайен. К этому листку прилагалось расписание деловых встреч директора О'Брайена на 21 декабря. Манкузо пробежал список посетителей — и, сразу найдя искомую фамилию, рассмеялся, удовлетворенный. Он лишний раз удостоверился: ничто из происходящего в Вашингтоне не способно его больше удивить.

— Сукин сын! — пробурчал он, засовывая оба документа себе в карман.— Подонок, едрит твою мать…

Запихнув коробку подальше, так что из нее посыпались бумаги и кассеты, он принялся расшвыривать их и делал это до тех пор, пока весь не взмок. И пока его злость наконец не улеглась.

Только тогда он нажал на кнопку лифта…

12.35.

Они выглядели вполне типичной парочкой, прилетевшей в Майами на отдых и сейчас ожидавшей своего багажа в Международном аэропорту. Сразу же бросалось в глаза, что она старше своего спутника лет на десять, а может, и больше. Но Салли (это была она!), в своем белом батистовом платье, белых лакированных туфлях и с белой сумочкой в руке, казалась Россу прекрасной феей, порождением сверкающего майамского солнца.

Во время полета Салли почти не обращала на него внимания. Сперва она внимательно изучала "Уолл-стрит джорнэл", потом уснула. Но когда до Майами оставалось около часа, она, извинившись, вышла в туалет и вернулась оттуда посвежевшей, благоухающей. Проходя на свое место, она слегка коснулась его, и это прикосновение взволновало его.

Впрочем, все это получилось у нее помимо воли. Ей было не до него. Всю первую половину пути она заново переживала случившееся с нею утром. Ее тело еще ныло от боли — там, где Терри, прижавшись к ней бедрами, силой заставил ее раздвинуть ноги, боль была особенно острой. Все произошло так внезапно, так неожиданно. Она едва могла подавить в себе чувство стыда. Уже давно Терри не позволял себе такой грубости по отношению к ней.

С самого начала, еще с хьюстонских времен, она приучилась прятать свою любовь к нему. Тогда она работала репортером в местной "Пост". Он же был ярым противником муниципальных властей, а потом — кандидатом на выборную муниципальную должность. И любой намек на то, что их отношения выходят за рамки чисто профессиональных, был бы неприемлем для редактора "Пост" Арлена Эшли. Любое свидетельство возможной утраты его сотрудницей чувства объективности означало бы, что ее тут же перевели бы в другой отдел. Поэтому-то Салли ни разу не позволила себе на людях никаких эмоций.

И лишь когда было объявлено о его помолвке с Харриет Кимберли, Салли осознала, чего стоит ей эта выдержка.

После ее репортажей Терри сделался интересен для хьюстонских богатеев. Молодой, энергичный, воспитанный… Словом, украшение любого званого обеда, на которых она, разумеется, не присутствовала. Об этой стороне жизни она мало что знала.

И вот однажды Терри попросил Салли заглянуть к нему в дом для преподавателей, где он тогда жил.

— Мне нужно кое-что сообщить тебе,— начал он сразу.— Это может тебя задеть, но… Я собираюсь жениться.

— О?! — удивилась она.— И на ком?

Вопрос прозвучал настолько бесстрастно, что он сразу же понял, как глубока нанесенная им рана.

— Харриет Кимберли.

— О! Наследница!… Что ж, прими мои поздравления.

После этого разговора она отправилась в кино, хотя шел фильм, который она уже видела. Потом снесла белье в прачечную самообслуживания. А часов в одиннадцать вечера Салли села в машину и вернулась к дому Терри. Позвонила: он вышел к ней в желтом домашнем халате.

— Я хочу провести у тебя ночь,— сказала она.— Пожалуйста, не гони меня.

Утром он ей сказал:

— Учти, это ничего не меняет.

— А я и не хочу ничего менять,— ответила она.

И действительно, все между ними осталось по-прежнему.

С тех пор утекло много воды, бывали времена, когда она до боли в сердце жалела, что не обзавелась семьей. Впрочем, чаще она задавала себе вопрос: что за жена из нее бы получилась? Но все те долгие месяцы без него, в Вашингтоне, она просто ждала, считая дни, когда он приедет. И все свершилось, все было именно так, как она себе представляла,— словно катание с американских горок, которому нет конца, и теперь уж до вице-президентства рукой подать. Сон наяву, да и только!

Но по временам, как и в это утро, что-то грызло ее, не давало покоя: она чувствовала себя обманутой, растоптанной.

Когда до Майами оставалось не больше часа, Салли извинилась и прошла мимо сидевшего у прохода Росса в туалет. Здесь она выбросила "клинекс", теплой водой смочила носовой платок и подмылась. Одернула платье и, немного постояв перед зеркалом, поправила прическу и макияж. Надушила "Шалимаром" запястья и немного за ушами. Перед возвращением в салон Салли выбросила платок в унитаз.

Когда такси подвезло их к отелю "Мирамар", рубашка Росса взмокла от пота и прилипла к спине, а брюки к ногам. Салли же выглядела на удивление свежей и подтянутой. Стремительно и легко она двигалась следом за портье, который поднимался по лестнице с их багажом к конторке администратора в обшарпанном фойе.

— Не слишком-то элегантно, вы не находите? — вполголоса обратилась она к Россу, осматривая потрескавшийся мраморный пол, просевшие потолки. Да, она понапрасну теряет здесь, в Майами, свое время — да еще в этом третьеразрядном отеле.

— Налогоплательщики не склонны раскошеливаться.— Росс протянул долларовую бумажку портье.

Администратор дал им два бланка и пошел за ключами.

Салли стала заполнять бланк. Росс, стоя рядом, спросил ее:

— Кажется, Джо вам не по душе?

— Кто?

— Джо Манкузо. Мой партнер.

Салли глянула ему прямо в глаза.

— Вульгарный, фанатичный, примитивный — настоящая скотина.

Ее злобность застигла его врасплох:

— Жаль, если он обидел вас чем-то.

— О, плохой "фараон", хороший "фараон". Не о чем говорить.

— Простите, я просто думал… раз уж мы будем тут вместе пару дней, так почему бы нам в самом деле не быть друзьями.

— Совсем необязательно.

Администратор подал ключи.

— У меня для вас несколько писем, миссис Крэйн.

— Мисс Крэйн.— Салли взяла свой ключ. И, указав портье на свои вещи, прошла вперед.

Средних лет мужчина в шортах, сидевший в фойе, оторвался на мгновение от своей газеты "Майами геральд" и поглядел ей вслед. Встретившись глазами с Россом, он пожал плечами.

Росс распаковывал чемодан, когда раздался телефонный звонок. Голос Манкузо звучал так, словно он находился в соседнем кегельбане.

— Ну, как там в Майами?

— Жарища! Где ты сейчас, черт подери?

— В телефонной будке. Только что съездил в один склад, где хранят всякую мертвечину.

— И что же там?

Манкузо, зажав трубку между плечом и подбородком, порылся в кармане пиджака и извлек оттуда украденные бумажки.

— Я тут решал одно домашнее задание, которое задал нам твой Фэллон.

— Господи, Джо, да оставь ты его в покое.

— Вот послушай. Это запись нашего шефа О'Брайена от 21 декабря 1983 года: "Беседа с членом конгресса относительно сенатора Калеба Везерби. Похоже, он замешан в афере с нефтяными участками…" После этого, сам понимаешь, судьба сенатора Везерби была решена.

— Джо, я прямо в восторге, что эта мертвечина на складе, оказывается, не такая уж мертвая…

— Послушай, ты, вонючка,— продолжал Манкузо,— там же я нашел имя конгрессмена, который навел О'Брайена, то есть продал Везерби.— Манкузо пощелкал ногтем по листку из календаря О'Брайена.— Это был Терри Фэллон.

Росс удивился, но продолжал по инерции:

— Ну и что?

— Ну и что?! Фэллон доносит на Везерби, загоняет его в ловушку, а губернатор Техаса в награду дает ему освободившееся место в сенате на весь оставшийся срок.

— Не вижу тут ничего особенного.

— Пораскинь мозгами! Фэллон же мог послать анонимный донос на Везерби, расследование-то все равно бы начали. Но он предпочел лично явиться к директору ФБР. Лично! При том, что у него тогда на руках не было никаких доказательств! То есть, в сущности, он выступил с клеветническим утверждением.

— Может, он считал, что это его патриотический долг?

— Забудь все это дерьмо. Неужели он стал бы рисковать, если бы не был уверен, что Везерби по уши замаран?

— Нет, не стал бы,— подумав, согласился Росс.

— А как он мог быть в этом уверен? Только если у него был внутренний источник информации — какое-то доверенное лицо Везсрби. Которое знало, кто, как и когда давал Везсрби взятки…

Сквозь нейлоновую занавеску Россу был виден балкон по соседству с его номером — там в желтом купальнике, растянувшись на шезлонге, загорала Салли. Ее тело, покрытое жидким кремом, жарко блестело на солнце.

— Ты слушаешь меня? — спросил Манкузо.

— Да, слушаю.

— Между прочим, эта дамочка, Салли Крэйн, тогда как раз работала на Везерби. Была у него в штате.

— Джо, ты фантазируешь.

— Мой тебе совет: приглядывай за этой фифой. Не такая она простушка, как кажется.

— Да, да, конечно. Слушай, Джо, ты слыхал когда-нибудь про Форт Дитрих? В Мэриленде?

— Ну и что?

— Там армия разрабатывает биологическое оружие. Может, как раз там и взяли вирус СПИДа? Который потом впрыснули Мартинесу. Алло! Алло! Джо? Ты меня слышишь?

Но Манкузо уже бросил трубку. О такого рода вещах он слышать не желал — особенно по телефону.

…Войдя к себе в номер, Салли заперла за собою дверь и принялась за бумаги, врученные ей администратором. Послания от Криса, запросы от АП и ЮПИ[89], от знакомых из "Ньюсуика" и "Тайм" — все они считали себя ее друзьями. Сейчас, однако, у нес не было ни малейшего желания общаться с кем бы то ни было. Оставив весь этот ворох на тумбочке, она сбросила одежду, надела купальник, натерла тело кремом для загара и, выйдя на террасу, легла в шезлонге, прикрыв глаза. Но ощущение раздражения, брезгливости не проходило. Неожиданно рядом с ней прозвучал голос Росса: он стоял, облокотясь на разделявшую их балкон решетку, и явно пытался наладить дружеские связи.

— Надеюсь, вы не спите?

Меньше всего в этот момент ей хотелось вести светские разговоры.

— Нет, не сплю. Просто ленюсь немного.

— А как наши дела?

— Пока никак. Надо ждать, пока нам позвонят.

— А потом?

— Потом мы с ними встретимся…

А ведь он молод и недурен, подумалось ей. Открытый вопрошающий взгляд и глаза голубые. Ей стало неловко за то, как она вела себя с ним в фойе.

— Пойду газету почитаю.— Он уже направился к себе, когда она остановила его:

— Дэйвид! Извините меня. Я была в дурном настроении.

— Забудьте! — махнул он рукой.

— Только если вы меня извините.

— А вы меня,— добавил он, вернувшись к решетке.— И Джо тоже. Просто он слишком долго проработал в Конторе.

— О'кэй. Мы квиты.

— А у вас веснушки.

Она смутилась.

— Ну… веснушки. И что теперь?

— Просто я люблю веснушки. Может быть, пойдем на пляж?

13.15.

— У меня что, бюро путешествий, что ли? — Барни Скотт помахал перед носом Манкузо неподписанным командировочным удостоверением.

— А я, по-твоему, виноват, если эта женщина действительно сидит в Кливленде? Притом в психушке. Может, мне надо было просто поговорить с ней по телефону?

— Черт подери, чего это тебе приспичило ехать?

— Сам не знаю. Пересказал бы в своем отчете парочку каких-нибудь старых анекдотов про психов — и все дела,— съязвил Манкузо.

— Ладно, значит, ты будешь…— Скотт поглядел на удостоверение,— в "Шератон-мотеле" на 422-й дороге?

— Ну да,— кивнул Манкузо.— Можно позвонить, если вы тут без меня соскучитесь.

Вернувшись в свою комнату, Манкузо вызвал Джин и подробно рассказал ей, куда и зачем едет. Пусть вся контора знает, что он явно на ложном пути, что поиски убийцы Мартинеса зашли в тупик и следить за его передвижениями ни для кого не имеет смысла.

— Если кто спросит, давай мои координаты,— распорядился Манкузо.

— Да кому ты там нужен.

— Тебе, милашка. Ты просто боишься в этом признаться…

13.55.

Тот же самый мужчина в шортах сидел в фойе и читал тот же номер "Геральд", когда Росс и Салли спускались по лестнице. Росс успел перехватить его взгляд и слегка пожать плечами, как бы говоря: "Такие-то, брат дела. Конечно, трудно нам приходится с этими женщинами, но и без них не легче".

Салли, однако, ничего не замечала. Ей просто было приятно выбраться наконец из этой дурацкой гостиницы на пляж, где не трезвонил надоедливый телефон. Впервые весь день она, похоже, дышала полной грудью. И, шагая, старалась отводить руки подальше, чтобы ветерок свободно обдувал ее тело.

Выйдя к морю, они двинулись вдоль спускавшейся к воде песчаной гряды. Справа тянулась череда прибрежных отелей, слева — полоса прибоя. Внутри у Салли все ныло, но она теперь отдавала себе отчет: дело не в том, что ею грубо овладел мужчина. Нет, ей почему-то казалось, что трещит и рвется вся столь надежно сотканная ткань ее жизни…

— Для вас, конечно, сейчас наступил самый захватывающий момент? — спросил Росс.

Вопрос вернул ее на землю.

— Простите, что вы сказали?

— Я говорю, через несколько дней съезд и все такое. Для вас это, должно быть, момент особый?

— О, да,— поспешно согласилась она,— разумеется!

— А какой он?

— Кто?

— Ваш босс. Терри Фэллон.

— А по-вашему? Каким он должен быть?

— Не знаю,— пожал плечами Росс.— Но уж счастливчик-то он — это точно!

— Вы имеете в виду, что ему повезло тогда? Отделался легким испугом?

— Ну да.

— По-вашему, из него бы вышел хороший вице-президент?

— Как-то не думал над этим.— Росс поковырял песок босой ступней.— Слишком уж быстро он стал знаменитым. Хотя в нем и вправду что-то есть. Впрочем, все это вы же для него и сделали.

— Ну, не все, конечно.

— У вас это здорово получается, да?

— Наверное. Так говорят.

Салли пошла вперед, он следом.

— Как случилось, что вы в это влезли? — спросил он.— В политику и все такое прочее.

— То есть почему я не стала домашней хозяйкой? Не обзавелась детьми? Не готовлю мужу обед? Вас это интересует?

— Ну, если вам хочется, то можно поставить вопрос и так.

— Простите. Не знаю, что это на меня вдруг нашло.

Некоторое время они шли молча. Она не любила говорить о своем прошлом. Да и думала-то о нем не часто. И вот этот парень задает ей неуклюжие вопросы, на которые, странное дело, ей почему-то хочется отвечать. Что это со мной? Уже много лет Салли не испытывала подобного чувства незащищенности. На какой-то миг ей даже сделалось страшно.

— Большинство моих подруг повыходило замуж сразу после колледжа. Но это, наверное, не для меня.

— Почему?

— Хотелось повидать мир. А еще… мне казалось, что у меня… призвание.

— Призвание?

— Ну да, нечто вроде христианского долга. Какое-то обязательство… Но вы, кажется, не христианин?

— Вообще-то я еврей. Но разве это имеет значение? — удивился он.

— Что ж, Иисус тоже был евреем.— Салли сунула руки в карманы халатика.— Так вот, я получила диплом медсестры и не знала, к чему он мне. Хотелось сделать в жизни что-нибудь стоящее. И я записалась в Корпус мира.

— Шутите?

— Что тут смешного?

— Я не хотел вас обидеть, честное слово. Просто Корпус мира… это вроде как из другой эры…

— А тогда это было пристанище для всех, кто был искренен в своей вере. После чикагских беспорядков, событий в Кентском университете[90] и всего прочего многие из нас больше не желали оставаться дома.— Она взглянула на него.— Сколько вам лет?

— Двадцать семь.

— Значит, тогда вам было…

— Восемь.

Салли с улыбкой покачала головой.

— Всего восемь. А я в это время спала в гамаке в джунглях Гондураса, старалась спасти человечество…

— "Но",— продолжил он за нее.— Я явно слышу здесь какое-то "но".

— Вы правы. Тогда как раз началась вся эта заваруха с партизанами. Я терпела целых два года. Потом вернулась домой, добилась места репортера в хьюстонской "Пост" и кондо[91] в фешенебельном пригороде Оук-Крик.

— И там встретились с Фэллоном?

— Он был всего лишь школьным преподавателем и пытался пробиться в муниципалитет. Но у него уже были свои идеи.

Салли говорила почти автоматически: с такими речами она выступала, когда люди, в основном женщины, спрашивали ее, как она познакомилась с Терри.

— И вы, значит, в него влюбились?

Это было заявлено с такой обезоруживающей прямотой, что Салли даже остановилась. Взглянув на Росса в упор, она убедилась: в его глазах не было и тени насмешки. А еще она прочла в них, что он совсем молод, все у него впереди, он многого добьется, многое познает, но вот боль и страдание пока ему не знакомы.

В молчании они двинулись дальше по пляжу.

— Я слышал, у него жена… чокнутая.

— Да,— сказала Салли.— Шизофреничка. Лежит в больнице.

— А почему Фэллон с ней не разводится?

— Он католик.

— Но ведь он мог бы добиться, чтобы брак признали недействительным.

Салли не отвечала.

— Я задаю чересчур много вопросов? — спросил он.

— Нет. Но если бы вы знали Терри, то знали бы и ответ на свой вопрос.

Салли подошла к кромке прибоя. Босыми ногами она ощущала приятную прохладу крутившейся у ее лодыжек пены. Росс искоса взглянул на нее. Ветер развевал мягкие складки халатика, ерошил длинные золотистые волосы. Что-то подсказало ему: ей больно, она страдает.

— Я вижу, вы его действительно любите.

Салли попыталась ответить, но поняла, что это завело бы слишком далеко. Развязав поясок, она сбросила халатик и, оставшись в купальнике, обернулась к Россу.

— Плавать умеете?

— Я… да…

— Тогда поплыли! — И устремилась вперед.

— Погодите! — Росс принялся торопливо расстегивать свою рубашку.

Но она уже бежала через полосу прибоя туда, где прямо на глазах вырастала большая зеленая волна. Изгибаясь дугой, она готова была обрушиться на Салли, но та ловко поднырнула под самый гребень, пронзив водяную толщу, подобно гладкой желтой стреле. В ту же секунду волна, сломавшись, рухнула вниз, но Салли уже вынырнула с другой стороны. И махала ему рукой. Потом, развернувшись, уверенно поплыла вперед — сильными упругими толчками, выбрасывая над головой то одну, то другую руку.

Расстелив свою рубашку, Росс аккуратно сложил на нее халатик Салли. И побежал к воде. Но не рассчитал, и первая же большая волна опрокинула его навзничь. Так повторялось трижды, пока ему не удалось наконец выгрести на спокойное место, где Салли лежала на спине, едва пошевеливая в воде пальцами рук.

— Поздравляю, наконец-то и вы тут! — приветствовала она его.

— Чуть плавки не потерял.

— Вот было бы здорово. А лежать на спине можете?

— Попробую.

Но у него не вышло: ноги погружались и тянули вглубь.

— Смотрите, как я делаю: надо шевелить только руками, чуть-чуть.

Он попробовал еще раз, и у него получилось. Теперь оба отдыхали, лежа на спине.

— До чего хорошо! — произнесла она.— Будто в теплой ванне.

— Это Гольфстрим.

— Неужели?

— Конечно. Поэтому здесь такая голубая вода.

Действительно вода была голубой. И теплой. И это на самом деле был Гольфстрим.

Впрочем, она сама это знала: то же самое течение омывало и побережье Гондураса тогда, зимой 1970 года… И вот она лежит в той же воде, и Гольфстрим тихонько колышет ее тело, припекаемое сверху майамским солнцем. Морская рябь перекатывается через ее живот, во рту горьковатый вкус соли. Ей тридцать восемь — она в состоянии теперь ответить на вопрос: сумеет ли она найти свое место в жизни или нет. Да, она стала опытной, энергичной женщиной, которой восхищаются и которую уважают. Но женщина ли она в самом деле? Ведь у нее ни друзей, ни мужа, ни детей. Нет заветного ящичка в комоде, где хранились бы старые фото и любовные записочки, памятные меню из укромных ресторанчиков, корешки театральных билетов, засохшие цветы… Ничего, кроме ее работы, ее амбиций и Терри Фэллона. Не слишком ли мало?

Салли посмотрела на себя как бы со стороны: вот она лежит на теплой поверхности воды, раскинув руки, точно распятая. Кем же она в конце концов стала? В этот момент голубая рука Гольфстрима обвила ее, заставив вздрогнуть от этого прикосновения. Росс сразу же заметил ее состояние.

— Вам холодно?

— Нет.— И повторила: — Нет.

Она знала: холмы Гондураса, где прошла ее юность, были покрыты всего лишь тропическими лесами. Истинные джунгли были здесь, в Вашингтоне.

14.10.

По субботам после полудня Бендер играл в бридж в загородном клубе "Бернинг три". Отделанная дубовыми панелями карточная комната, душная и прокуренная, собирала немало известных стране людей. Партнерами Лу Бендера на сей раз были председатель Верховного суда Уильям Рэнквист, партийные боссы Дон Грэхем и Расселл Лонг. Их политические пристрастия были совершенно непримиримы, поэтому за игрой они никогда не касались политики. Сегодня, однако, даже они говорили о предстоящем съезде — ни о чем другом Вашингтон сейчас не говорил.

— Пики, четыре,— сказал Рэнквист, когда все трое партнеров пропустили свой ход.

Дон Грэхем пошел червовой королевой, а Бендер выложил на стол козыря.

— Да, у президента слабая карта на руках,— произнес Рэнквист и покрыл королеву козырным королем.

— Ах вот вы как,— заметил Лонг и тоже козырнул.

— Играем без червей? — предложил Рэнквист.

— Без этих червиных сердечек! — согласились остальные.

— Похоже, у сенатора тоже нет сердца, Лу,— прокомментировал Рэнквист,— и кому-то следовало бы это учесть.

— Он тем и знаменит, что бессердечен,— ответил Бендер.

— Что ж, благодарю.— Лонг выкинул козырную.

— Лу,— промолвил Рэнквист,— мы проигрываем.

— Ну хорошо,— вступил в разговор Грэхем,— а каков будет его ход?

— Возьмет взятку,— ответил Лонг.

— Я имею в виду президента. Что он намерен делать, Лу?

— Пока он тасует колоду.

— Этот скандал с Истменом,— проговорил Грэхем,— чудовищен!

— Фэллон — его единственная карта,— резюмировал Лонг.— Но ему надо разыграть ее, пока его не опередили.

— Я сообщу президенту ваше мнение, Расс. Уверен, что он будет благодарен за столь дружеский совет.

Рэнквист выложил последние карты:

— Шестерка — к королю, туз бьет бубны, две козырных — и конец.

— И мои две.— Лонг выложил на стол свои карты.— Это последний роббер, джентльмены.

Л у положил на стол три доллара и встал:

— Благодарю за игру.

— Я умираю с голоду. Не перехватить ли чего-нибудь? — предложил Дон Грэхем.

— Я, пожалуй, пойду,— ответил Бендер.— Всего хорошего.

Он шагал по дорожке к восемнадцатой лунке, наблюдая за первой четверкой игроков в гольф, подгонявших мяч поближе к цели. За ними вступила в игру двойка. Эти-то и были ему нужны. Один из них, размахнувшись, послал мяч в самую середину лужайки. Тот подпрыгнул и, опустившись за счет обратного вращения, оказался в шести футах от лунки. Бендер вежливо захлопал. Игрок передал свою длинную клюшку подносчику, взял у него короткую и зашагал по лугу. Это был не кто иной, как адмирал Раух.

— Вот уж не знал, что ты такой ценитель гольфа,— промолвил Раух, протягивая руку.

Бендер тепло пожал ее. И только потом подкинул свою "бомбу":

— Ты слышал, наверное, что ФБР разнюхало, откуда появился вирус СПИДа? То есть им известно насчет Форта Дитрих.

Раух побледнел.

— Что?!

— Осторожней,— тихо бросил Бендер, и его рукопожатие стало тверже.— На нас смотрят.

С другого конца луга партнер Рауха махал им рукой:

— Привет, Лу!

— Привет, генерал!

Бендер выждал, пока тот взял у подносчика специальное приспособление для своего попавшего в песчаную ловушку мяча, и удалился в сторону песочницы, где тот уже наверняка ничего не мог слышать.

Раух заговорил шепотом:

— Но ты же уверил меня, что они никогда не сумеют…

— Я ошибся.

Бендер отпустил наконец его руку. Теперь от Рауха требовалось еще кое-что, но ни приказывать, ни просить было нельзя. Оставалось одно — припугнуть:

— Не паникуй. Улик, в сущности, нет. Заключение патологоанатома уже подделано. Разумеется, из соображений гуманности,— он ухмыльнулся.— Чтобы сохранить в чистоте память о павшем герое.

— Тогда как же они могли…

— К несчастью, эти двое придурков, которых О'Брайен бросил на расследование, увидали заключение еще до того.

— Черт подери! — прошипел Раух.

И тут Бендер решил навести его на след.

— Один из них, помоложе, зовут его Росс, оказался на удивление настырным. И просто повезло парню, если уж откровенно.

— Лично я в везение не верю,— мрачно заметил Раух.

— Что ж, назовем это чудом.

— Кто-то проболтался. Во всяком случае, не капитан Беквит. И не его семья.

Бендер видел, что Раух понимает, какая опасность ему грозит. И теперь не без удовольствия наблюдал за спектаклем.

— Но ты мне говорил, что эти двое агентов настолько тупы, что не отыскали бы и собственный член у себя в штанах.

— Говорил. Но ведь и слепая свинья иногда находит желудь,— философски заметил Бендер.

Раух был в отчаянии.

— Они уже рапортовали об этом?

— Пока нет.— И Бендер снова перевел разговор в прежнее русло.— На сегодня вся информация, я уже говорил, в башке у этого Росса…

— О'кэй, о'кэй! — быстро отреагировал Раух.— Так каков план действий?

— Мой план? Посадить его под колпак.

— Под колпак?

— Через пять дней президент отправляется на съезд в Сент-Луис. Моя первейшая задача — не открывать ящик Пандоры до тех пор, пока мы не уверены, что съезд у нас в кармане. А ваша задача — разыскать Петерсена. Ты представишь его как убийцу. ФБР тут же признает дело закрытым; эта пара кретинов спрячет в папочку свои домыслы и снова займется подсчетом канцелярских скрепок.

Бендер, конечно, понимал, что просит о невозможном и обещает невероятное. Раух все больше терял контроль над собой.

— Лу, но я же говорил! Мы не можем его разыскать. Разве что он сам выйдет из укрытия…

Бендер пожал плечами и улыбнулся:

— Тогда вам придется поискать в Вашингтоне еще одного пьяного аргентинского бизнесмена.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Раух. И тут до него наконец дошло.— Черт, да ты с ума сошел, Лу! Это безумие!

— Я хочу одного: переизбрать президента Соединенных Штатов,— невозмутимо возразил Бендер.

Но Раух уже не мог оставаться спокойным. Он взял Бендера — тот был значительно ниже ростом — под руку и повел подальше от здания клуба.

— Послушай меня, Лу! Мы же права не имеем убивать агентов ФБР.

Бендер постарался ответить как можно проще:

— Речь идет всего об одном: о молодом. Он сейчас в Майами вместе с этой девицей, помощницей Фэллона. А второй, этот старый пердун Манкузо, опасности не представляет. Он просто тянет время до пенсии.

— Говоришь, об одном? Но ведь оба они видели заключение патологоанатома…

— Билл, тут ты, пожалуй, прав. Может, лучше убрать обоих.

— Лу! Хватит. Ты уже говоришь не о национальной безопасности. Ты говоришь о самом настоящем умышленном убийстве!

Ну вот наконец-то Раух добрался до сути. Бендер похлопал его по плечу.

— Ну… подумай. Может, идея и правда не блестящая.— Он посмотрел на часы.— Ого, уже поздно. Мне пора.

— Лу, я не могу больше рисковать,— взмолился Раух.

— Рисковать нельзя,— согласился Бендер.— По городу уже ходят слухи, будто кому-то из секретной службы размозжили голову в отеле "Четыре времени года".

— Да, я что-то слышал.— Раух даже глазом не моргнул.

Они уставились друг на друга.

— Значит, не о чем волноваться? — с улыбкой заключил Бендер и зашагал прочь.

Он был уверен: Раух уже принял решение. К тому же в Майами у него множество своих людей.

16.20.

Прилетев в Кливленд, Манкузо с саквояжем в руках прошел через вестибюль аэропорта, поймал такси. Когда он дал водителю адрес, тот с усмешкой покосился на него:

— Вы, случайно, не Библиями торгуете?

— Я,— ответил Манкузо,— архиепископ Кентерберийский. А тебе-то что?

Таксист рассмеялся, включил счетчик, и машина нырнула в уличный поток.

— Знаете, что эти монахини никого к себе не пускают? Они даже не разговаривают.

— А ты откуда такой знаток?

— Я тут живу всю жизнь. И все тут знаю. Где тебе, к примеру, подадут настоящий бифштекс с кровью, где достать бутылочку, когда бары уже закрыты, а где сообразить насчет девочек — на любой вкус…

— А много там этих монашек? — прервал его Манкузо.

— Миллион! Одни целый день четки перебирают, другие в огородике копаются.

— А больница у них большая?

— Не очень. И не для всех. Тут, видишь, надо, чтобы карман был полон, а в голове, наоборот, недоставало. Это тебе не казенная психушка. Зятек мой, между прочим, в одну такую загремел. Сестренка довела…

Монашеская обитель находилась на далекой окраине. Ее окружала длинная серая стена, посыпанная гравием дорожка упиралась в массивные деревянные ворота. Подъехав, таксист заглушил мотор:

— Теперь валяйте трезвоньте в звонок, вон там наверху.

— Подождешь, ладно?

Манкузо подошел к воротам, немного подумал и, выплюнув сигарету, затоптал ее. Потом поглядел на свои пыльные башмаки и обтер их о брюки. И лишь тогда дернул за шнур звонка. Вскоре приоткрылось небольшое зарешеченное оконце в дверях.

— Добрый день,— неуверенно начал Манкузо.— Я…

Оконце тут же захлопнулось, и шаркающие шаги стали медленно удаляться. Манкузо снова потянул за шнур и тут обратил внимание на маленькую пластиковую табличку: "Прием посетителей ТОЛЬКО с 10 до 11 утра".

— Вот дерьмо! — выругался он.

— Тут днем уже не принимают. А по воскресеньям у них вообще закрыто,— сообщил водитель.

— Раньше надо было говорить! — Манкузо с досадой плюхнулся на сиденье: сегодня суббота, и, значит, он не попадет сюда и завтра.

— Откуда я знал? Может, вы заранее договорились?

— Да ничего я не договаривался!

— Так, а куда едем теперь?

Манкузо вытащил свои бумажки из кармана, прочитал: "Отель "Шератон-Инн". Дорога номер 422".

— О, это место вам понравится,— уверенно заявил водитель, выезжая на автостраду.— У них там классный бар. "Трэппер" называется. Вечером такие стриптизы. Особенно по субботам.

Однако, добравшись до отеля, в бар Манкузо не пошел. Договорившись с водителем, что тот заедет за ним завтра утром, он отправился к себе в номер. Там достал телефонный справочник, нашел номер телефона женского монастыря. Автоответчик вновь сообщил ему час приема и передал благословение божье. Дождавшись конца текста, Манкузо быстро произнес в трубку:

— Говорит Джозеф Манкузо, агент ФБР. Я должен повидать настоятельницу. Завтра, в воскресенье. Буду у ворот в десять утра.

Он было повесил трубку, но потом снова поднес ее к губам:

— Я знаю, у вас завтра большая месса и всякое такое. Но я надеюсь, что вы меня примете. Это очень важно. Большое спасибо.

16.35.

Смыв под душем океанскую соль, Салли высушила феном волосы. Она накладывала косметику, когда позвонил Росс.

— Меня мучит жажда.

— Но я еще не готова.

— А когда?

— Через пять минут.

— Пять?

— Ну, не больше десяти.

— То есть пятнадцать?

— Может быть,— рассмеялась она.

— Постучите тогда ко мне в дверь, а я пока почитаю "Войну и мир".

Она опять рассмеялась и положила трубку. Поймала своим зеркальцем свет из окна — и вдруг совершенно неожиданно увидела в стекле не себя, сегодняшнюю, но ту молоденькую девушку, какой была когда-то. Нечто забытое шевелилось в ней, просилось наружу. Этот Дэйв Росс явно разбередил ей душу — то ли молодостью своей, то ли простодушной улыбкой. Она будто возвращалась в свое прошлое, к одному неотступному вопросу: что же все-таки случилось с той прежней славной девочкой, которой она когда-то была, и как могла она взять и превратиться в эту нынешнюю женщину?…

Что ж, так бывает: некий житейский опыт, от которого в шрамах все сердце — и ни малейшего следа на лице. Как удар, берегущий твою шкуру, но ломающий спину… Таким ударом стал для нее Гондурас.

После окончания колледжа, ей было тогда двадцать, отец за руку отвел ее в баптистскую церковь — ту самую, где ее крестили. Притом велел ей сменить мини-юбку на ситцевое, до пят, платье. В крестильный бассейн вода попадала из ручья, что протекал за зданием церкви, и отец заставил Салли войти — как она была — в ледяную купель, а преподобный Хэйли — уже старый, усохший, лицо в серебряной щетине — с неожиданной силой схватил ее голову и большими пальцами надавил на глаза, так что острая боль пронзила ее.

— Я крещу тебя заново! — крикнул он.— Во имя Отца, Сына и Святого Духа!

Он толкнул ее назад, она потеряла равновесие и упала, а он не давал ей подняться из студеной проточной воды. Такого она не ожидала. Она пришла сюда и согласилась на новое крещение лишь из дочернего долга: отцу хотелось, чтобы его дочь, выходя в большой мир, вновь уверовала в Христа, а Христос в нее. Сперва это казалось ей глупостью, но отец настаивал. Что ж, если для него это важно… Но когда ледяная вода ручья сомкнулась над ней, когда казалось, что сердце вот-вот остановится, а душа будто растворилась в водяных струях, она почувствовала: вода действительно очистила ее. И плоть и кровь. И в Гондурас она прибыла уже законопослушной дочерью своего праведного отца-почтальона. Идеалисткой, которая угодила в самое пекло "футбольной войны", что разразилась как раз в то время. И конечно, ей показалось, что весь мир сошел с ума.

Еще лет за десять до того, как Корпус мира направил ее и Томми Картера в этот холмистый район Западного Гондураса, туда через границу перебирались из соседнего Сальвадора безземельные крестьяне. Постепенно весь район превратился в вооруженный лагерь, живший в состоянии постоянной напряженности. Достаточно было лишь малой искры…

Такой искрой послужил футбольный матч между гондурасской и сальвадорской сборными. Судьи отдали победу гондурасской команде. Сальвадор расценил это как "оскорбление" его национальной чести и воспылал негодованием. К ночи была проведена мобилизация, сальвадорская армия вторглась в Гондурас. И прежде чем Организации американских государств удалось — на это ушло две недели — восстановить мир, погибло более двух тысяч человек.

Поначалу " La Guerra del Futbol"[92] не затронула Лагримас, деревушку, где жила Салли. Война покатилась вдоль шоссе, охватив малые города, расположенные в долине. А до Лагримаса сперва долетали только глухие слухи и дальние раскаты артиллерийской канонады.

Но вот под покровом темноты в деревушке стали появляться группы вооруженных людей. Салли и Томми с ужасом наблюдали за их бесчинствами. Грабили продовольственные лавки, отбирали деньги — любые. Насиловали девушек — или, еще хуже, уводили их с собой. Жители не сопротивлялись. У них не было оружия, само насилие было им внове. Они только молились: да минует их безумие войны! Увы, молитвы эти не были услышаны.

Зимой из штаб-квартиры Корпуса мира за ними прислали джип и отправили в Тегусигальпу на инструктаж. Дюжина добровольцев со всего Гондураса собралась в американской школе возле посольства. Директор местного отделения Корпуса представил им майора спецвойск США, тот продемонстрировал им карту района, указал пути, которыми, по его словам, в страну просачиваются коммунисты, чтобы разжечь здесь пламя гражданской войны. Еще он нарисовал им красочную картину контрнаступления, которое гондурасская армия вместе со своими американскими советниками развернет на следующий год.

Салли огляделась: в дальнем конце комнаты сидела группа американцев — все в белых рубашках с закатанными рукавами, сплошь в темных очках. В облике этих мужчин виделось что-то невыразимо зловещее. Ей было уже ясно, что вскоре добровольцы и сотрудники Корпуса должны будут покинуть страну, Красный Крест свернет свою деятельность, миссионерам предложат возвращаться домой. И тогда эти советники в белых рубашках, темных очках и брюках цвета хаки останутся единственными здесь американцами. Уровень насилия еще больше возрастет, и местным придется волей-неволей выбирать, куда идти: то ли в армию, то ли в партизаны. Похоже, тут готовился новый Вьетнам. Шел 1970 год, Салли было всего двадцать, но она уже догадывалась, как это бывает…

Телефон в номере снова зазвонил, Салли приготовилась извиниться, но это был не Росс, а Томми Картер. И он сразу взял быка за рога.

— Давай обсудим,— начал он,— вопрос об интервьюерах.

Она тут же поняла, что победа за ней. Итак, телекомпания предоставляет Терри Фэллону лучший час вечернего времени. Такого ни один из кандидатов — даже сам президент Бейкер — еще не удостаивался. Да еще в самый канун съезда!… Салли едва слышала, что говорил Картер, перечислявший имена трех предполагавшихся интервьюеров. Когда он кончил, Салли, собрав все свое мужество, произнесла:

— Не пройдет.

— Что?!

— Не тот букет. Я чувствую, вам там хотелось бы превратить это в шоу типа Роджер Мадд против Терри Харта или Разера[93] против Никсона. Нас это не устраивает.

Конечно, она ожидала, что боссы из отдела новостей постараются подсунуть ей своих самых понаторевших в телесхватках интервьюеров. Так оно и случилось. И сейчас нельзя без борьбы соглашаться ни на одного из них. Она, однако, прекрасно знала, что главное сделано: оставалось утрясти кое-какие детали.

В голосе Томми прозвучала горечь:

— Послушай, Салли. Может, продашь свое интервью Дэвиду Фросту. Подзаработаешь на этом деле…

Салли, однако, знала, кого и почему ей хотелось бы заполучить. Она не колеблясь назвала его имя.

— А как насчет Уолтера Кронкайта[94]?

— Сперва подрасти немного, девочка! Это же тебе не какое-то там интеллектуальное шоу, а специальная программа новостей. И никакие кронкайты на это не пойдут.

— Но ты предложишь?

— Да нет, черт побери. Не могу я снова морочить голову своим боссам этой твоей вонючей идеей. Давай по-серьезному.

— Я и так серьезна. Уолтер привлекает публику. Терри тоже. В общем, получается фифти-фифти. Заинтересованы и вы, и мы.

— Послушай, Салли,— его тон теперь изменился.— Если ты воображаешь, будто я не секу, куда ты клонишь, то глубоко ошибаешься. Во-первых, Уолтер все еще, в глазах большинства, Мистер Средний Американец. И ты рассчитываешь, что своим появлением он поможет вам собрать на выборах голоса. Этим людям наверняка пришлись бы не по душе взгляды твоего Терри насчет испаноговорящих иммигрантов, а Уолтер это сгладит. К тому же он теперь не в штате. И, понятно, ему незачем задавать заковыристые вопросы. Из тех, на какие кандидаты больше всего не любят отвечать. Вот и выходит, что вся выгода на вашей стороне! С помощью Кронкайта вы получаете дополнительные голоса, а твой Терри — возможность легко парировать все удары, которые Уолтер будет ему наносить в течение этого часа. И если уж я своим умишком до этого допер, то неужели ты думаешь, что другие не смогут? Да это будут не дебаты, а сплошная реклама!

— Томми, я вижу, ты подозреваешь нас в мошенничестве и совсем не веришь в американского избирателя.

— Да ты что, считаешь нас за простаков? Хочешь, чтоб над нами смеялись?

— Что же, стороны, как говорится, не пришли к соглашению.

— Мать твою! — выругался Томми.— Я перезвоню.

— Вот и умничка! — прощебетала она, но на другом конце трубку уже повесили.

В дверь постучали. Это был Росс.

— Я уже дошел до того места, где Смердяков покончил с собой!

— Тогда это, извините, "Братья Карамазовы",— рассмеялась Салли.— А я-то думала, что вы читаете "Войну и мир"!

— А я — что вы заняты косметикой, а не расписываете Сикстинскую капеллу!

— Ну еще минутку!

Когда она в конце концов вышла из номера, он не мог отвести от нее глаз.

— В чем дело? — Салли придирчиво оглядела свой пляжный костюм.— Что-нибудь не так?

— Нет,— замотал головой Росс.— Просто не могу привыкнуть к тому, какая вы красивая.

Салли закрыла лицо рукой. Не сделай она этого, она бы, наверное, расплакалась. Или рассмеялась.

Вдвоем они шли пляжем по направлению к "Грасс-шэк" — так назывался бар с каменным полом и стенами из бамбука. В этот час там никого не было. Только бармен да еще один посетитель, вошедший следом за ними и усевшийся у стойки. Они заказали по коктейлю, который подали в высоких запотевших бокалах, прикрытых изящными розовыми бумажными зонтиками.

— Зачем это? — Салли скатала свой зонтик в шарик.— Может, думают, что так коктейль будет экзотичней?

— Да он и без того экзотичный. Сок — из Окалы, ром — из Пуэрто-Рико.

— О, да вы романтик.

— Иногда на меня находит.— Росс поднял бокал.— За удачу!

Они выпили.

— Вы женаты? — поинтересовалась Салли.

— Нет. Был, правда, помолвлен, но сорвалось.

— Почему?

— Да так. Не понравилось, что я буду работать в ФБР.

— А что, собственно, ей не понравилось?

— Ну, она считала, что нечего мне работать на зарплату, когда я могу получать большие гонорары, стать со временем совладельцем какой-нибудь юридической конторы на Уолл-стрите.

— А почему вы тогда пошли в ФБР?

— Сам не знаю. В кэмпусе объявился вербовщик. Ну и уговорил — такую картину нарисовал! Сплошная экзотика. Можешь послужить своей стране, притом необязательно в военной форме.

Салли улыбнулась:

— Чудесная мы с вами парочка! Оба идеалисты: я — в Корпусе мира, вы — в ФБР.

Салли поглядела на него почти с нежностью: раньше он такого взгляда у нее не замечал.

— Можно, чтобы за наш обед платила я?

Росс рассмеялся и покачал головой.,

— А что такое?

— Вы человек, находящийся при исполнении служебных обязанностей,— ответил он то ли в шутку, то ли всерьез.— Давайте так: я плачу за обед, вы — за выпивку.

Солнце уже садилось, когда они возвращались в гостиницу. Салли чувствовала себя отдохнувшей, грудь и руки ее порозовели от солнца. Вся она будто очистилась наконец от скверны. И еще: ей не давало покоя непреодолимое желание взять Росса под руку.

Едва они вышли, человек, сидевший у стойки, тоже расплатился и последовал за ними.

17.45.

Когда Сэм Бейкер возвратился к себе в Овальный кабинет, он застал там спикера О'Доннелла и Лу Бендера, сидевших на низких диванчиках перед камином. Наклонясь друг к другу, они о чем-то перешептывались. А в дальнем углу стоял Пэт Флаэрти, начальник социологической службы Белого дома.

При появлении президента О'Доннелл и Бендер сразу замолчали и поднялись.

— Ну,— обратился к ним Бейкер,— что тут у вас?

— Посмотри у себя на столе,— ответил Бендер.

Бейкер подошел к столу и сел. Надев очки, он взял зеленоватый листок телекса. Проглядев колонку цифр, снял очки.

— Так плохо? — обратился он к Флаэрти. Но тот не отвечал.

— Джентльмены…— президент прочистил горло.— Я просил бы вас оставить меня одного.

Кивнув, все трос вышли. О'Доннелл последовал за Бендером в его офис. Попрощавшись с Флаэрти, они заперли дверь.

— Тысяча чертей! — прорычал О'Доннелл.— Вы же мне обещали, что к этому времени решение уже будет принято. Эта история с Истменом у него как камень на шее. Или он его скинет — или пойдет на дно вместе с ним.

— А я тут при чем? — Бендер махнул рукой в сторону Овального кабинета.— Уперся — и все.

— Значит, ему конец? Так?

Бендер откусил кончик сигары:

— Надо связаться с Фэллоном. Срочно.

— Уговорите Сэма, а Фэллона я беру на себя.

— Нельзя ждать, пока Бейкер согласится.

— То есть как? — растерянно спросил О'Доннелл.

— А так. Фэллон, вероятно, проводит те же опросы, что и мы. И ответы получает те же самые.

— Ну и?…

— Вчера они были многообещающие. Сегодня решающие…— Бендер закурил сигару.— Завтра он может начать действовать сам. Уже в обход Бейкера. Как вам подобная перспектива?

О'Доннелл помрачнел, начал теребить пальцами подтяжки:

— По-вашему, мы вправе предлагать Фэллону пост вице-президента, не имея согласия самого президента?!

— У вас есть иное предложение? — Бендер перекатил сигару в другой угол рта.

— Лу! — О'Доннелл взял со стола медный, с эмблемой Белого дома, пресс для бумаг.— Я занимаюсь политикой всю свою жизнь. И это предложение либо самое умное из всех, либо самое идиотское!

Он с силой прижал грузом лежавшие на столе бумаги.

18.10.

К шести вечера об этом говорил уже весь Вашингтон. Салли как раз принимала ванну, когда позвонил Крис:

— Ты не поверишь!

— Выкладывай.

— У Бейкера — Истмена сорок один процент. Всего!

— Господи! За три дня потеряли шесть пунктов.

— А Бейкер в паре с Фэллоном — пятьдесят три! Ровно столько было у Бейкера с Истменом, когда они начинали.

Салли выскочила из ванной вся в мыльной пене, вода выплеснулась на кафельный пол.

— Да ты понимаешь, что это значит?! Терри теперь всех сильней! У Бейкера уже нет другого выбора, он просто обязан дать Терри вице-президентское кресло.

— Послушай, Салли, а ведь ты сейчас голая!…

Инстинктивно она схватила полотенце, чтобы прикрыться.

— А ты откуда знаешь?

— По голосу.

Крис рассмеялся, она тоже.

— Ладно, Крис,— в конце концов произнесла Салли.— Чтобы прессе ни слова, понял? Ни заявлений, ни опровержений — ничего! Им сейчас, позарез нужно хоть что-нибудь новенькое насчет Терри. И чем дольше мы их будем мурыжить, тем выше он будет котироваться.

— Но сколько можно держать их на голодном пайке?

— Пока Терри не поднимется на съездовскую трибуну и не примет выдвижение на пост вице-президента Соединенных Штатов.

18.40.

Бендер и О'Доннелл прибыли в тот момент, когда Терри, сидя один в своем кабинете, доканчивал обед. Они даже не позвонили предварительно. Терри скомкал салфетку, бросив ее на тарелку, и медленно поднялся, приветствуя высоких гостей.

— Мы не помешали? — вежливо осведомился О'Доннелл.

— Нисколько. Присаживайтесь, джентльмены.

Они сели.

— Мы будем кратки,— начал спикер, взглянув на согласно кивнувшего Бендера.— Вы видели результаты сегодняшних опросов?

— Да,— ответил Терри спокойно,— видел.

— И понимаете, что они означают?

— Подобные исследования можно толковать как угодно,— парировал Терри.— Лично у меня есть несколько версий.

— Разве они не свидетельствуют, что в паре с нужным кандидатом вы — находка для партии? — вступил в разговор Бендер.— Вы согласны?

— Согласен.

— В таком случае остается узнать,— спросил О'Доннелл,— согласны ли вы послужить своей стране?

Терри осторожно присел на софу.

— В каком качестве?

— Вы не ответили на вопрос.

— Я отвечу, когда получу ответ на свой!

— Терри,— О'Доннелл подался вперед, уперев локти в колени,— сегодня я хочу говорить с вами о единстве. Единстве нашей партии. Едва ли кому-то из нас понравится, если на съезде это единство окажется под угрозой, не правда ли?

Терри кивнул.

— Мистер спикер, хочу, чтобы вы меня поняли. Партия, возможно, для вас самое главное. Но не для меня.

— А что же тогда? — удивился Бендер.

— Моя страна. Моя Конституция. Моя совесть…

— Послушайте, Фэллон,— перебил Бендер,— если вы намерены произнести речь, арендуйте зал побольше. Вы бы здесь сейчас не сидели, если бы не партия…

— Извините, мистер Бендер, но своего места в палате представителей я, представьте, добился сам. Хьюстонские боссы советовали мне не лезть и вернуться к преподаванию истории. Губернатор Тэйлор — а не вы и не партия — дал мне место в сенате.

Бендер поднялся.

— Это, черт подери, не лезет ни в какие…

— Не продолжайте, Лу,— вмешался О'Доннелл.— Я и сам тут разберусь.

Бендер отошел в дальний угол и встал спиной к ним, облокотясь на пианино.

— Ну хорошо, Терри,— продолжал О'Доннелл,— чего же вы хотите?

— Я хочу говорить с президентом.

— Хорошо, я организую звонок. Из Белого дома.

— Нет. Я хочу говорить с ним с глазу на глаз. Завтра. Он и я. Не менее получаса.

— Что ж… Мы определим время. До завтра.

О'Доннелл поднялся.

— Тогда вы и получите ответ на ваш вопрос.

О'Доннелл пожал ему руку. Бендер вышел не простившись.

19.05.

— Как, вы сказали, называется этот ресторан? — спросил Росс, когда такси отъехало от подъезда их отеля.

— "Шоверон".

Салли откинулась на спинку сиденья. На ней было желтое шелковое платье, украшенное жемчугом. Ровный первый загар покрывал ее кожу, золотистые волосы приобрели особый блеск.

— Вы выглядите просто великолепно,— не удержался Росс.

Салли улыбнулась:

— Кто произнес эти слова? Мужчина или федеральный агент?

Росс выразительно постучал по своим часам:

— Сейчас уже семь с чем-то. Федеральные агенты кончают в пять.

Оба засмеялись. Салли приоткрыла окно на своей стороне, впустив пахнувший океаном ветерок.

— До чего хорошо!…

— Благотворное воздействие коктейля.

— Нет, нет,— возразила она.— Сейчас я открою вам всю правду. Я ведь не хотела ехать. В столице сейчас столько всего происходит! Я даже просила Терри, чтобы он отменил поездку.

— Я рад, что он этого не сделал.

— Я тоже…

Они доехали до того места, где кончалась цепочка отелей, такси перебросило их по мосту в бухту Бэл, потом на запад, прямо к стоянке "Шоверона".

— Bon soir[95], — приветствовал их метрдотель.

— Добрый вечер! — Росс отвечал по-английски.— Я заказывал столик. На свое имя.

Метр провел пальцем по своему списку, потом поглядел на Росса поверх очков.

— Когда вы делали ваш заказ, месье?

— Не помню. Может, часа два назад.

— Но, месье, все столики заказаны еще со вчерашнего дня.

— Послушайте…— Росс начал горячиться.

— Пожалуйста,— вступила в разговор Салли на отменном французском,— передайте привет месье Андрэ Шоверону от Салли Крэйн. От мадмуазель Салли Крэйн. Я помощник по печати сенатора Фэллона.

Метр взял трубку внутреннего телефона.

— О чем там шла речь? — спросил Росс.— Этот сукин сын просто выклянчивает себе чаевые.

Салли похлопала его по руке. Через минуту из глубин ресторана явился Андрэ Шоверон, на ходу одергивая пиджак.

— О, мисс Крэйн! Для нас это большая честь,— и бросился пожимать протянутую для приветствия руку.— Как поживает сенатор Фэллон?

— Превосходно. Знакомьтесь, это мистер Росс, друг сенатора.

— О, мистер Росс! — Хозяин тепло пожал его руку.— Счастливы видеть вас у себя, проходите, столик номер двадцать пять.— Он наклонился к Россу: — У самого берега океана. Такой дивный вечер…

Вечер и на самом деле был дивным и полным романтики. Небольшая веранда, где стояли освещаемые свечами столики, будто вплывала в залив. С того места, где они сидели, были видны верхушки мачт, озаренные лучами догоравшего солнца. У причала несколько мужчин и подростков удили крабов "на веревочку". Смешные существа, эти крабы, подумал Росс. Сожмут клешню — и ни за что не выпускают добычу. Так их и вытаскивают за веревочку — на верную смерть.

Когда официант зажег свечу на их столике и ушел за аперитивом, Росс с восхищением произнес:

— Да, вы знаете, как с ними разговаривать!

— Что вы хотите, как-никак десять лет в Вашингтоне. Должна же девушка хоть немного обучиться правилам игры.

Официант поставил перед ними рюмки. Салли подумала: а он молодец, этот Росс. Ничуть не обиделся, что она влезла со своими связями, добыла столик. Немногие снесли бы это вот так просто.

— Ну а заплатить за ужин вы мне позволите? — неожиданно спросила она.

— Нет, не могу себе этого позволить.

— А если бы это было свидание? Которое я вам сама назначила?

— Не знаю.— Росс оглядел роскошную веранду.— Мне бы, черт подери, этого совсем не хотелось.

Она продолжала допытываться:

— Ну, скажем, я заезжаю за вами на своей машине.

— А когда?

— Предварительно звоню и говорю: "Дэйв, сегодня вечером я везу тебя к Шоверону. Надень что-нибудь сексапильное. В семь часов!" Как бы вам это понравилось?

— Проблема! — отозвался Росс.

— Да почему же?

— Потому что ничего сексапильного у меня нет. В моем гардеробе то есть,— пошутил он.

Но она попросила ответить всерьез.

— Салли, вы можете заехать за мной в любое время и отвезти меня в любой ресторан. И я надену свой самый сексапильный блейзер, вот так!

Росс сбросил пиджак с плеч и обернул вокруг груди, словно декольтированное платье. Оба расхохотались. Тем временем официант положил перед ними меню. Но Салли все не унималась.

— Значит, вы не против, если б я сама выбрала ресторан, заказала столик, пригласила вас, заехала за вами, а потом заплатила по счету?

Взглянув на нее, Росс понял, что это совсем не игра.

— Нет, не против,— подтвердил он.

Его ответ, казалось, удовлетворил ее.

— Ну а почему?

— Вы, похоже, хотите докопаться до самого дна? — рассмеялся он.

— Это уж точно.

— О'кэй.— Он откинулся на спинку стула.— Выкладываю все как на духу. У вас работа получше моей. Раз. Денег вам платят больше моего. Два. Потом вы умнее меня и даже вроде… выше ростом.

— Нет, не может быть! — запротестовала Салли.

— У меня утолщенные каблуки!

— Правда? — Салли перегнулась, чтобы посмотреть на его ботинки.

— Да нет, я пошутил.

— То-то же,— она погрозила ему пальцем.— А теперь по-честному. Вы говорите, что мое предложение вас бы не… испугало?

— Нет. Удивить, может, и удивило бы, но не испугало. Будь вы просто красивой девицей, а я партнером, из тех, кто ищет развлечений… тогда бы я все это принял как должное. И не возражал даже, чтобы вы спали на кровати рядом с телефоном.

— О'кэй.— Салли, довольная, рассмеялась. Давно ей не говорили таких комплиментов.

Росс открыл меню:

— Что тут написано?

Салли помогла ему справиться с трудностями французского, но, когда появился старший официант, Росс все равно обратился к нему по-английски:

— Мне жареную рыбу и "хот-дог".

— Что? — по-французски переспросил официант.— Простите, месье…

Когда наконец, приняв заказ, официант удалился, Салли едва могла удержаться от смеха.

— Помяните мое слово, они нас отсюда вышвырнут!

— Это уж ваша печаль. Меня проблемы этикета не волнуют.

— Да-да. Вы правы. Это же я вас сюда затащила.

Тем временем официант принес меню с перечнем напитков и передал его Россу.

— Вино выбирает дама. Между прочим, и платит за него тоже она.

Официант оторопело поглядел на Росса. Но Салли тут же захлопнула красную папку с вложенным в нее меню и быстро произнесла:

— Нам Луи Родсрер Кристалл[96]. Шестьдесят шестого года.

— Послушайте,— заметил Росс, как только официант отошел,— это же бешеные деньги.

— Но мы же раньше уговорились: вы платите за ужин, я за выпивку. Так?

Когда шампанское было налито в охлажденные хрустальные бокалы, Салли некоторое время следила за кружевными завихрениями поднимавшихся пузырьков газа, потом, вдохнув нежный аромат, пригубила свой бокал.

— За что пьем? — обернулась она к Россу.

— Лхайм![97] — отозвался тот и тут же перевел: — За жизнь!

— Жизнь,— повторила она, и по тому, как она произнесла это слово, Росс понял, что она вкладывает в него глубокий смысл.— Господи, какая прелесть! — И Салли опустила бокал.

Но вот — совершенно неожиданно — Росс сделался рассеянным и отчужденным. Может быть, мелькнула у нее мысль, она зашла слишком далеко? Думает ли он в эту минуту о ней? А если да, то что именно? Она поняла одно: ей очень важно, как относится к ней этот человек.

Росс, однако, думал вовсе не о ней. Его взгляд был прикован к мужчине, удившему крабов у самого края причала. Он не различал его лица и, скорей всего, не смог бы опознать его. Но почему-то был уверен: он знает, кто это.

19.30.

Чарли О'Доннелла и Лу Бендера лимузин увозил обратно в столицу. Каждый, отвернувшись, смотрел в окно, за которым простиралась умытая дождем ночь. На душе у того и другого было невесело.

Бендер, закурив сигару, первым нарушил молчание:

— Ну, что скажете?

— Фэллон всегда казался мне приличным молодым человеком. Но я не представлял, что он настолько хитер.

— И насколько, по-вашему?

— Настолько, чтобы сообразить: вы у него на коротком поводке.

— Не только я, но и все мы.

О'Доннелл беспокойно заерзал. Опустил приставное сиденье, положил на него свои большие коричневые ботинки.

— Если Сэм не начнет действовать немедленно… Ведь опросы скоро станут еще неутешительней, тогда положение сделается, как бы это сказать, непредсказуемым.

— Непредсказуемым?

— Ну, уже поговаривают о создании движения "Фэллон в президенты".

— Да, я слышал об этом сегодня за ланчем. Так, разговоры.

— Пока.

— Немыслимо! — фыркнул Бендер.— У него же нет поддержки в штатах. Он ни разу нигде не выступал, кроме Техаса и Вашингтона.

— Да, тут вы правы. Дальние штаты его действительно не знают,— задумался О'Доннелл.— Зато у него известность на общенациональном уровне. И немалая. Что вы на это скажете?

— О чем тут говорить? Это всего лишь телевидение. Просто…

Бендер поглядел на своего пожилого собеседника. Лимузин мчался теперь через пригород Вашингтона, и уличные фонари отбрасывали световые узоры на крупное стареющее лицо. Да, встреча с Терри произвела на Чарли О'Доннелла большое впечатление.

— То, с чем мы сейчас сталкиваемся,— начал О'Доннелл, кивая в такт собственным мыслям,— означает не что иное, как возрождение чистой, в ее фундаментальном смысле, демократии. Той самой, которая перестала существовать у нас со времен Войны за независимость и массовых народных митингов на площадях. Сегодня же ТВ позволяет каждому гражданину следить за событиями в тот момент, когда они происходят. И реагировать все могут на них в одно и то же время. В результате спонтанные проявления чувств и волна массовой поддержки, которая в состоянии вознести никому не известного человека на гребень государственной власти.

— Это несерьезно,— возразил Бендер.

— Напротив, совершенно серьезно.

— То, что вы имеете в виду, это волна национальной истерии.

— Называйте как хотите. Но это сила, с которой мы обязаны считаться.

— Ну что вы, мистер спикер.— В голоее Бендера звучал хотя и добродушный, но все-таки сарказм.— Это все сентиментальные выдумки. Неужели вы на самом деле верите в демократию? Во все эти правительства "из народа и для народа"?

О'Доннелл нажал кнопку внутренней связи с шофером, сидевшим за стеклянной перегородкой.

— Харви, отвезите нас в "Космос".

— Мне, пожалуй, лучше заехать в Белый дом,— заметил Бендер.

— Нет, вы должны поехать со мной, Лу. Я просил нескольких ребят прийти поговорить.

— Думаю, пока еще рано обсуждать все это публично.

— Но публичное обсуждение уже идет! — О'Доннелл Дружески похлопал его по руке.— Вы занимаетесь только одним кандидатом, а партия сотнями. Конгрессмены, губернаторы, мэры, члены муниципальных советов. В больших городах и в малых, отсюда и до Гонолулу. И партии нужен тот список, который может победить. Но это не все. Мы должны контролировать положение. Мы просто не можем позволить себе такой роскоши, чтобы кто-то с помощью ТВ апеллировал к публике через нашу голову. Если такое начнется, то и республиканцы, и демократы вскорости будут забыты как партии.

— А единство партии?

— Единство… всего лишь вежливое слово, которое означает все тот же контроль.

Бендер рассмеялся.

— Что ж, так-то оно лучше. По крайней мере на сегодняшний день. А я уж решил, что вся эта галиматья насчет волны народной популярности и прочего…

— О, я в это верю, Лу,— перебил О'Доннелл.— Нам надо овладеть ею. Иначе она нас потопит. Я же просто хочу предупредить вас, что выше по течению может быть развилка. Там, где река разделяется на два рукава…

В клубе "Космос" собралось гораздо больше, чем "несколько ребят". Там были Лонгворт из Алабамы, Де-Франс из Луизианы, Шворц из Аризоны — сенаторы. Кроме того, три конгрессмена — Уикерт, Джонсон и Браун. Кажется, невозможно было втиснуть в небольшую — двадцать на двадцать футов — комнату столько важных партийных "шишек": председателей сенатских комитетов, ведавших финансами, ассигнованиями и законами, и членов палаты представителей, занимавшихся внешней политикой, вооруженными силами и экономикой. Конгресс был распущен на каникулы, но эти все, казалось, готовы были трудиться не покладая рук. Они сидели сейчас плотным кольцом, составив рядом свои черные кресла. Вошедших никто и не думал приветствовать.

— А, Чарли! Истмен — это твоя забота, ты это помнишь? — начал Лонгворт, мужчина за шестьдесят с лицом младенца, говоривший с тягучим южным акцентом.

— Да, ситуация нелепая,— согласился О'Доннелл.

— Хороший, я бы сказал, укол в задницу нам всем,— заметил Билл Уикерт, конгрессмен, семь раз избиравшийся от Буффало, штат Нью-Йорк,— рекорд, который пока не повторил никто.

— А как ваш хозяин насчет всего этого? — Лонгворт обернулся к Бендеру.

— Изучает ситуацию.

Наступила пауза.

— Какого черта тут изучать! — вскипел Уикерт.— Он же не выиграет с Истменом. Мы ему еще прошлой осенью говорили, говорили…

— Заткнись! — вынужден был прикрикнуть Лонгворт.

Уикерт, скрестив руки и положив ногу на ногу, погрузился в свое кресло.

— Давайте не будем терять из виду цель,— вступил в разговор Шворц, самый богатый и, возможно, самый умный человек в сенате.— Мы хотим приехать в Сент-Луис с уже готовым кандидатом. Чтобы избежать дискуссий. Для этого мы хотим, чтобы наша партия оставалась единой. Мы все этого хотим — значит, надо идти на жертвы!

— Вот именно! — буркнул Уикерт.

— Скажите, Лу,— продолжал Шворц,— собирается Сэм Бейкер согласиться на кандидатуру Фэллона в качестве вице-президента?

— На данный момент?

— Да.

— Нет.

Снова наступило молчание. Потом заговорил Де-Франс:

— Может быть, поискать какой-либо более дипломатичный способ решить эту проблему?

— Например? — откликнулся Уикерт.

— Уговорить Дэна Истмена принять какое-нибудь новое назначение?

— Джентльмены,— обратился к собравшимся Бендер,— мы уже вели такой разговор с президентом и вице-президентом. На ранчо в Нью-Мексико.

— А о каком новом назначении идет речь? — спросил Джонсон (он когда-то учился на священника и теперь выступал за мир и благоволение).

— Что-нибудь подобрать всегда можно,— откликнулся Де-Франс.— Скажем, пост федерального судьи или посла где-нибудь… подальше.

— Ну что ж, Дэн Истмен мог бы стать самым скверным федеральным судьей за всю историю Америки. А посол… я бы не послал его даже в Детройт.

— По мне — турнуть этого сукина сына под зад коленкой и покончить со всем этим,— мрачно изрек Уикерт.— А если Бейкер не согласен, пусть выматываются оба.

На это Де-Франс язвительно заметил:

— Знаешь, Билл, бывают моменты, когда мне кажется, что ты и дырка в заднице — одно и то же. Иногда я в этом даже уверен.

— Иди ты сам в задницу,— обозлился Уикерт.

— Ну вот, начинается! Именно то, о чем я говорил! — кивнул Де-Франс.

— А вот я задаюсь вопросом,— вступил в разговор Арчи Браун,— что будет, если Фэллон сам решит выдвинуть себя в президенты?

В комнате опять наступила гробовая тишина.

— Если это произойдет,— нарушил молчание Лонгворт, предварительно прочистив горло,— то, скажу я вам, ребята, мы окажемся не просто в дерьме, а в дерьмовой яме, да по уши, да с головой!

Когда стали расходиться, О'Доннелл кивнул Бендеру: останьтесь. Он заказал "Наполеон", поболтал коньячную суживающуюся кверху рюмку. Бендер уселся напротив.

— Теперь вы увидели, какое у людей настроение? — спросил О'Доннелл.

— О, да!

Оба немного помолчали.

— Ну и сукин же сын этот Фэллон,— наконец разразился Бендер.— Я только сейчас начинаю понимать, какой он прохвост.

— Вы еще и половины не знаете,— усмехнулся О'Доннелл.

— А может, и знаю,— заметил на это Бендер.

Они снова замолчали: никто не хотел первым выкладывать на стол свои карты. Впрочем, Бендеру было уже ясно, что его зазвали на встречу с партийными боссами не просто так, а с определенной целью — сделать свидетелем окончательного решения партийного руководства, а именно: заставить Сэма Бейкера согласиться на кандидатуру Фэллона в качестве вице-президента. И чтобы Бендер при случае подтвердил: Чарли О'Доннелл не мог остановить движение фургона, даже если бы лег поперек пути. Наконец Бендер промолвил:

— Вы ведь знаете, что именно Фэллон навел ФБР на след Везерби? — (Это прозвучало не то как простой вопрос, не то как официальное заявление.)

О'Доннелл принялся внимательно рассматривать свои ногти, тянул время, продумывая свой ответ.

— А как вы узнали об этом, Лу? — наконец спросил он ровным голосом.

— Я хотел бы услышать, как это стало известно вам?

— Ничего таинственного. Просто партия провела определенную проверку, прежде чем предложить Фэллону высокий пост. Мы всегда так поступаем. А кто не проходит такой проверки — что ж, им приходится разделить участь Тома Иглтона или Джеральдины Фераро[98].

— Я почти что верю вашей версии, Чарли…

Бендер стряхнул пепел сигареты, в то время как его визави нажал кнопку на столике. Явился официант во фраке, и О'Доннелл заказал еще бренди. Да, выдающаяся личность сидела сейчас напротив Лу в большом кожаном кресле со множеством медных заклепок. Спикер палаты представителей Соединенных Штатов, один из великих мира сего, воплощение власти, влияния и хитрости. Бендер смотрел на О'Доннелла такими глазами, словно впервые увидел его в истинном свете.

— О, Чарли! Поистине вы лучший из нас. И вы привели меня сюда, чтобы я мог передать Сэму: "Смотри, никто уже ничего не может, даже наш великий спикер. Словом, ты обязан вручить Фэллону вице-президент-ство".

— Вы все видели,— сухо заметил О'Доннелл.— Выводы делайте сами.

— Ну а если… если всплывет та история с Фэллоном — его участие в операции ABSCAM? — как бы невзначай бросил Бендер.

— Что вы имеете в виду, — спросил О'Доннелл, потягивая бренди, — говоря, что она всплывет?

— Ну, станет достоянием прессы. Тогда красавчик Фэллон предстанет публике в образе подлого доносчика.

О'Доннелл поставил рюмку и взглянул на Бендера в упор:

— Вы не дурак, Лу, и провели в Вашингтоне вроде бы не так уж мало лет. Неужели мне все-таки придется что-то вам объяснять?

— В самом деле,— откликнулся Бендер, и чувствовалось, что он не собирается уклоняться от спора.

— Терри Фэллон — это феномен, понимаете ли вы это, Лу. Как Эйзенхауэр после войны или Кеннеди в 60-м. У него есть все, о чем только может мечтать кандидат. Он обаятелен. Он популярен. За него будет голосовать любой. Он станет вице-президентом при Бейкере на четыре года и президентом после Бейкера — на восемь. А это значит, что партия будет представлена в Белом доме целых шестнадцать лет подряд! Вы в состоянии осознать, какую редчайшую, поистине бесценную возможность даст партии этот человек?

Бендер понимал. Отрицать очевидное было бессмысленно.

— Лу, примите мой дружеский совет. Не вздумайте первым бросить камень…

22.30.

Наблюдая за Россом на протяжении всего ужина и после, за кофе и коньяком, Салли убеждалась, что он становится все отрешенней, уходит в себя. Правда, шутил по-прежнему, откликаясь на каждое движение ее мысли, но отдалялся от нес все больше. Может, она уже наскучила ему? А может, просто осоловел от выпитого?…

Официант принес два отдельных счета: Россу за ужин и Салли — за шампанское.

— Первый раз я так, — заметил Росс, и в его голосе не было ни малейшего раздражения.

— Я тоже, — призналась Салли.

Метрдотель вызвал для них такси. Когда они, повернув на юг, мчались по автостраде, Салли предложила:

— Как насчет последнего глотка перед сном? Я угощаю?

— Нет, спасибо,— ответил он. — Я лучше подремлю. Завтра, похоже, предстоит нелегкий день.

Потом они договорились насчет раннего завтрака и утреннего купанья — но все равно, когда он провожал ее до двери номера, Салли уже чувствовала: Росс для нее потерян.

22.35.

Секретная служба еще несла вахту в Западном крыле Белого дома, когда Лу Бендер, по пути домой, проезжал мимо.

Попросив шофера подождать, он поднялся наверх.

Президент сидел за столом, что-то читал. На нем были коричневые свободного покроя брюки, старый вязаный свитер и рубашка с открытым воротом.

— Снова плохие новости,— приветствовал его Бендер. — О'Доннелл собирал весь "мозговой трест". — Бендер сел на диван, задрал ноги на подлокотник.

— Кто там был?

— Лонгворт, Шворц, Де-Франс, вся команда. И Уикерт тоже. Я, признаться, уже забыл, какой это негодяй!

— Ну и что?

— Они все едины, Сэм. Все как один! А О'Доннелл, он тоже, как всегда: куда ветер дуст.

— Понятно. — Сэм Бейкер снял очки, положил их на стол. — И какие же у них есть варианты?

— Собственно, нам не приходится выбирать.

— То есть отдать Терри Фэллону пост номер два?

— Да. Или…

— Или что?

— Там говорилось много всякого. — Бендер встал. — В общем, Фэллон хочет встретиться. С тобой. Завтра. Определи время.

— Хорошо.

Бейкер снова надел очки для чтения. Бендер направился к дверям.

— Желаю крепкого сна. Он тебе пригодится.

— Лу?

Обернувшись, Бейкер увидел, что президент держит в руках какой-то листок.

— Ты что-нибудь об этом знаешь?

Бендер подошел к президентскому столу, взял бумагу: принесенное на подпись, типовое на бланке Белого дома выражение соболезнования. Отпечатанный текст гласил:

"Уважаемые м-р и миссис Томополус!

Позвольте выразить вам мои самые искренние соболезнования в связи с постигшей вас утратой. Как отец я понимаю, что никакие слова не в состоянии восполнить ту потерю, которую принесла вам эта ужасная трагедия. Но, надеюсь, вы найдете хотя бы некоторое утешение в сознании того, что ваш сын Стивен служил своей стране, как и министерству финансов, где он работал, верой и правдой.

Искренне ваш…"

Пожав плечами, Лу вернул бумагу:

— Понятия не имею.

— Но что все-таки произошло?

— Не имею ни малейшего представления.

— Выясни, пожалуйста.

— Когда будет время.

— Нет, срочно. И спокойной ночи.

Бендер, однако, не двинулся с места.

— В чем дело, Сэм? Эта история с Истменом так тебя беспокоит?

— Меня много что беспокоит, Лу. Спокойной ночи.

Бендер сунул руки в карманы, слегка подтянул брючины, чтобы убедиться, что ботинки начищены хорошо. После этого он тоже пожелал президенту спокойной ночи и вышел.

Бендер в последнее время все больше озадачивал Сэма Бейкера: а не слишком ли далеко он заходит?…

23.05.

Проводив Салли до ее дверей, Росс отправился к себе, разделся, вытащил из чемодана бутылку "Бифитера"[99] и немного плеснул в стакан. Он уже собирался выйти на террасу, когда раздался звонок. Это был Манкузо.

— Как дела? — спросил Росс.

— Пока никак. Прием только с десяти утра, притом по воскресеньям вообще закрыто. Но попытаюсь завтра пробиться. А если не получится, что ж, буду здесь до понедельника в носу ковырять.

— По-моему, зря время теряешь.

— Это уж точно.

— Я про Фэллона — он парень что надо.

— Н-да. Святой среди нас, грешных.

— А насчет СПИДа ты как? Больше не интересуешься?

— Нет! — рявкнул Манкузо и сразу перешел к другому вопросу. — Как там у вас с Рамиресом?

— Ждем. Нам должны позвонить и назначить встречу.

— А как там наша цыпочка?

— В полном порядке.

Кажется, его слова задели Росса. Но Манкузо гнул свое.

— Смотри, это ведь как раз тот самый случай: подсудимый виновен, если суд не докажет обратного.

— Кончай прохаживаться на ее счет, Джо!

— А… вот, значит, как?

— Спокойной ночи, Джо.

Росс положил трубку. Выключил свет, отодвинул нейлоновую занавеску и вышел на темную террасу, прихватив с собой стакан. Глядя на призрачно-белые, омывавшие берег волны, задумался. У него больше не оставалось сомнений: за ним установлена слежка. Человек, удивший крабов у причала, был тот же самый тип, что околачивался возле стойки бара днем, когда они с Салли вышли из "Травяной хижины". И другой, который торчал в фойе их гостиницы и читал один и тот же номер газеты. А еще фары машины, которая неотступно следовала за ними, пока их такси кружило по городу.

Да, Манкузо прав: все это дело нечисто. Первое убийство, за ним еще два. И кровавая баня в доме Беквита. А главное, такое чувство, будто делом занимается еще кто-то, кроме них. И этот кто-то всегда на полшага впереди них, в засаде. Где-то там, в темноте… Впрочем, здесь, в Майами, все чуть иначе: за ними следили, почти не таясь. Но кто?

Перила были холодные, от бетонного пола террасы несло сыростью. Он уже собрался уходить, когда его внимание привлекло какое-то шевеление в номере по соседству. Прозрачный тюль позволял видеть все за стеклянными дверями, выходящими на террасу. Возле кровати горели две настольные лампы. Полоска света пробивалась из-под двери ванной. Вскоре оттуда вышла Салли, стала раздеваться.

Росс отступил в глубь террасы, куда не попадал мягкий свет луны. Он следил, как Салли расстегивает платье, сбрасывает его с плеч и оно скользит по бедрам, падая у ее ног. Вот она вышагивает из него, поднимает и, аккуратно сложив, вешает на спинку стула. Росс понимал, что ему сейчас следует уйти, но на это просто не было сил.

Тут Салли повернулась к двери, как раз в ту сторону, где, прячась в тени, стоял Росс. Медленно расстегнула лифчик, бросила его на стул. Груди у нее круглые и высокие, талия на редкость тонкая. Соски темные, острые, мягкие груди колыхались в такт движению тела. От возбуждения Росс едва дышал. А она между тем стянула с себя трусики и, выпрямившись, осталась только в туфлях на высоких каблуках. Теперь она была видна ему вся, с головы до пят: дразняще-чувственные бедра, золотистые курчавые волосы в форме аккуратной буквы "Y". Словом, одна из тех соблазнительных красавиц, которых ему доводилось видеть разве что на страницах журналов: податливая ухоженная плоть, мягкие округлости тела. Росс сглотнул слюну.

Когда Салли повернулась и ушла в ванную, настольная лампа осветила напоследок еще изгиб ее спины и ягодиц…

Отхлебнув большой глоток джина, Росс вернулся к себе, присел на кровать. Спать ему больше не хотелось; он встал и включил программу Дэвида Леттермена. Росс никогда не находил его вечерние шоу особенно смешными, и сегодняшнее не было исключением. Он тут же выключил телевизор. Оглядев свою комнату, решил, что она чертовски мала, чтобы торчать в ней день и ночь — а ведь именно это и пришлось бы делать, если за ним действительно следят. Надо это проверить, решил Росс. Одевшись и сунув в карман револьвер, он взял ключ от номера и вышел.

Манкузо долго еще сидел у телефона, раздумывая: не перезвонить ли Россу? Не понравилось ему, как парень с ним разговаривал. Конечно, Салли Крэйн недурна собой, сиськи и задница в полном порядке. Чувствуется, что эта дамочка немало повидала на своем веку. Но уж слишком она непроста для такого парня, как Дэйв.

Спустившись на первый этаж, Манкузо заглянул в бар, о котором говорил таксист. Так и есть: проституток тут хоть отбавляй. Манкузо подсел к одной такой. Маленькая, рыжеволосая. Лет сорока.

— Что будем пить?

— "Бурбон". Двойная порция.

— Это по мне.

Бармен поставил перед ним выпивку.

— Ты что, здешний? — спросила она.

— Нет, из Вашингтона.

— В правительстве служишь?

— Угу. Езжу, отлавливаю победительниц конкурсов красоты для нашего президента.

— Очень ты умный, как я погляжу.

— Хочешь, я и тебя проверю?

— Попробуй.

— А сколько возьмешь?

— Сотенную.

— Брось. Я не такой голодный, а ты не такая уж красотка.

— Получше тех, что у тебя дома.

— Ну, это как поглядеть.

Они оба засмеялись. Манкузо сказал бармену, чтобы тот прислал официанта с выпивкой в номер. Пока ехали в лифте, смеялись без передышки.

Манкузо снял пиджак, и она увидела у него на боку револьвер.

— Ты что, "фараон"?

— Ну, не сейчас, рабочий день окончен.

— Под "фараонов" не ложусь!

И стала одеваться. Тогда он выложил на кровать пятидесятидолларовую бумажку.

— Так пойдет?

Она поглядела на деньги, потом с опаской снова на него:

— А не трахнешь?

— Обязательно. И как следует!

— Это мы еще посмотрим. — И снова стала раздеваться.

В темноте она тихо застонала, когда он вошел в нее. А когда кончил, тут же включила свет. Вместе они выпили еще "бурбона".

— Хочешь по новой?

— Пятьдесят — мой предел,— ответил Манкузо. — Сегодня я не при деньгах.

— О'кэй,— ответила она. — Теперь так, по любви.

Она сделала, как сказала. И это была единственная любовь, которую он понимал.

Дэйв Росс спустился в диско-бар. Заказав порцию "Бифитера" в пластмассовом стаканчике, он вышел через заднюю дверь прямо на пляж. В мягком лунном свете была видна вся цепочка отелей, тянувшихся вдоль океана. Поздний час, на пляже никого. Резко похолодало. Но его это не остановило. Не оглянувшись, он прошагал туда, где поднималась песчаная гряда, за которой начинался спуск к океану. Поставил свой стаканчик на утрамбованный песок, скинул ботинки, бросил на них пиджак и брюки. И побежал к воде.

Он долго плыл, лежа на боку и придерживая револьвер. Затем свернул на север, проплыл еще с полмили по течению. Наконец, убедившись, что неоновую вывеску отеля "Мирамар" уже не различить, повернул к берегу. Волна выплеснула его, обессиленного, на песок. С юга дул холодный бриз, капли воды на коже, казалось, превращались в ледышки. Пригнувшись, чтобы его не видно было за песчаными дюнами, Росс двинулся по пляжу в сторону своего отеля. Мокрые шорты обжигали холодом, он лязгал зубами, а на подступах к отелю окончательно выдохся.

Оставалась еще одна, последняя дюна. Росс опустился на четвереньки и пополз — по колючему песку, будто по битому стеклу. Осторожно выглянул из-за вершины песчаной гряды…

В тени под навесом спасательной станции притаился какой-то мужчина в сером пиджаке и черных ботинках. Он стоял спиной к Россу и не спускал глаз с оставленных на берегу вещей.

Росс сполз вниз, зажав в руке револьвер — весь в мокром песке, так что нельзя было быть уверенным, сработает ли спусковой механизм. К тому же он находился под водой не меньше пятнадцати минут, а патроны не были водонепроницаемыми…

Он повернулся на спину, стараясь вернуть дыхание и взвесить все "за" и "против". Итак, револьвер, скорей всего, бесполезен. Но человек в сером, возможно, держит ключ к разгадке всех тайн: убийству Мартинеса, расправе над семьей Беквита, появлению того типа в отеле "Четыре времени года". Значит, каков бы ни был риск… Он еще раз взглянул на мокрый револьвер, бесшумно снял его с предохранителя. И пополз, почти не дыша, вжимая живот в песок. К счастью, под поверхностью песок был еще тепловатым, и Росс не мог не благодарить за это судьбу. Когда до человека в сером оставалось всего несколько ярдов, тот зевнул и повернулся к стене. Росс вскочил и в три прыжка очутился рядом. Подпрыгнув, он сбил его ударом ноги в грудь.

Человек вскрикнул и упал навзничь. Росс тут же оседлал его, приставив дуло к щеке.

— Не шевелись, не то тебе крышка!

— О господи,— заныл тот,— да не усердствуй ты так…

— Говори, гад, чего ты за мной ходишь?!

— Да я тут просто гулял, парень, ей-богу.

— Кончай врать, дерьмо! — Росс взвел курок.

— Погоди, не стреляй!

— Чего тебе от меня надо, сука? Кто ты?

— Вудвилл. Из ФБР. Майамское отделение.

У Росса отвисла челюсть.

— Что?…

— Сам погляди. Удостоверение тут, в пиджаке.

Он зашевелился, и Росс еще плотнее прижал дуло к его щеке. Тот замер, и тогда Росс вытащил из его кармана кожаный бумажник. И тут же в лунном свете увидел знакомую бляху, приколотую к удостоверению.

— Вудвилл, говоришь? Хм… — Росс сличал фото с оригиналом. — А кто заведует отделением?

— Э… Лукас.

— А зовут как?

— Зовут? Это… Сойер.

— А прозвище?

— Пискун.

— …твою мать! — Росс встал, бросил бумажник на живот коллеги. Вудвилл сел, потирая щеку.

— А ты-то кто такой?

— Росс. Из Главного управления. Отдел архивов и статистики.

— Брось шутить.

— Иди ты знаешь куда. Буду я тут шутить.

Дрожа от холода, Росс шагнул к своей одежде и первым делом натянул брюки. Вудвилл подошел, встал рядом.

— Господи! Да откуда же мне знать…

Росс повертел у него перед носом свою бляху с удостоверением.

— Надо же! Влипнуть в такое дерьмо! Извини, друг, ведь я только выполнял приказ.

— Все мы только это и делаем.— Росс подобрал ботинки и направился к гостинице.

— Эй, Росс,— догнал его Вудвилл, хватая за руку.— Сделай одолжение, не докладывай про это, а?

— Мать твою! Это еще почему?

— Неужели не понятно? Если они узнают, что я раскрылся, плакало мое повышение.

— Это твои проблемы.

Но Вудвилл не отпускал его руку.

— Будь человеком, друг! Ты же мне чуть челюсть не свернул.

Росс остановился.

— Чего они тебе там про меня наболтали? За кем, интересно, ты думал, следишь?

— Обычное дело: торговец кокаином. Наркотики. Мы тут все на этом сидим.

— Вот дерьмо собачье! — Росс, не оборачиваясь, зашагал к отелю.

— Так не донесешь, а? — донеслось ему вслед.

Росс был взбешен. Теперь он понял, почему Манкузо так легко отпустил его в Майами, так осторожничал в разговоре по телефону. Знал, значит, что за ними следят.

23.45.

Генри О'Брайен стоял с агентом секретной службы в коридоре на втором этаже Белого дома, рядом с дверью, ведущей в семейные покои президента. Он начал поправлять галстук, когда дверь отворилась и президент попросил его войти.

На Бейкере был банный халат и зеленые домашние туфли. Он принимал шефа ФБР в небольшой гостиной, обставленной старинной мебелью.

— Простите, что потревожил в неурочное время, мистер президент.

— Ничего, присаживайся.

— Благодарю, сэр.

Они сели на высокие, в колониальном стиле, стулья с прямыми спинками.

— Так что же привело тебя ко мне в субботу, да еще в столь поздний час?

— Наши агенты, ведущие расследование по делу об убийстве Мартинеса, взяты под наблюдение.

— Раньше ты мне ничего об этом не говорил.

— Прямое указание мистера Бендера. В общем, обычная практика в делах, затрагивающих национальную безопасность.

— Понимаю.

— Они кое-что обнаружили.— О'Брайен замолчал.

— Что-нибудь важное?

— Не уверен.

Сэм Бейкер подождал, но О'Брайен ничего не добавил.

Президент понял, что это действительно важно.

— Если речь идет о серьезном, Генри, то давай обсудим.

— Это касается самого мистера Бендера.

Президент откинулся на спинку стула.

— Мистер Бендер преступил закон?

— Не знаю.

— Но подозреваешь?…

О'Брайен молчал.

— Генри, мы все отвечаем перед законом. Я, ты. И мистер Бендер. Я хочу, чтобы ты это помнил.

— Да, сэр,— кивнул О'Брайен.

— Так о чем речь, Генри?

— Наше вскрытие показало, что у Мартинеса был СПИД.

— Ты имеешь в виду эту… болезнь? — растерянно переспросил президент.

— Да, сэр.

— Какая трагедия! Что скажут его друзья, семья…

— Мистер Бендер распорядился подделать результаты вскрытия.

— Подделать?

— Чтобы избавить от позора его товарищей, жену. Чтобы не повредить контрас, избежать шумихи в газетах. Поэтому упоминание о СПИДе из заключения изъято.

— Что ж… — произнес президент после паузы.— Наверное, этого делать не следовало. Но, Генри, право, не знаю… Можно ведь судить и по-иному: человека воскресить уже нельзя — но его имя можно сохранить незапятнанным в памяти народа. Не так ли?

— Конечно, сэр. Я все это так и воспринял. Но вот сегодня мы записали разговор между нашими двумя агентами — теми, что ведут это расследование.

Он вынул из кармана лист бумаги, вручив его Бейкеру. Это была запись телефонной беседы:

"Р. Конечно. Я так и намерен делать. Послушай, Джо, а ты слыхал когда-нибудь про такое место, как Форт Диитрих? Это в Мэриленде.

М. Ну и что тебе этот Диитрих?

Р. Там армия проводит исследования биологического оружия. Сдается мне, что там как раз и взяли вирус СПИДа. Тот самый, который потом впрыснули Мартинису.

М. вешает трубку.

Р. Алло? Алло? Джо? Ты меня слышишь?

Р. вешает трубку".

Президент молча смотрел на непривычную фонетическую запись слов "Диитрих" и "Мартинис". Запись, которая тем не менее не могла скрыть страшную догадку…

— Не уверен, что правильно все понял,— наконец проговорил Бейкер.— Ты хочешь сказать, что кто-то впрыснул Мартинесу СПИД?

О'Брайен вынул свой блокнот и полистал.

— У полковника Мартинеса не было обнаружено симптомов СПИДа во время медицинского обследования в госпитале "Уолтер Рид" в минувшее воскресенье. Два дня спустя заболевание было ярко выраженным. Подобное возможно лишь при заражении чистым вирусом.

— Но как это могло произойти без того, чтобы полковник знал об этом?

— Мы полагаем, это случилось, когда у него брали кровь в военном госпитале "Уолтер Рид", сэр.

— И ты опросил людей, которые брали у него кровь?

О'Брайен снова пролистал блокнот назад.

— Кровь брал военврач капитан Арнольд Беквит. Он, его жена и дочь были застрелены в четверг — за час до того, как двое наших агентов приехали к нему домой, чтобы опросить его.

— Застрелены насмерть?! — Бейкер сидел теперь совсем прямо.— Все трое?

— Да, сэр.

Президент поднялся.

— Что, черт подери, у нас происходит?

О'Брайен тоже поднялся, но не спешил отвечать на поставленный вопрос.

— И ты прямо связываешь полученную от мистера Бендера инструкцию о подделке результатов вскрытия с этим телефонным разговором?

— Необязательно.

— Но считаешь, что они имеют друг к другу какое-то отношение?

— Мы не можем этого утверждать.

— Но что думаешь ты? — президент повысил голос.

— Мистер президент,— потупил голову О'Брайен.— Это вопрос, на который я не могу ответить.

Бейкер взъерошил волосы, снова сел.

— Ладно, Генри. Следи за всем этим. И держи меня в курсе.

— Да, сэр. Сделаю все от меня зависящее.

— Спасибо, что пришел. Спокойной ночи.

Когда О'Брайен ушел, Сэм Бейкер не лег спать. Он еще долго сидел один, вспоминая. На заседании Совета национальной безопасности Раух обмолвился насчет яда. Похоже, Раух и Бендер в сговоре, чтобы помешать охоте за Петерсеном. И если все это не просто пустые догадки, то дело чревато настоящим кошмаром. А если подтвердятся эти подозрения, то кошмар этот коснется не только его самого, но и всей нации.

23.50.

День тянулся нескончаемо долго. Рольф Петерсен провел его в ожидании звонка.

Проснувшись без пяти шесть, он включил ТВ и прошелся по всем каналам и программам утренних новостей. Новостью номер один по-прежнему оставалось скандальное происшествие с вице-президентом Истменом, который позволил себе проявить прямую враждебность по отношению к президенту.

Об убийстве полицейского возле дома сенатора Фэллона только упоминалось — тут Петерсен испытал легкий укол разочарования. Должны же они были оценить хотя бы его профессионализм! В конце концов, главная цель терроризма — это "паблисити". Газетная шумиха. Она должна "сбивать людей с толку, притом куда вернее, чем любая политическая кампания. И наиболее эффективными были поэтому как раз те террористические акты, которые можно запечатлеть и транслировать по телевидению. Те, которые сопровождались заголовками на всю газетную полосу!…

Увы, Петерсен вынужден был признать, что убийством полицейского уже никого не удивишь. И когда на экране появилась заставка "Фэмили тайз"[100], он выключил телевизор. Вышел, сел в машину и отправился в ближайшую закусочную — взять тост, кофе, последние выпуски вечерних газет.

Вернувшись, первым делом справился у администратора, нет ли каких новостей. Ничего. Петерсен зашел к себе, снова включил ТВ. По местной хронике убийство, правда, освещалось несколько более подробно. Вот тело полицейского накрывают принесенным из соседнего дома одеялом; вот заворачивают в мешковину и увозят на "скорой помощи". Вот, как обычно, во весь экран удостоверение с фотографией жертвы; вот возмущенный мэр, начальник полицейского управления и встревоженные соседи Фэллона. И наконец, неизменные в подобных случаях рыдающие члены семьи. Завершали всё дежурные соболезнования, принесенные от имени выздоравливающего сенатора этим педиком Ван Алленом. Какое уж тут "паблисити" — сплошное разочарование…

Какое-то время он смотрел "мыльные оперы". Потом снова местную хронику. На сей раз про убийство едва вспомнили, зато во всех подробностях показали, как надежно обеспечивается безопасность в доме Фэллона. Местную полицию укрепили за счет штата, придав ей с полроты национальных гвардейцев и парочку бронетранспортеров "М-113", перекрывших движение по Кресент-драйв. В следующих выпусках новостей по каналам центральных телекомпаний убийства уже вовсе не давали. Подумаешь, вчерашний полицейский: все равно что прошлогодний снег.

Зато Петерсен теперь знал все, что ему надо, относительно обстановки вокруг дома сенатора. Он достал справочник Балтимора и свою карту. Отметил на ней два частных аэродрома, сдававших на прокат вертолеты,— один в районе Роки-пойнт, другой — рядом с Пятнадцатой автострадой. Это была дальняя городская окраина, из обоих мест до Вашингтона даже дальше, чем от его мотеля. Впрочем, есть еще аэродром в Колледж-парк, всего в двух милях к северу. В случае чего это значительно сократит летное время — каких-нибудь десять минут в воздухе…

Рольф снова покинул свое убежище, купил на ужин жареной картошки и банку пива. Вернувшись, опять справился у администратора — и опять ничего! По обыкновению, включил ТВ, посмотрел кино с Джоном Уэйном. Когда же программа закончилась, а звонка так и не было, Рольф вышел и сам позвонил из телефона-автомата. Набрав номер и выслушав привычную запись по автоответчику, он быстро произнес:

— Если завтра к полуночи денег не будет, Фэллону не быть вице-президентом. От него не останется даже дерьма.

ПОЛНОЧЬ.

Посыльный ЦРУ доставил черный кейс со скопившимися за день телексами. Адмирал Уильям Раух, забрав кейс, тут же уехал к себе. Поднявшись в свой кабинет и заперев дверь, он быстро справился с шифрованным замком, достал голубой конверт с надписью: "Только для Директора ЦРУ" — и нетерпеливо вскрыл его. Поверх телеграмм, присланных из Европы и Южной Америки, лежал простой белый конвертик с напечатанными на нем двумя словами: "ПОЖАЛУЙСТА, ЛИЧНО". Согласно штемпелю, конверт прошел рентген и был зарегистрирован канцелярией Лэнгли в 14.14. Скорей всего, очередное приглашение на какой-нибудь благотворительный обед. Раух отбросил его в сторону, не читая. Ему нужно было другое — коротенькое сообщение от латиноамериканского управления ЦРУ. Оно одно могло покончить с его страхами: не дозналось ли ФБР, откуда взялся тот вирус СПИДа… Наконец:

"МАЙАМИ, СПЕЦИАЛЬНО ДИР. ЦРУ: У БЭБИ ОКАЗАЛАСЬ СВОЯ НЯНЯ".

Раух тупо уставился на эту строчку в самом конце телекса. Беда! Росс взят под наблюдение ФБР, то есть он под ЗАЩИТОЙ! Выходит, убийца, подосланный Компанией, ничего не сумеет сделать… С чего это вдруг ФБР устроило слежку за собственным агентом? В сердцах он бросил скомканный листок в аппарат для уничтожения бумаги. Туда же полетели и остальные телексы.

О белом конвертике он чуть не забыл. А когда снова его увидел, то сперва хотел отправить в бумагорезку. Но передумал: вдруг это предложение от какой-нибудь важной персоны, которой следовало если и отказать, то вежливо.

На сложенном листке белой дешевой бумаги было напечатано всего несколько слов:

"Рольф Петерсен

Комната 108-6

Гостиница "Холидэй Инн", дорога № 2, Глен-Бэрни. Мэриленд".

Раух не отрываясь глядел на листок, отказываясь верить своим глазам.

ВОСКРЕСЕНЬЕ

14 августа, 1988

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

6.40.

Звонок телефона иглой пронзил ее мозг. Пульсирующая в висках боль заглушала все звуки, глаза, казалось, не могли дольше выдерживать нестерпимой мигрени. Шторы были наглухо задернуты, в номере стояла кромешная тьма, если не считать нескольких алых паутинок в углах потолка от пробивавшегося снаружи рассвета. Салли с трудом перекатилась по кровати, хватаясь руками за смятые простыни, и прижала трезвонившую трубку к уху.

— Да?

Звонил Терри Фэллон.

— Истмен созывает сегодня утром пресс-конференцию, в полдесятого. Заявил, что сделает важное сообщение.

— Что-о?…— Салли села в кровати, едва удерживая равновесие.— Кто тебе сказал?

— Мне только что звонил Крис.

— А мне он почему не звонил?

— Узнай, что там намечается!

— Постараюсь.

— Не "постараюсь", а узнай! — Терри положил трубку.

Салли свесила ноги с кровати, включила ночник и, потерев глаза, попыталась прогнать остатки сна. Стоило ей, однако, сделать хоть малейшее движение, и головная боль становилась невыносимой, заставляя припомнить вчерашний ужин на берегу океана — с шампанским, при свечах. Она никогда особенно много не пила — двух бокалов белого вина было предостаточно, чтобы у нее начала кружиться голова. Но вчера ей было так приятно беседовать с Россом, такое облегчение и удовольствие она испытала. Ведь, в сущности, он совсем обычный парень. Но, может быть, именно поэтому ей и было с ним так легко. Росс видел в ней женщину, она ему нравилась, и больше он ничего от нее не хотел.

И вот теперь у нее голова трещит с похмелья — в память о безрассудстве. А тут еще это срочное задание. Она набрала номер Криса в джорджтаунской квартире.

— Ты почему мне не позвонил? — начала она.

— Ты там, мы здесь. Но вообще-то я как раз шел тебе звонить. Ты меня опередила.

Салли, однако, показалось, что его слова звучат неубедительно.

— В чем там дело?

— Я знаю то же, что и ты.

— Позвони людям — может, что-нибудь прояснится.

— Конечно.

— Крис…

— Да?

— Если что-нибудь узнаешь, позвони сначала мне.

И Салли нажала кнопку. Сразу после этого она набрала личный номер Стива Чэндлера в студии программы "Тудей". Там ответил незнакомый голос. Салли попросила к телефону Стива.

— Его нет.

— Можно позвать продюсера? Это Салли Крэйн из…

— Послушайте, сегодня воскресенье!

Салли попыталась собраться с мыслями. Оснований для паники, в сущности, никаких. Что мы имеем? Воскресное утро, без четверти семь. Пресс-конференция назначена на полдесятого. Если Истмен собрался сделать важное сообщение, отделы новостей ведущих телекомпаний уже начали шевелиться.

Она порылась в сумочке, вынула телефонную книжку и нашла домашний номер Стива в Дариен, Коннектикут.

— Что я в тебе люблю, Салли,— сказал Стив, сразу узнав ее по голосу,— так это твою очаровательную последовательность. Вот уж у кого нет никаких сдерживающих комплексов. Тебе надо — и ты звонишь!

— Стив, но это, наверно, надо не только мне, а?

— Пожалуй, так. Что у нас на сей раз? Погадать?

— Что-нибудь слышал?

— Ничего. Пресс-конференция в девять тридцать в старом здании. Нечто важное.

— А Броко[101] у вас наготове?

Чэндлер ответил не сразу. Броко был своего рода лакмусовой бумажкой. Если телекомпания всерьез рассматривала предстоящее заявление как "важное", на этот случай в дело будут пущены лучшие операторы, а Том Броко сможет тут же выступить со своим комментарием и опередить две другие компании. Между тремя ведущими телекомпаниями подобная детская игра "кто-кого" шла не прекращаясь.

— Предпочитаю без комментариев,— наконец сказал Чэндлер, хотя для Салли это значило куда больше, чем могло сказать его "да".

Стало ясно, что Эн-Би-Си считает предстоящую пресс-конференцию чем-то из ряда вон выходящим.

— У вас уже есть программа передачи?

— Пока нет.

— Как будете передавать?

— Живая трансляция на восточные и центральные районы. Ведет Андрэа Митчелл. А теперь, может, дашь мне все-таки дозавтракать?

— Ну а что, по-твоему, скажет Истмен?

— Откуда мне знать, Салли? Включай программу — и узнаешь вместе со всеми.

— Знаешь, Стив, бывают дни, когда в больших дозах ты непереносим.

— Взаимно.— И он положил трубку.

Она набрала номер Томми Картера.

— Ни хрена не знаю,— буркнул тот.

— Томми, голубчик!…

— Клянусь тебе, Салли, по воскресеньям я из койки раньше полудня не вылезаю. Разве только, если войну объявят. Этот тип объявил о пресс-конференции, а его ребята говорят нам, что будут важные новости. Вот и все, что мы на сегодня знаем.

— Думаешь, Истмен объявит, что сам уходит?

Он немного помолчал и добавил:

— Или совсем наоборот.

— То есть?

— Что выдвигает в президенты — себя!

Салли сглотнула слюну, едва не поперхнувшись.

— Исключено.

— Почему бы и нет? Америка может послать человека на Луну и дурака — в Белый дом.

— А как наши дела с Кронкайтом?

— Пока никак.

— И до каких пор?

— Все зависит от того, что скажет сейчас Истмен.

Похоже, вся ее тщательно разработанная стратегия летит вверх тормашками.

— А что ты собираешься делать дальше?

— Дальше? Трахнуть тут одну мадамочку, корреспондентку "Jornal do Brasil"[102]. Сейчас она как раз в ванной, вставляет себе одну штуковину. "Диафрагма" называется. Видишь ли, как современная католичка, она все же признает контроль за рождаемостью… только управляемой.

— Перестань, Томми. Ты всегда был образцом джентльмена.

— Салли, знаешь, ты первая женщина, кого я любил по-настоящему.

Салли замолчала.

— Должно быть, это было забавно? — спросила она после паузы.

— Вовсе нет. Ощущение острое. Только сейчас, после стольких лет, я вижу, какая это все смехота.

— Пока, Томми.

Салли снова набрала номер Криса.

— Ничего. Никто не хочет говорить. Все равно что глухая стена.

Впервые с тех пор, как она встретилась с Крисом Ван Алленом, Салли не знала, может ли ему верить.

— Ну а что насчет… как там его зовут… Роба Мурхауса, секретаря Уикоффа?

— Знаешь, как сквозь землю провалился. Говорят, поехал к шефу. Туда, куда его запихнули. И сидит при нем как сиделка.

— Черт подери! Что ж это делается, Крис? Можно сказать, новость года — и ты уверяешь меня, что НИЧЕГО не в состоянии разнюхать?!

— Именно это я и твержу тебе,— обиделся Крис.— И пока я торчу в этом с головой, прошу на меня не орать!

Он бросил трубку, прежде чем она успела ответить. Салли позвонила Терри по личному номеру.

— Ну что узнала?

— Ничего. А тут еще Крис ведет себя, как будто ему изменил один из его мальчиков. Поговори с ним, хорошо?

— Это просто ревность.

— Все равно мне это не нравится.

— А мне не нравится, что я до сих пор не знаю, что собирается выкинуть Истмен.

— Это твоя вина, что я торчу в Майами!

— А твоя, что…— Он осекся.

— Что?

— Не имеет значения. Как только пресс-конференция закончится, позвони и скажи свое мнение.

— Конечно.— Она даже не попыталась скрыть обиду.

— Салли?

— Что?

— Жалко, что тебя нету рядом.

Она почувствовала, как у нее запершило в горле.

— Спасибо,— выдохнула она еле слышно.

7.05.

Поговорив по телефону с Лу Бендером, президент остался сидеть на краю постели. Он задумался. Невероятно, что вице-президент страны объявляет о проведении своей пресс-конференции — и даже не проконсультировался с ним! Но факт остается фактом. Что бы он там ни заявил, ясно одно: Дэн Истмен отсекает себя от нынешней администрации, противопоставляет себя ему, Сэму Бейкеру.

По мнению Бендера, Истмен объявит о своем выходе из борьбы за вице-президентское кресло. Он подозревает, что Истмен предложил этот пост Фэллону. В одном списке с собой. А себе выбрал президентство! Но Фэллон отверг предложение. Истмен, уверял Бендер, понимает, что упустил свой шанс и партия проиграна.

Сэм Бейкер обдумал этот вариант. Бендер, решил он, прав. Почти.

Вся беда в том, что Дэн Истмен никогда не сдавался без боя. Он был бойцом, не знавшим компромиссов. Не такой он человек, чтобы уйти с ринга после нокдауна.

Сэм Бейкер поднял трубку внутреннего телефона.

— Да, сэр?

— Соедините меня, пожалуйста, с вице-президентом Истменом.

— Хорошо.

Звонок прозвучал тут же.

— Говорит вице-президент.

— Доброе утро, Дэн! Надеюсь, я не слишком рано?

— Ничуть, сэр.

— Насколько я понимаю, сегодня утром вы проводите пресс-конференцию?

— Совершенно верно.

— Дэн, хотите мне что-нибудь сказать… Я имею в виду ваше заявление.

— В данный момент ничего.

Оба собеседника помолчали.

— Дэн?…

— Да?

— Мой вам совет — не превращайте кризис в трагедию.

— Время для советов прошло, Сэм. Но все равно спасибо на добром Слове.

Президент положил трубку. Некоторое время он сидел не двигаясь, пристально рассматривая свои босые ступни на ковре. Ему припомнилось то, что в свое время сказал ему Ричард Никсон. Это было в тот самый день, когда он навсегда покидал Белый дом: "Отчаявшиеся люди всегда совершают отчаянные поступки". По мнению Никсона, эти слова и объясняли, и оправдывали то, что с ним случилось…

7.25.

Меньше всего Лу Бендер хотел беседовать за завтраком с адмиралом Уильямом Раухом. Но тот звонил и так настаивал, что пришлось уступить: дело, видимо, было неотложное. Единственное условие: приехать к нему на городскую квартиру следовало не позже половины восьмого. Раух успел вовремя, и, когда слуга открыл дверь, адмирал выглядел самодовольным до отвращения.

— Ну, выкладывай, что там у тебя,— сказал Бендер.— Сегодня у меня еще куча дел.

Раух, однако, не спешил с объяснениями. Он дождался, пока слуга, приготовив для них тосты и кофе, не удалился.

— Я знаю, что это тебя позабавит,— заметил он, слегка подтолкнув к Бендеру, сидевшему напротив, белый конверт с адресом Петерсена.

Бендер вынул листок и, пробежав его глазами, чуть не поперхнулся кусочком тоста. Он так долго и натужно кашлял, что Раух вынужден был встать и, обогнув стол, подойти и похлопать его по спине. Когда Бендеру полегчало, он выпил стакан воды, но тут же снова закашлялся.

Еще долго он барабанил пальцами по злополучному листку, прежде чем обрел наконец дар речи.

— Откуда, черт подери, у тебя… это?

— Принесли вместе с бумагами.

— То есть откуда-то из недр ЦРУ? — Бендеру явно не нравилось, что Раух опять играет с ним в кошки-мышки.

— Даже не знаю. Конверт могли прислать из любого правительственного ведомства в этом городе.

— Остались отпечатки?

— Пожалуйста, Лу! Мы же имеем дело не с дилетантами. В общем, мы знаем, кто его послал.

— Ах так?

— Его хозяева. Они не просто сообщают нам координаты Петерсена…

— Ну и?…

— Да, да, Лу.— Раух взял листок из рук Бендера и разорвал его на мелкие кусочки.— Теперь ясно: мы были правы насчет того, что Петерсен нанят Ортегой и никарагуанцами.

Бендер указал на горку "конфетти":

— Это они?

— Да. Он предлагает нам мир.

— Зачем они выдают тебе Пстерсена?

— Потому что знают: мы продырявим его шкуру и опустим в безымянную могилу.

— Чтоб ты за них сделал их грязную работу?

Раух намазал маслом еще один кусочек тоста.

— Ну да, когда в доме заводятся крысы, посылают за человеком, который их выводит.

— Прекрасная у тебя работенка, однако,— фыркнул Бендер.

— Не жалей меня, Лу. Тут ведь идет игра…

Бендер между тем не столько слушал своего собеседника, сколько просчитывал свой очередной ход. Раух наверняка притащил ему координаты Петерсена с определенной целью. И он, Бендер, не должен попасться на его удочку. Надо во что бы то ни стало перехватить у Рауха инициативу и вынудить его уйти в глухую защиту.

— Лу, это как в политике,— продолжал Раух, жуя свой тост.— Погибнуть должны только те, кто проиграл.

— Я не хочу, чтобы его убили.

— Извини?

Бендер подался вперед.

— Если его нанял Ортега, то нам важнее взять его живым, а не мертвым.

— Может быть, тебе, Лу, но не мне,— осклабился Раух.— Давай-ка не мудрствовать лукаво. Нам нужен мертвый Петерсен, тогда вместе с ним умрет и расследование ФБР.

Бендер презрительно махнул рукой:

— Глупости! Как только Петерсен окажется у нас в руках, расследование ФБР все равно закончится. Но… — Бендер откинулся на спинку стула и потер пальцем переносицу,— если мы сумеем добиться, чтобы Петерсен публично сказал миру, кто его нанял… Тогда мы сможем заткнуть рот всем, кто вопит, что мы, дескать, пристаем к бедной, невинной Никарагуа. Добудь его живым, и пусть, эта птичка запоет. Как только он расколется, мы поднимем такую шумиху в прессе…

— Забудь об этом. По закону Компания не "имеет права "добывать" Петерсена, пока он находится на территории Соединенных Штатов.

— Тогда…— Бендер знал, чем задеть Рауха побольнее,— передай его ФБР.

Раух ощетинился. Подобно другим офицерам, что работали в военно-морской разведке в 1984 году, Раух возмущался сенсационными разоблачениями, сделанными ФБР по делу шпионской сети Уокера. В то время на долю Рауха и нескольких его коллег выпала не слишком приятная задача навести порядок на флоте — наказать всех, проявивших халатность, понизить по службе одних, досрочно отправить на пенсию других. Естественно, что в глазах сослуживцев Раух стал настоящим парией. Сам же он навсегда затаил на ФБР злобу. Именно на это с самого начала и рассчитывал Бендер.

— Не будем мелочными,— продолжал он.— Пусть О'Брайен тащит для нас каштаны из огня. Используем его в своих целях.

Раух задумался.

— Ну хоть на сей раз…— Бендер улыбнулся своей масляной улыбочкой.— Будь благоразумен.

— Хорошо, черт подери… Пусть будет по-твоему.— Раух посмотрел на часы и поднялся.— Я, пожалуй, пойду. Хочу быть у себя в Лэнгли до того, как Истмен начнет пресс-конференцию.

Бендер продолжал улыбаться. Этот раунд был за ним.

— Не огорчайся, Билл. Может, убьешь кого в следующий раз.

В дверях Раух неожиданно остановился. В глазах его промелькнуло странное выражение.

— В чем дело, Билл?

— Вчера ты ведь мне не поверил?

— О чем это ты?

— Ну насчет моей версии, что Петерсена нанял Ортега и что стреляли в Фэллона. Не поверил, пока Ортега сам не выдал себя.

— Ах, это… Не знаю, не знаю. Мне эта версия показалась интересной.

— И ты разрешил мне убить его дочь… так? Не веря?!

Бендер ничего не ответил.

— Знаешь, Лу, я всю жизнь считал, что я твердый человек.

— И я тоже считал так,— заметил Бендер со злорадной улыбкой.

Раух покачал головой, хмыкнул:

— Ах ты везунчик, ах ты ублюдок! Истмен сам уходит, Ортега, опять сам, преподнес тебе Петерсена на блюдечке… Бум-бум — и все твои проблемы решены.

При этом он хлопал в ладоши, изображая радость, но улыбки на его лице больше не было.

После того как Раух ушел, Бендер снял трубку своего личного телефона и набрал номер 301-555-1212. Голос телефонистки откликнулся тут же:

— Служба информации. Чем могу помочь?

— Пожалуйста, мне необходим телефон мотеля "Холидэй Инн", в Глен-Бэрни, Мэриленд.

Когда девушка сообщила ему нужный номер, он записал его, поблагодарил и повесил трубку.

Всю дорогу в Лэнгли адмирал Уильям Раух, сидя в глубине своего черного "олдсмобиля" и грызя ноготь большого пальца на левой руке, обдумывал разговор с Лу Бендером. С такими, как он, никогда нельзя быть уверенным, что раскусил их. Вроде бы смысл разговора и ясен, но Раух почему-то был уверен: своих истинных намерений Бендер не проявил.

Трезвое решение убрать Мартинеса они приняли вместе. Были подобраны и не оставляющий никаких следов яд, и методы прививки, так что они не могли вызвать ни малейших подозрений. Через полгода или в крайнем случае год у Мартинеса должна была развиться саркома, и врачам пришлось бы поставить страшный диагноз: СПИД. Друзья и товарищи по оружию отвернутся от него, жена бросит, а церковь — проклянет. И он скончается всеми забытый, так и не узнав, кто его убил. Раух и Бендер были едины: из Мартинеса не должно получиться второго Че Гевары.

В свое время Раух видел фото легендарного Че, когда его удалось схватить. Они запечатлели моменты между очередными сеансами зверских пыток и после наступления смерти. Эти фото лучше всего рассказали Рауху, какой будет война в Латинской Америке. Че умер от рук боливийских садистов, но дух его — каким-то непостижимым образом — уцелел. И до сих пор наводит ужас и на ЦРУ, и на всю Латинскую Америку. Вот потому-то Раух и Бендер твердо решили на сей раз не допускать возрождения из пепла птицы Феникс.

Мартинес, конечно, был популярен. Саму память о нем следовало стереть с лица земли, чтобы никогда в будущем имя его не могло стать знаменем для врагов Соединенных Штатов, подобно тому как стало имя Аугусто Сесара Сандино, партизанского лидера никарагуанцев, убитого в 1934 году. Бендер тогда признал, что заражение СПИДом удачно, даже идеально решает проблему. СПИД не только физически устранит Мартинеса. Он навсегда обесчестит его имя.

Армия США изучала потенциальные возможности СПИДа как тактического биологического оружия с 1982 года. Вирус СПИДа, однако, пришлось испытать на живых организмах. И хотя его носителями были многие приматы, смертоносный иммунодефицит наблюдался только у человека и еще у представителей семейства кошачьих. И тогда армия вышла на тех, у кого имелись "возможности для испытаний за рубежом". Иными словами, на ЦРУ.

И Раух, и Пэт Фаулер, его заместитель по оперативным вопросам, только на словах не одобряли идею предварительного проведения таких "испытаний". Определенных людей надо было время oт времени убирать. И если новое оружие для этого подходит, они намерены были активно его использовать. Оно существенно пополняло арсенал ЦРУ — то была не игрушечная, а реальная возможность вернуться к старому принципу "око за око". Но уже на новом уровне.

Оперативники составили список предполагаемых жертв — в строгой очередности. Как только Октавио Мартинес принял приглашение президента приехать в Вашингтон, его сразу передвинули на самый верх списка. Именно Лу Бендер предложил тогда провести полное медицинское обследование в госпитале "Уолтер Рид" во время предстоящего визита. Да, именно Бендер поставил мяч возле лунки, так что ЦРУ оставалось только загнать его туда ударом клюшки.

Поэтому, когда рано утром раздался звонок Бендера и, включив ТВ, Раух увидел побоище на трибуне перед Капитолием — умирающего Мартинеса и рядом с ним раненого Фэллона,— он едва смог поверить своим глазам. Словно кто-то сыграл с ними страшную, смертельную шутку. Следом за первой последовала и вторая. Ни с того ни с сего ФБР обследовало труп Мартинеса на СПИД. Это в свою очередь повлекло за собой расправу над Бек-витом и его семьей. Одна нелепая случайность сменялась другой. Так, вмешательство Бендера привело к подделке заключения патологоанатома из соображений "гуманности". Но к этому времени двое идиотов, выделенных О'Брайеном для расследования дела об убийстве Мартинеса, уже сумели ознакомиться с оригиналом. А один из них даже проследил путь вируса от Форта Дитрих. Раух попытался нейтрализовать этого типа, но обнаружил, что тот находится под наблюдением ФБР. Это делало Росса практически неуязвимым для ЦРУ. И вот теперь кто-то подкинул координаты Петерсена. Бендер тем временем почему-то переменил свое отношение к плану убийства Петерсена. Теперь он настаивал на том, что его должно захватить ФБР.

За всеми "случайностями" явно просматривалась чья-то рука. Раух чувствовал это нутром. Ее просто не могло не быть. Вчера, во время игры в гольф, Рауха осенило. Пусть точных доказательств и нет, в каждой из сцен спектакля неизменно появляется один и тот же актер. Это вездесущий м-р Бендер.

Возможно ли, что именно он дергает за ниточки? Что именно он организатор всех "совпадений", тот злодей, кто говорит одно, а делает другое? А если так, какие цели он преследует?

Сидя в глубине своего "олдсмобиля", он поглядывал через пуленепробиваемое стекло на редких в этот час пешеходов и машины. Даже тихим воскресным утром на столичных улицах всегда можно увидеть работяг, спешащих куда-то к положенным восьми часам,— и упаси вас бог встать им поперек дороги. Стоит только посмотреть на лица водителей, изо всех сил нажимающих на клаксоны, если кто-то им помешал! А чего стоят плотно сжатые губы и желваки, перекатывающиеся на скулах пешеходов, вынужденных ждать на уличных перекрестках. Именно взглянув на этих пешеходов, Раух неожиданно понял, почему он так уверен, что именно Лу Бендер стоит за всем, что его, Рауха, тревожит.

Если Сэма Бейкера не окажется в Белом доме в ближайшие четыре года, то Лу Бендеру некуда будет спешить к восьми утра! Его ждут жалкая отставка и горечь воспоминаний. У президента Бейкера — семья, деньги, положение в обществе, слава, солидная федеральная пенсия, сотрудники, друзья. Для него выход на пенсию будет достойным уходом с политической арены. Компенсацией для него могут стать мемуары, многочисленные интервью, заманчивые предложения возглавить ту или иную престижную компанию, стать почетным членом академии. Или возможность путешествовать по свету, бывать на самых интересных международных форумах. Для Бейкера уход был не страшен, так как его ждет другая жизнь. Жизнь государственного сановника, ставшего писателем, консультантом, советчиком для всех, не говоря уже о столь приятной роли отца и дедушки.

Что касается Лу Бендера, то свою одинокую жизнь он прожил в безвестности. И в будущем ему не светило ровным счетом ничего. Он не умел ни писать книг, ни управлять корпорациями. У него нет ни семьи, ни накоплений. Все, что его ждет, это скромная федеральная пенсия и — в перспективе — помощь из Фонда социального обеспечения. Он, правда, может получить директорство. Но никакой социальной значимости это ему не принесет. Бендер будет, по существу, обречен на самое жалкое существование — в лучшем случае аскетическое. Иными словами, ноябрь для Лу Бендера будет его "моментом истины". Между тем в годы царствования Бейкера влияние Бендера в Вашингтоне было не сравнимо ни с чьим другим — кроме самого президента. Когда падаешь с такой высоты…

Раух сидел и обдумывал все это. У него самого была мечта: как только закончится его пребывание на посту директора ЦРУ, он вернется на службу в военно-морских силах и уйдет с флотом в море. Но у Лу Бендера такой возможности не было. Так что если 20 января Сэм Бейкер не положит руку на Библию и не произнесет своей клятвы, дабы править страной еще четыре года, то судьба, которая ждет в таком случае Бендера, станет для него хуже смерти. Пока он не сойдет в могилу, ему суждено оставаться на обочине и смотреть, как мимо него катится мир — и прекрасно обходится без его советов. Ему доведется сполна изведать самую большую муку, какую только может испытывать влиятельный в прошлом человек,— чувство своей полнейшей ненужности, никчемности, бесполезности.

Все было столь очевидно, что Раух почти упустил это из виду. Но сейчас в кроссворде можно было заполнять последние остававшиеся белыми клеточки. Лу Бендер преспокойно переменил свое первоначальное решение, узнав, что приветствовать Мартинеса будет Фэллон, и рассчитав, что убийство никарагуанца в этом случае обеспечит Терри национальную известность, а новому списку Бейкер — Фэллон — победу на ноябрьских выборах. После этого намекнул ФБР насчет проверки убитого Мартинеса на СПИД, чтобы тем самым иметь против Рауха оружие. То, которое можно использовать в любой момент. Затем санкционировал ответное убийство, жертвой которого стала одиннадцатилетняя девочка. Для чего? А чтобы он, Раух, поверил, будто Бендер всерьез принимает его версию, связывавшую Ортегу и Петерсена.

Но Бендер зашел слишком далеко, подбросив координаты Петерсена. Этим он себя выдал. Ведь в мире контрразведки любой, кто знал, что в прошлом Петерсен был сотрудником ЦРУ, не сомневался: если Компания его засечет, то не остановится ни перед чем, чтобы уничтожить.

И только один Бендер был уверен: прежде чем что-либо предпринять, Раух непременно покажет листок ему. Потому что только он, кроме Рауха, знал, что Белый дом и ЦРУ вместе, как мухи, запутались в кровавой паутине. И когда Раух принес Бендеру конверт, тот выразил притворное удивление. Тут же сделал вид, что у него только что родилась идея передать Петерсена ФБР. Это могло означать лишь одно. Он заключил тайный союз с О'Брайеном насчет "опеки" над Россом и намерен теперь свалить все дело на Рауха и ЦРУ. Именно ему, Рауху, он поручил передать информацию в ФБР и тем самым навсегда исключить любую возможную связь между Петерсеном и Бендером.

Но у плана Бендера существовал один изъян: на данный момент цели Рауха и Бендера были совершенно различными. Для Рауха главное заключалось в том, чтобы заставить замолчать двух фэбээровцев, которые видели первоначальное заключение патологоанатома и могли проболтаться. А для Бендера главным был захват Рольфа Петерсена. Как директор ЦРУ Раух знал: напади ФБР на след вируса СПИДа, след этот неминуемо приведет их в Лэнгли, штат Виргиния. То есть прямо к нему. Между тем Лу Бендер выйдет сухим из воды. Ведь никаких улик против него в деле Октавио Мартинеса нет! Случись скандал, он тут ни при чем: виноватыми в любом случае окажутся Раух и ЦРУ. Для этого-то Бендер и распорядился об "опеке" над этими двумя придурками из ФБР. Тем самым он мог следить за всеми их передвижениями и обеспечивать их безопасность.

Раух поудобнее откинулся на спинку сиденья. Вот, значит, каков он, план Бендера! По-макиавеллиевски хитроумный и блестящий.

Что ж, если Бендер хочет, он, Раух, передаст Петерсена ФБР. Но сделает это по-своему, как им и не снилось. Подходящие люди для этого у него были.

8.10.

Телевизор в спальне был включен, и, бреясь в ванной, Манкузо мог слышать специальный воскресный выпуск программы Эн-Би-Си под названием "Новости на рассвете", его вела Конни Чанг.

— … и поскольку до съезда остается всего четыре дня,— вещала Конни,— хорошо осведомленные политические комментаторы не сомневаются, что президент откажется от вице-президента Дэниела Истмена и возьмет себе в напарники Терри Фэллона, молодого сенатора из Техаса. Сегодня утром в девять тридцать по восточному и в восемь тридцать по центральному времени Эн-Би-Си будет вести живую трансляцию с только что объявленной вице-президентом пресс-конференции. Учитывая ходящие в городе слухи относительно того…

В этот момент зазвонил телефон, Манкузо поспешил снять трубку. Она тут же оказалась перемазанной кремом: как раз эту сторону лица он не добрил.

— Дерьмо собачье,— тихо ругнулся он, вытирая трубку и перепачканные кремом руки о постельное покрывало. Затем поднес трубку к другому уху и сообщил Россу свое мнение о нем:

— Только ты один обладаешь способностью всегда звонить в самое неподходящее время.

— Узнал меня по голосу, да?

Теперь Манкузо действительно узнал: это был, увы, не Росс.

— Н-да.

— Твой дружок остановился в мотеле "Холидэй Инн", дорога номер два, южнее Балтимора. Сто восьмой номер. Усек?

— Заметано.

— Учти, Джо, это полнейшее дерьмо. С ним надо кончать.

— Н-да. Спасибо. Я твой должник.

— Хорошо.— И звонивший повесил трубку.

Манкузо вызвал телефонистку и попросил соединить его с Майами-Бич.

Звонок Манкузо поднял Росса с кровати.

— Ну, твою мать! — заорал он в трубку, поняв, кто его разбудил.

— Надевай штаны, понял?!

— Иди ты в задницу вместе со штанами!

— Я сказал, надевай свои вонючие штаны!

— А я сказал, иди в задницу! — В голосе Росса звучала холодная ярость, и Манкузо догадывался почему.— Сукин ты сын! Знал же, дерьмо паршивое, что они собирались…

— Заткнись, Дэйв! Черт бы тебя побрал!…

И Дэйв замолчал.

— А теперь пиши адрес.— Манкузо продиктовал адрес, который только что узнал.

— Что это?

— Пиши, кому говорят, хрен собачий!

— О'кэй. О'кэй.

— Я буду звонить из автомата у себя в отеле. Даю тебе пять минут. Позвони мне из своего. Давай не тяни время!

Росс быстро надел брюки, прямо на босу ногу натянул ботинки, накинул на плечи свитер, сгреб с тумбочки всю мелочь, какая была, и, захватив бумажник и ключ, выскочил из комнаты.

Манкузо, кое-как стерев остатки крема с лица, набросил банный халат, сунул ноги в шлепанцы и спустился на лифте в фойе. Тут было полно народу: люди выписывались из гостиницы, спеша в аэропорт. В своих синих шлепанцах и бело-синем, в полоску, халате, с наполовину выбритой недовольной физиономией, торчавший у автомата Манкузо сразу же бросался в глаза.

Наконец телефон зазвонил. Голос Росса в трубке звучал раздраженно: еще бы, ведь ему пришлось, небритому и непричесанному, тащиться на Коллинс-авеню в поисках ближайшей телефонной будки.

— Хрен моржовый! Ты же знал, что меня подслушивают, что за мной слежка!

Манкузо молчал.

— Говори, знал?!

— Н-да, ладно. Может, догадывался.

— Может! Знал, сука!

— Такое дело… — Росс услышал, как Джо переминается с ноги на ногу.— Н-да, я предполагал, что без говна не обойдется. Но дело не в этом.

— Иди ты ко всем матерям! "Не в этом"! Да я твою башку вонючую размозжу, когда…

— Это адрес Петерсена, понял?

— Что?! Как ты?!. — Голос Росса тут же осекся.

— Достал через друга. Не задавай вопросов!

— Значит, где, говоришь, его берлога?

— Около Балтимора. Так мне передали.

9.30.

— Леди и джентльмены, сейчас выступит вице-президент Соединенных Штатов!

Конференц-зал на четвертом этаже старого президентского особняка был забит репортерами и телеоператорами и гудел как пчелиный улей. Но едва на трибуну поднялся Дэн Истмен, как в зале наступила мертвая тишина.

— Я намерен сделать заявление,— начал Истмен.— Для вас и для всего американского народа. В связи с характером этого заявления я не смогу ответить ни на какие вопросы.

В зале раздалось несколько ворчливых возгласов. Но поскольку собравшиеся знали, что пресс-конференцию передают в эфир все три ведущие телекомпании, никто не хотел, чтобы у зрителей сложилось впечатление, будто "масс медиа" позволяют себе держаться непочтительно по отношению ко второму — после президента — человеку в стране.

Истмен говорил без бумажки:

— Как вы, несомненно, знаете, время от времени у меня возникали разногласия с президентом Бейкером по ряду вопросов. Я уверен, что вы разделяете мое мнение: у честных и независимых людей такого рода разногласия по проблемам, касающимся управления государством, вполне нормальная вещь.

— Однако вчерашние газеты,— продолжал он,— содержали совершенно недвусмысленное доказательство того, что мои нынешние разногласия с президентом достигли такого уровня, когда они больше уже не отражают просто различные точки зрения у единомышленников. Развитие событий таково, что дольше молчать я не могу. Вот почему я и решил сегодня утром апеллировать к американской нации…

На него в этот час смотрели все.

Истмен поднял над головой конверт:

— Я направляю сегодня это письмо члену палаты представителей — ее спикеру Чарлзу О'Доннеллу…

— Прощай, Дэн Истмен,— вполголоса отозвался Бендер в своем вашингтонском офисе.

Салли, сидя в номере майамской гостиницы, скрестила пальцы, чтобы не сглазить.

То же самое сделал Крис Ван Аллен.

Терри Фэллон, в гостиной своего особняка, оставался невозмутимым.

— …чтобы потребовать от него,— продолжал Дэн Истмен,— и лидера большинства в сенате Лютера Гаррисона образовать Совместный комитет по расследованию дела об убийстве полковника Октавио Мартинеса. Преступное, безнравственное затягивание в расследовании этого страшного преступления, по существу, является обструкцией со стороны нынешней администрации.

У Лу Бендера отвисла челюсть.

В штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли адмирал Уильям Раух, сидевший задрав ноги на стол, при этих словах откинул голову и громко расхохотался.

Находившийся в ванной у себя в Чеви-Чейз Чарли О'Доннелл открыл аптечку и потянулся за таблеткой аспирина.

Репортеры, собравшиеся в зале, беспокойно зашевелились.

Истмен помахал еще одним листком бумаги:

— В соответствии с циркуляром ФБР для расследования преступления назначено всего двое агентов. Причем ни тот, ни другой не являются опытными оперативниками. Это простые клерки из архивно-статистического управления.

В Гуверовском центре на Пенсильвания-авеню Генри О'Брайен положил локти на стол и обхватил голову руками.

— По имеющимся в моем распоряжении неоспоримым данным,— продолжал Истмен,— застрелен агент секретной службы Соединенных Штатов. Это было сделано для того, чтобы помешать ему в проведении расследования, результатом которого могло бы стать задержание убийцы полковника Мартинеса.

Истмен продемонстрировал увеличенную фотографию, взятую с удостоверения личности.

Когда на экране, заполнив его целиком, возникло изображение Стива Томаса, из рук Салли выпала чашечка с кофе.

— Дерьмо собачье! — прокомментировал Росс, смотревший передачу у себя в номере.

Манкузо закрыл глаза и что есть силы вдавил хрустнувшие костяшки пальцев в виски.

— Этот человек, Стивен Филип Томополус, был злодейски убит в то время, когда он напал на след убийцы Октавио Мартинеса. О его смерти ничего не сообщалось в прессе. Полиция округа Колумбия расследовала это дело как обычную попытку ограбления номера в гостинице.

Было слышно, как некоторые из репортеров ахнули при этих словах.

— Пожалуйста! Прошу вас! — Истмен поднял руку, требуя тишины.— Сегодня я обращаюсь к конгрессу с просьбой проявить решимость там, где ее не сумел проявить президент Бейкер. По моему мнению, эта страна и те, кто ею управляют, должны ставить на первое место закон, а не политику. Убийца полковника Октавио Мартинеса должен быть найден! Он должен предстать перед нашим судом! Что касается меня, то я сделаю все, что в моих силах, чтобы довести расследование этого дела до конца, даже если это потребует вторжения в святая святых государственной власти. Благодарю вас.

Репортеры вскочили со своих мест, обрушив на Истмена град вопросов. Но он, не оборачиваясь, быстро сошел со сцены.

На веранде за домом у себя в Дариен Стив Чэндлер захлопал в ладоши и, повернувшись на вращающемся кресле, крикнул жене через открытое окно кухни:

— Вот это шоу-бизнес так шоу-бизнес, ничего не скажешь!

Салли тут же простучала номер личного телефона Терри. Ей ответил Крис.

— Салли? Вот это да! — Это все, что он смог произнести, прежде чем передать трубку Терри.

— Вот тебе и все наши прогнозы.

— Кто бы мог подумать, Терри? Он же…

— Я не намерен сейчас обсуждать это по телефону,— оборвал ее Терри.— Когда встреча с Рамиресом?

Он говорил в таком раздраженном тоне, что она испугалась. Ей было стыдно, что она оказалась такой дурой.

— Я…я жду сейчас от него звонка. Терри, пожалуйста, не…

— Дай мне знать сразу же, как только вы установите контакт. И возвращайся не мешкая.

— Хорошо, хорошо! — заторопилась она.— А теперь соедини меня с Валери. Я продиктую ей твое заявление для прессы.

— Не беспокойся. Об этом позаботимся мы с Крисом,— ответил он резко.— А ты встречайся с Рамиресом и поскорей приезжай. И, черт подери, смотри не попади в новую передрягу!

Сигнал отбоя прозвучал, как выстрел: в животе у Салли, казалось, что-то ухнуло и провалилось.

Она набрала местный номер: ей ответил чей-то глубокий мужской голос.

— Алло! Говорит Салли. Я должна сегодня же утром повидаться с нашим другом.

— Невозможно! — ответили ей по-испански.

— Но это необходимо, поймите! Необходимо! — прибавила она также по-испански, понимая, что ее слова звучат как вопль отчаянья.

— Что имел в виду вице-президент?

— Это просто так. Политика. К нам это не имеет никакого отношения.

— Мы все рассмотрим. И позвоним.

— Пожалуйста! Это очень, очень срочно! Я должна повидаться с ним немедленно.

Но трубку на другом конце уже положили.

Она отставила телефон, но он тут же зазвонил. Это был Росс.

— Видели, конечно.

— Да.

— Нам надо переговорить.

Она снова отставила телефон, заметив при этом, что рука ее дрожит.

Сидя на краю кровати, Салли постаралась успокоиться, продумать все как следует.

Итак, Стив Томас на самом деле был Стивеном Томополусом. Агентом секретной службы. Был, потому что сейчас он мертв. И, сидя на краю кровати в номере отеля в Майами, она прекрасно отдавала себе отчет, что несет свою долю ответственности за его смерть. Ведь это она отвлекала его, пока Росс обыскивал гостиничный номер. Сперва он ничего не подозревал, но, когда Салли отвергла его домогательства, почуял неладное и бросился наверх в свой номер. Именно тогда Манкузо велел ей отправляться домой и постараться забыть, что она вообще была в этой гостинице. Что случилось, когда Стив поднялся к себе в номер? До сих пор она считала, что Манкузо успел предупредить Росса и тот сумел смыться.

Сейчас, однако, выходило, что Стив застал Росса у себя в номере и либо он, либо Манкузо застрелил его. До сего времени это убийство скрывали. Страшно было подумать, что может произойти теперь.

Случайно взгляд Салли упал на большое коричневое пятно — оставшийся на ковре след от пролитого кофе. Подобно разгуливающему во сне лунатику, она автоматически поднялась, прошла в ванную и, смочив холодной водой край полотенца, принялась на коленях изо всех сил оттирать злосчастное пятно.

Перед ней стояла дилемма. Конечно, можно было молчать, но в таком случае, стань обстоятельства смерти Стива Томаса известными, молчание сделает ее сообщницей. Хранить молчание грозило опасностью потерять свободу. Есть, правда, и другая возможность, но…

Да, она может явиться в полицию и рассказать, как ее втянул в это дело Манкузо. В своем воображении Салли уже видела броский заголовок в газете:

ПОМОЩНИЦА ПО ПЕЧАТИ ЗАМАНИЛА ТАЙНОГО АГЕНТА В СМЕРТЕЛЬНУЮ ЗАПАДНЮ

Сознайся она, и пресса тут же начнет строить вымыслы — один нелепее другого. Но все эти инсинуации она перенесет. Только речь идет не о ней одной. И в заголовках замелькает еще одно имя:

ПОМОЩНИЦА ФЭЛЛОНА ЗАМАНИЛА ТАЙНОГО АГЕНТА В СМЕРТЕЛЬНУЮ ЗАПАДНЮ

Да, заголовок будет именно таким, и именно так будет читаться вся эта история. Заяви она сейчас о своей роли — и карьере Фэллона конец. В лучшем случае ему пришлось бы откреститься от ее поступков. А в худшем… Она не могла заставить себя даже подумать о такой возможности. Терри вынужден будет уволить ее до окончания расследования. Оно наверняка продлится не один месяц. Перспектива быть надолго разлученной с ним вызывала у нее ноющую боль в животе. Идти на такой риск?…

А если продолжать молчать. Есть ли уверенность, что ее не разоблачат? Салли все терла и терла пятно на ковре, обдумывая возможные ходы.

Росс и Манкузо не проболтаются. Она не была юристом, но знала, что Стива убили во время несанкционированного обыска. Ордера на его проведение у них не было. Скорей всего, оба они замешаны в серьезном преступлении — убийстве. Она же только соучастница, но стреляла-то не она! И каков бы ни был ЕЕ приговор, ИХ будет куда суровее. Так что по одной этой причине их молчание гарантировано.

А Терри? Он не отвернется от нес НИКОГДА. Это она знала наверняка. Прекратив оттирать пятно на ковре, Салли присела на корточки и постаралась успокоиться. Конечно, опасность была, но, по крайней мере на данный момент, разоблачение ей не грозило. Она выпрямилась, скомкала грязное полотенце и прошла в ванную.

Крис!

Она подумала о нем — и, как пригвожденная, остановилась в дверях.

Ей разом припомнилось, каким довольным он выглядел вчера, разговаривая с прессой, как он буквально купался в лучах юпитеров, как будто это были лучи летнего солнца. И еще: он на редкость нагло разговаривал с ней утром по телефону. Терри считает это ревностью. Что ж, он прав. Если Салли выйдет из игры, Терри придется полагаться на одного Криса. И тот наконец станет его главным помощником и доверенным лицом.

Но, в сущности, и Крис не должен проболтаться. Поступи он так, Терри отвернется от него — навсегда. На такой риск Крис не решится. Бросив грязное полотенце на пол, Салли подошла к туалетному столику и выдвинула ящик, где лежало нижнее белье.

А что, если, вдруг подумала она, Крис поймет, что ему не надо открыто ее разоблачать? Можно ведь просто организовать "утечку информации". Скажем, намекнуть кое-кому из ее недругов. Или написать анонимное письмо на радио. Да мало ли какой способ можно выбрать в Вашингтоне, чтобы, нанеся смертельную рану, не обагрить свои руки в крови!

Салли прислонилась к столу. Ее снова тошнило. Она с трудом дышала, лицо покраснело.

Крис — это серьезная угроза. За ним надо будет следить в оба.

В дверь постучали. Она услышала голос Росса:

— Вы же дали слово!

— Сейчас иду! — крикнула Салли.

Она быстро прошла в ванную и, смочив холодной водой новое полотенце, приложила его к лицу. Откинула со лба волосы, поправила платье и пошла открывать дверь.

Росс, босой, стоял перед дверью в синем купальном костюме с ключом от своего номера в руках. Некоторое время оба молчали.

— Это вы убили его! — произнесла она наконец.

Росс беспомощно развел руками:

— Так получилось. Несчастный случай. Он вытащил пистолет — и тот сам выстрелил. Истинная правда.

— Какой оно тяжести, это преступление?

Он не отвечал.

— Так какой, Дэйви?

— Убийство, но без отягчающих обстоятельств.

Она закрыла лицо руками.

— Все уладится, поверьте,— успокаивающе заметил Росс.

— Я так боюсь, так… — выдохнула она, не отнимая ладоней от лица.

— Салли, послушайте меня. Ну, пожалуйста. Все будет в порядке!

— Но как? Каким образом? — проговорила она еле слышно.

Ответа на этот вопрос у него не было.

— Не знаю. Но я сделаю все, чтобы так оно и было. Сделаю!

Салли прижалась к нему, он крепко ее обнял. Слеза скатилась с ее щеки, горячей каплей побежала по его голой груди.

9.40.

Что бы ни говорили про Лу Бендера в Вашингтоне, но надо отдать ему должное: никто не умел действовать решительнее, чем он. Даже сам президент. Через пять минут после окончания пресс-конференции Истмена докладные записки из полицейского управления округа Колумбия находились уже на пути в Белый дом. Министра финансов Ричарда Брукса, по-распоряжению Бендера, срочно разыскали за завтраком в мужском гриль-баре загородного клуба для конгрессменов: с военно-воздушной базы Эндрюс в воздух поднялся личный вертолет президента, а директору загородного клуба было приказано срочно освободить от машин место стоянки. Через десять минут министр уже летел по направлению к южному газону Белого дома. А еще через десять минут, когда Бендер читал полицейский отчет об убийстве Стивена Томополуса, м-р Брукс уже поднимался по ступеням лестницы, ведущей в Овальный кабинет,— в шиповках, клетчатых, зеленых с розовым, штанах и шапочке с помпончиком. И вне себя от ярости.

— Мистер президент, чем могу служить? — спросил он с порога.

Но прежде чем президент ответил, вопрос задал Лу Бендер:

— Какого дьявола секретная служба полезла расследовать дело Мартинеса?

— Не знаю. Мы этим не занимались.

Ответ был настолько категоричным, что разговор на какое-то время прервался. Сэм Бейкер знал Ричарда Брукса целую вечность. Член попечительского совета Гарвардской школы бизнеса, старейшина пресвитерианской церкви и один из лучших теннисистов-любителей старшей возрастной группы, он был человек прямой, честный и решительный.

— Но ведь убит один из твоих людей! — нашелся наконец президент.— Я же сам подписывал письмо с соболезнованиями его родителям.

— Эта формальность не имеет никакого отношения к делу. Он был в отпуске. Подал заявление на следующий день после убийства Мартинеса.

— Тогда какого черта понадобилось соваться в "Четыре времени года", чтобы ему размозжили там голову? — Бендер открыл папку с докладной из полицейского управления округа.

— Некоторые из наших агентов подрабатывают в свободное время. Частный сыск. Компромат на мужей для бракоразводных дел и кое-что в том же духе.

— И закон позволяет? — поинтересовался Бендер.

— Нет. Но такие вещи практикуются,— ответил Брукс.

— На кого он работал?

— Точно не знаем. У нас есть только одна маленькая зацепка.

— Какая?

— Дома у него обнаружен использованный авиабилет. В Кливленд.

— Кливленд? Вы сказали — Кливленд? — оживился Бендер.

— А как он умер? — спросил президент.

— Скорей всего, сам выстрелил себе под подбородок из своего же револьвера. Следов борьбы не обнаружено.

— Самоубийство?

— Нет. Дверь номера была взломана.

— Он думал, что в его комнате кто-то есть, и вышиб дверь ногой, чтобы застать этого человека врасплох? — предположил Бендер.

— Нет,— ответил Брукс.— На его теле обнаружили щепки. Дверь взломали уже после того, как он застрелился.

— Никаких других зацепок?

— Незадолго до убийства его видели в баре гостиницы с какой-то блондинкой. Вероятно, проституткой.

— Или чьей-нибудь женой,— добавил Бендер.

— Может, и так.

— Значит, вы полагаете, что это было ограбление? — спросил президент.— Или убийство из ревности?

— Лично я в этом убежден. Убийство с целью грабежа или дешевая мелодрама на почве ревности. Что касается вашего вице-президента, то он всегда отличается своим крайним невежеством.— Брукс посмотрел на часы.— Ну что, будем продолжать обсуждать то, что и так ясно? С вашего позволения я бы предпочел поскорей присоединиться к своей четверке партнеров по гольфу, пока они не начали играть по новой.

— Последний вопрос,— обратился к министру Бендер.— Какого рода дела он вел в вашем казначействе?

— Никаких. Он был из СПО.

— СПО?

— Служба президентской охраны.

— Кого же он охранял?

— О, я думал, вы знаете,— заметил Брукс.— Вице-президента!

10.05.

Когда Манкузо вышел из дверей отеля с саквояжем в руках, знакомый таксист уже поджидал его.

— Извини, друг, я немного припозднился. Телевизор смотрел.

— Нет проблем,— успокоил его водитель и швырнул окурок.— Все равно я включил счетчик ровно в половине десятого.

Взяв у Манкузо саквояж, он кинул его в багажник. Садясь в машину, Манкузо краем глаза увидел, что на счетчике набежало восемь долларов девяносто центов.

— Откуда ты знал, что я приду? — поинтересовался он.— Может, я уехал с другим таксистом, да мало ли что.

— Не. Ты ведь итальянец, правильно я грю? — И он ловко вырулил со стоянки в самую гущу машин.

— Н-да. И что?

— А то, что я знал: ты меня не наколешь. Ворон — ворону… правильно я грю? — Водитель натянул белую шапочку.— Гляди, чего написано.

Над самым козырьком было оттиснуто: "Если ты не итальяшка, ты не дерьмо".

— Здорово?

— Класс! Ты что, в этой шапочке и в монастырь собираешься? — полюбопытствовал Манкузо.

— Да нет. Монашки эти юмора не секут, правильно я грю?

Когда они приехали, Манкузо снова попросил таксиста ждать и, подойдя к воротам, дернул за шнурок. Он услышал, как где-то в отдалении зазвенел звонок и за стеной раздался, как и прежде, звук медленных, шаркающих, постепенно приближавшихся шагов. Потом маленькое окошко в двери приоткрылось.

— Доброе утро. Я Джо Манкузо. Тот самый, который…

Решетчатое окошко захлопнулось.

— Да погодите вы, черт подери!

Одна половина массивной дубовой двери начала медленно открываться. В глубине, сверкая на него глазами, стояла пожилая монахиня.

— Господи Иисусе! Да я… — Он спохватился, но тут же снова влип.— Вот дерьмо-то… Ой, сестра, извините! Я…— И он сорвал с головы шляпу.

За спиной он услышал смех таксиста. Манкузо обернулся и погрозил ему кулаком. Затем двинулся по дорожке следом за пожилой монахиней. Ему было так стыдно, как бывало только в далеком детстве.

10.30.

Раух ожидал этого звонка.

— Почему ты не позвонил раньше?

— У нас была встреча с Бруксом,— ответил Бендер.— И тут возникла одна проблема.

— Рассказывай, что там у вас стряслось.

Раух выдвинул ящик стола и, откинувшись на спинку кресла, задрал ноги. Он прямо-таки обожал, когда Бендер начинал паниковать.

— Петерсена надо брать. Прямо сейчас!

— Что, до ланча?

Бендер помолчал, потом выпалил со злостью:

— Ты, верно, думаешь, я тут шутки с тобой шучу, мать твою за ногу?!

— Лу, успокойся. Мы держим ситуацию под контролем.

— Мне нужен Петерсен! Сию же минуту! Ясно? И чтоб не оставалось сомнений, что убийца именно он.

— По-твоему, это избавит нас от расследования конгресса?

— Уверен!

— А как насчет этого парня из секретной службы?

— Он действовал по своей инициативе.

— Но на кого он работал?

— Кто знает? Он был там в баре отеля с какой-то пташкой. А через полчаса его не стало.

— Кто же убийца — сутенер?

— Или ревнивый муж.

— Выходит, Истмена ввели в заблуждение…

— Или он что-то замыслил.— Бендер переменил тон.— Послушай, Билл. Эта история уже почти выходит из-под нашего контроля. Если мы не поймаем Петерсена сию же минуту, все может полететь в тартарары.

— Понимаю, Лу.

— Сделай все возможное!

— Обещаю, Лу!

— Держи меня в курсе.

Раух положил трубку. Да, Бендер, похоже, и вправду летел вверх тормашками. Еще бы, ведь до съезда оставалось всего четыре дня. И он знал, что, начни конгресс свое расследование, Бейкер, скорей всего, не будет избран. Рауха это, впрочем, не слишком волновало.

Точно так же Рауху не было дела и до вялого расследования дела Мартинеса по каналам ФБР. И если конгресс решит вздернуть Бейкера, а заодно и Бендера, Раух не собирался лезть вместе с ними в петлю. Скрывать истину надо им, а не ему. Потому что они-то в случае чего выкрутятся, а вот он…

Значит, нечего ему помогать им сейчас заметать следы. Его нынешнее положение — лучше некуда. Допустим, эти двое кретинов из ФБР каким-то чудом сумеют заграбастать Петерсена. Что же, расследование ФБР в таком случае закончится. Конгресс успокоится — и все будет тихо-мирно. Но если Петерсен выпустит кишки из этих болванов, тайна подделанного медицинского заключения будет похоронена вместе с ними. В любом случае Белый дом и ФБР смогли бы утверждать, что, получив точные данные о местопребывании Петерсена, они попытались провести небольшую хирургическую операцию, чтобы взять его живым.

Единственное, что его не устраивало, это то, что теперь он никогда не сможет узнать, кто же все-таки нанял Петерсена. Такая жалость! Эту информацию можно было бы при трудной ситуации отлично продать. Звонок Бендера, однако, открывал перед Раухом новые возможности.

Он дотянулся до кнопки вызова и нажал ее трижды. Дверь тут же отворилась, пропуская секретаршу со стенографическим блокнотом.

— Да, сэр?

— Диктовка для папки "личное", Сара. Совершенно секретно. Копирка не требуется.

Секретарша села и открыла блокнот.

— Звонок сотрудника Белого дома Л.Б. с просьбой о помощи в розыске предполагаемого убийцы Октавио Mapтинеса. Мой ответ — ссылка на параграф 303, запрещающий проведение ЦРУ каких-либо операций внутри страны — см. инструкцию №2161. Просьба отклонена. Записали?

— Да, сэр.

— После того как напечатаете, проштемпелюйте и поставьте число и час. И пожалуйста, принесите мне на подпись.

10.50

Генри О'Брайен удивился, когда его вызвали в Белый дом в воскресенье. Секретарша провела его в личную приемную рядом с Овальным кабинетом. О'Брайен немного постоял у окна, глядя на садовые деревья, окаймляющие южный газон. Через несколько лет он уйдет на пенсию и каждое лето тогда будет проводить у себя в саду в Свомпскотте, рядом со старым домом, продуваемым насквозь соленым ветром океана. Там он постарается забыть про Вашингтон и, главное, про все эти бесчисленные секреты, которые ему приходится хранить по роду службы.

Именно эта часть его работы была для О'Брайена самым большим испытанием. После шести лет на посту директора ФБР он оброс разного рода тайнами, как обрастает ракушками днище корабля. Среди них были такие, какими нельзя поделиться даже с женой; такие, в которых нельзя признаться на исповеди своему духовнику. Словом, он знал то, что не дай бог знать никому на свете!

Войдя, президент извинился, что заставил его ждать. О'Брайен обернулся и вздрогнул, настолько поразила его внешность президента. Лицо бледное, глаза ввалились, вид усталый, изможденный.

— Вы хотели меня видеть, сэр?

— Да, Генри. Пожалуйста, присаживайся.

И тот и другой сели на маленький диван у окна.

— Боюсь, что нас ждет расследование в конгрессе.

— Да, понимаю.

— Если оно состоится, то начнется, вероятно, где-то в сентябре и продлится до зимы.

О'Брайен кивнул.

— Уверен, что ты, Генри, выдержишь это испытание с честью.

— Спасибо, сэр.

Президент сложил руки на груди:

— Я хотел бы кое-что у тебя узнать насчет этого Терри Фэллона.

— О, я как раз просматривал на него наше досье.

— В самом деле?

— Да, сэр.

— А по чьей просьбе?

— Мистера Бендера.

— Генри, насколько мне известно, именно Фэллон первым выдвинул обвинение во взяточничестве против сенатора Везсрби?

— Да, это был он.

— Он что, сам пришел к тебе?

— Да.

— И ты распорядился заняться Везерби в рамках операции ABSCAM?

— Сперва я попросил моего заместителя по делам конгресса проверить факты. Когда это было сделано и он рекомендовал ABSCAM, а другие замы с этим согласились, я дал добро.

— С кем твой заместитель занимался проверкой фактов?

— С лидером большинства в сенате. И спикером палаты.

— С Чарли О'Доннеллом?

— Да. В порядке любезности.

— А я-то думал, что эти "любезности" кончились вместе с директором Гувером,— пробормотал президент с явным неодобрением.

О'Брайен потупил глаза.

Президент подался вперед.

— Генри, мне хотелось бы кое-что выяснить насчет твоей встречи с Фэллоном. Он что, как тебе показалось, нервничал? Или, наоборот, проявлял сдержанность?

— Нет. Насколько я припоминаю, нет,— ответил О'Брайен, подумав.

— Он не казался смущенным?

— Нет.

— Не было ли заметно, что робеет? Ведь как-никак он заявлял на своего же коллегу.

— Нет,— покачал головой О'Брайен.

— Тогда как бы ты охарактеризовал его тогдашнее поведение?

— Я бы сказал, он был весьма… хладнокровен.

— Уверен в себе?

— Да. Именно так.

— А к чему, собственно, сводились его обвинения?

О'Брайен развел руками.

— Он сообщил мне, что Везерби взял взятку, с тем чтобы употребить свое влияние и добиться от Агентства по охране окружающей среды разрешения на получение права вести нефтедобычу на одном из спорных участков.

— А доказательства он тебе представил?

— Все, какие только можно. Кто платил деньги. Сколько. Когда. Где.

Президент, откинувшись на спинку дивана, некоторое время сидел молча.

— Ты проверял обвинения? — наконец спросил он.

— Нет. Факт получения взятки почти невозможно доказать, если не поймать человека с поличным. И вот тогда мы прибегли к помощи операции ABSCAM.

— Понятно. И что из всего этого ты рассказал Бендеру?

— Все.

Президент поднялся.

— О'кэй, Генри. Большое спасибо. Договорим завтра.

Когда О'Брайен был уже в дверях, президент заметил:

— Да, кстати, а кто, по утверждению Фэллона, давал Везерби взятку?

— Дуайт Кимберли. Его тесть.

На мгновение президент потерял, казалось, дар речи.

— И об этом ты тоже рассказал мистеру Бендеру?

— Да, сэр.

Как только О'Брайен вышел, президент по внутренней связи вызвал секретаршу.

— Пожалуйста, Кэтрин, скажите Бендеру, что я хочу его видеть.

— Сожалею, сэр, но он ушел.

— Ушел? Куда?

Секретарша молчала. Было слышно, как она шелестит бумагами.

— Я очень сожалею, но в книге записей ничего нет.

— Пожалуйста, поставьте его на сигнал вызова.

— Хорошо, сэр.

Значит, Лу Бендер велел ФБР проверить досье на Терри Фэллона. Бейкер закрыл глаза и взъерошил свои заметно редеющие волосы. Положение становилось безвыходным. Бомба замедленного действия вот-вот должна взорваться, если… Если сейчас же, не медля ни секунды, не отсоединить провода.

Лу Бендер пока что не отвечал на вызовы — его детектор на них не реагировал. К тому времени, когда Центр коммуникаций Белого дома послал сигнал, вертолет, на котором летел Бендер, находился от столицы на расстоянии восьмидесяти миль — над Йорком, штат Пенсильвания. Это значило, что помощник президента был вне пределов досягаемости.

11.00.

Приходская церковь Св.Матфея в Чеви-Чейз обладала по меньшей мере двумя достоинствами в глазах Чарли О'Доннелла. Во-первых, она находилась всего в двух минутах ходьбы от его дома. Во-вторых, в гардеробной рядом с приделом можно было вести приватные разговоры и в то же время слушать мессу. Тем самым он мог воздавать кесарю — кесарево, а Богу — Богово.

Войдя в храм, О'Доннелл перекрестился, уселся на старую скамью рядом с Биллом Уикертом и, сложив руки, торопливо произнес слова молитвы. Уикерта он не терпел, но обойти его было нельзя: в качестве председателя комитета палаты представителей по делам вооруженных сил он являлся промежуточным звеном между конгрессом и Пентагоном с его особым замкнутым миром.

Покончив с молитвой, Чарли поднял голову и перешел прямо к делу.

— Что у нас с войной в Никарагуа?

— Что тебя интересует?

— Мартинес выигрывал ее или нет?

— Кому, черт подери, есть до этого дело? Лучше скажи, что ты намерен делать в связи с Истменом?

— Намерен или хочу сделать?

— Он же загнал нас в ручей, полный дерьма, а у нашего каноэ нет даже весла!

— Потише, Билл! Это все-таки церковь,— свистящим шепотом напомнил О'Доннелл.

Уикерт скрестил на груди руки, положил ногу на ногу и привалился к жесткой спинке скамьи.

— Может, ответишь на мой вопрос, Билл? Выигрывал Мартинес войну или нет?

— Проигрывал. Ортега колошматил его как хотел. Начальники штабов списали его со счетов. ЦРУ стремилось его сместить.

— И насколько серьезно оно этого хотело?

— Весьма серьезно.

— Мартинес, он-то сам был готов уйти?

— А Дьем[103], по-твоему, был? — Уикерт, по своему обыкновению, предпочитал отвечать обиняками, отсылая своего собеседника к заговору с участием Кеннеди и ЦРУ, в результате которого был убит Нго Динь Дьем и пало южновьетнамское правительство.

— И ты думаешь, что Раух мог бы…

— Меня дрожь пробирает при мысли, на что способен адмирал Раух. Но если хочешь знать мое мнение насчет убийства Мартинеса среди бела дня на ступенях Капитолия, то я не считаю, что это дело его рук.

— Почему ты так в этом уверен?

— Чарли, уж в чем-чем, а в тонкости ему не откажешь. И еще я тебе скажу: действуй осторожно. Это мой дружеский совет.

О'Доннелл недовольно взглянул на Уикерта.

— Что, что, Билл? — свистящим шепотом переспросил он.

— А то, что вся партия может оказаться замешанной в дерьме. До съезда всего четыре дня, а у нас нет еще готового списка. Некоторые из наших уже начинают подумывать, а не потерял ли ты его случайно?

О'Доннелла передернуло от подобной наглости.

— Неужели ты это всерьез? — Задавая этот вопрос, он, впрочем, знал, что Уикерт говорит не столько от себя, сколько от лица всех недовольных. А это было уже серьезным сигналом.

— Он еще спрашивает! На прошлой неделе все было в норме. Никому в голову не могло прийти, что выборы не будут для нас увеселительной прогулкой. И что нам не обеспечены еще четыре года в Белом доме. А что, черт подери, мы имеем сегодня? Сидели бы в полной заднице, если б не этот красавчик из Техаса! А что нас ждет? Целый месяц публичной стирки грязного белья по телевидению, когда за дело примется Совместный комитет!

— Знаешь, Билл, держу пари, что мама в детстве тебя не любила.

Уикерт подался вперед.

— Некоторые из наших, Чарли, не хотят, чтобы ты назначал членов комитета от палаты. Так что тебе лучше с этим смириться.

— Ты настоящий мерзавец!

Уикерт встал, разглаживая складки на брюках.

— Мое дело было предупредить тебя, Чарли. И если ты нас не послушаешься, пеняй на себя. На твоем месте я бы предпочел первое.

Он прошел в боковой придел, опустился на колени и, быстро перекрестившись, вышел из церкви.

11.10.

Странно, что бы он ни говорил, не вызывало у нее ни малейшего интереса. Непрестанно теребя край своего капюшона, настоятельница нетерпеливо дожидалась, пока Манкузо кончит, после чего произнесла:

— Никакие обстоятельства не оправдывают вашего вторжения.

Одутловатая, небольшого роста, полная и приземистая, с пухленькими ручками и круглым бледным лицом, стянутым накрахмаленным капюшоном, настоятельница поднялась — и Манкузо увидел, что в ней едва пять футов роста.

— А теперь прошу извинить меня. Вы, надеюсь, не забыли, что сегодня воскресенье?

Манкузо понимал: она хочет вывести его из себя. Он встал, взял шляпу и пошел вслед за монахиней.

— Послушайте, сестра…

— Мать,— поправила настоятельница.

Для своего, казалось бы, неповоротливого, грузного тела двигалась она на редкость проворно, так что Манкузо приходилось почти бежать за ней по длинному коридору, отделявшему административный корпус от самого монастыря.

— Послушайте. Речь идет о преступлении, за которое положена смертная казнь. Был убит человек. Ранен сенатор.

— По вашим словам!

Манкузо от неожиданности остановился. Настоятельница тоже.

— Что значит "по моим словам"?

Она так и пробуравила его своими глазками: почему-то это всегда делают монахини, когда хотят прочесть чьи-нибудь мысли.

— А почем я знаю, что вы здесь действительно ради этого?

— Я…— Манкузо растерянно пожал плечами, переминаясь с ноги на ногу: "Ну и дерьмо эти монашки, никак к ним не подступишься".— Погодите…

Настоятельница рывком распахнула дверь и первой вышла во двор.

— Погодите же,— умоляюще произнес Манкузо, поспешая следом.— Вы ведь можете сидеть рядом, когда я буду с ней говорить, верно? Можете стенографировать, если хотите.

Она продолжала двигаться к воротам и отвечала, не оборачиваясь:

— К вашему сведению, мистер Манкузо, госпожа Харриет Фэллон была помещена в нашу больницу двенадцать лет назад. И все эти двенадцать лет она, по своему выбору, предпочитала жить среди тех, кто принял на себя обет молчания. Как и мы, она отвернула свое лицо от суетного мира. Не читала газет, не смотрела телевизор, не слушала радио. Все свои помыслы она обратила на то, чтобы спасти свой разум и свою душу.

— Н-да,— пробормотал Манкузо, запыхавшись, вынужденный бежать за настоятельницей, чтобы не отстать.— Но ведь это же насчет ее мужа.

Монахиня остановилась так неожиданно, что он почти наткнулся на нее.

— Мистер Манкузо, в тот день, когда я сказала ей, что ее мужа назначили сенатором, она помолилась, прося Бога, чтобы он дал ему мудрости и храбрости. А когда я сообщила, что его ранили, она стала молиться о его скорейшем выздоровлении. Кроме этих двух случаев, она больше ни разу не упоминала его имени.

— А как же те разы, когда он навещает се?

— Навещает? Сенатор Фэллон никогда здесь не был!

— Не был?! — заморгал глазами Манкузо.

— Никогда.

Настоятельница отвернулась и засеменила к воротам. Манкузо еще мгновение постоял, пытаясь осмыслить услышанное, а затем неуклюже бросился догонять ее.

— Госпожа Фэллон никого не принимает. Такова ее воля,— на ходу пояснила настоятельница.— Муж для нее — это часть мира, который она навсегда покинула. Не думаю, что она узнает его на фотографии. Уверена, вы понимаете, что я имею в виду.

— Н-да,— промычал Манкузо, понимавший гораздо больше, чем думала монахиня.

Остановившись на секунду в середине старого, посыпанного гравием двора, он оглянулся на монастырь: низкое каменное строение с деревянной отделкой, крытое шифером, неприступное и таинственное, какими казались ему все монастыри, полное шепотов и тайн. За любым из этих забранных ставнями окон могла находиться Харриет Фэллон — маленькая женщина с белым как мел лицом, бритой головой, скрытой под чепцом. Каждый вечер стоит она на мозолистых коленях на голом дощатом полу. И каждую ночь засыпает в одиночестве на своей узкой кровати с распятием в изголовье.

— Итак, мистер Манкузо? — обратилась к нему настоятельница, в то время как одна из монахинь уже приоткрыла ворота.

Манкузо по-прежнему мешкал.

— Постойте, я еще не ухожу.

Но настоятельница, казалось, не реагировала.

— Могу я задать вам на прощанье один вопрос, мистер Манкузо?

— Н-да,— согласился он.

— Зачем вы пришли?

— Я же вроде говорил,— он изо всех сил теребил поля шляпы.— Мы разыскиваем убийцу…

— Пожалуйста, не лгите мне!

Манкузо замолк, и какое-то время оба глядели друг на друга. Он — держа в руках шляпу, она — сложив руки и спрятав их в просторных черных рукавах монашеского одеяния.

— Я не могу вам этого открыть,— наконец произнес Манкузо.— Но мне во что бы то ни стало надо с ней поговорить. Поймите, это очень важно!

— Об этом вы уже говорили.

— Я могу принести вам судебную повестку. Из федерального суда.

— Ваши повестки здесь все равно недействительны, мистер Манкузо. Если только вы не докажете, что госпожа Фэллон должна выступать в качестве свидетельницы по делу о совершенном преступлении. Государство и церковь… надеюсь, вы помните?

Она кивнула пожилой монахине, и та распахнула ворота, приглашая его покинуть монастырь. В ее глазах горело презрение, и Манкузо почувствовал, что заслуживает его.

— Прощайте, мистер Манкузо,— сказала настоятельница.— И да благослови вас Господь.

Манкузо вышел, но тут же обернулся.

— Вы знали, что я приду, а? Кто-то вас предупредил.

Настоятельница взглянула на него сквозь щель в неплотно прикрытых воротах. В ее глазах ему почудилось что-то, чего раньше он там не замечал. Она явно обдумывала свой ответ.

— Да. Человек, который приходил к нам в среду.

И ворота наглухо захлопнулись.

Манкузо, велев таксисту подождать еще немного, обошел вокруг длинной гранитной стены монастыря — до того места, где она выгибалась в сторону озера Эри. Здесь, на западной окраине, находилось открытое поле. Оно тянулось до самой воды. Джо тяжело опустился на замшелый валун, каких немало было разбросано вокруг, и закурил.

Значит, все одна только ложь, сплошное дерьмо! Преданный, любящий муж, который якобы остался верен брачным обязательствам перед своей женой-шизофреничкой. Безобразная, циничная, отъявленная ложь! Женитьба их была фарсом с самого начала. Терри Фэллон просто лжец! И если уж он лжет в таком, кто скажет, где кончается его вранье и начинается правда? Пятеро уже убито. Истмен заявляет перед лицом всей Америки, что секретная служба ведет собственное параллельное расследование убийства Мартинеса. Но Манкузо прекрасно знал: никакого права проводить свое расследование у секретной службы нет, это уж ищите придурков в другом месте, едрена вошь!

Манкузо вынул из кармашка пиджака четыре маленькие бляхи, которые Росс обнаружил в номере гостиницы "Четыре времени года", где проживал убитый. Он разложил бляшки на ладони и слегка пошевелил их указательным пальцем. Круг. Квадрат. Буква "S". И американский флаг.

Старая игра продолжалась по-новому.

Впервые все наконец-то прояснялось.

13.40.

Когда Лу Бендер возвратился в Белый дом, он сразу прошел в Овальный кабинет, рассчитывая застать там президента. Но секретарша, увидев его, подняла руки:

— Его нет.

— Где же он?

— Он просил его не тревожить.

Некоторое время Бендер стоял молча, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Позвоните ему,— попросил он наконец.

— Но, мистер Бендер…

— Это весьма важно…

Секретарша вздохнула.

— Он в ЦПВО[104].

— Скажите, что я сейчас к нему спускаюсь.

С явной неохотой секретарша нажала на кнопку селектора, а Бендер вызвал лифт, чтобы спуститься.

Президент, по обыкновению, сидел в среднем кресле в наблюдательной комнате, глядя на электронное табло. Он даже не оглянулся, когда Бендер вышел из лифта.

— Где ты пропадал?

— Наносил визиты.

— Звонил О'Доннелл. Он собирается заглянуть ко мне днем вместе с Гаррисоном.

Бендер покачал головой.

— Чертов Истмен! Надо бы ему яйца оторвать и заткнуть в глотку!

Президент оставил эти слова без внимания.

— Ты просил О'Брайена просмотреть досье на Фэллона?

— Да, я подумал, что нам не мешает узнать, исправно ли он платит налоги.

— Я тебе не верю, Лу.

— Да? — Бендер вынул изо рта сигару.

— Да. Уверен, досье понадобилось тебе потому, что ты хотел найти компрометирующие его данные. Чтобы с помощью шантажа перекрыть ему путь к президентству.

Бендер посмотрел на кончик своей сигары, затем подул на него, увидев, что огонек почти потух.

— Шантаж — слишком сильно сказано.

— А как ты это назовешь?

— Быть в боевой готовности.

Президент покачал головой.

— Пойми, он нужен нам для списка. Но только в качестве вице-президента! Вот я и хочу обезопасить нас на случай, если он вздумает жадничать.

— Садись, Лу,— сказал президент. И когда тот сел, продолжал: — Я прошу тебя прекратить это.

— Что именно?

— То, что ты затеваешь против Фэллона.

— И что же, прикажешь уступить ему и дать возможность быть выдвинутым в президенты?!

— Мы ничего не даем Терри Фэллону. Но у нас и без того неприятности. А все, что ты делаешь, может их только усугубить.

— Какие, собственно, неприятности?

— Предстоящее расследование.

— Сэм, мы имеем сведения об убийце. След к нему. И думаю, нам удастся его поймать в течение ближайших суток.

Впервые во время разговора президент обернулся к своему собеседнику.

— Это правда?

— Стопроцентная.

Бейкер откинулся на спинку кресла.

— Значит, ты уверен?

— Целиком и полностью. Если мы схватим убийцу, то Истмен окажется круглым идиотом. А расследование конгресса завянет на корню.

— Что там с этим сотрудником секретной службы?

— Это так, для отвода глаз. Истменовские игры.

— Какого сорта?

— Не знаю. Но обязательно выясню.

Сэм Бейкер внимательно посмотрел на маленького седого человека, сидевшего рядом с ним. Уже давным-давно он привык во всем полагаться на его суждения, так что сейчас ему требовалось немало усилий, чтобы усомниться в них. Тем не менее он нашел в себе силы повторить еще раз:

— Перестань возиться с Фэллоном.

— Сейчас не могу. Я близок к очень важным выводам.

— Выводам? Каким?

— Не знаю. Но чувствую, что это будет кое-что. Хотя пока не могу сказать ничего более определенного.

— Не подставляй нас без нужды, слышишь?

— Мне нужно президентское помилование для Везерби.

Бейкер непонимающим взглядом уставился на Бендера.

— Я с ним виделся, Сэм. У него есть информация, которая наверняка нам поможет. Но мы должны уплатить его цену.

— Нет.

— Тогда сократи остающийся срок. Срежь год. Какая, в сущности, разница?

— Нет.

— Черт возьми! Нам надо надеть на Фэллона ошейник. А то этот сукин сын может устроить на съезде такое…

— Лу, ты знал, что ЦРУ хочет заразить Мартинеса?

— Кто это тебе сказал? — холодно спросил Бендер, сверля президента взглядом своих горящих глаз.

— Отвечай на мой вопрос.

— Конечно, я отвечу.— Лу наклонился совсем близко к Сэму Бейкеру и перешел на шепот:— А какая, скажи, разница… если тебя не выдвинут в президенты?

Бейкер склонил голову и, закрыв глаза, начал потирать переносицу.

— Лу, ради бога, умоляю…

— Все сейчас висит на тоненькой ниточке, Сэм,— произнес Бендер задумчиво и, не повышая голоса, спросил: — Неужели ты хочешь войти в историю как человек, потерявший для Запада всю Латинскую Америку?

— Нет,— ответил президент у него за спиной.— Но я не хочу также, чтобы меня помнили как человека, поправшего Конституцию.

Бендер обернулся и в упор посмотрел на президента.

— Прекрати, Лу. Сейчас же. Оставь Фэллона в покое.

Бендер сунул руки в карманы брюк и начал внимательно разглядывать свои начищенные до блеска ботинки.

— Дело хозяйское,— буркнул он.

13.35.

Все утро Росс думал о Салли Крэйн. Растянувшись в шезлонге у себя на террасе в своих синих плавках, он неотрывно следил за занавеской, прикрывавшей стеклянную раздвижную дверь из ее комнаты, и ждал, пока Салли наконец соизволит появиться. Но за все утро занавеска так ни разу и не шевельнулась, оставалась плотно задернутой.

Да, по его вине она влипла в историю. Это уж как пить дать. Она соучастница преступления. Дойди дело до суда, Салли получит, правда, всего лет пять условно, согласившись выступить в качестве свидетеля обвинения. Но все равно ее политическая карьера закончится. Да и вернуться к серьезной журналистике тоже станет невозможно.

Учитывая, что они с Манкузо официально занимаются расследованием дела Мартинеса, едва ли им грозит тюрьма. Манкузо, правда, скорей всего, лишится своей пенсии, а ему, Россу, придется искать себе другую работу. Интересно, думал он, лежа на террасе, разрешат ему частную юридическую практику или нет? Только теперь ему пришло в голову: если запретят, то ему, в сущности, придется начинать с нуля.

Впрочем, до такой возможности еще очень далеко. И вряд ли имеет смысл предаваться сейчас мрачным мыслям. Ясно одно: всем им надлежит хранить полное молчание. Салли, Манкузо и ему. Если один из них расколется и отдаст остальных на заклание, то он, может, и сумеет избежать уголовного наказания. Но не скандальной известности.

В общем-то у него самого были наилучшие шансы на выживание. Ему всего двадцать семь, это его первое оперативное задание, так что отсутствие опыта может служить смягчающим вину обстоятельством. К тому же обыск в номере предложил ведь не он. Скорей всего, он отделается служебным выговором и отстранением от работы на три месяца без сохранения содержания, если сам явится с повинной. Возможно, это следует сделать не ему, а Манкузо. И не потому, что у того в Бюро так уж много друзей, которые постараются замять дело. Просто, если первым во всем признается Росс, он-то знает, какими глазами станут смотреть на него остальные сотрудники. Он будет парией, отверженным. С ним в паре не согласится больше работать никто. Никто не захочет даже разговаривать с ним. Да, он сохранит свою должность, но с мыслью о карьере придется распроститься навсегда. Представить все это было проще простого. Так что им всем оставалось одно: держаться вместе — и молчать. Никому из них это не дается легко. Хуже всего было, что Росс страстно желал Салли. И в то же время он прекрасно понимал, что, скорей всего, шансов у него теперь никаких.

К тому времени, когда Салли сама постучала в дверь его номера, Росс, похоже, задремал. Решив, что это горничная, он приподнялся на локте и крикнул:

— А вы не заглянете через полчасика?

— Дэйв?

— Салли?

Он рывком вскочил с шезлонга, подбежал к двери и распахнул ее.

— Извините,— пробормотал он в смущении.

Волосы у нее уложены в пучок, грудь стянута золотистым лифчиком купальника, который выразительно обрисовывал ее формы. Шорты цвета хаки довершали ее пляжный костюм. Она выглядела юной, словно девочка, и вся так и сияла.

— Господи, вы только поглядите на него!

Росс, однако, во все глаза глядел не на себя, а на Салли и ничего не мог понять.

— На меня? А в чем дело?

— Да вы красный как рак! — Салли притронулась к его руке.— Что это вы делали?

— Валялся на солнце.

Он взглянул на свою руку: белые вмятинки от ее пальцев снова обретали темно-розовый цвет загара.

— Наверняка будет болеть ночью. Хорошо бы смазать кремом.

— А как ваше самочувствие? Сегодня получше?

— Да, гораздо.

— Нс бойтесь, все образуется.

— Хочется верить. Но, может, не будем об этом? — попросила она, и в ее глазах отразилась боль.— Пошли лучше прогуляемся. Я совсем очумела.

Росс взял рубашку, надел спортивные туфли и захлопнул дверь, не забыв захватить с собой ключ от номера. Когда они спустились на лифте, он снова приметил в углу фойе мужчину средних лет, на сей раз читавшего, правда, не газету, а книжку карманного формата. Он как бы между прочим проводил их ничего не выражавшим взглядом. Росс с отвращением мотнул головой. Было ясно, что отделение ФБР в Майами ничего не знало о своем провале. Что же удивительного, что в здешних краях кокаин и другие наркотики проникали в страну, как через дырявое сито. Еще бы, если охрану границ несут такие ротозеи!

Они шагнули из дверей отеля прямо в жгучее солнце полдня, пересекли Коллинз-авеню и двинулись вдоль набережной, где на воде залива покачивались на привязи прогулочные катера. Краем глаза Росс заметил, как на стоянке их отеля припарковался серый "форд" с двумя пассажирами.

— Боже, какой день! — воскликнула Салли и, запрокинув голову, набрала в легкие как можно больше воздуха.— До чего же мне надоело торчать у себя в номере.

Она, казалось, испытывает огромное облегчение. И тем неуютнее было у Росса на душе: ведь он с ней не откровенен.

— Послушайте, Салли,— неожиданно сказал он.

— Да?

— Не оборачивайтесь, идите дальше.

— Что случилось?

— Черт подери, мне надоело это от вас скрывать. Я должен вам признаться.

— Но в чем?!

— Спокойно. За нами следят. Нет-нет, не оборачивайтесь.

— Следят? Но кто?

— Слежка началась с того момента, как мы сошли с самолета. Один тип постоянно торчит в фойе. Вчера вечером несколько человек опекали нас в ресторане. Когда мы возвращались в гостиницу, за нами все время ехала машина.

— Но кто это?! — Салли была в ужасе.

— ФБР.

— Что?! Зачем им это надо?

— Дело затрагивает национальную безопасность. Иногда они это практикуют. Слишком высоки ставки.

— Значит, следят за ВАМИ?

— Нет, за НАМИ!

— Господи,— еле слышно выдохнула она, продолжая идти вперед.— А зачем вы все это мне рассказываете?

— Черт возьми, я чувствую себя последней дрянью, что впутал вас в ту историю в "Четырех временах года". Так идиотски все получилось.

— Но не из-за вас же.— Салли спустилась по ступенькам к белому деревянному настилу, прикрепленному к пустым бочкам из-под мазута. Волна, поднятая проплывавшей невдалеке моторкой, ударилась о днище, и все сооружение закачалось.

— Послушайте, Салли. Я все время думаю… В хорошеньком положении мы очутились.

— Я ни о чем другом и думать не могу.

— Так вот, этот тип из "Четырех времен года" не мог быть на службе. Секретная служба не имеет права влезать в такие дела.

— Не понимаю.

— Он или действовал на свой страх и риск, или нашел частного заказчика.

— И кого же?

— Понятия не имею. Но дело в том…— Он взял Салли за локоть.— Как только мы найдем убийцу Мартинеса, вся эта история заглохнет сама собой.

Она обернулась.

— Вы прелесть! Я понимала, что вы за меня переживаете. Но откуда такая уверенность, что вы сможете найти убийцу?

— Никогда заранее не знаешь, что получится, а что нет. Может ведь и повезти.

Росс пожал плечами и прошел дальше.

Салли вздохнула, покачала головой:

— Просто не представляю, как это вам удастся.

— Послушайте, не надо отчаиваться. В конце концов, у нас есть профессиональные секреты.

— Это какие еще?

— Ну, знаете, свои способы розыска. Или; скажем, информация от наших осведомителей. Еще кое-что.

— Простите, агент, но все это,— Салли явно поддразнивала его,— по-моему, обычная мужская бравада.

— Ничего подобного!

— Что ж, хотелось бы верить, что правы вы, а не я.

— Думайте, что хотите.

— Дэйви, я знаю, что вам хочется меня успокоить, но…

— Послушайте,— отважился он наконец.— У нас есть сведения о его местопребывании. Сегодня к вечеру мы, возможно, будем иметь полную ясность.

— Неужели? — искренне удивилась Салли.

— Честное слово.

— Но каким образом?

Росс улыбнулся и поднял одну руку.

— Виноват, но это профессиональная тайна. Один — ноль в пользу ФБР.

— О'кэй! О'кэй! Я горжусь вами. Но все равно остаюсь при своем мнении: поживем — увидим.

Они подошли тем временем к самому краю настила. Росс огляделся.

— Ну и что сейчас?

В этот момент за их спиной раздался шум. Обернувшись, Росс увидел, как двое парней спрыгнули на настил с кормы одного из болтавшихся у причала прогулочных катеров. Оба были одеты в джинсы и белые майки; тот, что пониже, держал в руке полицейскую дубинку.

— Эй, ребята…— начал Росс, но парни угрожающе, плечом к плечу, надвигались на них. У того, что с бородой, Росс заметил в руках такелажный крюк.

— Назад,— скомандовал он Салли, с силой оттолкнув ее, прыгнул вперед, присел и приготовился к схватке.

— Buenos dias[105],— произнесла Салли по-испански из-за его спины.— Как поживает наш старый знакомый?

Росс выпрямился, но не расслабился.

— Это что, друзья?

— Так, на всякий случай, если уж за нами следят,— подмигнула Салли.

Росс открыл от удивления рот.

— Ну и хитры же вы, черт…

Более высокий из матросов жестом велел Россу опустить руки. Он подчинился, и тот быстро обыскал его. Тем временем мощный дизель катера взревел, выхлопнув струю черного дыма. Матрос пониже протянул Салли руку и помог взобраться по лесенке на палубу. Росс, уперев руки в бока, оставался как зачарованный стоять на качавшемся настиле; тревога его давно прошла.

— Эй, Дэйви, давайте-ка сюда к нам,— засмеялась Салли, протягивая ему руку.— Один-ноль в мою пользу!

Росс не заставил себя ждать, перепрыгнув на палубу через начинавшую уже расширяться полоску зеленой воды. Капитан прибавил оборотов — и, перелезая через перила, Росс успел заметить, как один из пассажиров форда, выскочив из машины, сердито хлопнул дверцей, глядя вслед удалявшемуся катеру…

14.05.

Телефон трезвонил снова и снова. Потом голос телефонистки в трубке произнес:

— Простите, сэр. Но мистера Росса в номере сейчас нет. Не хотели бы вы что-нибудь для него передать?

— Дерьмо собачье! — не сдержался Манкузо.

— Прошу прощенья, вы что-то сказали…

— Нет, это я так. Ну ладно, скажите, что звонил Джо. О'кэй?

— Хорошо, сэр,— ответила она холодно и отключилась.

Манкузо повесил трубку и посмотрел на часы. Следующий самолет на Балтимор улетал в 18.30. Значит, еще несколько часов надо будет болтаться в Кливлендском аэропорту и ковырять пальцем в заднице. Такси обошлось ему в 37 долларов 13 центов плюс 5 долларов чаевых. В кармане у него оставалось всего 6 долларовых бумажек — достаточно для кафетерия. Став в очередь, которая двигалась мимо горки подносов, он взял из раздаточного автомата столовый прибор и принялся рассматривать висевшие за прилавком цветные картинки с изображением разных блюд. Два доллара за порцию сосисок! Да они с ума сошли, черт бы их всех подрал! Когда-то они с отцом ходили к "Эббетсу Филду": вход там стоил 2 цента, сосиски — 25, столько же — пиво, а подсоленные земляные орешки — 10. До чего же дерьмовым, едрена вошь, стал этот мир! Два доллара за сосиски, доллар за кока-колу! Останется еще три. Пачка сигарет — доллар тридцать пять долой. Он подумал, купил сперва пачку, потом вернулся в очередь и взял поднос.

В этот момент громкоговоритель объявил:

— Вызывается мистер Джозеф Манкузо. Пожалуйста, подойдите к белому служебному телефону.

— Иду! — Манкузо чертыхнулся и, положив поднос и прибор, прошел обратно примерно три четверти пути, пока не увидел на стене белый телефон.

— Манкузо на проводе.

— Минуточку,— попросила телефонистка, после чего в трубке начало что-то трещать.

— Вы мистер Манкузо?

— Да?

— Вы не подойдете к отсеку "Америкэн эйрлайнс"?

— Да, а где это?

— Справа от вас.

Он огляделся: в противоположном конце аэровокзала стояла девушка в форме "Америкой эйрлайнс" и махала ему трубкой.

— Вы меня видите? — спросила она по телефону.

— Да, да,— ответил он и, повесив трубку, вразвалочку двинулся по направлению к девушке. Когда он приблизился, она попросила его пройти в небольшой зал ожидания для "Ви-Ай-Пи" и тут же закрыла за ним дверь.

В конце зала стоял телевизор с большим экраном, а рядом столик на колесиках со множеством водочных бутылок с яркими этикетками, миксеров, ведерком со льдом, сигаретами в стеклянных стаканчиках, откуда они "выстреливали" по одной, и подносами с орешками. Манкузо первым делом набрал полную пригоршню орешков. Так вот, значит, как путешествуют все эти шишки! Вокруг шикарные мягкие кожаные кресла, полка со свежими выпусками самых интересных журналов. В дальнем углу он неожиданно увидел женщину в белом одеянии послушницы. Она сидела, отвернувшись к стене. Но Манкузо, сразу же выпрямившись, понял, что она ждет именно его.

— Вы… мистер Манкузо? — спросила она, не оборачиваясь.

— Н-да… это я.

— Из ФБР?

— Сестра…— начал он, срывая с головы шляпу: он все искал место, куда деть свои орешки, и в конце концов сунул их себе в карман.

— Я — Харриет Фэллон.

Некоторое время он молча глядел на нее, вертя в руках шляпу. Затем, переведя дух, сказал:

— Миссис Фэллон, я…

— Пожалуйста, не пытайтесь вступать со мной в разговор,— тихо, но властно произнесла она, не дав ему кончить фразы.

Манкузо напрягся от неожиданности. Он стряхнул соль, оставшуюся от орешков, и вытер ладони о брюки.

Подавшись вперед, он попытался сбоку разглядеть ее лицо, стянутое капюшоном.

— И пожалуйста, не старайтесь увидеть мое лицо!

— Да… извините,— пробормотал Манкузо, застигнутый врасплох.

— Человек, приходивший к нам в среду, сказал, что он из секретной службы,— произнесла она после паузы.— Это что, то же самое, что ФБР?

— Нет! А вы с ним…

— Настоятельница отослала его. Но, по ее словам, вы можете вызвать меня в суд повесткой. Это правда?

— Ну н-да. То есть если понадобится, то да, мог бы.

— И вы ищете человека, ранившего моего мужа?

— Совершенно верно. И мне необходимо…

— Но вы же приехали сюда не за этим.

Манкузо ничего не ответил.

— Не так ли?

— Да, не за этим,— вздохнув, признался он.

Она слегка приподняла голову, как бы готовя себя к тому, что собиралась сказать. Но начала говорить без малейшего колебания.

— Настоятельница сказала мне, что, если я соглашусь, мы можем поговорить с вами о моем муже. По ее словам, он может стать вице-президентом Соединенных Штатов.

— Н-да…— пожал плечами Манкузо.— Это… это вполне возможно.

— Не думаю, чтобы моего мужа надо было делать вице-президентом.

— Ну, он же…— начал сбитый с толку Манкузо.

— Учтите, вы не должны больше пытаться меня видеть. Звонить мне или как-то еще связываться со мной. Ясно?

— Конечно. Но почему…

— Мой муж — глубоко несчастный человек. Несчастный и неуравновешенный. Ему необходима помощь.

Терпеливо выслушав это признание, Манкузо попытался переменить тему беседы.

— Послушайте, главное здесь в другом…

— Он мог взять себе в жены любую девушку в Хьюстоне,— продолжала Харриет.— Но выбрал меня. Я этого не понимала. Когда мы поженились, родители послали нас в Палм-Бич, чтобы мы провели там медовый месяц. Я была тогда девственницей.

Она говорила ровным голосом, лишенным всяких эмоций.

— В нашу первую брачную ночь он изнасиловал и затем избил меня. Руки и ноги у меня были в синяках и кровоподтеках, так что я не могла показаться на пляже. Во вторую ночь он повторил все сначала, а чтобы не слышно было криков, он сделал из моих трусиков кляп и заткнул мне рот. Но все равно наутро к нам явился заместитель директора отеля, чтобы узнать, в чем дело.

Манкузо так и замер.

— После возвращения в Хьюстон он продолжал измываться надо мной по три-четыре раза в неделю. Часто он привязывал мои лодыжки и запястья, заклеивал "скотчем" рот и насиловал до тех пор, пока не начиналось кровотечение. Под глазами у меня были синяки, лицо в кровоподтеках, поэтому я не смела появляться на людях.

Манкузо прочистил горло:

— Но почему вы не…

— И вот однажды вечером он позвал на ужин своего друга. После того как с едой было покончено, я поняла: муж хочет, чтобы я отдалась им обоим. Я не верила, что женщина способна на такое. Тогда он показал мне эти…

Она кивнула головой направо — туда, где на столике у стены, поверх стопки журналов, лежал перевязанный тесемкой пожелтевший конверт. Манкузо положил шляпу на саквояж, взял конверт, развязал тесемку и стал рассматривать находившиеся там фотографии.

— Когда я увидела эти фото, у меня началась истерика. Но она, казалось, их не только не испугала, но, наоборот, еще больше возбудила. Они связали меня. Избили. И по очереди стали насиловать. Час за часом. Всю ночь напролет.

Осторожно, словно боясь спугнуть бродящего во сне лунатика, Манкузо положил фотографии обратно.

— К утру у меня начался бред. Муж вызвал врача, мне дали успокоительное. Но я не переставала плакать. Неделю за неделей. В конце концов он позвал священника. Как только мы остались один на один, я во всем ему призналась. Но он отказывался мне верить. И я показала ему эти фотографии. Когда он их увидел, увидел мои синяки и кровоподтеки, то пошел к Терри и стал умолять его позволить мне обратиться к адвокату. Терри отказался. Священник настаивал — и тогда муж предложил, чтобы меня поместили сюда — в больницу кармелиток. После того как я пробыла здесь два года, суд сделал Терри моим душеприказчиком.— Харриет сделала паузу и заключила: — А фото я оставила у себя.

Манкузо молча встал.

— Сейчас, надеюсь, вы уедете в свой Вашингтон и оставите меня в покое?

— Да.— Он нагнулся, взял шляпу и саквояж.

— Мистер Манкузо…

— Да?

Какое-то мгновение казалось, что она наконец обернется к нему, но она так и не обернулась.

— Если вы… увидите Терри, то скажите: я его ПРОЩАЮ. Хорошо?

Манкузо немного постоял, глядя на отвернувшуюся от него женщину. Потом нахлобучил шляпу и твердо ответил:

— Нет.

14.30.

Катер двигался на север, прорезая волны залива. Салли и Росс сидели на стульях, прикрепленных к корме. На третьем стуле, привалившись спиной к рубке, сидел один из матросов, положив на колени двухстволку-дробовик. Он не спускал с них глаз, и Салли тоже не отрываясь глядела на него.

Это был совсем еще молодой парень, почти подросток. Плотного сложения, широкоплечий — типичный выходец из Центральной Америки. На его переднем зубе красовалась золотая коронка. Над верхней губой виднелся пушок, заменявший пока усы, а в черных узких глазках таилась ночная зоркость.

Катер приближался к району Эверглейдс[106]. Все дальше назад уплывали роскошные, розового камня, особняки с гипсовой лепкой и белыми ступенчатыми крышами. Все ближе надвигались на них заросли глициний, папоротника, платанов, доходя почти до поросшего камышом берега.

Салли почему-то вспомнился ржавый пароходик, который увозил ее на юг зимой 1970 года. Тогда Красный Крест подыскал для нес место медсестры в Санта-Амелиа на Рио-Коко. Это был самый удаленный от границы с Сальвадором район Гондураса. И главное, дальше других от деревушки Лагримас и от горьких воспоминаний о "футбольной войне".

…Канал, разрезавший Эверглейдс надвое, стал постепенно расширяться. Салли увидела, как Росс, встав на цыпочки, вглядывается поверх рубки в очертания стоящей на берегу виллы. Ее стены, цвета слоновой кости, были увиты красноватым диким виноградом и от этого казались малиновыми. Салли особняк этот был довольно хорошо знаком: она уже бывала здесь раньше.

Вилла во Флориде принадлежала Сомосе, вернее Сальвадоре Дебейле, жене Анастасио Сомосы Гарсиа, того самого человека, который в 1934 году приказал убить Сандино, а в 1936-м, свергнув Сакасу, стал президентом Никарагуа и начал править страной, зажатой в тисках террора.

Родоначальник династии сидел в президентском дворце до 1956 года, пока заумный фанатичный поэт Лопес Перес не пристрелил его. По смерти Анастасио разбухшие банковские счета отца унаследовал сын Луис. После того как он скончался в 1967 году от коронарной недостаточности, все его недвижимое имущество, включая " La Rеserva "— под таким названием был известен особняк в Майами, авиа- и пароходную компании, обширные плантации в Никарагуа, а также президентство и тесные связи с администрацией Джонсона в Вашингтоне перешли к его младшему брату Тахо.

К тому времени, когда Тахо Сомоса был свергнут сандинистами и убит в Асунсьоне в 1980 году, Салли уже давно была за пределами Гондураса и Рио-Коко и успела поработать сперва в Хьюстоне, а затем в Вашингтоне. Люди, полагавшие, что знают ее, считали, что она — типичный пример витающей в облаках, непрактичной идеалистки. Если ей удавалось найти подходящего собеседника, она частенько засиживалась с ним за чашкой кофе далеко за полночь, рассуждая об ошибках американской политики в Центральной Америке.

Бывшие сомосовские гвардейцы, которых ЦРУ снабжало оружием и деньгами, обосновались теперь в болотистой долине Рио-Коко. А престарелый Хулио Рамирес Бланко, бывший министр иностранных дел при Тахо и его отце, основателе сомосовской династии, поселился в " La Reserva ", где правые заговорщики занимались подготовкой контрреволюции.

Прошло восемь лет. Старец, ему было уже далеко за семьдесят, все еще сидел в Эверглейдсе, по-прежнему исходил слюной от ненависти к сандинистам, оставаясь официальным представителем правительства в изгнании. В этом своем качестве он принимал сейчас Салли и Росса.

Бледный и худой, с молочно-мутными катарактами на обоих глазах, он, казалось, носит на лице свою посмертную маску. Практически Рамирес совсем ослеп, так что, когда подали чай, он сперва нащупал край стоявшего на столе блюдца, а затем осторожно начал исследовать кончиками скрюченных артритных пальцев ободок чашки, пока не наткнулся на ручку. Но его английский был точен, а голос тверд.

— В конце концов, нет ни побед, ни поражений. Только сражения и женщины, которые плачут над могилами павших,— изрек он, обращаясь к ним обоим.

Росс поглядел на Салли. Она подалась вперед, упершись локтями в колени, обхватив ладонями подбородок и ловя каждое слово Рамиреса.

— Если наша революция победит, побежденные уйдут в горы. А когда победит их революция, на борьбу поднимется уже следующее поколение. И так оно идет, из поколения в поколение, пока люди не забудут причины, из-за которой это все когда-то началось.

Нашарив чашку, старец взял ее обеими руками и поднес чай к губам.

Россу все это начинало надоедать: пора было переходить к делу.

— Мистер… простите, сеньор Рамирес, мы пытаемся найти человека, который убил Октавио Мартинеса.

Голова старца дернулась: похоже, ему хотелось узнать реакцию Салли. Он снова нашарил кончиками пальцев блюдце и поставил чашку на место.

— Нет, нет. Тавито[107] не был солдатом. Он был учителем. Вы знали это?

Росс, сбитый с толку, вопросительно посмотрел на Салли.

— Да, конечно. Я об этом знал. Но вообще-то нас интере…

— Потом он ушел в джунгли,— ровным голосом продолжал старец и вдруг замолчал.

Он довольно долго сидел так, обратив лицо к свету, и Росс начал спрашивать себя: почему он так скован и совсем не расположен вести беседу.

— Сеньор Рамирес?

— Si[108],— ответил старец, вздрогнув.

— Сеньор Рамирес, как вы думаете: мог Ортега подослать убийцу в Америку, чтобы расправиться с Мартинесом?

Старец покачал головой и тихо рассмеялся:

— Нет, muchacho[109]. Ортега хочет выглядеть государственным мужем, а не солдатом. У Ортеги есть друзья в журнале "Тайм". И в Ассошиэйтед Пресс тоже. Он считает, что если сумеет выиграть войну в американской прессе, то со временем выиграет ее и в джунглях.

— Но кто же тогда отдал приказ убить Мартинеса? — спросил Росс.

Наступило долгое молчание.

— Простые люди становятся добычей тех, кто жаждет власти,— изрек старец.

Росс огляделся. Взор Салли был по-прежнему устремлен на Рамиреса: глаза ее отблескивали льдом. Хотя тот и не мог их видеть, он, казалось, съежился от пронзившего его тело холода.

— Жажда власти,— продолжал Рамирес не слишком уверенно,— это… это страшный зверь, который поедает все. И чем больше ему дают пищи… тем… больше он сам становится. А чем больше становится… тем больше растет его аппетит. Те, в чьих руках власть, хотят, чтобы ее было как можно больше. А те, у кого она абсолютная, наиболее ненасытны.

— Но кто же они? — продолжал настаивать Росс.— Кто?

— Молодой человек, вы что, тоже слепы? — И Рамирес, нащупав стоявшую рядом с ним трость и опираясь на подлокотник кресла, поднялся во весь свой рост.

Следом за ним встал и Росс.

— А сейчас прошу меня извинить,— произнес старец и, шаркая, пошел к дверям…

— Господи Иисусе, это же надо — потерять столько времени! — не сдержался Росс, когда они сидели на корме катера, увозившего их прочь от виллы " La Reserva ".

Салли, однако, ничего не ответила. Она сидела, вся уйдя в себя, в дальнем углу палубы.

— Этот тип безнадежен,— заключил Росс.— Ничего удивительного, что они никак не могут выиграть эту войну.

17.40.

Со стороны они выглядели как трое старых закадычных друзей, каких можно немало увидеть после полудня на скамейках парка, мирно беседующих о былых временах,— в рубашках с расстегнутыми воротничками, в стареньких шерстяных пуловерах, в брюках, пузырящихся на коленях и сзади. Таких старичков можно было видеть и на трибунах во время военного парада в День памяти[110] — солдат, пришедших, казалось, из какой-то другой эры. В голубых с золотом фуражках ветеранов иностранных войн. И пусть им не так-то просто бывало подняться, когда проносили знамя, зато они стояли потом прямо, как часовые, приложив к сердцу покрытые старческими пятнами руки. И, глядя на них, вы понимали: за эту свою привилегию они заплатили слишком дорогую цену.

Впрочем, троица, сидевшая в комнатушке в дальнем углу второго этажа Белого дома, состояла не из пенсионеров. В нес входили президент Соединенных Штатов, спикер палаты и лидер большинства в сенате.

— Сэм,— начал О'Доннелл,— ситуация крайне серьезная. И ты это знаешь.

— Да, безусловно.— Сэм Бейкер откинулся на спинку своего кресла-качалки.

— Соответствуют ли истменовские утверждения действительности?

— До известной степени.

Сенатор Лютер Гаррисон набил трубку и вопросительно взглянул на О'Доннелла, который, однако, не ответил на его взгляд.

— Как это — до известной? — решился тогда уточнить сам Гаррисон.

— Ну, скажем, то, что расследованием убийства по линии ФБР занято только двое. Тут он прав.

— Но почему, черт возьми, О'Брайен так поступил? — не сдержался О'Доннелл.— Ему бы выделить не двоих, а две сотни!…

— Это была просьба Лу Бендера.

— Чертов ублюдок,— вспылил О'Доннелл.— Да пошли ты его в задницу, Сэм! И немедля, чтоб и духу его здесь не было.

— Поверь, все не так просто. Были ведь еще и другие убийства.

— Какие? Когда?

— Собраны улики, которые подтверждают: совершено преступление, которое может уничтожить все то, чего нам удалось достичь в Латинской Америке.

О'Доннелл уставился на него во все глаза.

Гаррисон, чиркнув спичкой, поднес огонек к трубке и начал ее раскуривать.

— Сэм… мой долг… извиниться перед тобой… Честно говоря, я… не ожидал… такой откровенности,— признался он в паузах между затяжками.

— Люк[111], а я ведь всего сейчас не раскрываю.

— То есть как это? — удивился О'Доннелл.

— В этом деле есть еще кое-что. Но пока я не могу это обсуждать.

— Кое-что, что уже случилось или еще случится? — осторожно спросил О'Доннелл.

— Что уже случилось. И возможно, потребует участия Управления по контролю за деятельностью разведки.

— Господи! — Гаррисон едва не выронил трубку — ему пришлось вскочить, чтобы стряхнуть пепел, пока он не прожег пуловера.

— Управление по контролю? — переспросил О'Доннелл.— Пресвятая Дева Мария!

УКДР — так сокращенно называлось это управление — было учреждено по следам "Уотергейта" в послениксоновские времена, чтобы дать гражданским лицам возможность предотвращать незаконные операции разведслужб Соединенных Штатов.

— Да, джентльмены, перед нами проблема, которую Дэн Истмен и вообразить не может. Проблема, чреватая опасным взрывом.

— А когда он может произойти? — спросил О'Доннелл.

— Не знаю. На этой неделе, на следующей…

— Черт подери, неужели во время съезда?

— Весьма возможно.

О'Доннелл вжался в кресло:

— Бога ради, Сэм, неужели никак… никак нельзя избежать этого?

— То есть что, замять скандал?

Гаррисон, выбив трубку над пепельницей, поднялся.

— Джентльмены,— он посмотрел на часы,— уже поздно. Мне пора идти.

— Садись, Люк,— повернулся к нему О'Доннелл.

— Черта с два я буду тут с вамп рассиживаться,— рассердился тот.— Мне не нравится, как идет наш разговор. Так что уж лучше вам вести его без меня.

— Мы принимаем твои возражения к сведению,— заметил О'Доннелл.— А теперь садись, черт бы тебя побрал!

Гаррисон присел на край стола.

— Теперь насчет Петерсена, которого эти фэбээровцы разыскивают,— начал О'Доннелл, обернувшись к президенту.— Уж не хочешь ли ты сказать нам, что он все еще находится на службе у ЦРУ?

— Вовсе нет. Но я буду признателен тебе, Чарли, если ты прекратишь дальнейшие расспросы. Пожалуйста.

Поднявшись, Бейкер подошел к окну: там у ворот, где находились сторожевые посты, стояли тяжелые бетонные заграждения — на случай нападения террористов. Он знал: в прежние времена президент и госпожа Кулидж[112] на рождество стояли у дверей Белого дома, пожимая руки прохожим и приветствуя каждого из них. Боже, как давно это было! Как изменился с тех пор мир, каким недоверчивым стал! Наверняка ему, Бейкеру, куда спокойнее будет, если на следующий год он отправится к себе в Локхарт-Хилл на Виргиния-ривер к своим внукам и книгам.

— Ну, если все так ужасно, Сэм, то…— снова начал О'Доннелл и осекся.

— Если все так, как оно есть, Сэм,— вступил в разговор Гаррисон,— то ты ведь не станешь добиваться выдвижения на новый срок? Не так ли?

Президент тяжко вздохнул.

— Не знаю, Люк,— ответил он после паузы.— На данный момент не знаю.

В Розовой комнате наступила мертвая тишина. Трое пожилых людей оставались каждый один на один со своими мыслями.

— Ну, а может быть… в общем…— попытался было сформулировать свою мысль О'Доннелл, но не стал продолжать.

— Ты прав,— отозвался президент.— Думаю, что нам надо обсудить вопрос о моем преемнике, не правда ли?

Он вернулся и сел на диван рядом с О'Доннеллом.

— Только не Истмен,— сразу же выпалил Гаррисон.

— Разумеется,— согласился президент.— Когда-то я полагал, что со временем он дорастет до моего поста. Но этого не произошло. А сейчас он и вообще сделал из себя посмешище.

— Выходит, остался один Фэллон,— заметил О'Доннелл.

— Он для меня по-прежнему загадка. А для вас? — пожал плечами Бейкер.

— Пожалуй,— заметил Гаррисон.— Но учти, если не будешь выдвигаться ты, президентство получит он!

Президент дотронулся до руки О'Доннелла:

— Но, конечно, он этого не знает.

О'Доннелл взглянул на Гаррисона, а потом снова перевел взгляд на Бейкера.

— Я собираюсь повидаться с ним сегодня вечером,— сказал президент.— После этой встречи мы все и решим.

— Люк? — позвал О'Доннелл.

Гаррисон надул щеки и сделал глубокий выдох:

— О'кэй, я согласен.

19.45.

Первым делом, вернувшись к себе, Салли отстучала личный номер Терри.

— Крис Ван Аллен слушает.

Салли так и села от неожиданности.

— Вот, значит, как теперь отвечают по личному телефону Терри! А что случилось с "Алло, это офис сенатора Фэллона"?

— Это идея не моя, а сенатора.

— Да? Ну тогда… а все-таки можно мне поговорить с Терри?

— Его нет.

— А где он?

— Только что вышел.

— Куда это? Крис, я что, задаю слишком тяжелые вопросы?

— Он пошел… к президенту.

— Как к президенту?! — Салли вскочила.— Когда?

— Ушел в полвосьмого.

— Черт подери, Крис. Почему ж ты не позвонил мне, не сказал?

— Я бы позвонил, Салли, но Терри велел — никому ни слова.

— С каких это пор у тебя с Терри от меня секреты?

Салли была взбешена.

— Послушай, я ведь тут работаю, как и ты. Хозяин сказал: "Никому ни слова". Вот я и никому ни слова.

— О'кэй, о'кэй. Но о чем они будут говорить? Он тебе хоть намекал?

— Нет.

— Крис, черт тебя подери!…

— Говорят же тебе, сказал: "Иду на встречу с президентом". И точка. Ты понимаешь, Салли, он больше ничего не говорил. Ясно?

— Ясно, Крис. Я вылетаю ближайшим рейсом. Когда прилечу, заявлюсь прямо к тебе домой и…

— Но я сейчас живу не у себя, а в доме для гостей.

Она вскочила, кипя от возмущения.

— Послушай,— вкрадчиво начал Крис,— а ты видела вечерние новости?

— Нет. Я их пропустила.

— Позор!

— А в чем дело?

— Терри хотел, чтоб ты их посмотрела, а потом позвонила ему еще до возвращения.

— Но зачем? Что-нибудь случилось?

— Салли… сделай, о чем тебя просят.

Она склонила голову набок.

— Постой, ты что это несешь, Крис?!

— Я… действую, как приказано,— твердо, без тени смущения, ответил он после паузы.

Салли швырнула трубку и осталась стоять со стиснутыми от ярости кулаками. Она чувствовала себя настолько униженной и взбешенной, что не обратила ни малейшего внимания, когда в соседней комнате с силой хлопнули дверью.

Это был Дэйв Росс. Влетев к себе в номер, он надорвал сине-красный полученный экспресс-почтой конверт, за который только что расписался у портье. Он уже знал, что будет внутри: записка из штаб-квартиры ФБР по поводу доноса на Везерби и факсимильная копия листка из служебного календаря О'Брайена. Там значится имя Терри Фэллона — в тот день он записался на прием. Оба документа прислал Манкузо. Он хотел, чтобы на них Росс испытал Салли. Именно этого Росс больше всего и боялся.

Ровно в 19.59 Салли взяла трубку и отстучала нью-йоркский номер. На Западе, по местному времени, было 17.59, и телекомпания Эн-Би-Си готовилась через спутник передать свою воскресную программу новостей на несколько станций в районе Скалистых гор. Номер, по которому звонила Салли, обычно использовали зарубежные корреспонденты Эн-Би-Си, которые тем самым имели возможность прослушать текст передачи и узнать, что именно из присланных ими репортажей пошло в эфир.

Салли присела и, прижав трубку подбородком и открыв свой желтый блокнот, приготовилась к записи. Сперва играла музыка, на фоне которой голос Дэнни Дарка, диктора, объявлявшего программу предстоящих передач, вещал:

— … а в понедельник вечером вы увидите Дэниела Дж. Траванти и Мишель Ли в фильме "Дым и огонь" из нашей серии "Кино недели".

Музыка смолкла.

Салли ясно представила себе, как в этот момент на экране появляется компьютерное изображение солнечного диска. Косые закатные лучи, падающие на статую Свободы, постепенно тускнеют, уступая место традиционному кадру — ведущий программы Крис Уоллас в своем рабочем кресле.

— Добрый вечер,— начал он.— Я Крис Уоллас. Разлад вице-президента Дэниела Истмена с президентом Бейкером теперь зашел уже столь далеко, что превратился в зияющую пропасть. Это произошло сегодня, когда вице-президент обвинил нынешнюю администрацию в преступной медлительности при расследовании убийства лидера никарагуанских контрас полковника Октавио Мартинеса. Об этом сообщает Андрэа Митчелл.

Телекамера Эн-Би-Си с неизменным цветным павлином установлена на северной лужайке перед Белым домом.

— На поспешно созванной сегодня утром пресс-конференции вице-президент Дэниел Истмен бросил поразительный по нынешним временам вызов президенту Бейкеру, что поистине беспрецедентно для американской политической истории,— начинает Андрэа Митчелл.

Далее следовал кусок из выступления самого Истмена:

— Я направляю сегодня это письмо члену палаты представителей — ее спикеру О'Доннеллу, чтобы потребовать от него и лидера большинства в сенате Лютера Гаррисона образовать Совместный комитет по независимому расследованию дела об убийстве полковника Октавио Мартинеса. Наряду с этим я также требую, чтобы конгресс рассмотрел то преступное, безнравственное затягивание "рассмотрения" этого страшного преступления, которое, по существу, является обструкцией со стороны нынешней администрации…

Салли покачала головой и невольно усмехнулась. Она вспомнила Истмена, стоявшего на трибуне с увеличенным изображением печати вице-президента Соединенных Штатов, с поднятой над головой рукой, сжимавшей конверт, где лежало письмо. Все это было похоже на абсурдную дешевую мелодраму. Явную и неудачную попытку сыграть на чувствах толпы, возмущенной убийством, а заодно и поживиться за счет популярности Терри Фэллона.

Голос Андрэа Митчелл между тем продолжал:

— Вице-президент также заявил, что, по его сведениям, убийство агента секретной службы Стивена Томополуса, совершенное вечером в четверг в номере фешенебельной гостиницы "Четыре времени года", является частью хорошо скоординированной кампании, направленной на то, чтобы замять дело и направить расследование по ложному следу. В настоящее время ФБР включилось в розыск его убийцы. Полиция округа Колумбия только что распространила составленный по словесным описаниям портрет женщины, которую видели в обществе Томополуса в баре гостиницы незадолго до его убийства. Это блондинка, типичная представительница белой расы, рост пять футов шесть или восемь дюймов. Возможно, проститутка.

К сожалению, ни спикера О'Доннелла, ни лидера сенатского большинства Гаррисона нам не удалось застать на месте, и мы не смогли узнать их мнение…

Салли опустила трубку. С нее было довольно и того, что она услышала. Казалось, у нее остановилось сердце.

20.10.

Сэм Бейкер сидел за кофейным столиком в Овальном кабинете напротив Терри Фэллона, живого воплощения техасского чуда, что началось в муниципалитете Хьюстона и докатилось до самого порога Белого дома. Бейкер отдавал себе полный отчет в том, что их нынешняя беседа — наиболее ответственная из всех, которые он когда-либо вел. Ведь от того, что будет сказано в течение нескольких ближайших минут, может зависеть судьба президентства в Соединенных Штатах. И на ближайшие четыре года, и на восемь лет после этого срока.

Фэллон, худощавый, приятной наружности, был одет аккуратно и достаточно традиционно. Темно-синий костюм, белая рубашка, неброской расцветки галстук. Бейкер отметил про себя его открытую улыбку, упрямые скулы и густые волосы. Внешний вид не выдавал, впрочем, никаких секретов, если не считать того, что Терри осторожничал при ходьбе, явно щадя свою рану в правом боку.

— Я знаю, что спикер палаты обращался к вам с просьбой относительно вашей готовности занять определенный пост,— начал Бейкер.

— Да, это так.

— И вы думали над его предложением?

— Я сказал ему, что отвечу, когда будет на что отвечать.

Сэм Бейкер налил еще по одной чашечке кофе.

— Так вот, Терри… Вы позволите мне называть вас по имени? Сейчас появилась вероятность, что нам с вами придется работать вместе. Тогда я подумал, что не мешало бы нам двоим встретиться и обменяться кое-какими соображениями.

— Я тоже хочу этого.

— Я восхищаюсь тем, что вы говорили по поводу Центральной Америки. Тем, что вам удалось сделать. Но я, к примеру, ничего не знаю о том, как вы относитесь к Субик-бей[113]. Или Кандагару[114]. Или к резолюции ООН под номером 242[115].

Сэм Бейкер откинулся на спинку кресла, держа в руках чашку кофе и выжидая, что скажет Терри Фэллон. Тогда будет видно, насколько хорошо он подготовил свое "домашнее задание".

— Ну, в общих чертах, если вы позволите,— перешел тот к ответу на вопросы "учителя".— Я выступаю за односторонние действия там, где не срабатывает взаимодействие с нашими союзниками и торговыми партнерами. Полагаю, что если вы примените подобный подход, то поймете мою склонность к проведению активной политики. В любом регионе, где наши интересы поставлены под угрозу или ущемлены.

Сэм Бейкер внимательно слушал и не менее внимательно изучал своего собеседника. Ему не приходилось ломать голову над вопросом, почему этот обращавший на себя внимание молодой человек до такой степени покорил "масс медиа" и американскую публику. Он умел говорить, был уверен в себе и находчив.

— Ну, скажем,— продолжал свой ответ Терри,— я бы поддержал афганских моджахедов через Пакистан, как мы поступали с "красными кхмерами", помогая им через Таиланд. Что касается Филиппин, то думаю, нам следует настаивать на своих договорных правах перед президентом Акино, но в то же время восстановить блок СЕАТО в качестве противовеса советскому флоту в Тихом океане.

Сэм Бейкер обдумал услышанное. Что ж, Терри Фэллон, похоже, знает основных игроков на международной арене. Он человек с идеями.

— Что касается резолюции ООН, то я выступаю за создание палестинского государства на Западном берегу реки Иордан в виде нейтрального государства с выборным парламентом. Вопросы внешнеполитические и оборонные, однако, должны, по-моему, координироваться объединенным советом, куда, кроме Израиля и Иордании, войдут также Египет, Сирия и мы. Нечто вроде австрийского варианта для Ближнего Востока.

— А Советы?

— Исключено.

— Но Израиль никогда на такое не пойдет. И сирийцы тоже.

— У них просто не будет другого выхода.

Президент сложил руки на груди. Что ж, проект хотя и фантастичный, но все же в пределах осуществимого.

— А ваша точка зрения по нашим тарифным соглашениям с Канадой?

— Я бы разрешил им защищать основные отрасли промышленности, как сделали бы на их месте мы. Скажем, производство бумаги, древесины, урана — все это запасы, с которыми нам не сравниться. Но вместе с тем я бы приостановил поставки асбеста и ужесточил нашу политику в отношении промышленных товаров, поощряя их искать рынки в Южном полушарии.

— А Куба?

— Никаких переговоров, пока там сидит Кастро.

— Тайвань?

— Никакой насильственной репатриации на материк.

— А вы поставляли бы им "F-16"?

— Для чего? Если на них нападут, то мы все равно придем им на помощь. Так что все, что им надо, это простой радиоприемник, чтобы эту помощь попросить.

Сэм Бейкер удовлетворенно закивал: первую часть испытания Терри Фэллон выдержал с честью.

— Вы не возражаете, если мы несколько минут посвятим обсуждению внутренних проблем? — поинтересовался президент.

— Поехали!

— Продовольственные талоны[116]?

— Я бы передал всю программу банковскому консорциуму — и пусть они там введут систему кредитных карточек, предоставляемых за известную плату. Это будет нечто вроде получастного предприятия, как почта. Тем самым мы избавимся от необходимости печатать и распространять талоны, предотвратим случаи подделки, снизим уровень всякого рода злоупотреблений. И нам не надо будет содержать целое государственное ведомство, что уменьшит число федеральных служащих на двадцать тысяч человек.

Идея показалась президенту поистине превосходной. И таких идей у Терри было великое множество. Они продолжали говорить еще довольно долго. И чем дольше длилось обсуждение, тем яснее перед изумленным взором Бейкера вырисовывалась утопическая картина благоденствия национальной экономики. Они перешли к другим вопросам. Терри предлагал ввести в правительство нового министра по делам национальных меньшинств; налоговый кредит для корпоративных инвестиций в развитие терапевтической службы на предприятиях; создание частных центров по уходу за детьми и программы переподготовки специалистов. Он также считал нужным защитить такие отрасли, как сталелитейная, текстильная и кожевенная, добиваться расширения свободных рынков для экспорта изделий тонкой технологии, вин, зерна, мяса и молочных продуктов. Он нарисовал Бейкеру блестящий путь к процветанию, основанному на росте производства и частной инициативе. Особенно впечатляло, что открывавшаяся перспектива, казалось, вполне реальна.

— Терри, я в восторге,— подытожил президент, когда его собеседник поставил точку.— В совершеннейшем восторге!

— Благодарю вас, сэр!

— Разрешите спросить вас еще кое о чем. Это сугубо личное. Надеюсь, вы не возражаете?

— Пожалуйста. Спрашивайте.

— Мне все твердят о вашем честолюбии. Мол, вы воспользовались случайным происшествием и теперь хотите въехать на нем в Белый дом. Это так?

Терри не замешкался ни на секунду.

— Мистер президент, мы все честолюбивы. Разве очутились бы мы в Вашингтоне, если б не были честолюбивы. Некоторые попали сюда, попустительствуя другим или участвуя в разных махинациях. Другие добились всего за счет силы характера и собственных заслуг. Вы, по-моему, принадлежите к этим последним. Я всегда преклонялся перед вами.

— Ну что вы, Терри! Спасибо,— растрогался Бейкер.

— А то, что вы назвали "случайным происшествием"… Не я выбирал случай. Это случай выбрал меня. Тут виновата сама судьба. Но, будучи честолюбив, я оказался на нужном месте. Мне повезло — я уцелел. Что ж, просить за это прощения?

— Судьба, говорите?

— Да.

Бейкер поставил чашку на место и улыбнулся:

— Вы что, верите в судьбу?

— Да, верю. Верю в предназначение. И мне нечего стесняться, если судьба избрала именно меня.

— Нет, конечно, нечего,— мягко заметил Бейкер.— Стесняться вам не следует.

Ему показалось, правда, странным, что человек, столь прагматично оценивающий внешнеполитические проблемы, столь практичный в вопросах экономики,— и верит, что миром управляют какие-то неведомые силы.

— Вас еще что-то интересует? — улыбнулся Терри.

— Да. Одна вещь. Если вам предложат выдвинуть вас на пост вице-президента, вы согласитесь?

Терри, улыбнувшись, кивнул, словно это был вопрос, которого он все это время ждал, и твердо произнес:

— Нет!

Бейкер удивленно уставился на него.

— Что ж, ответ однозначный. А можно узнать — почему?

— Потому что вы — провалились.

— Я?!

— Да, мистер президент. Именно вы.

— Ну, мы ведь все далеки от совершенства. У меня тоже были ошибки. Но говорить, что я "провалился"? Вы не считаете, что это чересчур сильно сказано?

— Нет, я так не считаю. Разве вы не проиграли войну в Никарагуа? Во всяком случае, проигрываете. Вы упустили военную инициативу в Африке — от Каира до мыса Доброй Надежды. А провалы в Ливане и Персидском заливе? Мы же отступаем повсюду!

— И что вы предлагаете?

— Мистер президент, вы наверняка знаете старинное изречение: "Те, кто не изучает историю, обречены на ее. повторение".

Сэм Бейкер утвердительно кивнул.

— Я,— продолжал Терри,— преподавал историю в Райс-колледже, и меня всегда поражало, как мало пользы извлекли американские лидеры из истории второй мировой войны. В частности, из захвата русскими Восточной Европы.

Бейкер, наклонив голову, внимательно слушал.

Терри подался вперед и сцепил руки, помогая себе тем самым лучше выразить свою мысль:

— Гитлер мечтал о том, чтобы поставить Германию "uber alles"[117], сделать арийцев властелинами всего остального мира в своем полушарии. Наши банки и наши ура-патриоты хотят проделать нечто подобное в нашем полушарии. Это ошибка. И опасная.

Искренность и озабоченность собеседника растрогали Бейкера.

— Терри, я, знаете ли, с вами согласен. Как и вы, я чувствую…

Не дав ему докончить, Терри поднялся и подошел к столу, за которым сидел президент:

— Страны, покоренные Гитлером, были разграблены и порабощены. Он осуществил программу физического уничтожения их национальных меньшинств. Тем самым он оказался виновным в столь чудовищном преступлении, что его нельзя описать никакими словами.

— Терри,— произнес Бейкер как можно более мягко,— я слышал ваши выступления и знаю, как глубоко преданы вы делу борьбы за интересы Латинской Америки. Я знаю, что…

— Все это,— перебил его Терри,— подорвало силы Германии.

Помолчав немного, Бейкер спросил:

— И что из этого следует?

— В конечном счете произошло объединение всех подпольных движений и партизанских сил порабощенных стран, которые напали на армию рейха с флангов.— Терри повернулся и посмотрел Бейкеру прямо в глаза.— Зато Сталин извлек из этого урок. Он вооружил народы, чьи страны оказались в его руках. И они стали его оплотом против Запада. Тем самым Россия сделалась доминирующей силой в своем полушарии.

— Боюсь, что… не совсем понимаю вас.

Бейкер сидел напряженный, встревоженный.

— Я говорю, что нам следует использовать Гренаду в качестве модели. Только такая политика поможет нам выиграть войну за Америку.— Терри отошел назад к дивану, затем вновь подошел к столу президента.— И знайте, крупнейшие из международных проблем нашего поколения не решить, сидя за столом переговоров. Их следует решать на улицах. С помощью СТАЛИ!

Когда Бейкер наконец собрался с силами для ответа, он был в состоянии говорить лишь шепотом:

— Но ведь вы же не можете действительно верить в то, что…

— Нет, могу. Так же, как верю в существование Спасителя.— Терри улыбнулся.— Мистер президент, это все ясно как день. История глядит на нас в упор.— Он неожиданно рассмеялся.— Советы хотят покончить со "звездными войнами", запретить ядерное оружие. Конечно, как не хотеть. Ведь они будут тогда иметь подавляющее превосходство в обычных вооружениях.— Терри склонился над сидящим президентом.— Я бы осуществил широкую программу по вооружению и военной подготовке наших союзников в Южной и Центральной Америке. Я бы сформировал их вооруженные силы. Точно так же, как в свое время сделали Советы в Польше и Восточной Германии. И еще: разместил бы отборные воинские части по всему миру, как Советы сделали на Кубе.

— Но вы ведете речь о том, чтобы превратить. Центральную и Южную Америку в вооруженный лагерь,— тихо заметил Бейкер.

— Да,— ответил Терри.

Бейкер медленно покачал головой.

— Я знаю, что вы не согласны со мной, мистер президент. Но это потому, что вам недостает силы воли, чтобы привести свободный мир к победе. Да, вы порядочный человек. Но взялись не за свое дело. Надеюсь, вы отойдете в сторону и освободите место для прихода тех, за кем стоит БУДУЩЕЕ.

Сэм Бейкер остался сидеть как громом пораженный.

— Думаю, это все, что я намеревался вам сказать, мистер президент!

— Да, да, конечно,— согласился тот.

— А теперь прошу извинить меня.— Терри направился к дверям.— Надеюсь, вы меня поняли?

— Думаю — да.

После того как Терри ушел, Бейкер еще некоторое время оставался сидеть на своем месте. Затем, повернув голову, оглядел Овальный кабинет и свой стол — стол президента Соединенных Штатов. Если он, Бейкер, не будет выдвигаться в президенты, то здесь, в этом кабинете, хозяином на ближайшие четыре года вполне может стать Терри Фэллон. Бейкер сунул руку за пазуху и приложил ее к сердцу. Прилипшая к телу рубашка была мокрой от пота. Президент с ужасом подумал: сиди Терри Фэллон за этим столом, он был бы самым могущественным и наверняка самым опасным человеком на свете.

20.50.

Когда зазвонил телефон и Салли услышала в трубке голос Терри, она едва не лишилась дара речи.

— Ну как… все прошло? — Терри был деловито-спокоен.— Виделась с Рамиресом?

— Да.

— Ну и?…

— Ну и ничего! Рамирес есть Рамирес. Старый дуралей, которому по ночам все еще снятся кошмары. Так ты встречался с президентом?!

— Да.

— И как? Терри, ради бога, не мучай меня!

Он на какой-то момент заколебался.

— Пойми, милая… Помнишь ту записку, которую я написал, когда ты была у меня вчера?

— Записку?

— Ну да, на листке из желтого блокнота.

Она тут же вспомнила ее содержание: "Нас могут подслушивать".

— Да! — поспешно ответила Салли.

— Ну тогда… Нам нужно встретиться и поговорить, но сейчас у нас может опять повториться та же ситуация, что и вчера. Ясно?

— Да.— Салли присела на кровать.— Продолжай.

— Ты видела вечерние новости?

— Нет. Но я с ними познакомилась. И знаю, на что ты намекаешь.

— Потому-то я и считаю, что тебе надо возвращаться завтра же и… взять отпуск на несколько дней.

Салли вздрогнула.

— Как отпуск? А съезд?

— Возьми парочку деньков, чтобы отдышаться. Ясно?

— Отдышаться?

— В ближайшие две недели предстоит уйма работы с прессой — я имею в виду съезд и все остальное.

— Да, но?…

Терри тщательно взвешивал теперь каждое слово:

— Так вот… я хочу, чтобы… в общем, ты будешь занята составлением письменных коммюнике для прессы и моими речами. Улавливаешь?

— Да. А как же объявления для репортеров? Если я…

— Ты что, имеешь в виду свои появления перед телекамерами?

— Ну да, конечно. А что еще, по-твоему?

— Салли, я… я полагаю, что… по вполне понятной причине… этим будешь заниматься не ты, а Крис. Согласна?

— Нет, и еще раз — нет.

— Салли, не будем спорить!

— Не будем. Но вспомни…— Салли чувствовала, что начинает злиться.

— Обойдемся без эмоций!

— Черт подери, я…

— Салли, подожди, пока не увидишь того портрета, о котором я сказал тебе. А тогда решишь: прав я или нет. Давай не будем дразнить гусей. Ладно?

Она поняла все и замолчала.

— Постарайся хорошенько выспаться. А утром мы обо всем потолкуем.

Он повесил трубку, не дав ей возможности ответить.

Когда телефон зазвонил снова, она в сердцах огрызнулась:

— Ну кто там еще?

— Это всего лишь я,— извинился Росс, чувствуя, что попал не вовремя.

— О, простите.

— Я только что звонил в авиакассу. Ближайший рейс — завтра в семь утра. Прилетаем после девяти.

— В Даллас?

— Да, на "Нэшнл"[118]. Как насчет ужина?

— Я — пасс.

— А насчет выпивки?

— Дэйви, мне очень жаль, но я что-то не в настроении.

— Я хотел бы повидать вас, если можно.

Она вздохнула и устало опустила плечи.

— О'кэй. Заходите, выпьем по рюмочке.

— Превосходно. Мне джин с тоником, и побольше.

— Через десять минут?

— Или позвоните, когда принесут выпивку?

Она так и сделала. Росс вошел в фирменном выцветшем свитере, какие носили студенты Йельского университета, и серых шерстяных брюках от тренировочного костюма.

— Что это на вас за форма?

— В честь нашего выпуска 82-го года! Я разве не рассказывал, что был загребным — и мы выиграли тогда Йельскую регату?

— Нет…

— Значит, нет. Но я вообще-то люблю присочинить…

Они засмеялись, чокнулись. Потом каждый выпил свою рюмку. Странно, подумала Салли, одно его присутствие помогает ей расслабиться и забыть о всех своих проблемах с Терри.

— Вы откуда такой сумасшедший свалились на мою голову, а?

Сидя на кровати, Салли поджала под себя ноги и одернула желтенький халат, прикрывая колени.

— Не знаю. Во всяком случае, таким я не родился. Так что для родителей я сплошное разочарование.

— В самом деле?

— Отец говорит, что это у меня все со стороны матери. Сам он не имеет к этому ровно никакого отношения.

Салли рассмеялась, при этом крепко держа в обеих руках свое виски с содовой, чтобы не расплескать.

— Вы что, всегда были таким шутником, как сейчас?

— Не-а.— Росс скинул кроссовки и задрал ноги на кофейный столик.— Это я у Манкузо научился.

— Что-то не похоже, чтоб у него водилось чувство юмора.

— Но зато оно должно быть у тех, кто с ним работает. Я уже в первый год это понял. Между нами, он бывает таким занудой. Простите, что так отзываюсь о своем…

— Ничего. Он лучшего и не заслуживает. Не представляю, как можно переносить его в больших дозах?

— Вообще-то он отличный полицейский.— Росс поднял свой бокал и посмотрел на него против света.— Я бы не возражал еще выпить. Вы как?

— Пожалуйста.— Салли сняла трубку внутреннего телсфона.— За выпивку плачу я, за ужин — вы. Не забыли?

— Но вы же сами сказали, что не хотите ужинать?

— Я и не хочу. Но вот посидеть поговорить тихо-мирно — с превеликим удовольствием.

Она заказала по две новых порции каждому, кэшью и хрустящий картофель.

— Мне не следует столько есть,— посетовал на себя Росс, набрав целую пригоршню орешков.— Когда-то я весил двести фунтов. Представляете?

— Ни за что в жизни не поверю! — преувеличенно громко воскликнула Салли, чувствуя, что виски ударило ей в голову.

— Честное слово! Я был толстый…— Росс оглянулся,— до этой стены доставал. Вот такое пузо, а челюсти, как у слона…

Она рассмеялась и, откинувшись назад, повалилась на подушки:

— Вы такой смешной. Сама не знаю, почему вы так мне понравились.

— А почему бы мне вам не понравиться?

— Как это "почему"? Да я по возрасту гожусь вам в… старшие сестры. В шестьдесят восьмом мне было восемнадцать. Я так и осталась "хиппи" — только в другом обличье. А вы — "фараон". Хорошенькая пара, а?

Салли поймала себя на том, что неожиданно снова начала вспоминать свое прошлое. Она чувствовала, что может ничего от него не скрывать.

— "Хиппи"? Вы? Да бросьте!

— Клянусь! Я же из поколения "детей-цветов"[119]. Хотя, постойте, не совсем из него. Я ведь, между прочим, была девственница.

Это рассмешило Росса.

— Черт вас подери, а чего вы ждали? Я выросла в Мемфисе, а там на секс смотрят как на первородный грех. В общем, если не считать моего полнейшего невежества в сексуальном плане, во всем остальном я была настоящим "хиппи" — четки, повязка на голове, перья и все что положено.

— И травку курили?

— Ну…— Салли поглядела на потолок и замотала головой.— И да, и нет. Она на меня не особенно действовала. Просто после нее ужасно хотелось есть, и я потом нажиралась, как поросенок, в закусочной "У полковника Сандерса".

— А как, по-вашему, о чем говорил этот старикан Рамирес? — вдруг спросил Росс.

— Да так…— Салли слегка поднялась на локтях и прислонилась к изголовью кровати.— Это все одни амбиции.

— Амбиции? Да бросьте, какие там амбиции.

— Нет, я. серьезно! — Поднявшись с кровати, Салли поставила на столик пустой бокал и взяла новый, сознавая, впрочем, что не совсем твердо держится на ногах.— Это ведь болезнь, самая настоящая эпидемия среди тех, с кем я имею дело. Не слишком приятное зрелище, должна признаться.

— У Фэллона это тоже имеется.— Росс протянул ей свой бокал.— Пока вы рядом, дайте мне заодно и мой джин.— Салли обменяла пустой бокал на полный.— Вот я и говорю, у него та же болезнь, а вам, похоже, это почему-то нравится.

— Нет, у него этого нет.— И она снова опустилась на кровать.— Он другой.— Она быстро пьянела, но ей было сейчас на все наплевать.

— Так уж и "другой"?

— Да. Для него многое имеет куда большее значение, чем… о чем мы говорили?

— Об амбициях.

— Ну да.

— Что, например?

— Ну, Америка. Верность идеалам. Стране.

— Что вы хотите сказать?

— А то, что эти вещи значат для него больше, чем власть.

— А чего это вы вдруг заговорили о власти?

— Это вы заговорили.

— Я? Ничего подобного.

— Нет, вы!

— Я говорил об амбициях.

— Ну конечно. Амбиции.— Салли наполовину осушила третий бокал виски с содовой. На этой стадии граница между "властью" и "амбициями" казалась ей весьма зыбкой.

— У меня нет жены-шизофренички,— заметил Росс.— Я этого раздвоения просто не понимаю.

— Терри — человек, который не нарушает своих обещаний.

— А может, он все еще ее любит? Салли вздрогнула.

— Да, может, и так,— произнесла она тихо, поглядев на зажатый в руке бокал.

— А может, он знает: пока Харриет остается его женой, то не имеет права давать против него никаких показаний?

Она слабо улыбнулась:

— Может, так. Может, нет…— Подумав, она решила уточнить:— А какие показания она может дать?

Но Росс уже переменил тему беседы.

— Он ведь не баллотировался в сенат?

— Не баллотировался. Его назначили. И что?

— А почему именно его?

— Ну, Везерби попал в тюрьму. Нужен был кто-то на его место…

— Это я знаю. Но почему все-таки этим кем-то стал Терри Фэллон?

— Терри уже был в конгрессе. Он подходил по всем статьям. И они…— Салли пожала плечами.

— Но были же и другие кандидаты? У кого стаж пребывания в палате был дольше. Почему выбор пал на Терри?

— Ну, он был…

— А почему Везерби проходил через ABSCAM?

Салли принялась хохотать: казалось, она вот-вот потеряет равновесие и упадет с кровати.

— Да это же мошенник! И вдобавок ура-патриот, каких мало…

— Но ведь они-то всего этого не знали, пока он не попал к ним в сети! Сенаторов сто, а отлавливали почему-то его одного?

— Не знаю, почему они выбрали именно Калеба. Но меня лично это вполне устраивало…— Салли уже с трудом выговаривала слова: ее удивляло, как быстро шотландское виски ударило ей в голову. До чего все же приятно и беззаботно было ей с этим человеком.

— Салли,— продолжал он настойчиво,— вы и на самом деле не знаете, почему остановились на Везерби? Посмотрите мне в глаза. Ну!…

Она сделала, как просил Росс. Затем, заморгав и неуклюже разведя руками, с улыбкой взмолилась:

— Сдаюсь! Не знаю. Говорите же!

— Это Фэллон заложил Везерби! — жестко произнес он.

Салли по-прежнему продолжала моргать, сидя на кровати, как будто словам требовалось время, чтобы до нее дошел их истинный смысл. Потом глаза ее сузились: похоже, она начинала понимать услышанное. Голосом, едва слышным, Салли выдохнула:

— Что?

— Фэллон был у О'Брайена и донес, что Везерби берет взятки от нефтедобытчиков, не имеющих лицензий. Тогда ФБР поставило ловушку — и он влип.

Салли покрутила головой.

— Нет, это неправда.— Она пожала плечами.

Росс задрал свитер и вытащил из-под резинки тренировочных брюк бумаги, которые он там держал. Это были документы, присланные Манкузо.

— Вот тут памятка из личного досье О'Брайена, где подтверждается факт посещения. А это страничка из его дневника. Тут то же имя — обведено кружком, видите?

Салли прищурилась, пытаясь увидеть его через алкогольный туман.

— А зачем О'Брайену все это записывать?

— Как возможный повод. Визит Фэллона дал нам такой повод. А памятка понадобилась О'Брайену на тот случай, если бы ловушку раскрыли и ему пришлось за нее отвечать.— Росс потянулся за бумагами.— Виноват, но они мне нужны.

Когда Салли передавала ему документы, ее рука заметно дрожала. И голос тоже.

— Но если Терри даже так и поступил, то он все-таки… не был неправ.

— Салли, давайте посмотрим на это дело вместе.— Росс присел на край кровати, и Салли тут же отодвинулась поближе к изголовью, чтобы освободить ему побольше места.— Мне известно, что до Фэллона вы работали на Везерби…

В комнате повисло долгое зловещее молчание. Большими испуганными, как у девочки, глазами Салли смотрела на Росса.

— Простите меня,— тихо произнес он,— мне правда нужно знать, использовал ли Фэллон как-то свою… свою связь с вами?

Она повернула лицо к свету, закрыла глаза и еле слышно прошептала:

— Нет… Господи… нет.

Росс наклонился к ней, чтобы как-то ее успокоить, но Салли резко отодвинулась, сжавшись в комок.

— Послушайте, у меня нехорошее предчувствие. Должно произойти что-то ужасное. И я… я не хочу, чтобы в результате пострадали вы.

Вид у Салли был жалкий и беспомощный. Росс попытался погладить ее.

— Пожалуйста,— попросила она,— не надо этого.

Он тут же отдернул руку.

— Да я только хотел…

— О, пожалуйста. Оставьте меня одну.

Росс сложил бумаги, надел кроссовки и бесшумно удалился.

Салли еще долго лежала без движения, в той же самой позе. Вот, значит, он какой. Обманщик. Все они обманщики. А она — просто чувствительная дура. Решила, что ему от нее ничего не надо.

21.00.

Приземлившись в международном аэропорту Балтимора, Манкузо сразу же направился к стойке компании "Херт"[120], оформил напрокат машину и доехал до "Холидэй Инн" по Второй автостраде. Мотель был выдержан в старомодном духе: два ряда небольших, выкрашенных снаружи зеленой краской и соединенных между собою одноместных номеров. С обеих сторон — автостоянки. Манкузо припарковался, взял свой саквояж и зашел в гостиницу. У стойки его встретила невысокая рыжеволосая администраторша.

— Мне надо переночевать. Есть у вас свободные номера?

— Конечно.

— Можно что-нибудь получше?

— Да у нас все одинаковые.

Манкузо дал ей свою кредитную карточку и расписался на бланке.

— Время выписки — одиннадцать утра. Ваш номер — четвертый справа.

Получив ключ, Манкузо без труда отыскал свой 117-й номер и, войдя внутрь, запер за собою дверь. В спальне был собачий холод, и Манкузо пришлось немало повозиться, прежде чем ему удалось заставить работать старенький пропановый обогреватель. Наконец внутри что-то затрещало и зашипело, и газовый камин наполнился горячим воздухом. Манкузо вытащил из кобуры револьвер и открыл барабан. Он всегда носил свое оружие без одного — последнего патрона: сейчас, вынув этот патрон из коробки в саквояже, он дослал его в патронник. Потом, вложив револьвер в кобуру, открыл дверь и шагнул в ночь.

Дойдя до стоявших около гостиницы автоматов безалкогольных напитков, он купил пару банок кока-колы, но не стал возвращаться к себе, а повернул в другую сторону, где по убывающей шли четные номера: 124, 122, 120, 118. Окна 108-го номера были плотно занавешены, но кой-какой свет через них все-таки пробивался. Манкузо, насколько это было возможно, шагал медленно и бесшумно. На ручке двери болталась картонка с надписью: "Просьба не беспокоить". Проходя мимо, он слегка прислонился к деревянной обшивке. Изнутри доносились звуки музыки: похоже, там работал телевизор. Манкузо остановился перед дверью номера 104 — оттуда ему была видна почти не освещенная полупустая стоянка. Здесь можно будет, решил он, припарковаться вон за тем большим красным трейлером и, оставаясь незамеченным, следить за номером 108. Но что с того? Манкузо вздохнул и понуро побрел обратно, держа по банке кока-колы в каждой руке. Да, для того чтобы всю ночь напролет сидеть в засаде, он уже слишком стар.

Возвращаясь из пиццерии, Рольф Петерсен был так увлечен выковыриванием из зубов остатков пищи, что едва не проскочил здание гостиницы "Холидэй Инн". Однако он заставил себя вспомнить, что ждет звонка. Сунув голову в приоткрытую дверь конторы, он спросил:

— Звонил мне кто-нибудь?

— Очень жаль, но…— ответила ему рыжая администраторша.

За последние шесть дней она столько раз сообщала постояльцу: "Для вас ничего", что это стало у нее условным рефлексом.

Он пошел к себе и только у порога услышал, как за его спиной скрипнула дверь.

— Эй, мистер! — крикнула женщина.— Для вас, оказывается, тут кое-что есть!

Рольф поспешно вернулся.

— Вот тут телефонистка все записала.— И она протянула ему сложенный фирменный бланк для тех, кому звонили,— "КОГДА ВАС НЕ БЫЛО ДОМА".

— Спасибо, детка,— бросил Петерсен и дал ей доллар.— О'кэй!

Он завернул за угол и, остановившись у фонарного столба, возле автоматов по продаже безалкогольных напитков, стал читать. Звонили в двадцать минут девятого, когда он ужинал. Печатными буквами, карандашом, на бланке значилось:

"НУЖНО ПОВИДАТЬСЯ В 23.00. ЖДИ".

Подпись отсутствовала.

Он поглядел на часы. Оставалось два часа. Он улыбнулся, аккуратно сложил бланк и, насвистывая, направился к своему номеру.

Именно свист и заставил Манкузо оглянуться. Тогда он и увидел, что человек, идущий ему навстречу от здания конторы мотеля, не кто иной, как Рольф Петерсен, наемный убийца Компании, застреливший Октавио Мартинеса. Высокий — больше шести футов,— мускулистый, в кожаном пиджаке и бейсбольной кепке, упоминавшихся в отчетах об убийстве полицейского. Сжатые в кулаки руки сунуты в карманы пиджака. На миг у Манкузо мелькнула шальная мысль: а что, если вытащить револьвер и… Но руки у него были заняты колой, а пиджак застегнут… В этот момент Петерсен, буркнув: "Добрый вечер", прошел мимо него и, открыв ключом дверь, исчез у себя в номере. Поздно, да и кому охота изображать из себя вшивого героя, чтобы в результате тебе же, скорей всего, всадили пулю в задницу?

И надо же, едва Манкузо завернул за угол, все еще что-то бурча, как перед самой своей дверью буквально ткнулся носом в наставленное на него дуло полицейского револьвера калибра 38.

— Замри! — скомандовал чей-то голос.

Манкузо подчинился.

— Руки вверх! — произнес другой голос откуда-то сбоку.

Манкузо послушно поднял над головой обе руки с двумя банками кока-колы. Чьи-то руки немедленно начали ощупывать его одежду.

— Сука вонючая! У него револьвер! — произнес обыскивающий, и стоящий рядом с ним человек щелкнул курком.

— Черт подери! Я — агент Джозеф Манкузо из ФБР. Чего вам от меня надо?

— Заткнись! — бросил человек с наганом.

У Манкузо отобрали револьвер и вытащили из кармана пиджака служебное удостоверение, которое тут же передали кому-то, кто, очевидно, командовал его задержанием.

— А это у тебя что? — спросил тот, кто обыскивал, указывая на банки в поднятых руках.

— А на что они, едрена вошь, по-твоему, похожи?

— Слушай, парень, пошел ты знаешь куда! А ну ложись! Руки за голову. Разведи пошире!

— Ты мне сперва пососи, понял! Так я тебе и лягу на землю в этом костюме,— не сдержался Манкузо.

— Кому говорят, жопа! — И стоящий перед ним ткнул дуло своего револьвера ему под ребро.

Манкузо согнулся от боли, ловя ртом воздух.

Из темноты в световой круг ступил третий из группы.

— А ну выпрямись, парень! — приказал он, и, когда Манкузо поднял голову, он поднес удостоверение к его лицу.— Ну как тебе, Фил?

Манкузо переводил взгляд с одного говорившего на другого. Оба напоминали ему каких-то киноперсонажей: все в черном, да еще в черных пуленепробиваемых жилетах, лица лоснятся от разводов черного жира.

— Говно! — выругался тот, кого звали Филом. Защелкнув бумажник с удостоверением, он протянул его Манкузо и бросил своему напарнику:— Верни ему его пушку.

Тот отдал Манкузо его револьвер и извинился.

Манкузо сунул бумажник в карман, вложил револьвер в кобуру.

— Мать вашу за ногу! — буркнул он, покончив с этой процедурой.

— А теперь мотай отсюда! — скомандовал первый. Из портативной рации, висевшей у него на груди, послышался треск.

— Стайлс? Робертс? Какого дьявола вы мешкаете?

— Да мы застукали тут одного типа из ФБР,— ответил он в микрофон.

— Откуда, откуда?

— Из ФБР.

— Брось валять дурака!

Манкузо схватил микрофон.

— Он не валяет! У меня ордер на арест этого типа из сто восьмого. Так что катитесь вы к едреной матери вместе со всей своей группой захвата.

— Кончай треп! Ордер и у нас есть! А ты, мистер,— проорал динамик,— дуй отсюда, пока жопа цела.

Манкузо бросил микрофон.

— Где сидит это дерьмо? Где?!

— Вон там, за деревьями! — ответил полицейский, показывая на затемненный угол автостоянки, где не было машин.

— Ничего пока не делайте! — крикнул Манкузо и, пригнувшись, побежал под прикрытием стоявших автомобилей к темной рощице.

Рольф Петерсен запер за собой дверь, убавил звук в телевизоре и, положив свой старый чемодан на кровать, открыл замки с цифровым секретом. Внутри, в поролоновых чехлах, лежали части разобранной снайперской винтовки "НК-91": ствол, ложе, телескопический прицел. Тут же были обойма на двадцать патронов и две запасные коробки — в них находились пули с тефлоновым покрытием. В трех круглых углублениях помещались черные блестящие осколочные гранаты со спиленными предохранителями — красное кольцо на каждой было заклеено "скотчем". Рольф собрал винтовку, вставил затвор, дослал патроны в патронник, потом прислонил винтовку к краю кровати, а сам сел на стул, лицом к двери, держа на коленях свою "пушку" — револьвер калибра 44. В тот момент, когда он сунул руку в карман, достал бланк и, развернув, приготовился перечитать, зазвонил телефон.

Командный пункт группы захвата размещался за стеной, отделявшей автостоянку от расположенного по соседству гриль-бара. Тесно прижавшись друг к другу, в темноте сидели четверо людей в пуленепробиваемых жилетах. У одного из сидевших были капитанские нашивки.

— Эй, кто тут у вас, мать вашу, командир, а? — негромко спросил Манкузо, добравшись до сидевших.

— Я, капитан Брауэр. А в чем дело?

— У меня ордер на арест этого парня. Его разыскивает ФБР.

— Но у нас тоже ордер. А преступник на нашей территории. Так что давай отчаливай отсюда подобру-поздорову.

В этот момент в рации что-то затрещало.

— Мы готовы, кэп! Когда начинать? Перехожу на прием.

— Черт! — просипел Манкузо.— Он мне нужен живьем.

— Сказано, не путайся под ногами! — повторил Брауэр.

— Ну что, кэп? — снова спросили по рации.

— Пока ничего. Вся команда готова?

— Подразделение два — готово. Три — готово.

— Хрен собачий,— ругнулся Манкузо.

Брауэр приподнял голову над стеной и посмотрел в сторону мотеля:

— О'кэй! Начинаем! Окружай! — скомандовал он.

Рольф Петерсен, сидя, слушал, как звонит телефон. Затем, нехотя поднявшись, медленно подошел к ночному столику и снял трубку.

— Алло? — произнес чей-то голос.— Алло?

Голос был ему незнаком, и он уже собирался положить трубку, когда тот же голос попросил его этого не делать.

Петерсен прижал трубку к уху и услышал:

— Он тебя продал. Твое убежище раскрыто. Ты…

В ту же секунду двое "копов" из группы захвата, высадив ногами дверь, ворвались в комнату с криком:

— Полиция! Не двигаться!

Обернувшись к двери, Петерсен увидел двоих людей в пуленепробиваемых жилетах. Пистолеты были направлены прямо на него. Не теряя времени, он первым же выстрелом уложил одного из них. Пуля Рольфа прошла через горло, разорвав сонную артерию и раздробив третий и четвертый шейные позвонки. Взрывной волной полицейского отбросило в дверной проем, при этом он задел державшую пистолет руку своего напарника — тот как раз готовился выстрелить. Пули продырявили потолок, в то время как Петерсен спокойно, вторым выстрелом, наповал уложил и второго "копа", прострелив ему грудь. Тефлоновый патрон пробил плексигласовую подкладку жилета. Пуля, наткнувшись на грудину, разлетелась на мелкие кусочки, по внешнему виду и весу напоминавшие шляпки гвоздей. Раскаленные осколки свинца и стали мгновенно разорвали сердце и легкие жертвы. Сила взрыва была такой же, как если бы полицейского сбила машина, шедшая со скоростью сорок пять миль в час.

Капитан Брауэр между тем продолжал орать в микрофон:

— Стайлс? Робертс? Ну, заразы! Всем подразделениям — открыть огонь!

Но еще до того как грянул первый залп, Петерсен был уже на полу, избежав перекрестного огня "М-16", изрешетившего деревянную обшивку и штукатурку стен его номера, словно они были сделаны из бумаги. Перекатившись на спину, Петерсен выстрелил сперва в люстру: осколки стекла, словно душ, залили пол, а затем в телевизор, вспыхнувший каскадом искр. После этого комната погрузилась во мрак. Подобравшись к кровати, он схватил свою снайперскую винтовку и осторожно прополз по заваленному стеклом и штукатуркой полу к дверному проему. Оттуда он несколько раз выстрелил по направлению к вспышкам огня. Они были ему видны на стоянке между припаркованными машинами.

Брауэр и его люди пригнулись сразу же, как только первая очередь Рольфа прошила стену над их головами.

— Мать вашу за ногу! — заорал Брауэр.— Газ!!!

Манкузо поднялся, в сердцах поддернул брюки и стряхнул пыль с колен. Он демонстративно повернулся к ним спиной и зашагал по асфальтовой дорожке к дверям гриль-бара. Сзади слышался громкий сердитый треск автоматических ружей и ворчливое шипенье газометов, изрыгавших струи слезоточивого газа.

Рывком открыв дверь, Манкузо вошел в бар и устроился у дальнего конца стойки. К нему подошла толстая барменша-блондинка:

— Что вам?

— "Бурбон". Двойная порция.

Толстуха подала ему виски и, кивнув в сторону доносившегося снаружи шума, спросила:

— Что там за пальба?

— Да так, фейерверк.— И Манкузо залпом осушил стопку.— Еще одну!…

Когда первая канистра со слезоточивым газом влетела в дверь, Петерсен подполз к ней и вышвырнул из комнаты. Но вторая упала на кровать — простыни тут же вспыхнули, как будто по ним провели паяльной лампой. Лежа на спине, Рольф проследил за тем, как черные клубы дыма метнулись к потолку. Еще секунда — дымовая завеса закроет дверной проем, и под ее покровом можно рискнуть и прорваться сквозь засаду. Рольф скользнул к кровати, стащил чемодан и выгреб оттуда коробки с патронами, поспешно рассовав их по карманам. Перекрестный огонь с обеих сторон автостоянки начал выдыхаться. Но пламя с кровати прыгнуло на ковер, и Петерсен забился в угол, дожидаясь, чтобы черная стена дыма полностью заволокла дверной проем. Он все хуже и хуже различал валявшиеся на мостовой трупы двух полицейских. Дым окутал его с ног до головы, и он решил: прорваться в ночь он сумеет только сейчас.

Но в этот момент пламя с кровати перекинулось на пропановый обогреватель: горячий газ разорвал медную трубку, подсоединенную к вертикальной цистерне с обратной стороны дома. Когда огонь добрался до цистерны с газом, то задняя стена от взрыва рухнула, открыв дорогу огненному шквалу: тотчас же синхронно взорвались все четыре гранаты Рольфа, разрушив и переднюю стену. Какое-то мгновение боковые стены еще оставались стоять, образуя своего рода туннель, по которому двигался перегретый газовый поток. Затем исчезли и они, и в небо взметнулись языки огня и пляшущие обломки.

— Едрит-твою бога душу мать! — заорал Брауэр, прикрывая, как и другие толпившиеся рядом с ним "коммандос", голову от сыпавшихся дождем раскаленных обломков.

Манкузо обернулся и посмотрел туда, где прогремел взрыв, заставивший задрожать стены гриль-бара, как если бы началось землетрясение. С полок на пол со звоном полетели бутылки и стаканы, а толстуха барменша, присев на корточки, обхватила голову руками и запричитала.

Посмотрев на плескавшееся в его стопке недопитое виски, Манкузо выругался:

— Дерьмо собачье! — бросил он в бессильной злобе.

23.25.

Была уже глубокая ночь, когда в офисе Бендера наконец-то раздался звонок.

— Да? — спросил Лу, снимая трубку внутреннего телефона.

— Я хотел бы повидаться, если не возражаешь.

— Где?

— У меня в кабинете.

Когда Бендер зашел в Овальный кабинет, он застал президента сидящим за столом. Бейкер, однако, не работал: пиджак его висел на спинке стула, узел галстука съехал набок. Перед ним стояли два стаканчика виски.

— Этот для тебя,— указал президент на один из них.

Бендер сел, после чего они чокнулись и выпили.

— Ну как все прошло? — спросил Бендер.

— Предсъездовские обеды с губернаторами, на мой взгляд, следует объявить вне закона. Это все равно что разрешать футболистам заключать пари перед собственной игрой.

— Я имею в виду не это. А Фэллона.

— Да-да,— кивнул президент.— Плохо.

— О?! — Бендер окаменел.

По его расчетам между президентом и Фэллоном неминуемо должна была возникнуть любовь с первого взгляда. Теперь же, похоже, им придется притираться друг к другу.

— Вообще-то у сенатора есть прекрасные идеи. Насчет наших внутренних проблем, торговли и тому подобного.

— Что ж, это вдохновляет.

— Ну, постольку поскольку…— Президент подался вперед.— Лу, он фашист. Слушать его — это все равно что слушать Муссолини. Или и того хуже.

Бендер пожал плечами:

— Сэм, он еще молод. Ему только предстоит узнать, что…

— Лу, он сидел на этом вот диване и убеждал меня, что международные проблемы наше поколение не сможет решить путем переговоров. Они будут решены на улицах. С помощью СТАЛИ.

Бендер махнул рукой.

— Это так, разговоры.

— Опасные! Он тащит нас назад — к дипломатии канонерок. Он требует вооружать наших союзников в Латинской Америке.

— Ну, ничего. Просто придется помочь сенатору в составлении его предвыборной речи.

Президент покачал головой.

— Я вижу, ты не слушаешь меня. Ты что, думаешь, я сам предоставлю Терри Фэллону трибуну для выступления? Чтобы он мог нести эту чушь на всю страну?!

— Может, надо, чтобы с ним поговорили О'Доннелл и Гаррисон?

— Забудь об этом, Лу! Даже если мы остановим на нем свой выбор, Фэллон не хочет вице-президентства.

— Чепуха! Хочет, и еще как.

— Он хочет президентства.

— Через четыре года!

— Не через четыре,— тихо ответил Бейкер,— а с января.

Бендер уперся локтями в стол и наклонился к президенту:

— Терри Фэллон сидел у тебя здесь и утверждал, что бросит тебе вызов на съезде? Не верю!

— Но он этого и не говорил.

— Тогда что же он сказал?

— Он предложил мне самому сойти с дороги и освободить место для будущего лидера.

Бендер и президент некоторое время молча глядели друг на друга.

— Он так и сказал? — Бендер улыбнулся.— Да он же просто шутил, Сэм.

— Нет,— мрачно ответил Бейкер,— ему было… не до шуток.

Сложив руки на груди, Бендер погрузился в раздумья.

Президент, покачиваясь на стуле, тихо произнес:

— Но как же случилось, что человек, столь не искушенный в политике, находящийся к тому же в плену столь разрушительных идей, можно сказать, без пяти минут президент?! Да Терри Фэллон самый настоящий демагог. И опасный, Лу.

— Не распаляйся, Сэм. Помни, он нам нужен. Президент, однако, не слушал.

— До сегодняшнего дня я полагал, что Фэллон — блестящий молодой человек. И все, что ему надо, это лишь слегка адаптироваться. А нам следует всячески его поддерживать и подбадривать. Теперь я понял: нам надо остановить его. Во что бы то ни стало!

— Нет, Сэм. Не остановить,— резко бросил Бендер,— а поставить на колени.

Бейкер искоса взглянул на своего помощника:

— О чем ты, Лу?

— Фэллон знает, что своим восхождением он обязан "масс медиа". И знает, что "масс медиа" точно так же могут его уничтожить. Даруй помилование для Везерби — и я выведаю у него все, что ему известно. Мы проучим Фэллона и заставим его валяться у нас в ногах.

— Ни за что!

— Но это твой единственный шанс, Сэм. Фэллон должен быть в списке вместе с тобой. У нас осталось всего три дня, если ты хочешь, чтобы съезд тебя выдвинул…

— Только не такой ценой!

— Представь себе, что это одиннадцатая заповедь.

— Куда ты клонишь?

— Те, кто порождены прессой, от нее и погибнут…— с мрачной ухмылкой ответил Бендер, потягивая виски.

23.40.

Если бы Манкузо предложили на выбор — прогуляться в морг или обблевать собственные ботинки,— он предпочел бы второе. Но выбора на сей раз у него не было. Он ощутил могильный холод подвала, едва только выйдя из кабинета председателя окружной судебно-медицинской экспертизы и еще не начав спускаться по лестнице. Капитан Брауэр был по-прежнему облачен в свой масккостюм, а к гриму на его лице пристали сажа и пепел. Только что схлопотав очередную выволочку от шефа — тот обозвал его старой задницей,— Брауэр теперь воротил от Манкузо нос. Будто это не он, а Манкузо во всем виноват.

Слава богу, хоть уцелела бутылка "Джек Дэниел", и Манкузо мог время от времени прикладываться к ней, стоя в толпе любопытных перед желтой лентой полицейского кордона и следя за тем, как по дороге сломя голову мечутся пожарные, поливая все вокруг из своих брандспойтов, а коронер и его помощники вытаскивают из-под обломков сохранившиеся останки и отволакивают их в сторону. Сейчас у Манкузо слегка кружилась голова, и он чувствовал, как по всему телу разливается приятная теплота. Что ж, раз Петерсен в морге, он сможет наконец-то вернуться в Вашингтон и хорошенько выспаться — а все остальное ему по фигу.

Спуск по лестнице в холодный подвал, однако, отрезвил его настолько, что он вспомнил, как ненавистен всегда был для него вид мертвецов: перед тем как переступить порог покойницкой, он отвернулся и незаметно для Брауэра осенил себя крестным знамением. Между тем служитель морга завернул за угол, где стоял еще один ряд холодильных камер. Здесь Брауэр, впервые обратившись к Манкузо, тихо спросил:

— А что это вообще-то был за тип?

— Да так, антисоциальная личность.

— Послушай, ты,— Брауэр даже остановился,— сукин сын! Да ты знаешь, что он ухлопал двух людей?!

— Вот и я говорю…— бросил Манкузо на ходу.— Неприятная была личность.

Служитель подошел к одной из дверей, сделанных из нержавеющей стали, глянул на болтавшуюся на ручке бирку и, открыв холодильник, выдвинул оттуда закрытые простыней стальные носилки. Под простыней, в самой середине, что-то торчало, выдаваясь дюймов на шесть.

— Да у него, похоже, член стоит!— заметил служитель, явно оживившись.

Но едва он приподнял простыню, Манкузо тотчас увидел: это торчит обгоревшая кисть Петерсена. Рука была сломана у запястья и, положенная рядом с трупом, выглядела безобразным черным пауком. Тело Петерсена было обуглено: приглядевшись, на нем можно было различить отпечатки ворота и нагрудного кармана — следов сгоревшей рубахи. Ровный ряд пуговиц, расплавившись, впечатался в черную кожу белыми горошинами монпансье. От жара и обезвоживания кожа мертвеца съежилась и туго обтягивала выпиравшие кости. Глаза были выжжены; оскаленный рот как бы застыл в немом крике: черные губы составляли разительный контраст с ослепительно белыми зубами. Лучевая и локтевая кости руки прорвали сжавшуюся мышечную ткань; белый циферблат сорванных с запястья часов был вплавлен в предплечье.

— Хорошо поработали! — прокомментировал служитель.

Манкузо склонился над покойником. Несмотря на заморозку, он почувствовал запах: пахло шашлыком. Лицо мертвеца не было похоже на то, каким оно было при жизни. Но все же несомненно принадлежало Рольфу Петерсену. Манкузо набрал побольше слюны и смачно плюнул в это ненавистное лицо.

— Боже! — с отвращением промолвил служитель и потянул простыни.

Брауэр стоял поодаль, с бледным лицом, и его, казалось, вот-вот стошнит.

— Как вы напали на след? — спросил Манкузо.

— Нам позвонили и сообщили адрес,— ответил тот, как будто речь шла о самом пустячном деле.

Служитель задвинул носилки и захлопнул дверь холодильника.

— Но кто звонил?

— Он не назвался.

— Кончай пудрить мне мозги. Не станете же вы выезжать с группой захвата по чьему-то анонимному звонку. Так, вдвоем-втроем — это еще бывает. Но не с целой же группой!

Брауэр пригляделся к Манкузо. На его лице заиграла подленькая ухмылка, и Манкузо понял, что ответа ему не дождаться.

— Пошел ты ко всем матерям, понял?! — И Манкузо, развернувшись, вышел из мертвецкой.

ПОНЕДЕЛЬНИК

15 августа, 1988

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

5.30.

Салли проснулась и тут же вспомнила: ее портрет в полиции. Рисунок фоторобота. Она его не видела, но знала — он существует. Теперь она по-настоящему испугалась.

Телевидение уже показало этот портрет. Его увидели двадцать миллионов американских семей. И сейчас эти миллионы думают: кто она, не встречалась ли она им. И сотни, тысячи полицейских усиленно ищут ее. Давно, очень давно она так не боялась. Однажды в Кабо-Грасиас-а-Диас насильник приставил пистолет ей к виску. И предложил помянуть его, когда она предстанет перед Богом. Даже тогда она не была напугана до такой степени.

Стояло раннее тихое утро, а она лежала в постели, судорожно схватившись за подушку, прижимаясь лицом к ней, такой мягкой, такой пушистой. Словно подушка могла стать спасением. Потом Салли подумала о Терри: уж его-то она наверняка потеряла.

Она отбросила одеяло и спустила ноги. В комнате было прохладно и сыро. Салли повела плечом, и желтая ночная рубашка, соскользнув, мягко упала на пол. Она прошла в ванную, пустила холодную воду и выдавила зубную пасту. Но от запаха мяты ее затошнило. Вот так в это промозглое утро стояла она посреди ванной голая, спина и ягодицы покрылись гусиной кожей. Руками схватилась за край белой фарфоровой раковины, но тошнота откатила. Да, ее обложили. Но она позаботится о себе, вырвется из этой ловушки.

Однако прошло немало времени, пока дыхание ее выровнялось и голова перестала кружиться. И еще больше, пока страх отступил.

Странно. Странно, что не звонит телефон. Она ощутила странную пустоту — день начался без звонка Криса. Но потом, когда Салли приняла душ и оделась, до нее дошло: звонков Криса больше не будет. Она ясно почувствовала это по его голосу прошлой ночью. Да, ситуация изменилась.

Сейчас Крис живет в доме для гостей. Он пишет пресс-релизы для Терри и присутствует вместо нее на регулярных брифингах для прессы в 15.00. Он отвечает на звонки и собирает информацию от Бена, Кэтрин, Дэна, Барбары и Руна. Именно Крис теперь, после прокуренных ночных заседаний, остается хлебнуть виски у камина, подбить итог выигранным и проигранным позициям прошедшего дня, достигнутым целям, подсчитать исчерпавшие себя или возобновленные контакты. Возможно, он всегда именно этого и хотел, потому так истово следовал всем ее указаниям, был так внимателен к ней. Он учился ее стилю, ее мастерству, потому что всегда имел одну цель: занять ее место в штабе Терри, в его жизни.

Она взглянула на себя в зеркало. Волосы стянуты назад, темные очки, широкие поля низко надвинутой на лоб панамы — Салли едва узнала себя. Другая, чужая женщина — решительная, целеустремленная. Швейцар нес ее багаж, а Росс ждал в коридоре.

— Вы спали? — спросил он.

— Вроде того.

Он подошел, взял ее за руку.

— Посмотрите на меня,— попросил он.— Посмотрите на меня, Салли.— Когда наконец она сделала это, он сказал:— Не жду, что вы простите меня. Но хоть поймете.

В его глазах была боль. И жалость. Но она боялась поверить ему.

— Я здесь по работе,— сказал он мягко,— но я попытаюсь так устроить свои дела, чтобы помочь вам. Я вел себя бестактно. Я был неправ.

Салли ступила на лестницу. Вниз, вниз.

— Я хочу, чтобы вы мне верили,— сказал он.

Они вышли вместе в холодное утро. Росс дал носильщику доллар, и, пока тот разглядывал купюру, оба скользнули в такси. Росс все время смотрел на нее. Когда они повернули на Коллинз-авеню, Росс заговорил:

— Маскируемся?

— В полиции есть фоторисунок женщины, что была тогда в баре гостиницы "Четыре времени года".

Росс остолбенел:

— Что? Кто был?

— Прошлой ночью я слушала новости. Как думаете, мы сумеем найти вашингтонскую утреннюю газету в аэропорту?

Он посмотрел на часы.

— Так рано? Вряд ли.— Наконец-то он разобрался, в какой тревоге живет сейчас Салли.— А, не волнуйтесь,— успокоил он.— Эти рисунки гроша ломаного не стоят. К тому же хорошенькую женщину всегда трудно написать.

— Спасибо…— сказала она.— Дэйви, что же мне делать?

— Делать? Подождать, оглядеться. Залечь на дно. Сможете?

— Полагаю, должна.

— Через несколько дней случится другое преступление. Или еще что-нибудь. И все забудется.

— Вы в самом деле верите в это? Или просто хотите меня успокоить?

— Честно говоря, и то, и другое.— Он потянулся к ней, взял ее за руку.— Я все сделаю, что смогу. Только бы помочь вам.

В его порыве прозвучали сочувствие, нежность. Он был милым, мягким человеком. Но он должен выполнить свою работу. Она поняла его лучше, чем он мог даже вообразить. В иное время, при иных обстоятельствах все повернулось бы иначе. Но события отрывали их друг от друга. Как не однажды уже случалось в ее жизни.

Она сидела в такси и смотрела, как на фоне розового утреннего неба мимо скользил длинный серый ряд отелей. Она летела назад, в неизвестность. Назад! Схватиться за соломинку… Только когда "ПанАм-727" оторвался от взлетной полосы, Салли взглянула в иллюминатор на расстилавшуюся внизу зеленую равнину Эверглейдс. Она вспомнила Карлоса Фонсеку. Он стоял на коленях на дощатом полу и молился, перебирая четки.

Она вспомнила их ночи при свете свечи, когда луна уже покинула небосвод, а он все рассказывал ей своим мягким проникновенным голосом повесть собственной жизни. С самого начала, с рождения. Незаконный сын кухарки и управляющего, он появился на свет в саманной хижине на одной из сомосовских ферм в 1935 году. То есть через год после убийства Сандино. Фонсеке на роду было написано стать сельскохозяйственным рабочим. Но когда ему исполнилось пятнадцать, мать послала его учиться в среднюю школу в Матагальпу, которая называлась Институте Насиональ дель Норте — Северный Национальный институт. Легенда о Сандино жила среди людей в тех местах. И Фонсека тоже поверил в этот образ: маленький человек в чересчур большой (галлонов на десять) шляпе. Отец Сопротивления — Эль Падре де ла Ресистенсиа. И святой. В школе Фонсека встретил Томаса Борхе и Сильвио Майорхе. Марксизму он учился у двадцатидвухлетнего Хосе Рамона Гиттереса. Последний изучал социализм в Гватемале. Все вместе они основали революционную студенческую газету.

Салли сидела на полу на одеяле, подобрав под себя ноги. И чем больше слушала, тем больше раздумывала о своей комфортной жизни в Мемфисе. Сперва детский сад, потом колледж — вся жизнь спокойно вела ее наверх. Пока она не встретила Фонсеку, Салли считала себя борцом с буржуазными предрассудками, этаким бунтарем. В самом деле: бросить изучение экономики ради того, чтобы стать медсестрой. Предпочесть университету, ученой степени — Корпус мира. Санта-Амелию — билету домой. Но, вслушиваясь в повесть его борьбы, она осознала: все, что у нее было, было ей дано кем-то. Все ее планы — кто-то строил за нее.

Когда она училась в четвертом классе и была младшим скаутом, Фонсека поступил в Независимый университет в Леоне. Шел 1956 год. Там он вновь встретился с Борхе и Майорхе. Издавал студенческую газету "Эль университарио", бичевал правительство. После убийства Сомосы троих друзей среди сотен других левых студентов арестовали. Фонсеку избивали бейсбольными битами, его обмотали веревкой и стягивали до тех пор, пока он не потерял сознание.

Он рассказывал об этом спокойно, без всякой жалости к самому себе. При мерцающем свете свечи Салли могла разглядеть рубцы былых ран на гладкой коже его рук. Его столько раз брали и столько раз били, что он заключил джентльменское соглашение с болью. Он не мог не считаться с ней. Но и она не имела власти над его душой.

Боль. Били и допрашивали, допрашивали и били. Без конца целый месяц. Потом его выпустили, а социалистическое подполье оплатило ему дорогу в Москву, где он учился в Университете дружбы народов имени Патриса Лумумбы и писал свою книгу.

Следующим откровением явилась Куба.

Фонсека поехал туда в 1959 году, как раз когда Кастро сверг Батисту. Богачи бежали. Большинство ни с чем, в одной одежде. Кастро закрыл отели, которыми владели янки, прихлопнул казино, снес бордели. Везде развевались флаги 26 июля. В президентском дворце Кастро и Че и вооруженные мужчины в форме защитного цвета смеялись, пили червезу, спорили о будущем своей родины. История ленинской революции, которую в Москве изучал Фонсека, вдруг ожила в лицах. А его самого превознесли до небес. В 1960 году в Гондурасе он снова встретил Борхе и Майорхе. И сформировал Сандинистский фронт национального освобождения. Именно СФНО спустя двадцать лет катапультировал последнего Сомосу из его кресла.

А пока Салли слушала и благоговела. Получая информацию из первых рук, она начинала понимать: то, что американские газеты называли "грабеж", "угон самолетов", могло являться эпическим подвигом. Ее собственные идеалы от этого обесценивалась. И себя она ощущала глупой и наивной.

Та неделя с Фонсекой стала для нее точкой отсчета всей последующей ее жизни. Салли увидела в истинном свете и Корпус мира, и хнычущих друзей либералов: все обман, все притворство. Фонсека стал ее любовником. Фонсека воодушевил ее.

Когда Фонсека обедал с Салли в доме Кристины Браун в Кабо-Грасиас-а-Диас, он был уже в бегах от полиции трех стран. Он еще долечивал кровоточащие раны — последствия допроса с пристрастием в костариканской тюрьме. А ночью он лежал голый на полу, на матрасе, и читал при свече, пока Салли разминала ему узкие бедра, растирала их маслом. Иногда читал вслух из написанного им самим. Как ей нравилось это, особенно его стихи. Он писал не на классическом испанском, которому обучают в университетах, но на потрясающем сельском диалекте, богатом сленгом и живыми метафорами. Одну из его поэм Салли старательно перевела на английский. Только кусочек остался в памяти, спустя столько-то лет.

Есть у меня зеленый дом,

где столько соленой воды окрест,

Есть женщина у меня,

она ждет у огня,

что разрезает тьму крест-накрест.

Есть темный малыш у меня,

но имя мое он не знал никогда.

Есть три рубца на чреве моем,

помню о них всегда.

Бог приведет малыша, женщину и огонь

в мой последний приют, умру я когда.

Когда же целительное масло теплом растеклось по его телу, когда замерла на ночь гавань, когда под высокими звездами смолкли смех и гитара, а свеча совсем оплыла и превратилась в черный огрызок, и только лунный свет лился сквозь незастекленное окно,— вот тогда… Он положил ее на бок, и тоже растер ее бедра целительным маслом, и вошел в ее плоть. Она не чувствовала тяжести мужчины, это было словно любить во сне. Или на расстоянии. Миллионы миль отрезали ее от Мемфиса и Америки, чужим и далеким казалось ей все, что было до того в ее жизни. Ей было двадцать тогда. Она страстно любила его…

Самолет карабкался в небо Майами. Салли сидела в кресле, чувствуя, будто сила земного притяжения давит и гнетет ее. Салли поднялась, сбросила привязной ремень: она не сдастся. Жестокий и могущественный Вашингтон ее не сломит.

7.10.

Лу Бендер быстро нашел в "Балтимор сан" искомое сообщение. Заголовок в две колонки на первой же странице:

ТРИ СМЕРТИ В ОГНЕННОЙ ВСПЫШКЕ.

ВЫСТРЕЛЫ ПРОЗВУЧАЛИ НА САУТ-САЙД.

Типичная полицейская история о том, как группа захвата вышла на одного подозрительного мужчину и попала в переделку. Лу изучил статью досконально. Возникло предположение, что это известный террорист. Опознать его, однако, не удалось, так как взрыв испепелил тело и одежду. Полиция занята поисками останков, дабы установить его личность. В статье приводились слова присутствовавшего там офицера: "Мы его не опознали. Может, никогда и не опознаем".

Адмирал Уильям Раух сидел у себя дома за столом и завтракал. В руках он держал тот же полицейский отчет, когда зазвонил телефон спецсвязи.

— Твоих рук дело? — спросил Бендер.

— Не важно. Я не отдавал никаких распоряжений. Но сработало! Делу конец.

— Что сработало?! У нас нет ничего, кроме трупа. И только мы с тобой знаем, кто это. А как, черт возьми, сообщить об этом?

— Ладно, ладно, — сказал Раух, все еще хорохорясь.— Я допускаю, что мы тоже небезупречны.

— Черт бы тебя подрал, — сказал Бендер, его гнев шел по возрастающей. — Мы упустили шанс связать его с убийством Мартинеса, показать Ортеге фигу и покончить с фэбээровским расследованием.

— Лу, я с этим управлюсь.

— Как?

— Положись на меня. Через денек-другой мы сперва намекнем, что нам все известно. Потом проведем баллистическую экспертизу оружия.

— Какого оружия?

— Винтовки, из которой стреляли в Мартинеса.

— А если была другая?

— Ну… тогда у нас есть заключение дантиста.

— Как, черт возьми, оно свяжет его с убийством?

— Лу, пожалуйста. Успокойся. Все будет улажено.

— Черт бы тебя взял! — сказал Бендер и швырнул трубку. Он был зол больше на себя, чем на Рауха. Знал ведь антипатию Рауха к ФБР. Но считал это даже преимуществом. А теперь их безумная неприязнь друг к другу угробила все шансы выследить Петерсена, связать его с убийством Мартинеса и тем самым сломать хребет Истмену. Чтобы тот забыл свои требования передать расследование в конгресс.

Лу Бендер опустился в кресло, уставился на телефон. Ясно, Раух должен уйти. А Бендеру в будущем предстоит быть поосторожней в выборе союзников. Не следует ему забывать тот урок, что не однажды преподал ему Вашингтон:

ЛЮБОВЬ НЕ БЫВАЕТ СТОЛЬ СЛЕПА, СКОЛЬ НЕНАВИСТЬ.

7.40.

Стив Чэндлер сделал удачный ход. В отделе новостей своей программы "Тудей" он собрал вместе Лютера Гаррисона и спикера Чарлза О'Доннелла. И они вынуждены будут, да-да, отвечать на требование Истмена провести расследование в койгрессе.

Чэндлер выпил бумажный стаканчик кофе, наблюдая по монитору, как два седовласых политика пытаются разместить свои толстые зады в неудобных кожаных креслах вашингтонской студии "Тудей". Через микрофон он слышал, как шуршат их галстуки, слышал перешептывание. Примечательно: двое столь умудренных мужчин сидят в телестудии с микрофонами, спрятанными в их одежде, и лишь потому, что они не в эфире, уверены, что никто их не слышит.

— Покончить бы с этим поскорее, мне надо обратно в Капитолий,— говорил Гаррисон. — Когда припрется О'Брайен?

— Думаю, часов в десять, — отвечал О'Доннелл.

— Чтоб у этого сукина сына были ответы. А если начнет вилять, я ему…

— Дойдет до дела, тогда будем думать, Люк.

— Да, конечно.

Специалист-гример наложил немного пудры на лоб каждому. Затем тот и другой натянули пиджаки на толстые свои телеса.

— Волосы у меня в порядке? — спросил О'Доннелл.

Он все оглядывался, пытаясь поймать свое изображение в мониторе.

— Как у старой овчарки,— сказал ему Гаррисон.

Чэндлер любил наблюдать, как власть имущие дергаются в ожидании интервью. Именно про это говорил, помнится, декан их журналистской школы в своей напутственной речи: "Работа журналиста заключается в том, чтобы умиротворять беспокойных и заставлять дрожать успокоенных". По крайней мере половину этого наказа Чэндлер, пожалуй, выполнил хорошо.

Кончился рекламный ролик. Двое мужчин уселись, как указал им студийный режиссер. А Чэндлер все наблюдал. Затем Брайант Гамбел, представляя их, произнес:

— Доброе утро, джентльмены. Спасибо, что посетили нас.

И принялся изничтожать их.

— Сенатор Гаррисон,— начал Гамбел,— способен ли комитет, находящийся под влиянием партии президента, провести беспристрастное расследование убийства Мартинеса? А тем более привлечь к ответу президента Бейкера, если он виновен в противодействии правосудию?

— Да, Брайант,— ответил Гаррисон,— не легко собрать такой комитет. Мы еще далеки от решения этого вопроса.

— Вице-президент требует расследования конгрессом. Считаете ли вы себя вправе уклониться от его требования?

— Мы намерены дать оценку его голословному утверждению и определить, требуется ли расследование конгресса и будет ли оно оправданно.

— Но разве не провал ФБР в этом расследовании подставил администрации Бейкера — привожу здесь слова вице-президента Истмена — подножку? Спикер О'Доннелл, что вы скажете по этому поводу?

Удобно устроившись в зеленом кресле в углу своего кабинета на семейном этаже Белого дома, Сэм Бейкер тоже смотрел телепередачу. На столе перед ним лежала раскрытая "Вашингтон пост". О'Доннелл оказался хитрой старой лисой, слишком умной, чтоб угодить в ловушку Гамбела. Он ответил:

— Брайант, вы прекрасно знаете, у ФБР есть немало способов, чтоб вести расследование. Одни из них видны всем, другие — наоборот.

— Вы хотите сказать, мистер спикер, вице-президент ошибся, утверждая, что расследование убийства было поручено только двум агентам?

— У нас с сенатором Гаррисоном сегодня на утро назначена встреча с директором ФБР О'Брайеном. Полагаю, сперва мы узнаем его оценку ситуации, а после вынесем свое суждение.

— Сенатор Гаррисон,— не унимался Гамбел,— лидеры оппозиции говорят, что по политическим мотивам вы и спикер О'Доннелл намерены затянуть начало расследования, пока не пройдет съезд партии, на котором будут выдвинуты кандидатуры президента и вице-президента. Это правда?

— Практически невозможно собрать комитет по расследованию до окончания съезда,— сказал Гаррисон.— Существует установленная процедура. Члены комитета должны быть выбраны обеими партиями — один из палаты представителей, другой из сената. Само собой ни при каких обстоятельствах это произойти не может.

— А след убийцы полковника Мартинеса остывает день ото дня, не так ли?

— Брайант,— сказал О'Доннелл,— я готов заверить вас и весь американский народ, конгресс сделает все, что в его силах, дабы убийца полковника Мартинеса предстал перед судом. И я готов подчеркнуть: если факты подтвердят заявление Истмена и в самом деле потребуется выборный комитет от сената и палаты представителей, мы создадим таковой, и он проведет беспристрастное, тщательное и доказательное расследование.

— Сенатор Гаррисон, спикер О'Доннелл, благодарю вас, джентльмены, за то, что это утро вы провели с нами.

Бейкер выключил телевизор. Ребята выкрутились. Он был рад. И в то же время никакой легкости на душе. Он оказался перед дилеммой. Словно в лабиринте со множеством острых углов и тупиков. И может статься, из этого лабиринта нет выхода.

Возможно, он и уговорит партию не заставлять его сражаться за президентское кресло в одной упряжке с Терри Фэллоном. Не выдвигать Терри кандидатом в вице-президенты. Но парадокс заключался в том, что без Фэллона он может не выиграть главное сражение — президентские выборы.

Если он потребует расследовать заражение Октавио Мартинеса вирусом СПИДа, данные об этом могут просочиться и перепугать союзников в Латинской Америке. Утечка подобной информации также заставит преступников скрыться. И больше их уже не найдут. Но если он не потребует такого расследования, а Совместный комитет обнаружит заражение, последствия могут быть еще хуже. В этом случае он явно нарушит клятву своей администрации — все преступники должны предстать перед судом.

Но с другой стороны, если след СПИДа ведет в ЦРУ, его администрация все равно будет обесчещена. И тогда Терри Фэллон уйдет со съезда кандидатом в президенты.

Сэм Бейкер знал: время — вот в чем он нуждается больше всего. Классифицировать ответы, собрать все факты, сделать выбор. Но он знал также: паутина опутывает его. Она все плотнее. И с каждым последующим днем, днем, полным хитрых маневров, нити лжи сплетаются гуще, и вскоре ничего не останется, кроме тьмы кромешной.

У президента довольно власти отложить, помешать, остановить. Даже устроить обструкцию в конгрессе, если надо. Но Сэм Бейкер прекрасно знал последствия подобных действий. Он лично видел, что случилось с президентом Никсоном, когда тот попробовал подмять закон.

Он многому научился, когда вместе с Сэмом Эрвином работал в Совместном комитете сената по "уотергейтскому" делу.

Он уяснил: расследование конгресса, однажды начавшись, раскручивается неумолимо и безжалостно. Все размелет в муку. И высечет искру. А от нее разгорятся инстинкты толпы. Средства массовой информации превратили слушания по делу об "Уотергейте" в некое подобие Далласа[121]. Так соблазнительно, так завлекательно, так легко перечеркнуть все, в самом деле значимое в сем подлунном мире. Вот что сейчас тяжело засело в голове Сэма Бейкера.

Телевидение и пресса буквально извергали "Уотергейт". Равновесие в критическом освещении прочих дел в государстве рухнуло. С июня 1972 года, когда арестовали уотергейтских преступников, до отставки Никсона только два события проложили себе дорогу к сознанию американцев: война Судного дня в октябре 1973 года и отставка вице-президента Спиро Агню.

Мало кто понял значение национализации Ливией иностранных нефтяных компаний в тот же сентябрь. А в апреле кто заметил, как арабы, совершив налет на пограничный израильский городок, вызвали целый ряд событий, приведших к вторжению в Ливан? И Ливан рухнул тогда как страна. Как нация.

Когда наступали редкие периоды затишья в календаре "Уотергейта", Сэм Бейкер заговаривал об этих событиях, пытался расшевелить своих коллег-сенаторов, открыть глаза своим избирателям на близкую и реально существующую опасность. Бессмысленно. Глас вопиющего в пустыне. Средства массовой информации тявкали более двух лет после ухода Никсона, а нация наблюдала, словно зачарованная, в совершенном неведении, как вокруг менялся и мрачнел мир. Средства массовой информации разбирали по косточкам злоупотребление властью Никсоном, и американцам только и оставалось, что бояться потенциального зла, исходившего из ужасного президентского офиса. Сэм Бейкер знал: пройдет еще немало времени, прежде чем Америка почувствует себя вновь уверенно при сильном лидере в президентском кресле.

Шесть лет правления сперва некомпетентного Джеральда Форда, а затем чрезмерно уступчивого Джимми Картера — таково было наследство Никсона.

Когда Сэм Бейкер пришел в Белый дом, он решил придерживаться среднего курса, использовать метод "кнута и пряника", дабы подвигнуть страны континента развивать экономику и демократию. Но вскоре после избрания Бейкера стало ясно, что Кастро полон решимости использовать Никарагуа в качестве плацдарма для дестабилизации в Центральной Америке. А в конечном счете и в Мексике. Это обстоятельство наложило своей отпечаток на большинство принимавшихся Бейкером решений. И единственное, что ему осталось,— война контрас в Никарагуа, уродливая война, квазиправовые обязательства. Но по крайней мере народная милиция Ортеги вынуждена сражаться в собственных горах, а не экспортировать революцию на север, через границу Гондураса. Бейкер пришел в Белый дом как человек с мечтой о мире во всем мире. А оказался пленником кризиса, инструментом для развязывания войны.

Однажды за завтраком он беседовал об этом с Джимми Картером, когда бывший президент посетил Вашингтон. Ланч не был официальным. Картер тогда работал над проектом благоустройства бедных кварталов города. Он был в хорошей форме, худощавый, глаза ясные.

— Что вы думаете? — спросил тогда Сэм Бейкер.

— Мир как ребенок,— отвечал Картер.— Он требует терпения, любви, понимания. Нам не хватает терпения.

— Меня тревожит Никарагуа,— сказал Бейкер,— война делается все ожесточенней. Но если мы ее не остановим, будет новая Куба.

— А вы можете остановить?

— Не знаю. Не люблю строить из себя бога.

— Займитесь «плотницким делом». Хоть ненадолго.

— Это что, расслабляет?

— Бог делал эту работу в бытность человеком,— заметил Картер.

Сэм Бейкер устал строить из себя бога. Устал от своего президентства. Он шатался под его бременем. По опросам общественного мнения в третий и четвертый годы его правления, его популярность упала. Он носился с мыслью уйти после первого срока, как сделал Джонсон. Подобная идея все больше овладевала им.

Но сейчас он оказался в ловушке. Над ним нависло расследование конгресса. Сзади его подпирает Фэллон. И он, Сэм Бейкер, больше не может доверять даже ближайшим соратникам.

ЦРУ в самом деле заразило Мартинеса вирусом СПИДа? Кто отдал приказ стрелять? Никсона в 1973-м подвело его не в меру «усердное» окружение… А окружение его самого, Сэма Бейкера? В раже своем перешло уже рубикон? И тогда с ним будет так же, как с Никсоном? И события пойдут тем же курсом? И на его администрацию падут позор и проклятие Америки. И снова к рулю придет слабое, сонное руководство. Или того хуже: опасный агрессор вроде Терри Фэллона.

Сэм Бейкер рванулся вперед в своем кресле, сцепил пальцы, ткнулся в них лбом. Впервые за много, много дней он молился.

8.00.

Манкузо встал рано. Но в почтовом ящике его уже ждала желтая карточка. Она гласила: "Срочно свяжитесь со мной. Скотт". Когда Манкузо поднялся на третий этаж ФБР, Скотт читал газету и что-то жевал.

— Где, так тебя перетак, ты шлялся прошлой ночью? — спросил Скотт и обтер рукой губы.

— Хм, ты скучал по мне. Вот здорово,— заметил Манкузо. Он уселся на стуле в углу и откачнул его к стенке. Шляпы он не снял.

— Где ты был, ты, сукин сын?

— Смотал в Балтимор повидать больного друга. А что?

— Почему не доложился?

Скотт завернул недоеденный бублик в салфетку и швырнул в корзину для бумаг.

— Тяжелый случай. Слышь, Манкузо, получишь под зад коленкой и вылетишь отсюда к чертовой матери из-за своих штучек.

— Считай, ты предупредил меня.

— Добыл что-нибудь в Кливленде?

— Ничего. Она из кармелиток. Я не мог с ней разговаривать.

— Нашел бы кого, кто умеет разговаривать с этими… монашками.

— Ради всяго святого, Скотти. Она ж монахиня. Всякие там разговоры противны ее религии.

— Дыши глубже.— Скотт свернул газету и отправил ее в корзину вслед за объедками.— Где этот твой чертов Росс?

— А я почем знаю? Верно, летит сюда из Майами.

— Он видел Рамиреса?

— Я что, похож на провидца?

Скотт и вовсе рассвирепел.

— Чтоб тебя вышибли отсюда пинком под зад! И пенсии не дали. Вот чего я хочу больше всего.

— Охотно верю.

— Шесть дней, ребята, вы в деле. А в результате одно дерьмо.— Скотт выплеснул остывший кофе в корзину.

— Результат есть — Петерсен.

— Какой еще Петерсен?

— Тот парень, что убрал Мартинеса.

— Ну и что с ним?

— Загляни в газету.

— Да что с ним, наконец?

— Вчера ночью его труп сожгли в Балтиморе.

— Что?!

— А ты открой свою чертову газету, мать твою…— сказал Манкузо, прекратив раскачивать кресло, и встал.

Скотт скорчил рожу и полез в корзину для бумаг. Он выудил оттуда газету, насквозь промокшую, в пятнах. С нее еще стекал кофе.

Манкузо подошел к столу Скотта.

— Вот здесь,— ткнул он в нижний угол страницы.— Здесь лежит Петерсен. Дерьмо свежеиспеченное.

— Здесь? — скосил глаза Скотт на промокший текст. Затем поднял их на Манкузо.— Откуда ты знаешь, что то был именно Петерсен?

— Я был там. Видел. Сделал ему ручкой на прощанье.

— Ты замешан в этом деле? — Кофе с газеты накапал Скотту на колени.— Мать твою!…— заорал он и вскочил на ноги. Схватил кружку с водой, поставил на свой письменный стол, намочил носовой платок и принялся яростно стирать пятна.

— Хорошо справляешься с работой, как погляжу. Очки тебе нужны, вот что,— заметил Манкузо.

— Убирайся отсюда, подонок!

— С удовольствием!

Не успела за Манкузо закрыться дверь, как Скотт схватился за телефон.

8.50.

Президент принимал американского посла в Париже: им предстояло обсудить немало вопросов. Внезапно в кабинет вошел секретарь и положил на письменный стол президента сложенный листок бумаги. То была записка на почтовой бумаге Лу Бендера, одна строка, написанная ручкой.

ПЕТЕРСЕН УБИТ ВО ВРЕМЯ ПЕРЕСТРЕЛКИ В БАЛТИМОРЕ. ФБР ПОДТВЕРДИЛО.

Президент поднялся.

— Ты извинишь меня, Том?

— Конечно, сэр,— ответил посол. Он не стал ждать рукопожатий. Бендер вошел, как только посол удалился.

— Вот так.— Бендер лучезарно улыбнулся.

— Если это правда, то просто чудо,— сказал президент.

— По меньшей мере.

— Кто знает об этом?

— Никто. Я перекрыл доступ к информации. Можно? — Бендер потянулся к коробке с сигарами, что лежала на книжной полке позади стола президента.

— Как, бог ты мой, они нашли его? — Бейкер не мог скрыть вздох облегчения.

— Хорошая полицейская работа.— Бендер откусил и сплюнул кончик сигары, взял спички из ящика в письменном столе президента.— Какая разница, как они его нашли? Главное — сделали. Мы больше не на крючке. А Истмен выставлен на посмешище.

— Информация достоверна? Ошибки не может быть?

Взмахом руки Бендер призвал к молчанию. Потом улыбаясь распахнул дверь кабинета. Там, в приемной, директор ФБР Генри О'Брайен отложил газету и встал.

— Входите, Генри,— пригласил Бендер.

О'Брайен вошел.

— Я знаю, у вас есть для нас хорошие новости,— сказал президент, как только оба уселись.

— Да.

— Лу говорит, что ваш человек выследил Рольфа Петерсена.

— Ну…— заёрзал в своем кресле О'Брайен.

Прежде чем президент успел задать новый вопрос, Бендер опередил его:

— Мы хотим знать, насколько эта информациия достоверна?

— Сейчас мы проводим исследование зубов.

— Но вы убеждены, что это именно Петерсен?

— Да.— Он открыл свой блокнот.— Наш агент видел его на стоянке, прежде чем его застрелили. Затем он осматривал тело в морге. Согласно заявлению нашего агента, сомневаться не приходится. Тот мужчина был Петерсен.

— А винтовка?

О'Брайен перевернул страничку в блокноте.

— Он использовал ХК-91, автоматическую винтовку. До того, как произошел взрыв. Тот же тип оружия был использован при убийстве Мартинеса. Отчет о баллистической экспертизе мы получим сегодня в 15.00.

— Но что вы думаете об этом? Каково ваше мнение?

О'Брайен закрыл блокнот.

— Это он. И его оружие. Дело закрыто.

Бендер выразительно развел руками:

— Оп-па!

— Хорошо,— сказал президент.— Благодарю вас, Генри.

О'Брайен встал. И тогда заговорил Бендер:

— Мистер президент, что касается деловой встречи О'Брайена на Холме…

На мгновение президент не понял, о чем он. Но тут же вспомнил.

— Да, совершенно верно. Вы ведь должны появиться перед руководством конгресса сегодня утром?

— Да, сэр.

— Полагаю, директор должен отменить встречу,— сказал Бендер.

Президент задумался. Отмена без объяснений может прозвучать на Холме как сигнал пожарной тревоги.

— Решительно отменить,— повторил Бендер в надежде, что президент поймет, куда он клонит.

— Хорошо. Да, Генри, пожалуйста, отмените встречу.

— На каком основании? — спросил О'Брайен.

— На основании инструкций, полученных от президента,— сказал Бендер.— Пойдет? — обернулся он к О'Брайену.

— Хорошо,— кивнул президент.

Ясно, Лу Бендеру хочется самому всех изумить, преподнеся эту сенсационную новость.

Но когда О'Брайен собрался уже уходить, президент заметил:

— Генри, во всем этом есть нечто, что вас беспокоит.

Кивнув головой, О'Брайен остановился, затем произнес:

— Да, сэр.

— Нечто, что мы обязаны знать?

— Да, наш агент не мог сам найти Рольфа Петерсена,— сказал он и положил свой блокнот обратно в карман.

Президент посмотрел на Бендера, затем вновь на директора ФБР.

— Тем не менее он нашел его.

— Да.

— Я не понимаю.

— Кто-то навел его,— объяснил О'Брайен.

— Кто именно?

— Пока не знаю. Я еще не имел возможности поговорить с ним.

— А если вы его спросите, он ответит?

— Может быть. А может, и нет. Возможно, он должен кого-то прикрывать. Обязан сохранить анонимность.

— Важны результаты,— вмешался Бендер.— Ясно как день, что…

— Погоди, Лу,— сказал президент.— Если вашего агента кто-то навел — что из того? Что сие значит?

— Значит, некто хотел, чтобы Петерсена схватили. Или убили,— сказал О'Брайен.— И не мог или не должен был сделать это сам.

— Теперь ясно.

— Есть кое-что еще,— продолжал О'Брайен.— Тот, кто навел нашего агента, знал его имя и как до него добраться.

Теперь Сэм Бейкер понял зловещий смысл последних событий.

— И каков ваш вывод? — мягко спросил он.

— Тот, кто нанял Рольфа Петерсена, работает в правительстве. Или близко с ним связан.

На мгновение в Овальном кабинете стало очень тихо.

Молчание прервал Бендер.

— Чушь! — бросил он.

Президент не обратил на него внимания. Словно его и не было.

— Вы увидите этого агента? — спросил он.

— Сегодня днем.

— Вы позвоните мне после разговора с ним?

— Да, сэр.

— Спасибо, Генри.

Когда О'Брайен вышел, Бендер сказал:

— Это ничего не меняет. Существуют миллионы путей, по которым информация может поступать в ФБР. И нет основания полагать, что…

— Я не уверен,— сказал президент.— А как насчет человека из секретной службы? Его ведь тоже убили.

Бендер отмахнулся:

— Ничего его не связывает с Мартинесом. Это все Истмен сеет ветер…

— Лу…

— Да послушай же меня, Сэм,— наступал Бендер.— Послушай меня.— Он подошел вплотную и оперся обеими руками о стол президента.— Мы должны действовать! Не сидеть и ждать, пока голубчики сомкнут ряды. Тогда в этом деле их уж не сбросишь со счетов. Мы должны выдвинуть собственную гипотезу. И пошевеливаться. Время не ждет.

— Что же ты предлагаешь?

— Ударить. Мощно. Лишь это ценится. Пресс-конференция сегодня же вечером. Живой эфир. Три программы. Никакой утечки информации. Посадим сзади О'Доннела и Гаррисона. С той же трибуны — по телевидению. Черт, эти дерьмовые журналисты, может, и думают, что ты будешь бить себя в грудь,— он фыркнул.— Так ты их оставишь с носом. Черт возьми, мы даже поставим рядом этого фэбээровца. И пусть стоит себе и кланяется публике.— Бендер выпустил огромное кольцо дыма.— Сэм, все козыри опять у нас в руках.

9.10.

Как только самолет сел в Вашингтоне, первым делом они бросились искать газетный киоск. Весь долгий путь через туннель к выходу с летного поля сердце Салли тяжко билось, пульс со звоном отдавался в ушах. Она не слышала ни гула, стоявшего в помещении аэровокзала, ни металлического скрежета, сопровождавшего объявления по внутреннему радио. Не чувствовала руки Росса, осторожно поддерживавшей ее за локоть. А когда он, заплатив киоскеру, взял со стенда "Вашингтон пост" и нашел нужное место на странице четыре, ее дыхание и вовсе оборвалось.

Там, в самом низу страницы, и разместился рисунок фоторобота: женщина, как ее видели в баре вместе со Стивеном Томополусом. Росс поднял рисунок повыше к свету. И они уставились на него вместе.

С первого взгляда ей стало ясно, что он был прав. Может, и в самом деле трудно рисовать хорошеньких женщин. Удивительно: та, что нарисована, была похожа на Салли. Но не на сегодняшнюю Салли, а ту, какой она была много лет назад. Ее глаза следили за пальцем Росса. А он ткнул в самый конец сообщения. Вот с чьих слов, оказывается, ее писали:

«Женщину двадцати с небольшим, высокую, в легком желтом платье и белом свитере, возможно, проститутку, описал официант, который обслуживал ее в паре с мужчиной. В отеле в это время проходил ежегодный съезд Бюро газетной рекламы. Хотя администрация отеля "Четыре времени года" отрицала…»

Росс сложил газету.

— Говорил я вам,— сказал он.

Она задержала дыхание.

— Да это же комплимент,— сказал Росс.— Двадцать с небольшим?

— Спасибо,— улыбнулась она.— А мы ему даже не заплатили…

— Ну что, успокоились?

— Да вроде.— Ей и в самом деле дышалось легче.

— Хотите, я провожу вас до дому?

— Нет. Я должна идти на работу.

Он не двинулся с места.

— Я еще увижу вас… хорошо?

В его глазах жила надежда. И забота о ней. Она не могла просто взять и уйти. И вот они стояли рядом среди пассажиров, кружащих около газетного киоска, стояли, словно были одни на свете. Она прочла в его глазах нечто, давно ушедшее из ее жизни. Отвернуться от надежды… она не смела. Но Салли попала в отчаянный переплет, борьба шла не на жизнь, а на смерть. И она не знала, как ответить ему.

— Дэйви,— сказала она,— я не знаю.

— Салли…

— Только не сейчас,— сказала она.— Позволь мне уйти.

— Но мы еще поговорим?

— Обязательно.

Она встала на цыпочки, чмокнула его в щеку и направилась вперед по коридору, к выходу из аэропорта. А он все стоял и смотрел ей вслед.

Прямо от аэропорта, взяв такси, она помчалась в Кембридж, домой к Терри. Бросилась в кабинет, как только секретная служба пропустила ее.

— Выглядишь ты просто ужасно,— первое, что он сказал ей.

— А ты как думал? Что я…

Тут до нее дошло, что он одет по-деловому. Он полулежал на кушетке в коричневых брюках, на нем были модная с узором рубашка, желтый в точечку галстук. И бежевый кардиган. Терри вовсе не походил на тяжелораненого. На человека, который только что вырвался из цепких объятий смерти. Он выглядел бодрым и здоровым.

— Ты одет,— сказала она.

— Да. Ну и что из этого?

— Как твоя рана?

— Лучше.

Салли огляделась. Медицинский саквояж исчез со стола возле двери.

— А медсестры?

— Я отпустил их.

— Но мы договаривались…

Он поднялся.

— Почему бы нам не прогуляться по саду?

Они шли молча. Миновали агента секретной службы у задней двери. Сели в белые кресла, стоявшие под зонтиком на берегу бассейна.

— Что, черт возьми, происходит? — спросила она.

— Ты чем-то расстроена, детка?

— Конечно, расстроена, Терри. Мы же договорились: тебе надо временно отойти от политики. Воспользоваться поправкой здоровья как предлогом. Тем временем публика будет жаждать новостей о тебе. Исчезнешь вплоть до съезда, когда ты появишься на трибуне рядом с президентом, готовый возглавить партию.

— Да,— сказал он.— Именно. Но в нашем плане произошли перемены.

— Терри, бог ты мой, но ты… мы… почему ты не позвонил мне? Не обсудил новый план со мной?

— Ты была в Майами. Не стоило обсуждать это по телефону. Ты видела рисунок?

Агенты из секретной службы прошли рядом. Они приподняли в знак приветствия свои шляпы и кивнули. Терри и Салли молча улыбнулись им.

Когда они были уже далеко, Терри повторил свой вопрос:

— Так ты его видела?

— Не слишком большое сходство.

— Возможно,— согласился он.— Твоим друзьям из ФБР можно доверять?

— Они больше рискуют, чем я.

Он поразмышлял над этим.

— Не знаю. Ситуация взрывоопасная.

— Уже урегулирована.

— Не знаю,— вновь повторил он.— Взрыв может произойти. И осколки полетят прямо тебе в лицо. И мне.

— Не думаю.

— А я думаю.

— Ну ладно, ладно,— примирительно произнесла она.— Я буду осторожна. А теперь расскажи мне, что же произошло, когда ты виделся с президентом.

— Ах, это…

Было заметно, что он не хочет об этом говорить.

— Да,— настаивала она.— Это.

— Ну, ты же знаешь, как все это происходит.

— Нет,— она выпрямилась в кресле,— не знаю. Терри, почему ты не хочешь посвятить меня в свои дела?

— Салли, послушай меня. Я все хочу дать тебе понять, что ты попала в крупный переплет. Иметь тебя рядом сейчас опасно. Для тебя. Для меня. Для всех нас.

— А я говорю тебе — нет никакой опасности,— сказала она.— Они ищут девчонку вдвое меня моложе.

— А твои друзья из ФБР?

— Ради всего святого, Терри, пойми: если они признаются в том, что сделали, то потеряют работу. Попадут в тюрьму.

— Они могут использовать это против меня.

Салли пристально посмотрела на него.

— Как ты можешь быть таким эгоистом, Терри? Бог ты мой, десять лет я…

— Прекрасно,— сказал он.— Прекрасно, Салли. Не будем об этом сейчас, хорошо?

— Хорошо. А теперь расскажи мне про президента.

Терри откинулся на спинку кресла и положил ногу на ногу.

— Он допрашивал меня с пристрастием. Ну, ты понимаешь. Куча дурацких вопросов о международном положении, внутренних делах и прочее в том же духе.

— И?

— И я изложил ему твою концепцию насчет талонов на продукты питания, а также установления налогового кредита на капиталовложения для переподготовки кадров промышленности.

— Еще что?

Он скрестил руки и выглядел весьма довольным собой.

— В общем, я изложил свое кредо.

— Что это значит?

— Я сказал ему, что вторым быть не собираюсь.

— Ты сказал ему, что…— Ее голос превратился в беззвучный шепот.

— Что не считаю его человеком, способным быть во главе партии, одному вести страну еще целых четыре года. Сказал, что ему надо уйти с дороги.

Салли словно язык проглотила.

Терри тихо засмеялся от удовольствия.

— Я исполнил частично то, что ты писала, ну помнишь — "Судьба выбирает место".

Салли подалась вперед, обхватив лоб руками.

— О, господи, какой ты глупец. Глупец, глупец, понимаешь?

Терри встал:

— Я вижу, ты устала, Салли.

— Терри, ты же своей рукой выбросил на ветер…

— Салли, ты выглядишь усталой. Ты и в самом деле устала. Думаю, тебе следует поехать домой и отдохнуть как следует,— жестко сказал он.

Она посмотрела на него и покачала головой.

— У тебя есть хоть одна какая-никакая, но концепция…

— Взгляни на результаты опросов, Салли,— ответил он.— Мы становимся сильнее день ото дня. Мы…

— Опрос,— она с трудом выкашляла это простенькое слово.— Разве ты не знаешь, как быстро меняются его результаты? И ты превратишься в ничто,— бросила она ему в лицо и щелкнула пальцами.

— Салли!— Он откинулся в кресле, в голосе его звучал металл.— Отправляйся домой и отдохни хорошенько. Я так хочу. А когда захочу видеть тебя здесь, дам знать. Поняла?

Сзади послышался шум открываемой раздвижной двери, и, подняв глаза, она сразу углядела пухлого, коротконогого Криса Ван Аллена. Он спускался по задней лестнице дома.

— Привет, Салли, рад тебя видеть,— начал он, но нечто в его голосе ясно говорило, что он фальшивый.

— Не обращайся ко мне,— оборвала она. И, быстро проскочив мимо него, помчалась вверх по лестнице.

9.30.

Адмирал Раух вынул последнюю новую упаковку теннисных мячей из стенного шкафа позади письменного стола, достал свежевыстиранный тренировочный костюм и перекинул его через руку. Затем направился к задней двери, но тут услышал, что секретарша вызывает его по телефону. Он насупился, вернулся к своему письменному столу и нажал кнопку селектора.

— Я не успел подойти, Сара,— сказал он.— Кто звонит?

— Мистер Бендер, сэр.

— Передайте, я позвоню ему после ланча.

— Он здесь, сэр, в приемной.

Сообщение поразило Рауха. За четыре года Лу Бендер ни разу не являлся в Лэнгли.

— Хорошо. Давайте его сюда.— Раух положил коробку с теннисными мячами и яркий красно-голубой тренировочный костюм на кресло.

Стоило Бендеру войти, как он сразу приступил к делу.

— Ах ты сукин сын,— сказал он.

— Тебя тоже приятно видеть, Лу,— заметил Раух.

Бендер обогнул письменный стол и ткнул его пальцем прямо в живот.

— Что ты, спишь и не видишь, как ФБР село в лужу, а? Совсем, что ли, спятил?

— Наводку ФБР дал я, что с тобой, черт возьми? А если они все прохлопали, это уж их дело.

— ФБР село в лужу, говорю тебе.

— Да в чем дело?

— Этот придурок, Манкузо. Он был там.

— Не верю. Нет.— Раух выпрямился, тряхнул головой и расхохотался.— Неисповедимы пути господни.

— Ничего смешного в этом нет, Билл.

— Да, Лу,— согласился Раух и не спеша прошелся по кабинету.— Ничего смешного. И теперь вы собираетесь разбить Истмена наголову.

— Сегодня вечером пресс-конференция.

— Итак, дело закрыто.

— Не совсем.— Голос Бендера зажурчал доверительно. Но ловушка под занавес у него была наготове.— Бейкер знает, что ФБР навели. Он просил О'Брайена установить источник. О'Брайен повидает твоего друга Манкузо. Он расколется?

— Расколется?

— Назовет Компанию в качестве источника?

— Не знаю.— Раух задумался.— Оба замараны давным-давно. В 1968 году в Чикаго[122].

— Существуют ли у шпионов правила чести?

— А у всех остальных?

Собираясь сесть, Бендер заметил на кресле теннисные мячи и тренировочный костюм.

— Что это значит?

— Держу форму, Лу. Тебе тоже не помешает.

— Ах, бог ты мой.— И Бендер швырнул спортивные доспехи Рауха на пол. Затем уселся сам. Долго ждать следующего хода Рауха ему не пришлось.

— Да на кой президенту понадобилось знать, кто навел ФБР?

Бендер пожал плечами.

— Он хочет знать, кто нанял Петерсена. Тебя это удивляет?

— Да ради бога,— заметил Раух.— Его нанял Ортега. Чтоб поверить, надо что, по телевидению это посмотреть?

Раух открылся, что и требовалось Бендеру.

— На это О'Брайена не купишь.

У Рауха отвисла челюсть. Он ненавидел О'Брайена. И ФБР. Бендер растревожил старую рану.

— О'Брайен и ФБР внезапно стали тебе лучшими друзьями,— резко сказал Раух.— Что с тобой, Лу, а?

Бендер словно не слышал. Он подался вперед в кресле. Вот теперь он разыграет заключительный гамбит.

— Билл, я спрашиваю тебя сейчас: ты знаешь, кто нанял Петерсена?

Раух отмахнулся:

— Пора стать взрослым, Лу. Его нанял Ортега.

— Ты это точно знаешь?

— Нет, черт возьми. Откуда, черт подери, я могу знать точно?

— А доказать можешь?

— Конечно, нет. Мог бы — думаешь, я бы стал…

— Слушай меня, Билл. Слушай внимательно. Я спрашиваю тебя: можешь ты доказать это, даже если ты не можешь это доказать?

Раух навострил уши.

— Что ты имеешь в виду?

Раух крепко сидел на крючке, и Бендер знал это.

— Но делом заинтересовался Бейкер,— сказал он.— А я его знаю. Раз ему в голову втемяшилось, он уж не отстанет. Выберет до донышка.

— Что это значит? — Рауха явно трясло от страха.

— Он подозревает, что Мартинеса заразили СПИДом. Ему не больше нашего надо, чтоб это стало известно. Подрыв основ нашего союза с Латинской Америкой. Но,— ради пущего эффекта Бендер сделал паузу,— он будет настаивать на расследовании, пока не…

— Пока не — что?

— Пока мы не предоставим ему неопровержимые доказательства, что подослал Петерсена, чтобы убить Мартинеса, именно Ортега.

— Да нет у меня доказательств, я уже говорил тебе.

— Надо навесить убийство Мартинеса на Ортегу и марксистов. Для Бейкера,— настаивал Бендер.— Тогда он отбросит идею со СПИДом. В противном случае он до тех пор будет добиваться расследования, пока дело не станет общеизвестным. А ты знаешь, что это значит.

Раух знал. И поэтому боялся.

— Мне надо, чтоб ты раздобыл точные данные: именно Ортега нанял Рольфа Петерсена, снабдил его оружием и транспортом и послал в США с одной целью — убить Октавио Мартинеса. И мне надо, чтоб ты раздобыл их сегодня же. Вечером.

— Да как, черт побери? — воскликнул Раух.— Как, ты полагаешь, я сделаю это?

— Билл, ты доказал, дабы оправдать наш налет на Ливию, что Каддафи взорвал ночной клуб в Берлине. Уж раз ты смог такое, я уверен, и тут сможешь.

Как только Бендер вышел, Раух нажал на кнопку селектора.

— Слушаю, сэр!

— Сара, мне надо поговорить с Фаулером.

— Его еще нет, сэр.

— Достаньте его хоть из-под земли.

Минуты не прошло, как зазвонил телефон.

— Говорит Фаулер.

— Мне надо сыграть в покер. И как можно быстрее.

— Миттлмен читает лекции в Аннаполисе. А Бонден сейчас в Чарльстоне. Его мать при смерти.

— Вернуть их сюда. Немедленно. Когда вы сможете собрать всю группу?

— В шесть вечера.

— В четыре.

— Совсем не можете ждать?

— Совсем.

9.50.

Манкузо как раз надевал куртку, когда в кабинет вошел Росс с чемоданом.

— Я прямо из аэропорта.

— Пошли. Только что звонил Скотт.

На лифте они спустились на третий этаж.

— Что слышно о Петерсене? — спросил Росс.

— Мертв.

— Не врешь?

— Группа захвата нашла его.

— Группа захвата?

— Была наводка.

— Чья?

— Санта Клауса. Откуда, черт подери, я знаю?

Они вышли на третьем этаже.

— Что-нибудь нашли у него в комнате?

— Выжжено там все было. Балтиморские полицейские работают на совесть. Семь раз отмерят, прежде чем один раз отрежут. Ну что там с этой девчонкой?

— Полна энергии,— ответил Росс.— Мечтательница. Любит Фэллона. Лучше его на свете нет.

— А как насчет кожаных ремней?

— Что?

Манкузо помешкал перед дверью в кабинет Скотта.

— Ты ее трахал? — спросил он.

— А тебе-то что? — Росс стиснул зубы.

— Ничего.— И посмотрел Россу в глаза.— Так да?

— Нет,— сердито ответил Росс, оттолкнул Манкузо и открыл дверь.

— Как насчет свидания с Рамиресом? — спросил Скотт у Росса.

— Этот старый идиот… Еле до него добрались.

— А из Петерсена вышел прекрасный бифштекс. Я всегда говорил, что у вас вместо головы задница.

— Мы стараемся, Скотти,— сказал Манкузо.— Только наши свидетели мрут один за другим.

— Что, черт дери, это значит?

— Всю дорогу играем с неполной колодой.

— Манкузо, это все дерьмовые отговорки.

— Это уж точно.

— Вот что, парни, добудьте мне что-нибудь. Или я выведу вас из дела. И отправитесь гонять наркоманов в Гарлеме.

— Это обещание или угроза? — спросил Манкузо.— Пошли,— кивнул он Россу.

— Постой ты, чертова задница,— сказал Скотт. Он взял со стола какую-то бумагу.— Мне тут приказ пришел: прислать тебя в Белый дом.

— Кого-кого? Меня?!

— В семь тридцать сегодня вечером. В офис мистера Бендера.— Скотт встал и протянул ему лист бумаги с президентской печатью.

— Ступай домой и, ради всего святого, переоденься. Не являйся туда в этом дерьмовом костюме.

— Ты шутишь? — Манкузо уставился на бумагу, а Росс вытягивал шею и во все глаза смотрел на нее через плечо приятеля. Бумага была подлинной.

— Ну да,— осклабился Скотт.— Ты же у нас герой, так тебя перетак. Агент-одиночка выследил убийцу Мартинеса. И убил. Великий разгребатель дерьма Джо Манкузо.

Когда они вернулись к себе, Манкузо скомкал лист, скрепленный президентской печатью, и зашвырнул его в корзинку для бумаг позади письменного стола. Потом сел и повесил голову, злой как черт.

— Жульничество, малыш. Разве ты не видишь, что весь мир одно проклятое жульничество?

— Знаешь, Джо, ты совсем измочаленный.— Росс оглянулся на корзинку для бумаг. Затем наклонился, выдернул письмо из мусора, уселся за свой письменный стол и попытался его расправить.

— Они ж нас просто используют. Неужто не понимаешь, сукин ты сын? — сказал Манкузо.

— Ты что, ничего в жизни не ценишь, Джо? — Росс восхищенно смотрел на смазанные чернила, на трещины в личной печати президента.

— Заткнись! — сказал Манкузо и потянул на себя письмо. А затем принялся читать так громко, чтоб потайные микрофоны, записывающие их беседу, услышали все до последнего слова.

Письмо гласило: "Агент Джозеф Ф. Манкузо, сегодня, в понедельник 15 августа 1988 года, в семь тридцать вечера вы должны быть в Белом доме — лично явиться в кабинет мистера Луиса Бендера, чтобы встретиться с президентом. Он вручит вам официальное признание за вашу выдающуюся роль в деле защиты законов Соединенных Штатов Америки".

— Все рекорды побила эта хреновая бумажка! — С этими словами Манкузо оглянулся, словно ждал аплодисментов.

— Я и не думал, Джо, до чего же ты известный человек,— сказал Росс.

— А, мать твою.— И Манкузо опустился в кресло, почти скрытое папками и бумагами, наваленными на его столе.

Росс встал, взял из рук приятеля бумагу, сунул ее в папку и положил поверх всех остальных бумаг.

— Спасибо,— сказал Манкузо.

— Не за что,— ответил Росс.— Так что ты сегодня делаешь?

— Ну, у меня встреча в Белом доме. А ты?

— Хочу еще раз прокрутить запись.

— Какую запись?

— Убийства Мартинеса.

— Да плюнь ты. Ради всего святого. Человек мертв. Дело закрыто.

— Не для меня.

— Послушай, Дэйв,— сказал Манкузо.— Когда ты прекратишь дергаться да разыгрывать из себя бойскаута?

Росс схватил Манкузо за грудки:

— Вот что, Джо! Я выслушал твою печальную историю, как Бюро тебя против шерсти погладило. Что ж, мне очень жаль, что вся твоя карьера была сплошной ошибкой. И я знаю, ты хочешь протянуть еще три месяца и выпасть в осадок. Но я… Я-то хочу разгрызть этот орешек. И я уверен, что-то мы прохлопали в этом деле. А я хочу его раскрыть. Кляни все на свете. Но хоть не стой у меня на пути. И дай мне делать мое дело! — И он отпустил куртку.

Манкузо уставился на него. На мгновение в его глазах блеснуло нечто сродни истинной любви. Но он тут же расхохотался.

— Чтоб тебе подавиться! — разозлился Росс. И на сей раз можно было не сомневаться: он действительно этого хотел.

10.00.

В это утро, пока такси везло ее от дома Терри в Джорджтаун, Вашингтон выглядел непривычно странным. Она смотрела в окно на пробегающие мимо нее дома. Они были непроницаемы. В их секреты не проникнешь. Так ей казалось — впервые за долгие годы. Она почувствовала, как двери Вашингтона захлопнулись перед ней.

Когда в самый первый раз в 1976 году она попала в Вашингтон, то сразу уяснила себе: это город для "своих". Только "свои люди" могли здесь двигать дело. Все прочие часами просиживали в приемных — и только штаны протирали. Или ждали, пока неповоротливая мельница бюрократической системы смелет их ходатайства. А у "своих людей" были связи. Они-то умели нажимать на кнопки. В памяти их телефонов были заложены секретные и домашние номера. Секретарш они знали по именам, жен и мужей — по их последним романам. У "своих людей" были кровные связи. В этом скрытном городе профессиональных лжецов только они одни могли говорить друг другу правду.

Аутсайдерам было чертовски трудно проникнуть в этот замкнутый мир. Зато никакого труда не составляло вылететь из игры, вновь оказаться вне, когда вы уже чувствовали себя в безопасности. По беспроволочному телеграфу в этой столичной деревне все знали, что некто уже "внутри". Ведь все были повязаны. И в тот же самый день становилось известно, что некто из игры вылетел.

Сегодня аутсайдером почувствовала себя Салли. Но почему? Мчась домой через весь город, она внезапно поняла — почему. Когда она прибыла в Майами, портье вручил ей массу просьб ответить на звонки: из "Тайм", "Ньюсуик", "Вашингтон пост", Си-Эн-Эн, Си-Би-Эс, даже из "Крисчен сайенс монитор". И кучу других. Срочных — "Позвоните, пожалуйста!" Но когда она вернулась после обеда с Россом, в ее почтовом ящике подобных просьб не было. Ни одной вчера утром. И ни одной сегодня. Она была так озабочена, что сразу не поняла — поток иссяк. Все произошло, как обычно в Вашингтоне, внезапно, без предупреждения. И чем это еще кончится, неизвестно.

Она расплатилась с таксистом, подхватила чемодан и, невзирая на его тяжесть, взбежала по ступенькам к своей двери. Швырнула чемодан, метнула сумку, шляпу и солнечные очки на кушетку, схватила телефон и набрала номер.

— Одри Пирс слушает.

— Од? Это Салли.

— Привет, крошка. Как поживаешь?

— Фифти-фифти.

Одри взяли в "Пост" в тот же день, что и Салли. Они были в одной связке. И вместе отбивались от приставаний мужчин-репортеров. Между ними установилась почти кровная связь.

— Так же. Что готовишь?

— За этим я тебе и звоню. Никто не молотит в мою дверь, чтоб узнать что-нибудь про Фэллона. Что случилось?

— Теперь мы обращаемся к Крису. Говорят, ты сейчас в расслабухе.

— В расслабухе? — Салли с трудом выдохнула эти слова.

— Ну да. Уехала. Или что-то в этом роде.

На минуту Салли задумалась.

— Забудь, что мы говорили по телефону, ладно.

— Какому еще телефону?

— Как я тебя люблю, Од!

— Я тоже, детка.

Салли повесила трубку и откинула голову на диванный валик. Холод сковал ее тело. Как горько было у нее на душе. Она не знала, что ей теперь делать: смеяться или плакать, надраться или запустить в окно чем-нибудь тяжелым. Дела пошли хуже, чем она ожидала. Терри заявил Бейкеру, что не собирается фигурировать в совместном списке кандидатов на пост президента и вице-президента в качестве вице. Крис сделал свой ход конем. И полиция округа Колумбия ищет ее, хоть и не знает, что она у них под носом.

Вот как все сошлось вместе. Она почувствовала, что не просто в западне — ее загнали в угол. Через три дня в Сент-Луисе начнется съезд. Через три дня молоток председателя призовет партию назвать своих кандидатов. У нее нет выбора. У нее нет времени. Но одно она знала прекрасно: как бы больно ей ни было, одну роскошь она не может себе позволить — жалеть себя. Она встала, попыталась стряхнуть оцепенение и отправилась в вестибюль забрать почту, скопившуюся в почтовом ящике.

Там были обычные счета и рекламные объявления. И еще лист фотостатной бумаги, в которую обычно заворачивают фотографии при пересылке. Он был сложен и, что странно, без марок. Словно кто-то собственноручно бросил его в щель почтового ящика. На гладкой стороне был скопирован рисунок фоторобота. Тот самый, что изображал молодую проститутку, которую видели со Стивеном Томополусом. Женщину двадцати с небольшим, длинноволосую, с широкими скулами, широко расставленными прелестными глазами. На обороте фотостата кто-то нацарапал одну строчку шариковой ручкой. Она гласила: "Думаю, нам стоит поговорить. Томми".

11.15.

Манкузо должен был признать: в ЦРУ знали, на что тратить деньги налогоплательщиков. У ФБР было стрельбище в Куантико — этакое «старье берем». Вокруг кольцо мертвых деревьев, и целая улица, состоящая из одних фасадов, а в них столько дырок, что, когда дул легкий ветерок, просто начинался концерт. Зато у чертова ЦРУ имелся настоящий охотничий клуб. Целое стрельбище с ловушками и тарелками для стрельбы — вдруг на США нападет какая-нибудь утиная стая. Треклятый Уилсон в самом деле был одет как член охотничьего клуба. С иголочки! Манкузо чувствовал себя глуповато, стоя на линии для стрельбы по тарелкам, в своем старом мешковатом костюме, купленном в дешевом универмаге «У Сирса».

Уилсон сделал всего один выстрел, и глиняная мишень рассыпалась.

— Ты шикарный убийца, Уилсон,— сказал Манкузо.— Я всегда это знал.

Уилсон даже не обернулся. Потом крикнул:

— Стреляю!

И еще один глиняный голубь тут же взлетел. Он выстрелил и разбил его также вдребезги.

Потом Уилсон повесил ружье на плечо и отошел назад.

— Теперь твоя очередь!

Манкузо вставил патрон в левый ствол двустволки.

— Так как же ты это делаешь?

Уилсон даже шею вытянул, чтобы посмотреть.

— Стреляю! — закричал Манкузо.

Но мишень взлетела так быстро, что он промахнулся по крайней мере на шесть футов, а отдача ружья едва не заставила его потерять равновесие.

— Нечто вроде этого я и ожидал,— произнес Уилсон.

— Я навестил твоего друга Петерсена. Вчера вечером,— заметил Манкузо, когда они поменялись местами.

— Неужели? А где?

— В городском морге Балтимора.

— Стреляю! — крикнул Уилсон.

Голубок взлетел, он выстрелил, и тот шлепнулся в грязь. Уилсон выбросил стреляную гильзу и шагнул назад.

— Кто его сделал? — спросил он.

— Местная группа захвата.— Манкузо загнал патрон в ствол.— Он стал прахом. Стреляю!

Он выстрелил, но глиняный голубь как ни в чем не бывало летел, описывая широкую дугу, и упал незадетый в конце леса.

— Дерьмо! — выругался Манкузо.

— Подлюга он был, вот и все.— Уилсон занял позицию для стрельбы.

— Что верно, то верно.

— Так и должен был кончить. Стреляю!

На сей раз взлетели два голубя. Уилсон выстрелил дважды, и обе мишени упали в красную грязь. Он встал рядом с Манкузо.

— Петерсен хорошо стрелял? — спросил Манкузо.

— Блестяще.

— Лучше тебя?

— Никто не стреляет лучше парня, который убивает, чтобы жить.

Манкузо загнал по патрону в каждый ствол ружья и вышел на линию стрельбы. Он крикнул: "Стреляю!" Выстрелил дважды и дважды промазал.

— Дерьмово же ты стреляешь,— сказал Уилсон.

— Я мыслитель, а не боевик.— И Манкузо выбросил стреляные гильзы.

Подобное заявление заставило Уилсона расхохотаться. Но когда он встал в позицию, Манкузо заметил:

— Так кто же навел местную полицию?

— Я-то думал, мыслитель вроде тебя все ответы сам знает.

— Компания навела?

— Нет, Джо, это не мы. Компания, чтоб ты знал, копов не приглашает. У них грязная работа. А тут важно, чтоб все было чисто.

Он выстрелил дважды и разбил обе птички, но Манкузо не спешил выходить на линию для стрельбы.

— Ты сообщишь кому-нибудь, где был Петерсен?

— Не обязан,— ответил Уилсон.— Тот, кто его нанимал, уже сам знает.

Манкузо поглядел на Уилсона. Тот потрогал янтарную оправу очков для стрельбы, потом водрузил их обратно на нос.

— Петерсен путался под ногами, пойми, Джо. У нас. У своего босса. Мы так надеялись, что вы закроете его счет. Не получилось. Похоже, кто-то проявил нетерпение.

Улыбаясь, он уставился на Манкузо. Как хотелось Манкузо врезать сейчас Уилсону кулаком!

— Кто его нанял? — спросил он.

— Не знаю,— пожал плечами Уилсон.— Но на твоем месте я б непременно выяснил, как они узнали, что ты был там.

ПОЛДЕНЬ.

— Это не просто неловкость, Сэм,— сказал О'Доннелл.— Весь Холм переполошился.

Они сидели в личной столовой президента на третьем этаже Белого дома. Стол был накрыт на троих.

— Очень сожалею, но ничем не могу помочь,— произнес президент.— Как насчет ланча?

— Ланч? В такое время?

Открылась дверь, и вошел Лу Бендер.

— Доброе утро, мистер спикер.

— Лу,— сказал О'Доннелл,— Лу, объясни президенту, что он не может отменить появление директора ФБР перед собранием руководства конгресса без объяснений.

Но Бендер лишь улыбнулся и, усаживаясь, заметил:

— А что у нас на ланч?

— Я, кажется, нахожусь в сумасшедшем доме.— О'Доннелл быстро покончил с мартини.

— Еще один? — спросил президент.

— Да!

Президент позвонил в маленький хрустальный колокольчик, и вошел официант.

— Майкл, еще один мартини для спикера. Сухой, с лимоном.

— Хорошо, сэр.— И официант вышел.

— Вы что, находите мои возражения несерьезными? — спросил О'Доннелл.— И что смешного в том, что я говорю?

Президент и Бендер обменялись улыбками.

— Хорошо. Так в чем дело? — настаивал О'Доннелл.

— ФБР нашло человека, который застрелил Мартинеса.

— Что?! — О'Доннел переводил взгляд с одного на другого,— Где мой мартини?

Дверь открылась, и официант внес запотевший стакан на серебряном подносе, поставил его перед О'Доннеллом и вышел.

О'Доннелл поднял стакан, словно дорогой подарок.

— Боже, благодарю тебя, Богоматерь, Святого Патрика и Святого Иуду,— изрек он и осушил свой стакан наполовину. Потом поставил его и заметил:— Что ж, Сэм, мы снова на коне.

— Лу…— обратился президент.

Бендер взял слово:

— Я назначил пресс-конференцию на восемь вечера. Сегодня. Три телекомпании. Вся команда в сборе. Мы хотим, чтобы ты и Гаррисон были на трибуне.

— Изумительно,— сказал О'Доннелл.

— Ни слова до того,— сказал Бендер.— Пусть пресса немножко подумает. Твердый орешек для нее.

— Ах, сладкая месть! — потер руки О'Доннелл.— Истмен должен будет уйти. На его место ты сможешь назначить Фэллона. И идти на съезд в полном порядке.

Но на это восклицание президент ничего не ответил.

— Хоть теперь не говори мне, что ты не хочешь Фэллона,— взмолился О'Доннелл.

— Я этого не сказал.

— Значит, ты возьмешь его?

— И это я тоже не сказал.

— Послушай, Сэм, хоть сейчас не будь разборчивым женихом. Ты и Фэллон в одном списке — и съезд будет для нас увеселительной прогулкой. А без этого получится просто базар. Скажи, что ты берешь Фэллона, и покончим со всем этим.

— Нет.

— Но почему?

— У меня есть свои причины.

— Какие же?

— Чарли, ты поверишь мне,— вздохнул президент,— если я скажу, что Терри Фэллон фанатик войны, да еще с комплексом мессии?

— Лу, ради всего святого…— О'Доннелл поглядел на Бендера.

Но Бендер только пожал плечами и развел руками.

— Я и не надеялся, что ты поверишь,— сказал президент.— Но хочешь, я предложу тебе сделку?

О'Доннелл заметно воспрял духом.

— Я пойду еще дальше,— продолжал президент.— Я обдумаю кандидатуру Терри Фэллона. Но не как вицепрезидента, которым он станет. А как президента, которым он может стать. Ты поддержишь меня?

О'Доннел поднял голову и посмотрел на президента из-под копны белых как лунь волос.

— О чем ты говоришь, Сэм?

— Полагаю, ты знаешь, о чем.

Все трое притихли на время, посидели в молчании. Затем президент сказал:

— Я ведь знаю, что О'Брайен советовался с тобой, прежде чем ФБР предъявило свои претензии Везерби.

О'Доннелл продолжал улыбаться, а наблюдавший за ним Бендер дивился его невозмутимости. Говорили, что он умеет это делать лучше всех других политиков. И были правы. Наконец О'Доннелл произнес:

— Да, было дело.

— И ты дал свое добро?

— Что из этого? Везерби проходимец. Ему было не место в конгрессе. Вот и все.

— Не совсем, Чарли,— заметил президент.

— Что еще? — О'Доннелл прикинулся невинным херувимчиком.

— Я хочу знать, не ты ли подбил Фэллона явиться к О'Брайену со своими голословными утверждениями.— О'Доннелл возмущенно фыркнул, но президент продолжал.— Я хочу знать, не была ли то сделка, дабы вывести Везерби из сената и ввести туда Фэллона.

— А что, если была?

— Так была?

— Сэм… эх, Сэм…— вздохнул О'Доннелл.— Когда губернатор Тэйлор назначил на оставшийся срок вместо Везерби Фэллона, партия получила место в сенате без предварительного голосования, без выборов, не истратив на избирательную кампанию ни единого дайма[123]. Какое ж в этом бесчестье?

— Чарли, я задаю тебе вопрос. Ты вступил в сделку с Фэллоном, что он получит место в сенате, если даст соответствующие показания на Везсрби?

О'Доннелл все еще улыбался, но блеск в глазах исчез вовсе.

— Послушай, Сэм, ты главный в Белом доме, я главный в конгрессе. Мы оба ответим перед богом и нашими избирателями за грехи наши. И давай оставим этот разговор.

Лу Бендер дотянулся и взял хрустальный колокольчик. Явился официант и положил конец очередному раунду.

12.20.

Когда Манкузо вернулся, Росс сидел сгорбившись за своим письменным столом. Он не спускал глаз с изображения на видеомониторе, левая рука была занята дистанционным управлением, а правая быстро делала заметки. На голове были наушники, и он даже не взглянул на вошедшего Манкузо. На столе перед ним лежала трехфутовая полоса белого картона. Голубой карандашной линией она была разделена на семь сегментов. И каждый обозначен большим красным номером. В каждом из первых шести квадратов лежала одна из латунных гильз, использованных при убийстве. Но седьмая гильза была выкрашена черным. Манкузо тряхнул головой и насмешливо хмыкнул. Это заставило Росса поднять голову.

— Чего тебе надо? — спросил он и повесил наушники на шею.

— Ничего,— ответил Манкузо, уселся, бегло просмотрел кипу бумаг на своем письменном столе — не найдется ли чего еще незнакомого.— Кто-нибудь звонил?

— Нет.

— Почта?

— В ящике.— И Росс показал на шкаф для хранения документов, что стоял за дверью.

Манкузо повернул голову и глянул. На шкафу стоял новый, внутри и снаружи скрепленный проволокой ящик с двумя отделениями. Левое отделение было помечено: РОСС. На правом зияла пустота.

— Что, мать твою, это значит? — спросил Манкузо.

— Так я собираюсь находить свою почту каждое утро, начиная с сегодняшнего. Вместо того чтоб рыться в твоей куче дерьма.

— Трогательно,— сказал Манкузо.— Это весьма трогательно.

— Брось, Джо.

— Где ж ты раздобыл этакую армейскую штуку? — Манкузо закурил сигарету.

— Тебе-то что?

— Ничего. Просто любопытно.— Он выпустил дым и откинулся на спинку кресла.

Росс принялся изучать его. Понурый, уже немолодой полицейский. Концы галстука мятые и болтаются порознь. Один угол воротника задран. Бесцветные волосы поседели, над бровями выступили пигментные пятна. Скоро Манкузо попадет в отбросы общества, станет забытым пенсионером где-нибудь в Майами, или Бруклине, или Санкт-Петербурге. Начнет без конца перелистывать газеты да слоняться по улицам, ища, с кем бы поговорить. Они будут еще долго болтать о нем в баре "У Герти". Болтать о Джо Манкузо, что ненавидел свою работу и свою жизнь, а любил "бурбон", что под занавес своей карьеры получил приглашение в Белый дом и благодарность, которую не заслужил и которой вовсе не желал, — награду за ничегонеделанье, за то, что оказался не там, где надо, и не тогда, когда надо. Ведь он на пороге старости и одиночества. Росс смотрел на него и не испытывал гнева. Только жалость.

— Что ты собираешься делать после отставки? — спросил он мягко.

— Хм?

— Планы строишь на это время?

— Тебе-то какое дело?

— Мне — никакого.— Получив столь резкий отпор, Росс уставился на Манкузо.— Никакого, разрази тебя гром.— И потянулся за наушниками.

— Надеюсь, ты никому не сказал, что у нас есть ниточка, ведущая к Петерсену? — спросил Манкузо.

Но Росс уже надел наушники. Он не слышал, что сказал Манкузо. А если и слышал, отвечать не пожелал.

14. 25.

В мелкие клочья разорвала Салли лист фотостатной бумаги. Потом приняла горячую ванну и заварила себе чашку кофе без кофеина, смешав его со столовой ложкой виски. Когда нервы успокоились, она накинула легкий розовый коттоновый халатик и позвонила Тому Картеру. Как раз перед тем, как часы пробили двенадцать.

— Ты вернулась? — удивился он.

— Да.

— Как насчет ланча? Что-нибудь в час у "Мэзон Бланш"?

— Да нет… спасибо. Я немного устала от путешествия. Думаю, сегодня мне лучше посидеть дома.

— Так я и предполагал,— ответил он.— Я загляну к половине третьего.

— Послушай, Томми, у меня здесь куча работы. Речь Терри для…

— Увидимся в полтретьего. Не волнуйся. Я забегу всего на минутку. В полчетвертого у меня деловая встреча. Чао, детка.— Он повесил трубку.

И вот сейчас она смотрела из окна гостиной, как Томми поднимается по ступенькам к ее двери. При себе он держал свернутую трубочкой папку. Она слышала, как он насвистывает.

Когда затренькал дверной звонок, она на минуту остановилась, чтоб собраться с мыслями. Затем сделала глубокий вдох и пошла открывать.

— Прекрасно,— сказал он, входя, снял куртку и плюхнулся на кушетку.— Как там в Майами?

— Там все тихо.

— Ну и плохо. А здесь что происходит! Ты изумишься.

— Я наслышана.

— Вице-президент жаждет крови президента. Конгресс волнуется. А знаешь ли ты, что Бейкер собирается обратиться к нации сегодня в восемь вечера?

— Нет…— Последняя новость потрясла ее.

— Говорят, он хочет рассказать все о деле Мартинеса. А может, и подать в отставку.— Томми глянул на свои часы.— Мне надо обратно в офис через минуту. Есть у тебя что-нибудь выпить?

Она сходила на кухню и принесла ему "Канадиан клаб"[124] со льдом. А пока ходила, до нее дошло, что все в этом городе, видимо, знают о выступлении Бейкера по телевидению сегодня вечером. Все, кроме нее. И еще до нее дошло, что ни Терри, ни Крис, никто из телекомпаний даже не позаботился о том, чтобы пригласить ее. И она четко осознала: если не будет действовать быстро, двери Вашингтона закроются перед ней навсегда.

— Выпьешь за компанию? — спросил он, когда она протянула ему стакан.

— Нет.

— Как знаешь.— Он залпом опрокинул стакан.— А как тебе рисуночек? Я подумал, они что-то напутали с твоими волосами. Или в тот вечер волосы и впрямь были стянуты назад?

— Какой еще рисунок?

— Фото которого я послал тебе. Рисунок женщины, что была с парнем из секретной службы как раз перед тем, как он приказал долго жить.

— Не делай из себя посмешище! — Она заставила себя рассмеяться.— То была вовсе не я.

— Не будем дурачить друг друга, Салли.— Он открыл папку. Там была фотография с рисунка, но в отличие от фотостата, который он послал ей, здесь были точно прорисованы оттенки ее кожи и волос, мягкие тени, что лежали под ее скулами, и теплота ее глаз.— Это девушка, с которой я жил в Лагримасе,— сказал Томми.— Девушка, которую я любил.

Он сказал это с такой горечью и с такой страстью, что она даже испугалась. Но тут же взяла себя в руки и сказала:

— Неправда. Я даже рядом с тем отелем не была!

— А где же ты была?

— Здесь.

— С кем?

Пару дней назад она смело могла заявить: "С Крисом". Но сейчас она уже не могла так сказать и сознавала это.

— Одна,— произнесла она наконец.

Томми закрыл папку. И снова уселся.

— Ты же была репортером. Ты знаешь, как работает его голова. Репортер видит двух человек вместе — при том, что вместе им быть не положено. Он тут же спрашивает себя, о чем это они там толкуют? О чем они вообще могут толковать? Вот так и ты с парнем из секретной службы. О чем это вы могли толковать поздно вечером в баре отеля?

— Я не была там, ты только зря тратишь время.

— Предположим… предположим, Мартинеса убил не безумный иностранный террорист, как нам сообщили. Предположим, целью был вовсе не Мартинес. Предположим, целью был сенатор Терри Фэллон,— продолжал он.

— Бред какой-то.

— Так уж и бред? Разве это не объясняет, почему дело не осталось целиком за ФБР? Разве это не объясняет, почему вмешалась секретная служба? Разве это не объясняет, почему ты сидела в баре отеля и почему парню час спустя вышибли мозги?

— Ерунду ты городишь,— сказала она и попыталась встать. Но он схватил ее за запястье.

— А знаешь, Салли, я мог бы состряпать хорошенькое дельце: заговор для защиты интересов Терри Фэллона. Чтобы он смог оказаться в списке кандидатов в вице-президенты. Чтобы Бейкер смог баллотироваться на второй срок.

— Не собираюсь я сидеть тут и слушать весь этот бред, Томми.— Салли выдернула руку и встала.

— Ага, ты предпочитаешь услышать это в новостях?

Она ждала этой угрозы и была к ней готова.

— То, о чем ты говоришь, вовсе не новость. А просто выдумка.

— А читается как новости.— Он снова открыл папку и вручил ей два напечатанных на желтой бумаге текста. Она пробежала глазами первую страницу и сразу сникла.

— Садись-ка, любовь моя,— сказал он и положил подушку близ себя на кушетку.

Под дерзким заголовком "Кто стоит за?" шел целый набор пакостных предположений и размышлений.

"Чиновники службы по охране законности, отказавшись назвать себя, тем не менее утверждают, что таинственная женщина, которую видели с Томополусом за несколько минут до его смерти, вполне может быть Салли Крэйн, пресс-секретарь сенатора Терри Фэллона, который в свою очередь принимает участие в расследовании секретной службы. Полиция округа Колумбия имеет основания вызвать мисс Крэйн в суд для допроса по подозрению в убийстве".

— Что за мерзость! — Она швырнула бумаги ему на колени.— Ни одна телекомпания это не примет. И ни одна уважающая себя газета не напечатает.

— А зачем им это надо? — улыбнулся он и убрал бумаги обратно в папку.

Она-то знала, как он прав. Такую историю необязательно печатать, чтобы дискредитировать. Каждая сенсация начинается со слухов. Подобный отчет, сфабрикованный Вашингтоном, дающий общую картину и не предназначенный для печати, не останется без внимания. Не много понадобится времени, чтобы кто-нибудь взялся за телефон, позвонил в полицию округа Колумбия и спросил, действительно ли они собираются вызвать Салли Крэйн на допрос. Конечно, полиция слыхом не слыхала ни про какую Салли Крэйн. Но после этакого звонка они призадумаются. И немного понадобится времени, чтобы ее в самом деле вызвали на допрос, а слухи обернулись правдой. В отчаянии она села на кушетку. Она была потрясена.

— Ты… не ты же начнешь эту кампанию,— сказала она.— Томми, ты не…

Он наклонился к ней, в его глазах сверкнула злая ухмылка.

— Поиграла со мной как кошка с мышкой во время интервью Фэллона, а?

Она положила руки на колени, вся сжалась, стараясь унять дрожь.

— Ведь так было дело? — мрачно переспросил он.

— Ну ладно, да.

— И выбрала именно меня, потому что знала, что я люблю тебя. Ведь так?

Она не могла отрицать — это была правда. Она выбрала его телекомпанию, потому что знала, что он все еще испытывает к ней страстное чувство. Знала, что именно это делает его более уязвимым. Однажды она даже всплакнула от стыда за свое поведение. Теперь, похоже, могло повториться то же самое.

— Да,— сказала она.— Я прошу прощения, Томми. Я знаю, что я…

— О, я понимаю.— Он мягко обнял ее за плечи.

— В самом деле? — Ее глаза увлажнились.

— Да, конечно.

— Я не имела в виду…

— Знаю,— сказал он.— И вот что я думаю: пришло время пересмотреть наши отношения. Как ты считаешь?

— Пересмотреть?…

Кончиками пальцев он коснулся ее лица и легко поцеловал в губы. Всего раз. Она уставилась на него. А он принялся расстегивать пояс.

— Я думаю, пришло время понять друг друга,— сказал он и расстегнул брюки.— А как думаешь ты?

— Нет, Томми, ну пожалуйста. Я не могу.

Через ширинку своих боксерских трусов он нашел то, что искал.

— Не будь такой стыдливой. Однажды тебе это понравилось.— Он толкнул ее голову себе в колени.

— Нет,— взмолилась она.— Не надо. Пожалуйста.

Но он был неумолим, и она вынуждена была покориться…

— Пусть это будет пока нашей маленькой тайной,— сказал он. Затем встал, взял папку и куртку.— Сейчас мне надо бежать. Но я зайду завтра во время ланча. А ты надень что-нибудь сексапильное. Договорились?

Она лежала с закрытыми глазами, дрожа от отвращения и ощущения собственного падения.

— Между прочим,— сказал он,— ты знала, что Фэллон принял наше приглашение на интервью?

Его слова заставили ее открыть глаза.

— В четверг, в восемь.— Он оглянулся на нее, остановившись в дверях.— Мало, черт возьми, времени.

Она села и уставилась на него.

— А, так ты не знала. Ха, малость выпала в осадок. Скорей возвращайся в курс дела, Салли. Ты же не захочешь пропустить такое зрелище, а?

Казалось, весь дом зашатался, когда он захлопнул за собой дверь.

15.10.

Когда Манкузо вызвали в офис к директору ФБР О'Брайену, он представлял себе, что речь пойдет о его приглашении в Белый дом. И о том, чтобы его ботинки сверкали, а он сам не ковырял в носу, если ему выдастся пожать руку президенту. Мисс Татл, секретарша О'Брайена, оторвалась от пишущей машинки и взглянула на Манкузо, едва он вошел в приемную. Казалось, она так же "рада" его видеть, как он — находиться здесь.

— Зачем вы пришли, агент?

— Он хочет видеть меня,— сказал Манкузо.

— Подождите.— Она кивнула на кресло и взялась за телефон.— К вам агент Манкузо, сэр. Да, сэр!

Но как только Манкузо уселся, она раздраженно бросила:

— Не рассаживайтесь и не заставляйте директора ждать.

Она нажала кнопку, отпирающую директорскую дверь, и тут же отвернулась, тряхнув кудряшками.

Манкузо показал ее спине кукиш.

— Я вижу,— сказала она, не оборачиваясь.

Манкузо оглядел все вокруг, но зеркала не было.

— Да? А как вы могли увидеть?

— Знаю я вас. Вы… хулиган.— И она снова принялась печатать.

Манкузо толкнул открытую дверь и остановился на пороге длинного, обшитого деревом кабинета О'Брайена. "Моргунчик" О'Брайен всегда был скуэр[125], старомодным малым. Так что Манкузо не удивился изношенным дорожкам, хотя директор вполне мог иметь настоящие ковры.

О'Брайен поднялся и вышел из-за своего письменного стола.

— Джо,— сказал он и протянул руку, как всегда моргая.

— Здорово, босс!

Они обменялись рукопожатием.

— Присаживайтесь.— О'Брайен указал на пару кожаных кресел.— Хотите кока-колы? Или чего покрепче?

— Спасибо. Только что принял.

О'Брайен сел напротив, открыл сигаретницу на столике между ними.— Курите.

— У меня свои.— Манкузо закурил.

— Хорошо.— О'Брайен потер руки от удовольствия и сложил их на коленях.— Благодаря вам, Джо, нам удалось закрыть одно большое дело.

— Не так уж я расстарался.— Манкузо не любил, когда кто-нибудь из начальства становился слишком мил к нему. Это всегда заставляло его быть настороже. А уж если сам директор ФБР угощал кокой и сигаретами, это и вовсе его бесило.

— Получилось неплохо,— сказал О'Брайен.— Это делает вам честь. Вы отличились, да еще в такой важный момент вашего жизненного пути.

"Миллион раз за час моргнет, мать его. Ну хватит!" Манкузо еле сдерживался.

— Это уж точно.

— Но вы знаете, я человек любопытный.— О'Брайен чертовски старался, чтоб это прозвучало экспромтом.

— Да? И что же вас интересует?

— Да мне любопытно знать, как это вам удалось так точно вычислить Петерсена в Балтиморе. Я имею в виду…— он пожал плечами.— Даже воздавая вам должное… Признайтесь, это ведь прямо чудеса сыска какие-то.

— Меня навели,— сказал Манкузо.

О'Брайен моргнул и посмотрел на него, удивляясь, что у того нет ложной гордости. Он поразился, что для Манкузо все было в порядке вещей.

— Вот так. Вы знаете, что меня навели. Вы должны это знать. Так?

— Да, конечно.— О'Брайен пытался вновь найти точку опоры.

— Вот и все.— Манкузо выпустил струю дыма и огляделся. Стоит вам привыкнуть, и комната в самом деле покажется милым кабинетом.

— Погодите, Джо.— О'Брайен взъерошил волосы.— Извините, но я должен это сделать. Спросить вас. О наводке. Откуда она была?

— От парня, которого я знаю.

— От кого-то, чьи интересы вы обязаны защищать?

— Вовсе нет.

О'Брайен подождал немного. Но так как Манкузо молчал, он спросил:

— Вы скажете мне, кто это был?

— Не сейчас, босс.

— Джо, вы работали у нас долгое время.— О'Брайен откинулся в кресле.— Вы знаете, мы проводим свою политику. По правилам.

— Да, я все знаю о правилах.

— Дело касается национальной безопасности. Здесь и речи не может быть о сокрытии информатора.

— А я хотел спросить вас,— сказал Манкузо,— это вы велели прослушивать мой кабинет?

О'Брайен моргнул и уставился на него.

— Вы установили слежку за моим напарником в Майами?

О'Брайен, казалось, собирался ответить. Но молчал.

— Пожалуй, я войду с вами в сделку. Ради старых добрых времен,— сказал Манкузо.— Вы скажете мне, кто заставляет вас прослушивать наши разговоры. А я скажу вам, кто навел меня на Петерсена.

— Если вы шутите, то это не смешно,— сказал О'Брайен.

— О'кэй, о'кэй,— заметил Манкузо.— Если так вас не устраивает, как насчет вот этого? — Он наклонился вперед и заговорил очень тихо:— Или вы мне скажете — кто, или вечером, когда я увижу президента, я выложу ему все — о СПИДе, о прослушивании, о парне из секретной службы…

— Ради всего святого,— вздрогнул О'Брайен,— в "Четырех временах года" были вы?

— Да хватит, Моргунчик. Мы обследовали комнату того парня. Он вошел, началась пальба, и он нечаянно попал в самого себя.

— Господи Иисусе…— О'Брайен сейчас выглядел так, словно он уже читал заголовки газет.

— Ну, ну, не надо так волноваться,— сказал Манкузо.— Тот парень вел незаконное расследование. Он угрожал одной из наших свидетельниц. Если бы ему удалось ее прижать, все бы всплыло наружу.

— Послушайте, Джо,— О'Брайен стиснул зубы,— добрые старые времена и все, что от них осталось, сейчас гроша ломаного не стоят. Мне необходимо знать, кто навел вас на Петерсена.— На сей раз сомневаться в серьезности того, что говорит босс, Манкузо не приходилось.— Это важно. Это очень важно при том, что происходит.

— В Белом доме, верно? — Манкузо гнул свое.— Тот парень, что сидел тут, когда вы давали нам это задание, как там его зовут, ага, Бендер. Тот самый, что работает на президента? Ну скажите мне: я вру?

— Джо, позволь мне задать тебе один вопрос.— О'Брайен откинулся назад, с трудом выдохнул воздух и сцепил руки за головой.— Тебя заботит честь Бюро? Заботит то, за что мы боремся?

— А за что мы боремся? — с горечью спросил Манкузо.— Все, что мы делаем, все, что говорим,— все впустую. Нас все время опережают. Знали ведь, что мы собираемся наведаться в дом Беквита. Так кто-то проскользнул туда до нас и убрал его и всю семью.

— Послушай, Джо,— повторил О'Брайен.

— Лучше вы послушайте! — Но он тут же взял себя в руки и заговорил очень тихо:— Господи Иисусе, Моргунчик, неужели вы не видите, что вы наделали?

О'Брайен не отвечал. Он смотрел в сторону, словно ничего и не слышал.

— Я-то думал, все пойдет по-другому после смерти Гувера,— сказал Манкузо.— Я-то думал, это место, сами знаете, станет чем-то. Чистым рабочим местом. Не думал я, что все кончится такой старой кучей дерьма. Вы не должны были позволять такое, босс.

Мгновение О'Брайен сидел в молчании.

Манкузо сделал жест, будто собирался говорить дальше. Но он не находил слов. О'Брайен встал, прошел к своему письменному столу, оттолкнул ногой стул и сел.

Некоторое время они сидели так в противоположных концах кабинета: О'Брайен — за столом, Манкузо — в кожаном кресле.

Наконец Манкузо сказал:

— А, пропади все пропадом,— и раздавил окурок.— Кого, черт подери, все это заботит?

Затем встал и пошел к двери. А когда оглянулся, О'Брайен продолжал сидеть за огромным дубовым столом, отвернув голову, уставившись в пол и все время моргая, словно пытался что-то вспомнить.

— Ради всего святого, Моргунчик, это ж дело рук Компании!— сказал Манкузо.— Или, черт возьми, вы думаете иначе? Так кто тогда?

Он вышел и захлопнул за собой дверь.

15.50.

Адмирал Раух отпер заднюю дверь офиса и вошел в свой личный лифт. На кнопочном устройстве, вмонтированном в переднюю стальную панель, он нажал 868. Дверь, шипя, захлопнулась, и лифт поехал вниз. Когда этим самым утром Лу Бендер покинул его офис, Раух отменил все деловые свидания и принялся ждать. Он расхаживал по кабинету, читал газеты, смотрел в окно на окружавший Лэнгли лес. Но больше всего он ждал четырех часов — начала игры в покер.

В самом низу двери лифта, шипя, открылись. Двое часовых из морской пехоты подпирали стены в начале коридора.

— Как всегда,— сказал Раух и пошел дальше по коридору.

В конференц-зале вокруг круглого стола сидели шесть человек. Они назывались "игроками в покер", во-первых, потому, что с Раухом их было семь, во-вторых, потому, что они вносили свою долю и делали ставки. От них зависело, какую карту Америка разыграет в противоборстве со своими врагами.

Трое были его заместителями — Фаулер, отвечавший за оперативную часть; Александер Миттлмен, бывший вице-председатель факультета физики в МИТ; Хастингс Браун, интеллектуал, знаток криптографии. Четвертый человек был из штата Брауна — Карл Боден, директор института научного анализа. Затем шел Левин Вандер Пул, бывший профессор философии в Принстоне, а ныне глава отдела мировых проблем. Шестым был Джим Ренвик, глава отдела Латинской Америки. Не все они возглавляли что-то. Двое из них вообще стояли довольно низко в чиновной иерархии. Объединяло их то, что они были самыми сообразительными и хладнокровными людьми Компании.

— Джентльмены,— произнес адмирал Раух и опустился на стул рядом с консолью, на которой находился красный телефон прямой связи с президентом.

Раздались какие-то звуки, шарканье ног. И — тишина.

— Для администрации и для Компании возникла критическая ситуация. Мы знаем, кто нанял Петерсена убить Октавио Мартинеса. Настал момент, чтобы правительство Никарагуа получило существенные доказательства. Мне нужны все данные от отдела оценок и от отдела Латинской Америки. А еще мне надо, чтобы группа анализа разобрала их по пунктам, а затем собрала воедино, дабы придать им смысл. Мне нужно все, что только можно добыть по интересующему вопросу. И срочно — сегодня к полуночи. Вопросы и комментарии имеются?

Вандер Пул поднял указательный палец левой руки. Шестидесяти шести лет от роду, забавник, крепыш голландец походил на доброго деда, носил голубые свитера с открытым вырезом и галстук-бабочку.

— Раз вы желаете,— начал он по-европейски деликатно,— я дам вам ответ немедленно.

16.20.

Когда Томми Картер ушел, Салли заперла за ним дверь, прислонилась к ней и постаралась отдышаться. На нее обрушился поток — она едва могла постичь, что случилось. Она чувствовала себя так, словно весь ее мир внезапно рухнул. Положив руку на грудь, она ощутила, что воротник ее халатика весь влажный от слюны.

Сорвав с себя халат, она швырнула его в корзинку для грязного белья, затем помчалась в ванную, пустила душ и нырнула под него, не дожидаясь, пока вода потеплеет. Она стояла под ледяными брызгами: лицо запрокинуто, рот открыт, тело покрылось гусиной кожей и дрожит от холода. Она съеживалась под ледяными иглами и трясла головой, чтобы вода очистила лицо и рот, смыла само ощущение Томми Картера. А затем хлынула горячая вода, вокруг Салли поднялся водяной пар и успокоил дрожь.

Тревога охватила ее. И становилась все сильней. Ведь Картер станет шантажировать ее. И в политике, и в постели. И когда пройдет съезд партии, это не кончится. Они будут продолжаться, мерзкие, гнусные встречи. Пока она не найдет способа избавиться от него. Но это подождет. Сейчас перед ней другие, более неотложные проблемы.

Она вылезла из-под душа и перекрыла воду. Затем взялась за телефон на стене ванной комнаты и быстро набрала личный номер Терри.

— Мне надо поговорить с Терри.

— Он занят.

— Скажи ему, это очень важно.

— Важно то, что он сейчас делает.

— Крис, немедленно позови Терри к телефону,— вскипела Салли.

Он оставил ее на "привязи" у телефона: вода капала с нее на пол, она стояла в ванной голая, вся в ожидании.

Затем на линии появился Терри,

— Ну что там еще?

— Ты согласился выступить в четверг в восемь вечера?

— Ну и что? — сказал он.— Вечер, предшествующий выдвижению кандидатов.

— А то, что это значит, ты будешь выступать в одно время с "Программой Косби". А шоу Косби отнимет у тебя половину аудитории! Не верю, чтоб Кронкайт согласился на это время.

— Это вовсе не будет Кронкайт,— сказал он. Потом назвал имена четырех интервьюеров.

— Бог ты мой, Терри! Они ж разорвут тебя на части.

— Не смеши меня! Это будет все равно что "Встреча с прессой" в самое выгодное время.

— Кто тебе сказал, они сами?

— Послушай, Салли, дело сделано. Разговор окончен.

— Это Крис посоветовал тебе так поступить?

— Мы обсуждали это вместе.

— Пожалуйста, Терри, послушай меня. Крис толковый мальчик. Но он прыгнул выше головы. Вся стратегия была построена на том, чтобы не вылезать. Оставаться загадочным. Заинтриговать их. Стрелять только наверняка. Не меняй стратегии. Ну пожалуйста. Тогда сработает.

— А я не согласен,— сказал он.— Я считаю, мне пора слегка высунуться. Показать всем, что я здоров и жизнеспособен.

— О'кэй. Может, ты и покажешь. Но не во время "Программы Косби".

— Черт возьми, Салли, я же сказал, вопрос решен. Я сделаю это в тот самый час, завтра вечером. А потом вечером я даю предвыборный обед.

— Официальный?

— Да.

— Значит, тебя сфотографируют?

— Таков замысел, Салли.

— Но ведь ты будешь в смокинге. Будешь выглядеть как аристократ. Совсем не твой образ.

— А может, как раз мой. Должен стать моим.

— Послушай, что я скажу. Пожалуйста, ну пожалуйста, Терри. Ты — парень с другой стороны. Ты человек из народа. Аристократ — Бейкер. Сколько раз мы обсуждали этот вариант. Он сработал для Истмена. Он сработает для тебя.

— Мне пора, Салли.

— Терри, ты должен разрешить мне вернуться. Ты теряешь нюх.

— Ты забыла про свою проблемку?

Томми Картер — внезапно пришло ей в голову. Как он мог узнать об этом?

— Что… что ты хочешь этим сказать?

— Пара твоих друзей. Я встретился с ними. Ясно?

Тут она поняла, что он имел в виду Манкузо и Росса.

— Найдешь выход, буду счастлив получить от тебя весточку.— Голос был успокаивающим, но смысл зловещим.— Подумай об этом, дорогая,— сказал он. И дал отбой.

Но ей ни к чему было об этом думать. Она всегда знала: Томми Картер не сможет доказать, что она была в баре "Четыре времени года". Это могли сделать только Росс и Манкузо.

19.25.

Манкузо подошел к входу в Западном крыле Белого дома. Человек из секретной службы проводил его в маленькую приемную. Он сел и постарался перестать чувствовать себя неловко в своем выходном твидовом костюме. Но для августа ткань была чересчур тяжелой, а твид щекотал ему зад и ноги. Себя он ощущал чем-то вроде курдюка с салом. Сидит тут в Белом доме и ждет встречи с президентом, ждет, когда ему объявят благодарность, которую он не заслужил и не заработал. Молодая кудрявая секретарша выглянула в сводчатый проход, и он тут же вскочил на ноги.

— Сейчас вас примет мистер Бендер, идите сюда.— Она вышла, заставив его сорвать с головы шляпу и трусить за ней следом, на ходу поддёргивая прилипавшие к телу штаны.

Она провела Манкузо в один из кабинетов, обшитых панелями из дорогих сортов дерева и уставленных нечитанными книгами. Тут стоял большой блестящий от полировки письменный стол, совершенно пустой, если не считать кожаной папки. Множество фотографий в рамках восемь на десять занимали каждый свободный дюйм на стенах. По большей части черно-белые, все они изображали знаменитостей и известных политиков, стоящих рядом с одним и тем же неулыбчивым, седым маленьким человечком. Манкузо узнал двух пап, английскую королеву, Эдлая Стивенсона, Фрэнка Синатру. Маленький седой человек на каждой фотографии выглядел совершенно одинаково. Казалось, он никогда не был молод и никогда не состарится.

Бендер разговаривал по телефону.

— Я позвоню, как только закончится пресс-конференция. Привет,— сказал он. Затем повесил трубку, сел и уставился на Манкузо.

— Меня зовут Джо Манкузо. Я из…

— Да, да, я помню. Из офиса О'Брайена.

— Да-а.

— Садитесь, агент, садитесь.

— Спасибо.— Глаза Манкузо заметались между стульями и диваном, пока Бендер не указал ему, куда именно сесть.— Спасибо.

— Вас когда-нибудь показывали по телевидению, агент?

— По телевидению?

— Ну да. Сегодня вас покажут по телевидению. Вас представит нации сам президент, как человека, который выследил убийцу полковника Мартинеса.

Казалось, Манкузо ничего не понял.

— Вы же это сделали, не так ли?

— Сделал что?

— Выследили убийцу Мартинеса.

— А, ну да.

— Без чрезмерной скромности, агент, прошу вас.

— Хорошо.

На мгновение Бендер уставился на него. Затем сказал:

— Полагаю, сегодняшний вечер покажется вам весьма захватывающим.

Бендер поднялся из-за стола и нажал кнопку на консоли рядом. Панель скользнула назад, и появилась подставка с тремя графинами вина и целым рядом блестящих хрустальных бокалов.

— Хотите что-нибудь выпить?

— Если у вас найдется, "бурбон".

— Несомненно.— Бендер выбрал два бокала.— Президент сделает два коротких сообщения по делу Мартинеса.— Он наполнил оба бокала.— Очевидно, что именно Петерсен совершил преступление. Президент скажет об этом. Затем опишет, в каком затруднительном положении оказались вы, пытаясь захватить этого человека. Коснется неизбежности его гибели. Он попросит вас быть рядом, чтобы выразить вам свою признательность. Вот и все,— Бендер обернулся и глянул через плечо.— У вас есть какие-нибудь вопросы?

— Да,— сказал Манкузо,— это президент приказал армии заразить Мартинеса СПИДом? Или то была идея Компании?

Бендер так и застыл, как стоял, со стаканом в каждой руке. Затем повернулся и посмотрел Манкузо прямо в глаза.

— Извините,— он злорадно улыбнулся,— что вы сказали?

— Вы послали группу захвата, чтобы прикончить Петерсена?

Не отвечая, Бендер пересек комнату и вручил Манкузо его выпивку. И когда они стояли вот так рядышком, Манкузо сказал:

— Вы ввели в дело секретную службу. Только президент или его правительство могли сделать это.

— Исполнительная власть — понятие неоднозначное,— сказал Бендер. Ободок его бокала тронул бокал Манкузо. Пока он пил, над ободком сверкали его глаза.— Я вижу, у вас богатое воображение, агент Манкузо.— Он присел на край стола, в его глазах по-прежнему мелькала улыбка.— Вы прозевали свое призвание. Вам надо было стать писателем.

— Я как раз пишу некролог о Мартинесе. Помочь не желаете?

— О Мартинесе, да? — Бендер тихо хихикнул себе под нос. Затем откинул голову и потер подбородок.— Конечно. Отчего ж не помочь. Полковник Октавио Мартинес героически погиб в войне, которую выбрал для себя сам. Он…

— Вы прикончили его СПИДом, чтоб он больше не был героем,— сказал Манкузо.— А пока он умирал, вы помогли найти кого надо, чтоб закрыть дело. И чтоб тот был у вас на крючке.

— Вы прямо ученый от политики, агент Манкузо,— заметил Бендер.

— Затем в это дело влез Петерсен.

— Обворожительно. Вы это в кино видели?

— А как насчет Беквита? — спросил Манкузо.

— Кого?

— Вы даже не знаете его имени, верно? Врач. Как насчет его, его жены и ребенка?

— Спешу узнать.

— Ваши люди и тут постарались. В противном случае дело о СПИДе могло просочиться наружу. И чтобы замести следы, они убили троих.

— Вы что, в самом деле верите, что американское правительство способно совершить подобное преступление? — спросил Бендер.

— Ха, мистер, вы говорите с парнем, который устанавливал микрофон под кроватью Мартина Лютера Кинга.

— Манкузо, похоже, вы заядлый игрок.— Бендер подошел к настенной карте обеих Америк.— Что ж, поиграем? — Бендер повернулся к Манкузо спиной и посмотрел на карту.— Предположим, только предположим, что крупица истины в вашей идиотской истории имеется. Предположим, что мы хотели убрать с дороги Мартинеса. Чего мы вовсе не хотели. Так почему же мы не пристрелили его где-нибудь в джунглях?

— Потому что в этом случае ваши же собственные агенты, если б только дознались, никогда больше вам бы не поверили.

— Вижу, вы великий гуманист, впрочем, так же, как и дурак тоже,— фыркнул Бендер.

— Ничего не имею против шпиков,— заметил Манкузо.— Во всяком случае, не заставляю их убивать друг друга.

— Допустим, вы правы, но тот, кто нанял Петерсена, тем самым сделал для нас потерянной почти всю Латинскую Америку! — парировал Бендер.

— Кто его нанял?

Одно мгновение Бендер смотрел на него, потом вновь заговорил:

— Вероятно, те же люди, что убрали его.

— Так кто же?

— Хотел бы я знать. Они хорошо работают.

Манкузо встал и поставил стакан на стол нетронутым.

— Извините меня, но я хочу выбраться отсюда прежде, чем начну блевать.

— Вы не будете первым,— заметил Бендер.

Раздался зуммер селекторной связи, и Бендер нажал на кнопку:

— Да?

— Президент желает сейчас встретиться с мистером Манкузо,— сказал голос его секретарши.

— Благодарю вас,— тут Бендер взглянул на Манкузо.— Даже если вы правы,— начал он, и в его голосе прозвучала глухая угроза,— что вы полагаете предпринять?

— Кто сказал, что я хочу что-либо предпринимать? — И Манкузо взял свою шляпу.

Не важно, кто вы. В вас все равно живет странное чувство, когда вы стоите в коридоре и знаете: вот сейчас отворится дверь и там за ней в комнате вас будет ждать президент Соединенных Штатов.

Манкузо стоял в коридоре рядом с Бендером и беспокойно переступал с ноги на ногу. Он ждал. И его наполняли чувства, с которыми, как он думал, он распростился много лет назад.

В качестве секретного агента он был в толпе в день инаугурации Джона Кеннеди. Шел 1961 год. Погода в тот день была переменчивая, капризная, хоть и солнечная. В общем, обычная для январского Вашингтона. Манкузо должен был следить за толпой. А вместо этого он с тысячами других людей, также подняв голову, смотрел на трибуну и слушал, как Кеннеди обращался к американцам, спрашивая, что они могут сделать для своей страны. Смотрел, как он заслонял от солнца бумаги старика Фроста[126], когда тот пытался читать свою поэму.

Казалось, будто весь официальный Вашингтон страшился прихода Кеннеди, завидовал ему и его чарующей жене, боялся все сметающего ветра перемен, что обязательно пронесется над Капитолием. И Гувер не составлял исключения. Старикашка никогда не ладил с Кеннеди, особенно с Бобби. И когда Джон назначил Бобби министром юстиции, появилась надежда, что старикашка подаст в отставку. Но в ответ на давление клана Кеннеди Гувер начал действовать в своей обычной манере: учредил слежку. Манкузо получил задание подслушивать президента дома и во время игры.

Между тем Джон Кеннеди все больше нравился Манкузо, хоть он ни разу с ним не встречался. Но когда вы слушаете частные беседы человека с людьми — с его друзьями, правительственными помощниками, женой и любовницами… И делаете это достаточно долго… Так в конце концов вы узнаете этого человека, даже если вы ни разу не пожали ему руку.

Кеннеди символизировал нечто, что Манкузо мог понять, — деньги, успех, семью. Кеннеди был католиком. Манкузо это не слишком волновало, но все-таки было лучше, чем ничего. Когда Кеннеди убили, Манкузо заболел. Как и все американцы. Но в отличие от большинства людей Манкузо тосковал по нему на самом деле. Тосковал как по близкому человеку из плоти и крови.

Стоя в дверях и дожидаясь встречи с президентом Бейкером, Манкузо раздумывал о годах пребывания у власти Кеннеди. За все время своей службы в ФБР он поступал так, как ждал, чтоб поступали другие люди, сам Кеннеди. Он все время спрашивал себя, что он может сделать для страны?

И не много просил в ответ.

И теперь, пожалуйста, вот тебе награда за три десятка лет верной службы нации — дурацкое появление на телеэкране. Да это такая же насмешка, как вся его карьера. А чувство вины отныне будет тихо тащиться за ним, словно шелудивый пес, до самой могилы.

Охранник приоткрыл дверь, и Манкузо вошел в Овальный кабинет. Потом Манкузо услышал, что рядом в туалете спустили воду, дверь в обшитой панелями стене открылась, и появился президент. В одной рубашке, без пиджака, вытирая полотенцем руки.

— Мистер президент,— сказал Бендер,— это агент Джозеф Манкузо.

— Извините, что заставил ждать,— сказал президент, высвобождая одну руку.— Президент Бейкер,— представился он.

— Манкузо.

Они пожали друг другу руки.

— Да-да, я слышал о вас, агент Манкузо.— Президент обошел свой письменный стол, взял пиджак и надел его.— Можно мне называть вас Джо?

Секретарша президента Кэтрин просунула в дверь голову:

— Все готовы, ждут вас, сэр.

— Пошли, Джо,— сказал президент.— Давайте выйдем вместе.

Они прошли через Уэст-Инсек-авеню к Старому президентскому дому. Манкузо понял: в самом деле есть что-то, когда идешь рядом с президентом. На протяжении всего их пути люди останавливались или уступали им дорогу, часовые из морской пехоты подтягивались, все им кивали и говорили: "Добрый вечер, сэр". Манкузо огляделся по сторонам и заметил, как люди кланялись и протискивались поближе, словно стелились перед президентом. Он видел, как пьянит власть и что она может сделать с человеком.

— Вы сослужили нам, сослужили всей стране хорошую службу,— сказал президент.— Я хочу, чтоб вы знали, как я вам признателен.

— Я сделал не много.

— Больше, чем вы думаете,— сказал президент так, что услышать его мог только Манкузо.— И я высоко ценю вашу прямоту, проявленную в сегодняшней беседе с директором О'Брайеном. Вы понимаете, конечно, о чем я? Это было очень полезно.

— Мне это ничего не стоило.— Манкузо глянул на президента, и оба посмотрели друг на друга. Друг другу в глаза. Манкузо подумалось: может, и в самом деле президент ни в чем не замешан. Он удивился. Похоже, это люди из его окружения играют в свои грязные игры, чтобы замести следы.

— Я уверен, что ваша семья гордится вами.

— У меня нет семьи.

— Значит, ваши друзья.

— Да, конечно.

Сотрудник секретной службы придержал для них дверь лифта. Когда дверь закрылась, президент спросил:

— Что вы собираетесь со всем этим делать, Джо?

— С чем — этим?

— Со всем, что произошло.

Бендер совсем приблизился, чтоб не пропустить ни слова. Но Манкузо только пожал плечами и почесал за ухом.

— Разве важно, что я об этом думаю?

Такое признание заставило президента улыбнуться.

— Может быть, не важно. Может быть, просто мне любопытно. Если вы занимаете пост, какой занимаю я, иные вещи порой представляются вам в искаженном свете.

— На моем посту то же самое.

Они улыбнулись оба. Вместе.

— Полагаю, подобной работенки у вас хватает,— сказал президент,— и через некоторое время это становится просто работой.

— Для вас — так?

Президент задумался.

— Случаются дни, когда я мечтаю, чтобы это была просто работа.

— И со мной то же самое,— сказал Манкузо.

Они опять обменялись улыбками. И покивали друг другу. И самим себе.

Дверь лифта открылась. В коридоре было полно людей. Все они торопились, молча шныряли туда-сюда. Маленький бородатый человечек в рубашке и при галстуке ждал снаружи. Он был в наушниках, над которыми возвышалась маленькая антенна.

— Добрый вечер, мистер президент,— сказал он и вручил ему кожаную папку. Затем скосил глаза на Манкузо, схватил его за руку и закричал в сторону: — Долорес, быстро сюда!

— Увидимся позже, Джо,— сказал президент и ушел с Бендером и режиссером программы.

Женщина в рабочем халате притащила гримерный ящик. Взялась пальцами за подбородок Манкузо и направила его лицо на свет. Потом подхватила его за локоть и направила прямо к ярко освещеному режиссерскому стулу.

— Садитесь сюда, дорогуша,— сказала она.

Он повиновался. Она выдавила на губку какой-то дряни и размазала ему по носу.

— Эй, что это вы делаете? — отшатнулся Манкузо и так далеко откинулся на стуле, что едва не перевернулся.

— Детка, тебя собираются снимать для телевидения. Вот и надо положить немного грима. Не то будешь выглядеть хуже дохлой кошки.

Она сделала свое дело, и человек с наушниками провел Манкузо по коридору, потом через щель в занавесе прямо на сцену.

До того Манкузо не доводилось бывать на пресс-конференциях президента. Для начала в глаза ему ударил свет. По верху всей сцены шла целая батарея телеламп, а слева и справа от трибуны располагались еще два комлекта на алюминиевых штативах, чтобы вся сценическая площадка была освещена ярко и ровно. В аудитории находилось двадцать рядов стульев. Они поднимались наклонно вплоть до противоположного конца зала, где на полу разместилась операторская команда. Занято было каждое место. Прямо перед собой Манкузо узрел целую компанию знаменитостей. Там были Сэм Доналдсон, Боб Шейфер, Андрэа Митчелл и даже Дэн Шорр.

Бородатый с наушниками взял Манкузо за руку и отвел его к стулу в дальнем конце сцены. Там уже сидели двое мужчин. В одном из них Манкузо узнал спикера палаты представителей, в другом — руководителя большинства в сенате. Когда он сел, они молча ему кивнули.

Затем голос из громкоговорителя произнес:

— Леди и джентльмены, президент Соединенных Штатов.

Манкузо удивило, что все встали. Он не знал, что ему полагалось подняться. Посему и проделал это последним. А потом он не знал, когда можно сесть, — оттого сел последним. Ему казалось, что все в зале смотрят на него и видят, что он не из их компании.

Но репортеры сразу угомонились, как только президент поднялся на подиум, надел очки и открыл кожаную папку. Манкузо мог разглядеть отпечатанные листы бумаги в ней.

— Друзья мои,— начал президент,— неделю назад американскую нацию и цивилизованные народы во всем мире потрясло и возмутило убийство полковника Октавио Мартинеса, главы борцов за свободу Никарагуа. Этот акт малодушия и жестокости, это дикое и злонамеренное преступление…

Пока президент говорил, Манкузо смотрел вниз на журналистов. Некоторые держали портативные магнитофоны. Другие просто слушали. Манкузо наблюдал за их лицами. Казалось, они чувствовали: нечто значительное витает в воздухе.

Президент продолжал:

— Вчера вице-президент Дэниэл Истмен написал письмо лидерам обеих палат, в котором просил их назначить Совместный комитет для проведения расследования по делу об убийстве полковника Мартинеса. В своих замечаниях вице-президент выразил тревогу, что проведенное ФБР расследование провалилось, то есть не дало должных результатов.

Манкузо наблюдал за президентом. Его речь, написанная, лежала перед ним, но он едва поглядывал вниз. Казалось, он знает ее наизусть. Потом Манкузо взялся снова наблюдать за журналистами. Он видел, что все они сидят, устремленные вперед, как дети в свой первый учебный день, словно хотят произвести хорошее впечатление на учителя и все время напряжены, дабы не пропустить ни слова.

— То, что вице-президент Истмен говорил вам, по большей части правда. На расследование этого дела и в самом деле были назначены только два агента ФБР.

Теперь журналисты явно зашевелились. Возбуждение волной прокатилось по их лицам.

— Вице-президент искренне верил, что это дело требует широкого расследования. И я, должен признаться вам, был с ним согласен.

Некоторые журналисты засуетились. Происходило нечто, чего Манкузо не был в состоянии уразуметь. Он поглядел на подиум. Чего это президент крутит? Почему не скажет прямо им всем — что именно случилось, как был убит Петерсен и почему стала неопровержимой истина, что именно он застрелил Мартинеса.

— Как и вы, я был глубоко опечален зверским убийством этого смелого мечтателя, совсем, в сущности, молодого человека,— продолжал президент.— Октавио Мартинес был героем для свободолюбивых людей у себя на родине. Как и вы, я с нетерпением ждал, когда его убийцы будут опознаны, схвачены и наказаны по всей строгости закона.

Наконец-то, когда президент сказал это, Манкузо понял: Сэм Бейкер просто играл с журналистами, как рыбак играет с форелью. Манкузо вновь посмотрел на них: они заглотнули наживку и крючок, а заодно и грузило — словом, попались на удочку.

Они смотрели во все глаза. Сидели с озадаченными лицами. Человек, стоявший на трибуне, держал их всех в кулаке. Манкузо пришло в голову: тот, кто способен управлять этим залом, может управлять прессой. А управляя прессой, вполне можно управлять и нацией.

Президент сделал паузу и перевернул страницу, лежащую перед ним на подиуме. И тут отражение страницы вспыхнуло на наклонной плоскости стекла, закрепленного перед подиумом. Манкузо глянул на них и заморгал. На стекле он мог видеть все ремарки в тексте речи президента, спроецированные телемониторами, стоящими на полу.

Президент говорил:

— На моей памяти не много актов, демонстрирующих столь драматическую, яростную природу врагов свободы в этом полушарии.

А Манкузо видел, как по стеклу ползли слова. Текст президентской речи был размечен то прописными буквами, то мелкими закорючками. Манкузо мог следить за ритмом и паузами, заранее угадывать повышение и понижение голоса, чтобы подчеркнуть какую-либо мысль, за переходом фразы с одной строки на другую.

Президент говорил, а Манкузо читал вместе с ним:

"МЫ верим, что мы ЯВЛЯЕМСЯ правовой нацией.

МЫ верим, что мы ЯВЛЯЕМСЯ правительством свободных мужчин и женщин.

МЫ верим, что мы ДОЛЖНЫ показать пример

правосудия нациям нашего полушария. И всего мира.

"(ПЕРЕВЕРНУТЬ СТРАНИЦУ)

(УДАРНО) (ТЕПЛО)"

Президент перевернул страницу. Сделал паузу. Сменил тональность.

— Но, друзья мои,— сказал он,— если мы хотим оставаться свободными и цивилизованными людьми, мы должны, мы сами должны подчиняться закону и сохранять спокойствие. Правосудие — не месть. И дело свободы не может превратиться в государственную полицейскую тактику, независимо от того, сколь ужасно преступление и сколь сильна наша жажда возмездия.

Слова, произнесенные президентом, были возвышенны. Но почему-то, отраженные на экране телемониторов, эти же слова выглядели пустыми и несерьезными, как бессмысленная скороговорка рекламы.

Затем президент принялся объяснять, как ФБР выследило и поймало убийцу. А когда президент заговорил о смерти Петерсена и опознании его как убийцы, репортеры стали хватать ртом воздух, боясь пропустить следующую реплику.

Но Манкузо не слушал. Он больше не слышал голоса президента и не читал текст его речи. Он просто сидел там, изрядно вспотевший от пыщущих жаром ламп, и чувствовал, как из него навсегда вынули душу. Выдумка вперемешку с фактами, как, дескать, все это время искали Петерсена, скользила по стеклу. И даже та малая толика правды, которую ухватят, раздуют и исказят журналисты с их камерами, как бы вырвалась за пределы человеческого разумения и испарилась от жара ламп.

Манкузо сидел там, чувствуя, что он ни во что больше не сможет верить в этом мире. Правды нет. Реальности нет. Президент продолжал говорить, а Манкузо чувствовал себя опустошенным. И до чего ж ему все это надоело. Пот выступил у него на лице. Он вытер его тыльной стороной ладони, а когда взглянул на руку, понял, что испачкал ее гримом. Он был уверен: там, где потек тон, лицо пошло полосами, и не знал, что делать. Его рука незаметно шмыгнула вверх и достала носовой платок из нагрудного кармана. Он попытался проделать это, не привлекая к себе внимания.

Президент говорил:

— Опознание Рольфа Петерсена… поиски этого убийцы… героическая акция завершилась его смертью — все это явилось результатом усердной, неустанной работы одного агента Федерального бюро расследований. Я хочу представить вам этого человека,— продолжал президент.— Человека, который установил личность Рольфа Петерсена. Человека, который его выслеживал. И наконец выследил…

Манкузо вынул носовой платок и вытер лоб. Грим окрасил складки платка в темно-коричневый цвет. Он хотел стереть его совсем. Хотел встать и уйти со сцены. Но не посмел. Не мог уйти. Ведь его должны были представить прессе.

Он знал, что он, в конце концов, является частью вечернего представления. Даже можно сказать, главной приманкой. Он был выставочным экспонатом — этакое чудо-юдо, демонстрируемое в интермедии. Сегодня вечером он был дрессированным медведем своего правительства. Он был шутом, диковинкой, простофилей — этакий бурлеск перед телекамерами. И он знал, что играет свою роль превосходно. Ворчун, язва, недотепа, мишень для насмешек всего Бюро. Козел отпущения, простак, годный для сокрытия любых грязных, мерзопакостных преступлений, которые вздумается замыслить правительству в своем высочайшем презрении к народу и к закону. Черт возьми, он был Джо Манкузо, старой удобной калошей с вечной грязью на подошве, калошей, которая делала, что ей приказывали, и не задавала вопросов. Он был тем в точности, чем позволил быть самому себе в течение тридцати лет — пеной, подделкой, фарсовой фигурой, вызывающей отвращение,— жалким подобием человека. Но что хуже всего, теперь ему было известно — он ничуть не лучше всех этих профессиональных лжецов и манипуляторов. Он просто их сообщник.

— Леди и джентльмены, агент ФБР, ответственный за расследование дела Мартинеса, Джозеф Манкузо.

И — тишина.

Манкузо огляделся по сторонам, а журналисты уставились на него, и он знал — почему. Тогда он оглянулся на президента, тот улыбался, кивал ему и жестом показывал: встать. Что Манкузо и сделал.

Вот тут-то батарея камер развернулась прямо на Манкузо. Свет ослепил его, резко ударив по глазам. Начались вспышки — так быстро и жарко, что он вздрогнул и чуть не поднял руку, чтобы прикрыть лицо. Он услышал аплодисменты, где-то там, позади слепящих вспышек. Бурный, оглушительный грохот аплодисментов. Он стоял, моргая на свету, повернувшись вполоборота и держась за спинку стула, чтобы сохранить равновесие. И все твердил себе, что это лишь шоу, всего-навсего шоу. Чтобы люди поверили.

И вдруг его как громом поразила правда. Он понял. Он понял про Мартинеса. Он понял про Петерсена. Он понял правду про самого себя. И он понял правду про всех них.

20.20.

Дэн Истмен нажал кнопку на пульте дистанционного управления, и телекартинка превратилась в белую точку в середине экрана. Потом забрался поглубже в объемистые кожаные подушки своего кресла и сложил руки на груди.

Зажужжал телефон селекторной связи, он взглянул вниз и увидел, что все восемь лампочек на его телефоне горят. Он нажал кнопку: "Говорите".

— Да, Дэйл?

— Это… это все вам звонят, сэр,— секретарша очень волновалась.— АП, "Тайм"…

— Я не отвечаю сейчас ни на какие звонки, Дэйл,— мягко сказал он и хотел было отключиться, как она добавила:

— Миссис Истмен звонит из Филадельфии, третья линия.

Он на минуту задумался.

— Передайте, не могу я сейчас с ней говорить. И вот еще, Дэйл…

— Да, сэр?

— Скажите, что я без нее очень скучаю.

Он нажал другую кнопку — запер дверь. Откинулся назад, схватился руками за голову и приподнялся. Потом вытянул из-под кресла ноги и снова сел.

Он достал кольцо с ключами и перебирал их до тех пор, пока не нашел маленький медный ключик от нижнего правого ящика письменного стола. Открыв ящик, он вынул оттуда специальный полицейский револьвер 38-го калибра. Ему подарили его в Филадельфии, когда они там назвали его Человеком Года. Сверху и снизу ствола и рифленого ложа из красного дерева шла золотая филигрань, а под прицелом было выгравировано его имя.

Он опустил пистолет на темно-бордовый кожаный бювар. И сидел, молча глядя на него.

20.35.

Едва Манкузо толкнул дверь и вошел в бар "У Герти", кто-то крикнул: "Вот он!" И началось такое веселье, словно "Краснокожие" выиграли главный приз. Его хватали за руки, дружески тузили его, щипали за щеки, а проститутки выстроились в ряд, чтобы обнять его и наградить долгими, жирными, мокрыми поцелуями. Так что он едва мог пробить себе дорогу сквозь рукопожатия и похлопывания по плечу. И наконец добрался до своего места в конце стойки.

Герти пробежала через весь бар с бутылкой "Джек Дэниел" и стаканом, полным льда, шмякнула все это перед ним, обрушилась грудью на стойку бара и сказала:

— Один поцелуй, Джо! — поцеловала его, затем подвинула к нему бутылку и стакан: — Плачу я.

— Ты видела Росса? — спросил Манкузо.

— Эй, все там! — закричала Герти.— Все в баре, один тост за мой счет в честь величайшего копа в истории ФБР!

Они разом повылезали отовсюду, проститутки из задних комнат и пьянчужки, которые спали в кабинетах возле кухни, и все кричали: "Эй, парень!", "Вперед, Джо!", "Молодец!". Потом выстроились вдоль бара. А когда каждый стакан был полон, Герти выставила свой табурет, влезла на стойку бара, подняла свой стакан над головой и заорала:

— За Джо Манкузо — героя-копа и телезвезду!

— Эй, Герти,— сказал Манкузо,— бога ради, скажи: был здесь Росс?

Но Герти продолжала кричать:

— А ну все! Все разом! За разудалого парня! Готовы? Поем все вместе! Раз… два… три…

И весь бар запел во всю мощь своих легких.

Манкузо сидел, чувствуя смехотворность своего положения, но пытаясь с этим справиться. Когда они кончили петь, он снова обратился к Герти. Но та, подняв кулаки, продолжала дирижировать:

— Все-все! Гип-гип…

— Ура!

— Гип-гип…

— Ура!

— Гип-гип…

— Ура!

Так они приветствовали Манкузо и рукоплескали ему, а его подружка, проститутка Мэнди, скользнула на табурет рядом с ним, обхватила его за шею, чмокнула в губы и посмотрела на него глазами, переполненными счастья:

— Я так горжусь тобой, Джо,— и снова его чмокнула.

Он тряхнул головой.

— Ни хрена не стоит.

— Может, и нет, детка. Но для меня это кое-что значит.

Он взял ее за руки и крепко прижал к груди:

— Спасибо.

— Так что, ты ищешь Росса? — спросила она.

— Ты его видела?

— Нет. Его здесь еще не было. Найди его и позови сюда. У меня есть подружка, и мы устроим вечеринку.

— Ага,— сказал Манкузо. Он слез с табурета и с трудом протиснулся к телефонной кабинке у самой двери.

20.40.

Когда в 19.45 Росс узнал, что Манкузо покажут по телевидению, он взглянул на свои наручные часы, потом на видеокассеты, на свои заметки и, наконец, на семь гильз, оставшихся после убийства. Он удивился самому себе, тому, что он почувствовал.

Росс понимал, что, если тут же приведет себя в порядок, ему хватит времени спуститься к Герти и занять в барс хорошее местечко перед экраном телевизора прежде, чем начнется пресс-конференция с президентом. Вот это будет шоу. Прежде всего президент объявит, что ФБР нашло убийцу Мартинеса. Кое у кого челюсть отвиснет. Но когда президент представит завсегдатая бара "У Герти" Джо Манкузо как того самого малого, который сделал это, всем захочется выпить на дармовщинку. Это с лихвой окупит плату за вход.

Насмешка судьбы. Но время шло, и Росс с изумлением обнаружил, что ему вовсе не хочется прерывать свою работу, чтобы отправиться к Герти. Ему, в общем-то, все равно, что за вздор будет нести президент про Петерсена, или про Бюро, или про Манкузо. Если Джо это все равно, то и ему тоже. Росс переключил свой телевизор с видео на пятый канал и стал смотреть пресс-конференцию. А уж когда на всеобщее обозрение встал Манкузо и стоял пучеглазый, все время моргая, словно вышел не на той станции, вот тут Росс почувствовал глубокую к нему нежность.

В 20.45 он продолжал смотреть, как Том Брокау выдает блиц-анализ, когда открылась дверь и возникло лицо их секретарши Джин.

— Эй, а партнер-то, оказывается, герой.

Росс рассмеялся.

— Ага. Может, в его честь назовут сэндвич.

— Вы ждете кого-нибудь? — спросила Джин.

— Нет.

— Ну так она здесь…

Джин открыла дверь пошире, и позади нее Росс увидел в приемной Салли. На ней была огромная панама и темные очки.

— О! Привет,— радостно сказал он. А когда она вошла в его кабинет и дверь закрылась, добавил:— Господи, до чего я рад видеть вас.

— Я не помешала?

— Вы шутите? — Он вышел из-за стола, взял ее за руки, которые она ему протянула.— Видели Манкузо? Смотрели пресс-конференцию?

— Да. Вы, должно быть, рады.

— Ведь я же вам говорил, мы поймаем убийцу. Мы его достали. Запарка кончилась.

— А вы не думаете, что… возьмутся и за другое?

— Зачем? Дело Мартинеса закрыто, остальное имеет уже второстепенное значение.— Ему вовсе не хотелось говорить о делах.— Вы великолепно выглядите,— сказал он.

— Вы мне льстите. Я чувствую себя так, словно не спала две недели кряду.

— Да выкиньте это дело из головы.

— Согласна,— сказала она и остановилась, глядя на него.

— Могу я что-нибудь для вас сделать?

— О, не знаю…— она замялась.

— Что именно?

— Я уезжаю на партийный съезд послезавтра. Как насчет пообедать сегодня вечером?

На это он не мог надеяться: стоял обалдевший, пока она не встала на цыпочки и не поцеловала его в губы. Он изумился и схватил ее за плечи, чтобы не упасть самому. Но нельзя было не почувствовать токи, исходящие от ее губ. Изнутри ее губы были мягкими, горячими, влажными. Он обнимал ее за плечи, ощутил теплоту грудей сквозь ткань своей рубашки, а ее бедра толкали его. И горячая волна исходящего от нее сладостного аромата захлестнула его.

Зазвонил телефон, но он не обратил внимания. Его правая рука скользнула ей за спину и заставила ее прижаться к нему бедрами. А левая обняла за шею, прошла под мягкой копной ее волос и прижала ее губы к его.

Дверь открылась. То была Джин. Они отпрянули друг от друга.

— Что? Что там такое? — пробормотал он.

Взгляд Джин метнулся с одного из них на другого.

— Это Манкузо. Он хочет поговорить с вами.

Росс попытался восстановить дыхание, делая все возможное, чтобы согнать краску стыда.

— Скажите ему… что меня нет. Скажите ему, я пошел домой.

Бросив взгляд на спину Салли, Джин покачала головой и толкнула дверь. Дверь захлопнулась.

Салли стояла, стиснув руки на груди. Когда дверь закрылась, она откинула голову и расхохоталась.

— Что в этом смешного, черт побери? — спросил Росс.

Она встряхнула головой и поглядела на него нежно и доверчиво.

— Не нужно было мне приходить сюда. Ведь знала, что доставлю обоим неприятности.

— Тогда почему вы пришли? — он упер руки в боки.

— Я должна была,— сказала она и больше не смеялась.

Она продолжала стоять все так же тихо, глядя на него. И в ее голубых глазах он видел желание — зеркальное отражение его собственного.

— Я только уберу за собой,— сказал он.

Пока он быстро-быстро складывал свои бумаги, засовывал видеокассеты обратно в коробки, она стояла в сторонке, разглядывая себя в малюсенькое зеркальце пудреницы, поправляя косметику. Затем подошла к нему сзади, положила руку ему на спину, а когда он наклонился над столом, переместила ее на бедра, залезла снизу ему под рубашку и дошла оттуда до плеч. Ее пальцы так впились в его кожу, что он ощутил острия ее ногтей. Это заставило его выпрямиться и отпрянуть назад.

— Что это такое? — спросила она, кивнув на семь гильз на куске картона.

— Гильзы. Их нашли после убийства Мартинеса.

— Бог ты мой, что за отвратное зрелище,— она невольно содрогнулась.

Тут и вторая ее рука скользнула ему под рубашку, на сей раз спереди, кончики ее пальцев легко добежали до его груди, и наконец ее руки сомкнулись на нем, притягивая его к себе. Он с трудом дышал от волнения.

— А почему одна из гильз черная?

— Не знаю.— Он смел все семь гильз в пластиковую сумку и застегнул молнию.

— Это важно? — Она почувствовала, как пот выступил у него на спине.

— Да,— ответил он и пожал плечами.— Я думаю, что важно. А почему черная? Именно это и предстоит выяснить.— Он открыл ящик письменного стола и бросил в него сумку. Тут она его отпустила, чтоб он мог заправить рубашку, собрать кучу папок и сложить их в кейс.

— Твой партнер — Манкузо? — Она так произнесла это имя, словно сам его привкус был ей отвратителен.— А что он думает обо всем этом?

— Он? Да он ни о чем не думает. Ему три месяца осталось до пенсии. Он только жаждет, чтоб они прошли побыстрее.

Росс вынул из кармана ключи и запер ящик.

— Куда же ты хочешь пойти пообедать?

Но когда он поднял на нее глаза, то увидел, как указательным пальцем она очерчивала круг на своем свитере, маленький круг, что обрамлял сосок ее левой груди, и он набухал под воздушной шерстью. Зачарованный, он остановился, испытывая страстное желание.

— Я не хочу обедать,— сказала она.

21.00.

Через полчаса Манкузо позвонил снова. Но на этот раз никто не ответил. И когда он глянул на часы, то быстро сообразил, что к этому времени Джин и другие секретарши уже разошлись и офис опустел. Пришлось сказать Мэнди, что вечеринку они устроят как-нибудь в другой раз. И, пройдя через новый раунд тостов и рукопожатий, он наконец проскользнул за дверь, предоставив торжеству идти полным ходом без него.

Он постоял немного, наблюдая за потоком последних машин на Е-стрит, и подумал о вечно занятых, спешащих трудягах, которые торопятся сейчас домой к своим семьям до наступления ночи. И еще он подумал о домах, куда они стремятся, в большинстве своем крепких, хозяйство в которых ведется надлежащим образом,— в общем, о домах среднего класса. Мужчины будут есть горячий обед за накрытым длинным столом и возносить хвалу Господу, не думая над смыслом своей молитвы. Как должное они принимали вечные радости жизни — дом, жену, семью, достаток — все, чего лишен он, Джо Манкузо, в этой жизни. В ее суматохе, под ее напором.

Он почувствовал, что качается, и понял: явно перебрал. Тогда он сосредоточился на уличном знаке, который висел на углу, и, повернув направо, пошел по 10-стрит к Конститьюшн-авеню и Мэллу.

Прямо над ним ночные огни весело играли с колоннадой Музея естественной истории. Он дошел до угла улицы, мурлыча себе под нос песню без слов. Тут для прохожих зажегся красный, и он остановился.

Позади него был газетный киоск. Он подошел и заглянул внутрь, поднырнув под лампы дневного света. Продавец только что разрезал веревку на кипе "Вашингтон пост". Манкузо перегнулся через плечо киоскера.

Заголовок шел через всю первую полосу. Он гласил:

УБИЙЦА МАРТИНЕСА ЗАСТРЕЛЕН В СТЫЧКЕ

И пониже:

ПРЕЗИДЕНТ СЛАВИТ ГЕРОИЧЕСКОГО АГЕНТА ФБР

Манкузо смотрел на фотографии первой полосы сквозь алкогольный туман. На одной президент выступал с трибуны над большой государственной печатью Соединенных Штатов. Манкузо видел президента и подиум, но не стекла, отражавшие текст ею речи. Поначалу он подумал, что это очень плохо — все должны знать, что за штука такое вот шоу. Но потом ему в голову пришла другая мысль — люди хотят видеть и слышать президента. Так почему не дать им такую возможность? Кому от этого хуже?

Затем он взглянул на другое фото. Мужчину на нем он не узнал — большой, толстый, в смешном темном костюме, плохо сидевшем на нем, в небрежно повязанном галстуке. Руки держит перед собой неуклюже, словно не понимает, что его в этот самый момент фотографируют. Манкузо пришло в голову, что человек этот похож на его дедушку. И тут его осенило, что это он сам, Джо Манкузо.

— Хотите газету? — спросил продавец.

— Чего?

— Я спросил, вам газета нужна или что?

— Да,— ответил Манкузо.— Давайте газету.

Он порылся в кармане, нашел мелочь и расплатился. Он взял первую часть номера и сунул в задний карман брюк, потом пересек улицу и направился к Мэллу.

Памятник Вашингтону был полностью освещен, и, проходя мимо, Манкузо увидел кольцо флагов, развеваемых ветром. Он ступил на траву и пошел назад к памятнику и вниз по холму к 17-стрит, которая пересекала Мэлл. Холм порос травой до самого бассейна, и Манкузо мог видеть обелиск Линкольна весь в переливах желтого теплого света, а позади и как бы в противовес ему догорающий багряный закат.

Он уселся на скамейке у бортика бассейна. Отсюда он мог обозревать все: Капитолий дальше к востоку, памятник Вашингтону и обелиск Линкольна. Все они ярко светились. Манкузо вспомнил, как он впервые шел ночью мимо бассейна. Тогда он был еще молодым — новым человеком в Вашингтоне, новым агентом в ФБР, новым мужем. Сколько воды утекло с тех пор, сколько времен года сменилось. Но он помнил себя тогдашнего, в тяжелых тупорылых башмаках на шнуровке, с широким галстуком, в двубортном костюме — он никак не мог научиться застегивать его правильно. Носовой платок с тремя зубчиками он всегда носил в верхнем кармане, так как всякий знал, что Гувер любит, чтобы у его сотрудников из кармана торчали кончики платка. Тогда он был еще мальчишкой. Мальчишкой, которому мир нашептывал обещания. И манил, манил.

Сидя так, он задумался о немолодом человеке с первой полосы газеты. Он не мог понять, как все успело так измениться вокруг. Не мог понять и, возможно, никогда не поймет.

Все изменилось, уплыло из-под ног, как песчаные отмели уходят под воду. Все, чего он хотел,— это верой и правдой служить своей стране, защищать Конституцию, претворять в жизнь законы Соединенных Штатов. Но кто-то — он не заметил кто — смешал все карты и правое сделал неправым, а неправое правым, героев превратил в преступников и наоборот. Ему бы остановиться да прислушаться к голосу собственной совести. Ведь только она тревожила его. А он вместо этого слушал своих начальников и выполнял в точности все их приказы. Потому что всегда верил: если кто-то и может отличить добро от зла, так это они.

Однако не сработало. Нет, не сработало. Все эти годы он не знал почему. До сегодняшнего вечера, когда оказался на телешоу рядом с президентом.

Теперь-то он знал, почему не сработало. Да потому, что президент был в гриме и делал вид, что знает свою речь наизусть, а на самом деле он считывал ее текст со стекла. И все это было просто шоу. Речи, президентство, все правительство. Вот почему люди вроде Бендера полагали, что могут творить что хотят. И выходить сухими из поды. Дело лишь в том, как ты выглядишь перед камерами. И вся жизнь для них — огромное треклятое телешоу!

Он нагнулся и ощутил какой-то сверток в заднем кармане брюк — сложенный номер "Вашингтон пост". Он вынул его из кармана. Чтобы читать, света было явно недостаточно, да и устал он порядком. Но службу газета могла сослужить. Он перелистал несколько полос, разложил их и растянулся на скамье, укрывшись остальными газетными листами. Потом подложил руки под голову и, лежа на скамье, снова принялся мурлыкать себе под нос песню без слов. И тут он вдруг понял, что за песню напевает, и сразу вспомнил слова.

Страна моя,

Это тебя я воспою.

Земля прекрасная свободы,

Это тебя я воспою.

Дальше вспомнить не мог. Но это было не важно, потому что он заснул.

21.20.

Забавно, что говорить стало не о чем, как только оба они осознали свое желание.

Они поехали к ней, успев переброситься всего несколькими словами. Потом Росс не мог найти места, где припарковаться, пришлось еще раз объехать вокруг квартала. Но когда он предложил ей выйти перед дверью ее дома, она ответила: "Нет, я останусь с тобой". Словно не могла оторваться от него. А когда он наконец-то нашел место для парковки, оно оказалось в трех кварталах от ее дома, и они молча шли назад вдоль длинного ряда домов.

Едва они вошли в дом, притворство кончилось.

Она тут же очутилась в его объятиях. А пока они целовались, она расстегнула на нем спортивную куртку, стянула с его плеч и метнула на диван. Пока она развязывала на нем галстук, он запустил руки ей под свитер и стал ласкать ее наполняющуюся грудь, стесненную шелковой тканью лифчика. Оба задыхались.

— Постой, идем со мной,— сказала она.

И повела его в спальню.

Спальня была белой. Изящные белые и голубые цветы на обоях, шезлонг, крытый подходящей тканью. Белые драпированные занавески на окнах и романтические фотографии по стенам, по-детски непосредственные, создавали эффект мультфильма. Широкая кровать из латуни и две латунные же лампы на тумбочках. На кровати лежало воздушное белое покрывало с горой подушек. Он был так упоен ею, что ничего не заметил в комнате, кроме, пожалуй, мягких игрушечных животных. Они были повсюду: медведи и кролики выглядывали из всех углов, лисята сидели на подушках в углу под окном, а один маленький забавный коала расположился прямо посередине кровати. Такая комната должна была принадлежать маленькой девочке, а вовсе не взрослой женщине.

Но это была женская спальня, и женщина была рядом с ним. Она усадила его на краешек кровати, чтобы он расстегнул на себе рубашку и избавился от мокасин. Пока он занимался этим, она стояла чуть-чуть в сторонке, стягивая свитер. А когда она сняла его, он увидел мягкие округлые формы ее грудей, схваченных лифчиком, и твердые соски, сквозь ткань рвущиеся наружу. Затем она расстегнула молнию, юбка соскользнула вниз. И вот она стояла нагая, в туфельках на высоких каблуках. Росс смотрел на ту же самую женщину, за которой наблюдал сквозь прозрачные занавески в прохладном ночном Майами.

Когда она подошла к нему, он ощутил запах "Шалимара", смешанного с ароматом ее тела…

Он оказался как раз таким любовником, какого Салли рисовала в своем воображении. Внимательный. Заботливый. Старательный. Совершенный.

Когда он смотрел на нее в последних лучах догорающего вечера, она вдруг тихо застонала, но он услышал.

— Я сделал тебе больно? — спросил он.

— О нет,— сказала она.— Ты такой замечательный любовник.

— Тогда в чем же дело? — допытывался он.— Салли, скажи.

— Я до боли хочу… любить тебя.

21.45.

Сэм Бейкер оказался навеселе. Такого с ним не случалось давно — он даже не мог вспомнить, когда это было в последний раз. Может быть, в новогодний вечер. Он забыл это прекрасное ощущение. Но, возможно, сейчас ему это очень кстати — такое облегчение он почувствовал.

После пресс-конференции, целого ряда вопросов и ответов, после того, как он поблагодарил Манкузо, они с Бендером, О'Доннеллом и Гаррисоном вернулись в Овальный кабинет для анализа произошедшего. Но пока они шли туда, официант Майкл успел открыть двухквартовую бутыль "Ханса Корнелла". Трое мужчин тепло пожали Бейкеру руку и выпили за его здоровье.

Все прошло хорошо. По мнению всех присутствующих, он превосходно справился со всеми вопросами. Он даже сумел обойти вопрос, как это повлияет на его отношения с Дэном Истменом. Это было как раз то, что Лу Бендер предсказывал. В точности как он хотел. Нет сомнения, что завтрашний опрос общественного мнения покажет значительный сдвиг в нужном направлении.

Еще одна бутылка, еще час короткой беседы о далеко идущих планах. Наконец Сэм Бейкер пожелал всем доброй ночи и отправился в жилую часть Белого дома. Он вошел в Зеленый кабинет, повесил пиджак на дверную ручку, ослабил галстук и опустился в любимое кресло, обитое зеленым ситцем. Считалось, эту комнату украсил и подобрал к ней мебель Джон Кеннеди, а на самом деле — Джекки, конечно. Затем Нэнси Рейган оклеила комнату новыми обоями и вернула диван и кресла. Но он всегда считал этот кабинет комнатой Вильсона. Потому что именно в этой комнате лежал Вудро Вильсон во время своей продолжительной болезни.

Сэм Бейкер поднял ноги повыше, откинул голову. Он думал о своей жене, Кэтрин. Как он скучал без нее и как жаждал, чтобы эти минуты она могла разделить с ним. В свое время она принадлежала к ньюпортской золотой молодежи. Любила шампанское, любила потанцевать, любила всегда — с того дня, как они встретились, и до конца. Как это было похоже на нее — умереть под рождество, оставив ему в утешение подарки и веселые украшения. Он решил, что в память о ней стоит выпить еще бокал шампанского, прежде чем лечь спать. Он нажал кнопку вызова официанта. Не успел он отпустить ее, как Майкл уже постучал и вошел.

Бейкер улыбнулся:

— Майкл, вы читаете мои мысли.

— Здесь адмирал Раух, сэр. Он хочет вас видеть.

С минуту президент не мог ничего понять. Затем сказал:

— Сейчас? Здесь?

— Внизу, сэр. В конференц-зале.

Сэм Бейкер опять надел пиджак, спустился на третий этаж в конференц-зал. Лу Бендер сидел у дальнего края длинного стола из красного дерева, пиджак переброшен через спинку кресла, галстука нет, рукава закатаны. Он был похож на человека, которого только что вытащили из постели.

В другом конце комнаты сидели двое мужчин, которых Сэм Бейкер не мог узнать. Раух находился в углу и говорил по телефону. Как только появился президент, все они встали.

— Добрый вечер, джентльмены,— сказал он. Потом повернулся к Бендеру.

Но Бендер развел руками: мол, у него к этой загадке ключа нет.

Раух повесил трубку и вернулся к столу. Он был чрезвычайно взволнован.

— Мистер президент,— начал он,— могу я представить вам мистера Левина Вандер Пула. Левин — глава отдела глобальных проблем Компании. Он также заведует Г-и-П.

— Г-и-П? — Они обменялись рукопожатием.

— "Гипотезы и предложения",— объяснил Вандер Пул и слегка поклонился.

— Военные игры,— уточнил Бендер.

— Ясно. Рад с вами познакомиться.

— А это Джим Ренвик, возглавляет отдел Латинской Америки.

Президент и с ним обменялся рукопожатием.

— Мне кажется, мы встречались.

— Да, сэр. Время от времени.

— Пожалуйста, садитесь,— пригласил президент.

Когда все расселись, Раух открыл лежащую перед ним папку.

— Кажется, мы знаем, кто нанял Петерсена, чтобы убить Октавио Мартинеса,— сказал Раух.

Президент выстрелил взглядом в Бендера. Тот пожал плечами, словно все это явилось для него неожиданностью.

— Джим! — обратился к своему помощнику Раух.

Ренвик открыл свою папку и передал через стол копии документа президенту и Бендеру.

— Это список из десяти человек, тех самых, что открыли СФНО и начали сандинистскую революцию. Некоторые имена вы знаете.

Президент пробежал глазами список. Несколько имен в самом деле были ему знакомы.

— Только Борхе пережил эти двадцать лет восстания,— сказал Ренвик.— В итоге именно он стал вождем марксистской армии, которая свергла Сомосу и заняла место его правительства. Остальные девять погибли в борьбе. Восемь в сражениях. Один от руки убийцы.

— Тот, кого убили, это Карлос Фонсека,— пояснил Раух.

Президент покачал головой, показывая, что он не в состоянии постичь смысл сказанного.

— Фонсека был идеологом революции,— принялся объяснять Ренвик.— Если хотите, отцом революции. Это была его идея назваться сандинистами в честь партизанского лидера тридцатых.— Он перевернул страницу и продолжал:— К тому времени, как сандинисты вышвырнули Сомосу в 1979-м, почти все старые революционеры были мертвы, а молодые недовольны. Одним не нравилась связь Ортеги с Советским Союзом. Другие боялись, как бы Никарагуа не стала наместником Кубы в Центральной Америке. Романтическая мечта Фонсеки о свободной, либеральной, социалистической стране — Никарагуа была забыта к тому времени, как Ортега вошел в Манагуа.— Ренвик закрыл папку и снял очки.— Но Ортега не забыл, как Фонсеке удалось использовать память о Сандино, чтобы собрать под свои знамена крестьян. И Ортега, придя к власти, задумал символический акт в честь народного героя. Его люди выследили и убили армейских офицеров, тех, кто прикончил Сандино в 1934-м. Тех, кто был еще жив, то есть двоих из трех.

— Очень интересно,— заметил президент, пытаясь оставаться вежливым.— Но я никак не пойму, к чему все это.

— Подождите, сейчас вы услышите имя третьего убийцы,— сказал Раух.

— Его имя — полковник Хулио Рамирес.

— Что? — вскричал Бендер. Он в самом деле изумился.— Представитель правительства Никарагуа в изгнании? Этот старик?

— Да.

— Не верю.

— Да, да,— сказал Вандер Пул и поднял указательный палец.— Вы относитесь к нему как к старому слепому инвалиду.— Он хихикнул себе под нос и сложил руки на животе.— Но ведь когда-то Хулио Рамирес был молодым и сильным. Поймите, джентльмены, он был офицером в армии Сомосы. Он был командиром отряда смертников. На протяжении сорока лет он систематически убивал врагов Сомосы. Возможно, в представлении американцев он наиболее близок к Менгеле или Эйхману.

— И вы говорите мне, что Соединенные Штаты предоставили убежище подобному человеку? — спросил президент.

— Это… было выгодно.

— Это грубое нарушение закона.

— Мистер президент,— как можно мягче заметил Вандер Пул,— это политика.

Тут заговорил Ренвик:

— Для нас очевидно, что Рамирес и другие главари контрас наняли Петерсена, чтобы убить Мартинеса.

В комнате повисла такая тишина, что был слышен каждый вдох.

— Чушь,— заговорил Бендер.— Идиотская выдумка.

— Вовсе нет,— парировал Раух.— Он проиграл войну. Мы уже поняли это. Почему и они не могли понять этого?

— Черт возьми! — воскликнул Бендер.— Да, Мартинес являлся ангелом-хранителем контрас! А вы мне говорите, что его собственные люди хотели его смерти?

— Мы хотели,— тихо промолвил Раух.

— Прошу прощения, джентльмены,— сказал президент.— Видимо, сейчас будет уместным просить мистера Вандера Пула и мистера Ренвика извинить нас. Время уже позднее. Если им больше нечего сообщить нам.

Вандер Пул и Ренвик быстро собрали свои бумаги и встали.

— Благодарю вас, джентльмены,— сказал президент.

Они кивнули и вышли.

Когда они удалились, президент повернулся к тем двоим, кто остался за столом.

— А теперь я хочу, чтобы кое-что поняли вы,— сказал он, и в его голосе звучала спокойная сдержанность.— То, что было сказано в этой комнате, останется здесь. Но если мне хотя бы намекнут, что кто-либо из вас станет действовать исходя из того, что было сегодня сказано, без моего согласия или разрешения, притом выраженного недвусмысленно, вам придется худо. Вы меня поняли?

— Да,— сказал Бендер.

— Да, сэр,— сказал Раух.

Президент сел так, чтобы видеть обоих одновременно.

— Адмирал Раух,— заметил он,— мне очень интересно, что, вы полагаете, случилось с Октавио Мартинесом? Я хочу получить прямой ответ. Внести полную ясность.

— Хорошо.— Раух закрыл папку, выпрямился и положил локти на стол.— Мартинес проиграл войну. Мы поняли это. Все лидеры движения контрас поняли. Мы хотели убрать Мартинеса. Они тоже. Они понимали, так же как и мы: единственный способ убрать его — убить.

— Если рассуждать здраво,— сказал Бендер,— то, желая убрать его, они могли перерезать ему глотку в джунглях. Сделать вид, что он погиб в сражении.

— Конечно, могли,— парировал Раух.— Но они надеялись извлечь из этого двойную выгоду. И наняли бывшего агента ЦРУ совершить это убийство. Не для того чтобы обдурить своих пеонов или прессу. А для того чтобы обдурить нас — нас троих. Заставить думать, что это Ортега. Они знали: если мы поверим, то будем продолжать войну. Они нас обдурили. Мы ее продолжаем.

Президент сидел оглушенный.

— Вы не можете доказать это,— сказал Бендер.— У вас нет неопровержимых фактов для доказательства.

— Это так? — спросил президент.— Есть у вас неопровержимые факты? Или это снова высосано из пальца Компанией?

— Иногда приходится делать выводы без неопровержимых фактов,— сказал Раух.

— Отвечайте на вопрос.

Раух вздохнул и покачал головой:

— Хорошо. Явных улик у нас нет.

— Я остаюсь при своем мнении,— сказал Бендер.

— Но есть косвенные улики,— сказал Раух,— сильные косвенные улики. Благодаря им можно связать Петерсена с Рамиресом.

— Абсурд,— фыркнул Бендер.— Петерсен был боевиком Ортеги. Ты сам это утверждал.

— И я был неправ.

— Господи, что еще есть новенького?

— Мистер президент…

— Хватит, Лу,— предупредил Бейкер.

Бендер отодвинулся от стола и скрестил руки.

— Послушайте,— сказал Раух.— Мы знали, что Петерсен остался без работы, но не перестал быть воякой. Мы были убеждены, что он перешел к марксистам. А он пошел работать на Хулио Рамиреса.

— Докажите,— подался вперед Бендер.

— Они убили Карлоса Фонсеку.

— Что?!

— В 1976-м Фонсека был в Гондурасе, где никарагуанская армия не могла до него добраться. Петерсен заманил его в бар. Он выстрелил ему прямо в лицо.— И Раух передвинул папку президенту.— Вы найдете это здесь.

Бендер поднялся и стоял за спиной президента, пока тот просматривал содержимое папки. Там было два аффидевита[127] на испанском с приложением английского перевода. И фотография трупа мужчины, раздетого донага. Он лежал на голом дощатом полу. Была и фотокопия чека на 50.000 долларов, выписанного на Первый Национальный банк Тампы, на обороте стояла подпись: "Р. Петер".

— Нс верю,— сказал Бендер.— Фонсека был убит в сражении в горах Никарагуа. Так написано во всех книгах по истории.

— Лу, этот человек был Джорджем Вашингтоном для сандинистского движения. Чего ты от них ждал, чтоб они о нем написали? Они распространяли эту историю, дабы сделать его еще большим героем,— заметил Раух.— Он умер в публичном доме. В грязной маленькой рыбацкой деревне — Кабо-Грасиас-а-Диас. Такое время.

— От руки Рольфа Петерсена? — сказал президент.

— Точно.

Президент закрыл папку, встал и прошелся по комнате. Затем остановился и оглянулся на Бендера.

— Если правда, что Рамирес нанял Петерсена… как нам быть?

— Никак,— сказал Бендер.— Ни черта. Мы знаем. Мы используем наше знание, когда будем иметь дело с Рамиресом и прочими оставшимися вонючими крысами. Но сейчас, если мы допустим, чтобы это стало известно, мы расколем движение контрас. И тогда можете сказать "прощай" демократии в Никарагуа на весь остаток этого века.

— Извините меня, джентльмены,— вклинился Раух,— но, может быть, единственная возможность замять дело со СПИДом — это придать огласке историю Петерсен — Рамирес?

Президент промолчал. Раух посмотрел на Бендера.

— Да, Билл, боюсь, что да,— тихо сказал Бендер.

— Но разве мы не хотим…— и тут Раух оборвал себя сам. Он смотрел то на одного, то на другого. До него вдруг дошло, что он попался в ловушку Бендера.— Стоп, подождите секунду. Только секунду, черт подери! Если вы думаете, что я приму этот удар на себя одного, вы просто спятили!

— Адмирал Раух! — резко сказал президент.— Вы забываетесь.

— Нет, черт возьми!— Раух вскочил, обошел стол и встал рядом с президентом. Потом прицелился пальцем в Бендера.

— Вот этот сукин сын договорился насчет обследования в госпитале "Уолтер Рид". И одобрил использование вируса.

— Думаю, ты ошибаешься,— произнес Бендер.— Мы рекомендовали проходить обследование всем высокопоставленным представителям, приезжающим из развивающихся стран. А использовать сам вирус мы разрешили только для лабораторного изучения — не для политического убийства.

— Да ты знал, черт возьми, что его собирались опробовать на Мартинесе.

— Ничего подобного я не знал,— заявил Бендер.

Раух стоял лицом к лицу с обоими, сжав кулаки, побагровев от гнева.

— Черт бы вас подрал,— сказал.— Черт бы подрал вас обоих!

Развернулся и вышел, стукнув дверью.

Лу Бендер сцепил руки у себя на затылке и откинулся в кресле.

— Шах и мат,— сказал он.

22.20.

Когда Салли вышла из душа, она вытерлась, причесалась, опрыскала себя "Шалимаром", завернулась в широкий желтый махровый халат, надела пушистые тапочки и пошла в спальню. Росс лежал на спине под белым пуховым покрывалом, закинув руки за голову. А прекрасные черные волосы у него на груди выглядели очень мужественно. Мужчины не было в постели Салли так давно, что ей пришлось даже остановиться, чтоб вспомнить, когда в последний раз там был Терри. Но Терри выглядел совсем по-другому — рыжеватый, он был стройнее и выше. У Росса густые черные волосы пучками росли в подмышечных впадинах, и она погружалась в их крепкий мужской аромат, когда он обнимал ее. Мышцы его перекатывались под кожей, руки ниже локтя становились шире и выглядели сильными, прямо-таки могучими. Но кисти у него были узкими, ладони мягкими, а пальцы нежными и ласковыми. Она поражалась деликатности, с которой он касался ее. Словно это она сама к себе прикасалась — успокаивающе, чувственно. Это было восхитительно, и, когда она думала о его прикосновении, горячая волна прокатывалась по ней.

— Что ты сейчас делаешь? — спросила она.

Он продолжал смотреть в потолок.

— Думаю.

— О чем? — Салли подошла и присела на краешек постели. В ней снова проснулось желание.

— Можно раскрыть все дело, если узнать, почему та гильза — черная.

— О… в самом деле? — Ей стало больно оттого, что он думает не о ней.

— Только что я…— Тут он взглянул на нее и понял, что натворил. Он потянулся к ней, и она взяла его за руку.— Прости,— сказал он.— Как ты… ты себя хорошо чувствуешь?

— Я чувствую…— нет, она не смогла сказать ничего другого.— Я себя чувствую прекрасно. Думала, что должна чувствовать себя виноватой. Должна мучиться…

— Из-за Фэллона?

Она кивнула.

— Должна терзаться от чувства вины. Но нет. Извини. Совсем нет.

— И я тоже. Хотя только что нарушил правило номер один. У нас есть шанс?

— Я не знаю.— Она улыбнулась и с тоской глянула на него.

— Ты думаешь, ничего не выйдет?

Холодок пробежал по ее спине.

— Я не знаю,— тихо сказала она.

— Он держит тебя железной хваткой?

Она встала и ушла в дальний угол спальни. Потом ответила:

— Да.

— Да что ж это такое? — спросил он.— Как он смог овладеть тобой до такой степени? Не понимаю. Ведь ты…

— Я люблю его,— сказала она.

На минуту они застыли, глядя друг на друга через всю комнату.

— Ты его боишься, да? — спросил Росс. Так как она не ответила, он повторил: — Ведь так, да? Ты его боишься.

Она снова посмотрела на него.

— Но почему? Почему ты так запугана? Или ты боишься, что он может что-то сделать, если узнает о… нас?

— Он на все способен,— сказала она.

— Да что он может сделать?

Она опустила голову.

— Он опасен? — настаивал Росс.— Фэллон опасен?

Она уставилась на него.

— Послушай, Салли,— сказал он и сел на постели.— Поди сюда. — Он похлопал по краешку постели рядом с собой. А когда она села, обнял ее за плечи.— Никто тебя не тронет, пока я рядом,— сказал он.— Ни Терри Фэллон, никто другой,— он сильнее прижал ее к себе.— Я знаю, он впутал тебя во что-то. Да?

Она с трудом проглотила это, но не отрицала.

— И еще я знаю, ты должна уйти от него.

— Я не могу.

— Надо.

— Я не могу.

— А как же мы?

Но она ничего не ответила.

— У тебя было много мужчин? — спросил он.

Последняя фраза заставила ее нахмуриться.

— Мы что, собираемся беседовать на эту тему? И именно сейчас?

— Нет. Только…

— Мужчин у меня хватало,— сказала она.— Но всякий раз они для меня значили нечто. Я не занималась любовью, как некоторые,— ради спорта или ради коллекции. Каждый из них был мне по-своему дорог.

— А я… я тебе дорог?

— Я так хочу, чтобы мы были вместе,— сказала она. И сказала от всего сердца.

Улыбаясь, он уселся рядом.

— Сколько дней я смотрел на тебя по видео,— сказал он.— Наблюдал за тобой и гадал: гладить тебя — как это? Глядел на тебя и видел, какая ты красивая.

Она смущенно засмеялась.

— Да вовсе я не красива,— сказала она.— Просто сплошное недоразумение. — И она стыдливо закрыла лицо руками.

— Ты красивая. Даже когда прячешься под этой своей шля…— Его голос прервался, он уставился на нее, открыв рот. Внезапно он вспомнил, где уже раньше видел этот жест. Как она закрывает лицо руками.

Нечто странное блеснуло в его глазах. Она даже испугалась.

— В чем дело, Дэйви? Что случилось?

— Ничего,— сказал он.— Слушай, мне надо идти.— Он отшвырнул покрывало.

— Погоди,— попросила она и схватила его за руки.— Что же все-таки случилось?

— Ничего плохого. Просто мне надо идти.

Она взглянула на часы на тумбочке. Они показывали 22.35.

— Еще не поздно.

— Нет, уже пора…— Он зарылся в постельном белье, отыскивая свои трусы.

Она растянулась на подушках и приподняла одно колено так, что ее халат распахнулся.— Возьми меня снова.

Он нашел свои трусы и поторопился надеть их.

— Мне надо идти. В самом деле.

— Можешь уйти и позже.

— Нет. Мне действительно надо уходить. Сейчас.— Он сел на край постели и принялся натягивать носки.

— Погоди,— повторила она. Она открыла ящик тумбочки и вынула оттуда кучу блестящих разноцветных лент. Молодые девушки любят носить такие в волосах.

Он посмотрел на ленты, потом перевел взгляд на нее.

— Зачем это?

— А ты не знаешь? — Она дотянулась до него и вложила их ему в руку. Он озадаченно смотрел на них.

— Вот так.— Она совсем раскрыла халат, выскользнула из него и кинула на пол. Потом схватила одну из лент, затянула в узел вокруг лодыжки и привязала ее к одной из латунных опор в ногах кровати.

— Что ты делаешь? — воскликнул он.

Она взяла другую ленту и привязала вторую лодыжку — к другой опоре. Теперь она сидела, раздвинув ноги. Он стоял, онемевший. Она выбрала еще две ленты и затянула их в узел вокруг кистей. А когда она улеглась на спину, он понял: она хочет, чтобы он привязал ее кисти к латунным опорам в изголовье.

— Салли, но это…

— Сделай,— сказала она.— Пожалуйста.— И такое вожделение было в ее глазах, какого он никогда раньше не встречал в женщине.

Он привязал ее запястья, и она сказала:

— Там еще кое-что, в ящике.

Когда он открыл и увидел его содержимое, то был испуган, даже потрясен.

Она выгнулась и так натянула все четыре ленты, что застонали кроватные столбики. И тут он увидел, до чего беззащитна ее поза.

22.40.

Дэн Истмен смотрел на револьвер 38-го калибра. Тяжко убивать себя. Даже если смерть кажется единственным честным выходом из положения для всех заинтересованных лиц. Но даже если смерть кажется единственно удовлетворительным концом, разуму тяжко отдать последний приказ.

А впрочем, в общем-то, это вопрос техники. В ухо? В рот? В висок? И еще боль. Будет ли больно? И как долго? И что за грязь останется на полу и стенах? Затем идут практические дела: предсмертное письмо, завещание, страховой полис.

Разум нашел верный путь, чтобы выразить свою волю к жизни.

Дэн Истмен просидел так очень долго — ему казалось, часы,— глядя на револьвер, лежащий на его письменном столе, пытаясь приставить его к голове и нажать курок.

И еще одно мешало последнему толчку к действию: мигающие лампочки на его телефоне. Все восемь лампочек мигали, и все быстрее, когда президент на пресс-конференции заканчивал свое приготовленное заранее выступление. Они не переставали мигать.

Он знал, что за каждой из этих лампочек стоит журналист или политик — проницательные мужчины или женщины, и у всех безжалостные вопросы. Собирается ли он подать в отставку? Как он мог сделать столь необоснованное заявление? Президент уже потребовал от него уйти? И он знал: этим вопросам не будет конца. Их будут задавать, пока он участвует в политике, пока участвует в общественной жизни страны. А затем они примут иную форму.

Даже если он подаст в отставку, все равно позор и презрение последуют за ним. Навсегда. Его друзья и друзья его жены станут бесконечно шептаться за его спиной. В клубе. После церковной службы. Его дети, что жили своей жизнью привилегированных отпрысков государственного и национального лидера, станут объектом любопытства или, что много хуже, жалости. Как хроническая болезнь, как дурной запах, бесчестье станет преследовать его и семью повсюду. Окутает их как туманом, которому невозможно противостоять, нельзя рассеять: вечное, неискоренимое клеймо.

В общем, Дэн Истмен глубоко ушел в размышления о жизни и смерти. Но не успел прийти ни к какому выводу, когда его секретарша, Дэйл, громко застучала в дверь кабинета. Это его отрезвило. За все девять лет, что она на него работала, он ни разу не видел ее потерявшей самообладание. Он тотчас понял, что зачем-то ей понадобился — случилось нечто немаловажное.

Он откинулся назад в кресле и глубоко выдохнул, послав струю воздуха в потолок. Затем выдвинул нижний ящик письменного стола и запер в нем револьвер. Встал, оправил рубашку, подошел к двери и открыл ее.

Когда Дэйл увидела его, она побледнела. Может быть, потому, что он выглядел как мертвец. А может быть, это было реакцией на изумление в лице Дэна Истмена, когда позади нее он увидел директора ЦРУ.

23.35.

У Лу Бендера было шесть белых рубашек, четыре черных галстука, и носил он часы "Таймекс". Его старая экономка, Шарлотт, сама покупала все, что надо для квартиры. У него не было машины, и он надеялся, что она ему никогда не понадобится. Он вполне довольствовался баночкой тунца на ланч, если доводилось проводить уик-энд дома. Но было кое-что, доставлявшее Лу Бендеру истинное наслаждение, и сегодня вечером он доставил себе это удовольствие.

Много лет назад, когда некий важный деятель пытался сблизиться с сенатором Бэйкером, он послал ему, Бендеру, камеру для увлажнения воздуха — большой квадратный ящик, сделанный из красиво подобранных пород красного дерева, отполированных до зеркального блеска. Сейчас ящик занимал почетное место в гостиной Лу Бендера — на антикварном столике, в тихом углу, подальше от ветра и прямых солнечных лучей. Теперь Лу Бендер держал в нем сигары, а для особых случаев, вроде сегодняшнего, несколько "Партагас луситаниас" — лучших, по его мнению, гаванских сигар.

Другим удовольствием, которое Лу Бендер ценил выше прочих, было бренди — "Хеннесси экстра". Он держал его в хрустальном "баккара", оправленном в серебро. Это был подарок от матери к его пятидесятилетию.

Сегодня вечером Лу Бендер сидел в своем рабочем кабинете, смаковал триумфальную пресс-конференцию президента Бейкера, смотрел телевизор с огромной "партагас" в зубах и первоклассным "Хеннесси" под рукой. Он был чрезвычайно доволен тем, как местная телекомпания подала конференцию в своих одиннадцатичасовых вечерних новостях. И конечно, он ждал ночную передачу — "Найтлайн". Пока шла реклама, он вышел в гостиную, плеснул себе еще бренди, прихватил ранний выпуск датированной завтрашним числом "Пост" и отправился обратно в кабинет.

Когда он вернулся к телевизору с новой порцией бренди, "Найтлайн" уже началась. Первое, что увидел Бендер,— как поставили на место вице-президента Дэна Истмена. Он услышал голос Теда Коппела:

"… что вы называете источниками, заслуживающими доверия?"

"Хорошо информированные круги, которые в данный момент не могут быть названы",— отвечал Истмен.

На минуту Лу Бендер подумал, что ему следует посмотреть и повторение этой передачи. А может, просто "Хеннесси" заставило его стать о себе лучшего мнения.

"Но если вы знали это, мистер вице-президент,— заметил Коппел,— почему вы не подняли этот вопрос на пресс-конференции в воскресенье?"

У Истмена даже челюсть отвисла.

"Потому что я чувствовал, что это может нанести непоправимый урон международной политике Соединенных Штатов".

"Вы имеете в виду нашу политику поддержки контрас?"

"Не только контрас, Тед. Но какая народная революция сможет нам верить… если станет известно, что полковника Мартинеса заразили СПИДом?"

В этот момент зазвонил красный телефон.

23.55.

Росса раздирали противоречивые чувства, когда Салли подарила ему в дверях прощальный поцелуй. Поцелуй был нежный и изысканный. Он смотрел на нее — мягкий шифоновый пеньюар, голубые глаза, стянутые назад, как у скромной девочки, волосы. Смотрел и думал о тайне женского тела, где так причудливо уживаются высокие чувства и темные непривычные страсти.

Потом он вышел в душную ночь и отправился к тому месту, где припарковал машину. Было уже поздно, но он собирался вернуться на работу. Одна мысль не оставляла его. Надо было ее проверить.

Он пересек улицу прямо напротив своего автомобиля и, роясь в карманах в поисках ключей, переложил кейс из одной руки в другую. Наконец он нашел их. Зажав кейс между коленями, он нагнулся к замку машины, отыскивая на кольце нужный ключ. И тут услышал на мостовой шаги. Он обернулся и увидел троих латиноамериканцев, лет по двадцать каждый. Они шли прямо к нему. Выглядели они как уличная банда в поисках приключений.

— Легче, парни,— сказал Росс.— Я офицер федеральной полиции.— И расстегнул куртку.

Один из них резко швырнул его о борт машины. Ударившись головой о дверную раму, Росс почти потерял сознание. Кейс упал на мостовую, второй парень схватил его, а когда Росс попытался вырваться, третий ударил его в спину, под левую лопатку, и свалил наземь.

Потом он услышал топот бегущих ног, стук хлопнувших дверей и визг шин. Он посмотрел вверх — на него с ревом неслись пучки света из высоко стоящих фар. Он быстро перекатился, загнав себя под край собственной машины как раз в тот момент, когда ревущие колеса промчались рядом. Он тут же выкатился с револьвером в вытянутой руке и выпустил шесть пуль по быстро удалявшейся машине. Заднее стекло разлетелось вдребезги. Старый "форд" бросало на машины то влево, то вправо. Наконец на углу он встал.

Росс извлек стреляные гильзы из револьвера и добрался до патронташа на поясе. Пока он перезаряжал револьвер, одним глазом он глянул на номерной знак их машины. От удара у него кружилась голова и спина болела сильно. Он не мог как следует сосредоточиться, но все-таки разобрал, что машина из штата Виргиния, номер БРБ-627. Он поднял револьвер, чтобы выстрелить еще раз, но машина, накренясь, завернула за угол и скрылась.

Тяжело дыша, Росс откинулся назад, привалившись щекой к сырому булыжнику. Голова опустела и кружилась — казалось, он вот-вот потеряет сознание. Он вспомнил номер: БРБ-627. Он выжег его в своей памяти так, чтоб номер остался, даже если он на самом деле потеряет сознание. БРБ-627. Когда увидит Манкузо, не забудет ему сказать. Джо будет знать, что надо делать.

Стрельба, взорвавшая тихий ночной Джорджтаун, послала звуковой сигнал ночному патрулю. Не прошло и пяти минут, как черно-белый автомобиль свернул с Висконсин-авеню на П-стрит. Его прожектор прочесывал местность. Когда два копа в форме увидели лежащего на краю дороги Росса, они остановили автомобиль так, чтоб он перекрыл улицу, и направили на него луч прожектора. Заметив у него в руке револьвер, они задали ему вопрос. Но он ничего не ответил, и тогда один из копов под прикрытием другого пробежал вдоль рядов припаркованных машин. Когда же подошел к Россу совсем близко, он вышиб револьвер из его руки.

Затем они перевернули его и увидели под левой лопаткой столь тонкий инструмент, что он оставил едва заметную ранку. Там была только капелька крови, но место, куда ударили, указывало на прокол сердца и обширное внутреннее кровоизлияние. Росс перестал дышать, и они не смогли нащупать пульс. Но он был теплый, и его мозг еще жил.

К тому времени, как подъехала "скорая", он был уже мертв.

ВТОРНИК

16 августа, 1988

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ

2.10.

Что-то вспугнуло Салли во сне. Она открыла глаза. Прислушалась. И тут поняла: ее разбудила тишина. Это было слишком непривычно.

Салли спала спокойно, даже когда мимо ее окон с воем сирены проносились машины. Во сне она, правда, слышала, как они приближались и вой нарастал, а потом еще продолжал отдаваться вдали, будто хныкал потерявшийся ребенок.

Она различила и звук вертолета и ясно представила себе, как его луч высвечивает сейчас улицы и дома Джорджтауна. Затем услышала шум моторов — это примчались машины репортеров. Но ко всему этому она уже давно привыкла. Отключив телефон, она свернулась в клубок, подушку под голову и — в сон. А сейчас ее разбудила именно тишина, и она лежала без сна и раздумывала, до чего же она изменилась.

Когда-то в Мемфисе ночные сирены заставляли бешено колотиться ее сердце. Но джунгли Гондураса отучили ее от этого навсегда. Вспомнила, как она рыдала вначале, когда помогала предать земле тело старца или новорожденного. Всякий раз, выполняя известный ритуал, она роняла горькие слезы. Но года не прошло — и она уже оставалась безучастной, когда умирали взрослые. Все равно, мужчина или женщина. А если погибал ребенок, ощущала лишь ярость — бессильную ярость.

Армия Гондураса однажды произвела налет на деревню и убила двоих. Мужчин. Вот когда начались в ней эти перемены. Их убивали варварским методом, а она наблюдала, и в ней жило лишь сдержанное любопытство. Мужчин "ласточкой" привязывали к дереву так, что лопались жилы и трещали позвоночники. Они рыдали, молились и просили пощады. А она — она наблюдала, как солдаты стреляли в них. Одному в ухо. Другому — он мог еще держать голову — в рот. А потом кромсали их тела. Но когда солдаты принялись за детей Лагримаса, тут она не выдержала. Она встала грудью против офицера, их командира. За что получила затрещину. Ее попросту отшвырнули на дорогу, чтоб не мешалась.

Четко встал в памяти тот день в 1976 году, когда Терри привез ее в особняк " La Reserva ", чтобы представить полковнику Хулио Рамиресу. Тому было тогда около шестидесяти. В белом костюме и темных очках, худой, благообразный. С нею он был вежлив и предупредителен, как обычно все латиноамериканцы по отношению к женщине другого мужчины.

Рамирес со страстью говорил о страданиях никарагуанцев из-за войны, которую, мол, развязали эти сандинисты. Он все пытался убедить ее, поскольку и сам, и Терри были твердо убеждены в этом: стоит сандинистам сесть за стол переговоров с сомосовцами и все здраво обсудить, столько человеческих жизней будет спасено! Да только к тому моменту уже не один десяток лет обе стороны раздирали лживые наветы и кровная месть. Возможность мирной договоренности давно исчезла. Так что никакого желания встречаться на самом деле не было. Война продолжалась, а значит, лилась кровь и старых, и малых.

В ту ночь, когда они с Терри остались в спальне одни, она прижалась к нему и прошептала:

— Я ему не верю. Давай вернемся в Хьюстон.

— Мы должны ему верить,— сказал Терри.— Это единственный шанс прекратить войну в Никарагуа.

— Не верю я в это.

— Он мне нужен,— сказал Терри.— Нужна его помощь, чтобы добиться того, чего мы хотим. Не бросай меня.

— Разве я тебя когда-нибудь брошу?

И на другое же утро она пустилась в путь. Самолетом из Майами в Тегусигальпу, оттуда на чихающем местном ДС-3 в Кабо-Грасиас-а-Диас, откуда она бежала пять лет назад. Мысленно она вернулась к душным ночам, снова увидела вьющихся над свечой насекомых, услышала кваканье лягушек и словно почуяла сырой зловонный дух болот, несомый западным береговым бризом. Она прожила там неделю в двухдолларовом номере над баром "Эль-Парадор". Ждала, когда наконец приедет он. Она обедала на ветхой веранде, когда увидела его внизу во дворике. В фетровом коричневом берете с темным пропотевшим кругом на макушке. Он отрастил бороду; от дорожной пыли она казалась пятнистой, крапчатой. Одет был в свободную белую ситцевую рубаху — латиноамериканцы любят такие. Она доходила ему почти до колен. Тоже белые хлопчатобумажные штаны сидели на нем мешковато; на ногах были мокасины. Талию перетягивал широкий кожаный пояс, с которого свисало мачете — нож, загнутый на конце, крестьяне обычно рубят таким сахарный тростник. Сперва она даже не узнала его, пока он не поднял голову. И тут увидела его глаза. Глаза Карлоса Фонсеки. Они выражали само терпение. В них читалась его судьба.

Сначала они занимались любовью, потом он принял ванну. Когда стемнело и немного спала дневная жара, они пошли пройтись по набережной, вдыхая прогорклые запахи порта, прислушиваясь к грустной перекличке охрипших старых судов и жалобным стонам стальных тросов. Шли и тихо переговаривались по-испански.

— Как ты узнал, что я вернулась? — спросила она.

— Мне сказали.

— Кто?

— Многие. Они хорошо тебя помнят… Ла Путита — Малышка.

Она улыбнулась и поглядела на свои босые ноги, ступавшие по бетонному молу.

— Все идет хорошо?

— Да нет, не очень. Слишком много убитых.

— А что сомосовцы?

— С каждым днем набирают силу. У них уже есть вертолеты. Они добираются до любой точки мгновенно.

— Почему бы вам не договориться? — спросила она.— Может, начать переговоры?

— Им нельзя доверять.

— Тогда что же делать?

— Ничего. Продолжать борьбу, и все.

— Продолжать? Зачем?

— Как зачем?

На ночь он остался в ее номере. Она вышла на улицу, чтобы купить цветы и бутылку тростниковой водки — "Флер де Канья". Старуха из "Эль-Парадора" приготовила им блюдо с бобами.

Когда раздался выстрел, они сидели в углу комнаты за столом. Лишь дрожащая свеча разделяла их. Стреляли без предупреждения. Этот миг она помнит хорошо.

Стреляли из-за спины, словно кто-то на веранде позади нее откупорил бутылку с шампанским. Ее левого уха коснулся легкий шепот, как будто хотели привлечь ее внимание. Фонсека сидел напротив нее. Вдруг он подскочил на месте, опустился и замер. А на правом виске его медленно расплывалось темное пятно. Потом плечо его дернулось, он упал лицом прямо на блюдо, забрызгав ее своей кровью, вином и остатками еды.

Кто-то распахнул дверь ногой. В комнату ворвались солдаты в незнакомой для нее военной форме. Они сбросили тело Фонсеки на пол и принялись топтать его. И топтали, пока не переломали ему все кости. Но он был уже мертв и не чувствовал боли. Затем они кинулись срывать с него одежду. Один солдат подскочил к ней и приставил дуло револьвера к ее виску.

Она не двигалась. Она даже не взглянула на солдата, продолжая все так же сидеть за столом, пока они терзали тело убитого Карлоса Фонсеки. По лицу ее и рукам были размазаны кровь, вино, еда. Она продолжала сидеть не двигаясь и тогда, когда солдат с револьвером запустил руку в разрез ее рубашки и стал грубо тискать ее грудь. Остальные орали, гоготали, рвали на ней рубашку. Затем солдат схватил ее за локоть и силой заставил встать. Он потащил ее к кровати, и она лежала там не двигаясь, пока он возился с пуговицами на своей ширинке. Справившись, он повалился на нее. Но она была бесчувственна, и у него ничего не получилось. Он давил на нее всей своей тяжестью и так ткнул дулом револьвера в лоб, что голова ее вжалась в матрас.

— Помянешь меня, когда встретишься в раю с Иисусом. Аминь.— Он убрал револьвер.

Салли смотрела в пустые глаза садиста. У всех насильников одинаковые лица: потные, с густыми бровями, расплющенным носом и тонкими усами. Потемневшая ноздреватая кожа и скотские глаза-щелочки. Сколько уж она видела таких лиц. Лицо без имени, вернее, с сотней тысяч имен.

— Заткнись,— сказала она и плюнула в его рожу. Потом закрыла глаза, приготовившись умереть.

Вдруг кто-то крикнул:

— Хватит! Эй вы, хватит!

Солдаты перестали громить комнату. Настала тишина. Солдат, насиловавший Салли, подтянул штаны. Кто-то одернул подол ее рубашки и помог ей сесть. Зажмуренными глазами она ощутила яркий свет. Когда открыла их, увидела на голом полу тело Карлоса Фонсеки и какого-то человека с фотокамерой, склонившегося над ним. Он делал снимки со вспышкой.

— Можете привести себя в порядок? — спросил он.

— Сейчас, подождите.

— Вы мне нужны.

Но она тупо уставилась на тело, распростертое на полу.

— К вам лично это отношения не имеет. Просто нужно для дела, понимаете?

— Понимаю.

— Я работаю на любого, кто платит.

— Это я запомню.

Он попытался ее поцеловать, но она отвернулась. Он заорал на солдат, чтоб те забрали что хотят и убирались. Они повиновались. Старуха из бара вызвала полицию. Полицейские унесли тело и задали Салли несколько вопросов, но было ясно, что она ничего не знает. Они под охраной доставили ее в аэропорт, провели через таможню и уехали. Телеграммой она сообщила номер своего рейса Терри и вылетела домой.

Однако на аэродроме в Хьюстоне ее никто не встречал. Когда она добралась до квартиры на Фэкелти-Роу, оказалось, он ушел на баскетбольный матч. Было уже очень поздно, она успела проспать несколько часов, только тогда он нырнул к ней в постель.

— Терри…

— Я рад, что ты уже дома,— сказал он, привлекая ее к себе.— Ты проявила чудеса храбрости.

Она прижалась щекой к его густо заросшей груди.

— Скажи скорей, что ты меня любишь,— прошептала она.

— Ты с ним спала?

Она не ответила, и он стал настаивать.

— Расскажи мне все.

— Терри, они же убили его.

— Ну как, языком поработала?

— Терри, прошу тебя. Они ведь…

— Ну, как у тебя с ним было?

— Пожалуйста, не надо, Терри,— попросила она.— Не сегодня.

— Ну, так как?

— И так, и эдак.

— Расскажи…

Она не хотела себе признаться, но он занимал важное место в ее жизни — Фонсека. Наивный был. И мечтатель. Но для нее он не пустое место. Она по-своему любила его.

Что ж, возможно, к ней лично это тогда отношения и не имело. Но она двенадцать лет ждала, чтобы отправить ту свою записку Рауху и отомстить Рольфу Петерсену.

Ради этого стоило ждать так долго.

6.00

В кампании Лу Бендера настала третья фаза. Зазвонивший около полуночи красный телефон соединил его с президентом.

— Ты смотришь передачу?

— Да.

— Ну, и?…

— Раух есть Раух,— ответил Бендер.— Он… как бы это сказать, переметнулся в чужой лагерь.

— Это я вижу. И насколько это серьезно?

— У них на руках ничего нет.

— Совсем ничего?

— Тела нет. И заключения вскрытия тоже. Доктор из "Уолтер Рид" убит, слышал об этом?

— Да, слышал.

— Я бы сказал, у нас отличные позиции, а вот Истмен совершил последнюю грубую ошибку.

— Что ты собираешься предпринять?

— Мне тут надо кое-что уладить.— Бендер не уточнил, что именно.— Тебе предстоит сказать Истмену, чтобы он подал в отставку, ты знаешь?

Президент явно заколебался. Но, помедлив, все-таки ответил:

— Да, знаю.

— Я считаю, это даже важнее, чем внести имя Фэллона… в список кандидатов.

— Но это и вовсе невозможно.

— Это неизбежно, Сэм,— сказал Бендер.— Или ты выставляешься с ним в паре, или твоя кандидатура летит вовсе.

— Это твое мнение?

— Это непременное условие.

Президент вздохнул:

— Понял,— и повесил трубку.

Следующий шаг, намеченный Бендером, был — отрезать Рауху путь к отступлению. Почти час он потратил, чтобы найти главнокомандующего военно-морским флотом адмирала Джеймса Оттиса. Оказывается, тот остановился в Кларидж-отеле.

— Что случилось? — спросил Оттис, когда жена, разбудив, протянула ему телефонную трубку.

— У меня к тебе вопрос: у адмирала Уильяма Рауха много друзей во флоте?

— И только из-за этого ты звонишь мне в Лондон в пять утра?

— Другого повода я не смог придумать,— ответил Бендер.— Так каков же ответ?

— Не так уж много с недавних пор.

— Джим, как ты полагаешь, смог бы Раух вернуться во флот?

— А сам ты как думаешь?

— Не уверен.

— Я тоже,— сказал Оттис.

— Так позаботься об этом,— сказал Бендер.

— Сделаю утром несколько звонков.

— До утра ждать нельзя.

— Понял.— Оттис громко вздохнул, и Бендер услышал, как он вылезает из постели.— Считай, дело сделано.

Третья фаза его кампании требовала встречи за ланчем в Нью-Йорке. К 6.00 утра Бендер успел пригласить четырех гостей и назначить место встречи. Только после этого он позвонил на военно-воздушную базу в Эндрюсе и заказал себе президентский Джи-3 на 11.15. Если все пройдет гладко, он вылетит из Нью-Йорка в 14.15. и уже к 15.30. будет обратно в Белом доме.

Было всего 6.10, когда в банном халате и шлепанцах он прошел со второй чашкой кофе и утренним выпуском "Вашингтон пост" к себе в малый кабинет. При холодном свете, сером от нависших дождевых облаков, он прочитал набранный крупным шрифтом заголовок.

Лу Бендер вздохнул и покачал головой. Все получилось не так ловко, как он докладывал президенту по телефону. Доктор из ФБР, писавший заключение о вскрытии трупа Мартинеса, снял свой намек на СПИД. После того, как он подписал фальшивое медицинское заключение, он был полностью выведен из игры. Но два агента ФБР видели оригинал заключения. Тем или иным способом Бендеру предстояло сделать все, чтобы они помалкивали. Неудобство, однако, заключалось в том, что для этого ему мог понадобиться Раух. Бендер перелистал газету. И тут на глаза ему попалась строчка, которая заставила его громко рассмеяться.

6.15.

Едва Салли успела вынуть из полиэтиленового пакета "Вашингтон пост", как раздался телефонный звонок.

Звонил Стив Чэндлер.

— Что скажешь? — спросил он.

Салли пробежала глазами заголовок:

ИСТМЕН ЗАЯВЛЯЕТ, ЧТО МАРТИНЕСА ЗАРАЗИЛИ СПИДОМ

— Ты слушаешь? Салли!

Она быстро взяла себя в руки.

— Да,— ответила она,— но комментариев не будет.

— Между нами.

— Сказала, не будет.

— Но подоплека-то есть?

— Не думаю.

— А если покопаться?

— Все, проехали, Стив.

— Мисс Крэйн,— в голосе Чэндлера зазвучало ехидство,— это правда, что сенатор Фэллон дал тебе пинком под твой очаровательный зад?

— Знаешь, Стив, а ты мне одно время нравился.

— Знаешь, Салли, я просто делаю свое дело. А ты все осложняешь. Это ты мне ничего не сообщила о том, что Фэллон выступит в восемь в четверг!

— Нет, прессу обзванивала не я.

— А кто?

— Крис Ван Аллен.

— Этот педик? Выходит, тебе и впрямь дали отставку?

— Лишь временную, милый Стив. Так что не спеши сбрасывать меня со счетов.

— Значит, увидимся на съезде?

Вопрос бил в больное место, и жестоко. Но Салли не выдала себя.

— Само собой.

— Считают, если в разговорах насчет СПИДа нет дыма без огня, то твой мальчик получает шансы выйти в дамки.

— Вполне возможно.

— Ну хорошо.

По голосу Чэндлера Салли поняла, что тот уже вытащил закинутые сети и теперь начнет переваривать улов.

— Тогда займемся делом,— сказал он.

— Я слушаю.— Она взбила подушку и села повыше, прислонившись к изголовью кровати.

Но Чэндлер заколебался.

— Я перезвоню тебе с другого аппарата. Подожди.

— Давай.— Салли повесила трубку и стала проглядывать шестую колонку первой страницы "Вашингтон пост".

Пока она спала, разыгрались невероятные события. Оказывается, Истмен позвонил Сэнди Роджерсу, продюсеру программы "Найтлайн", и спросил, согласен ли тот отменить указанное в программе шоу и вставить интервью с ним, Истменом, по поводу новых данных о смерти Мартинеса. Роджерс ухватился за счастливый случай, а Эй-Би-Си получила эксклюзивный материал насчет заражения.

Салли представила себе взрыв телефонных звонков в ночи, когда руководители программы Эн-Би-Си и Си-Би-Эс накинулись на своих сотрудников, упустивших такую сенсацию. Частично это и объясняло утренний звонок Чэндлера. Однако, когда Салли пробежала глазами перевернутую страницу, она даже задрожала от возбуждения. Она поняла, почему Стив решил, что Терри может претендовать на выдвижение кандидатом на пост президента.

В своем интервью для "Найтлайн" Истмен ссылался, не называя имен, на "компетентные источники", утверждавшие, что армейский врач ввел Мартинесу вирус СПИДа, получив его из военно-медицинского исследовательского центра в Форте Дитрих, Мэриленд. Представитель Пентагона признал, что армия, наряду с гражданскими исследовательскими институтами, также работает над вакциной СПИДа. Он, правда, отрицал, что вирус кому-то передавали или что его могли выкрасть. Хотя Истмен прямого обвинения в заражении не выдвинул, зато явно намекнул, что пора навести порядок в Белом доме президента Бейкера.

Если в этом заявлении Истмена была хоть доля правды и если об этом начнут говорить, а впрочем, даже если все это окажется уткой, его история вполне может вызвать на съезде панику. Может заставить делегатов броситься на поиски незапятнанной кандидатуры, этакого рыцаря без страха и упрека — Мистера Чистенького. Вот тогда и может всплыть кандидатура Терри Фэллона.

Салли не сводила глаз с телефона. Ей очень хотелось позвонить Терри, чтобы высказать ему все это. Но она боялась пропустить звонок Стива Чэндлера. Как только телефон зазвонил, она схватила трубку.

— Да, Стив!

— Какой Стив?

Звонил Терри.

— А я как раз собиралась набрать твой номер,— сказала она.

— Что за Стив?

— Стив Чэндлер. Из программы "Тудей". Я ждала, что он мне позвонит.

— Видела материал?

— Да.

— Что думаешь?

— Такой случай выпадает раз в жизни.

— О чем ты? — В голосе Терри звучало удивление.

— Про заявление Истмена.

— А пятую полосу ты видела?

— Пятую?

— Справа внизу.

Она нашла страницу. И сразу увидела, о чем он говорит.

ГРЯЗНОЕ УБИЙСТВО АГЕНТА ФБР

Всего два коротких абзаца в нижнем правом углу страницы. Черно-белые. Они казались такими маленькими и равнодушными. Словно могильный памятник на крохотном бумажном пространстве. Всего-то было истрачено несколько капель типографской краски и клочок бумаги. А перечеркнута целая жизнь. Салли живо представила его себе: потупленный взгляд, застенчивая улыбка. Его руки дрожали, когда он в первый раз овладел ее. Она еще раз проглядела заметку. Такой короткий реквием по ушедшей жизни, которая обещала ей так много. Вот так же вспыхнула и угасла, вспомнила она, и та, другая жизнь. Карлоса Фонсеки. Ее она уже оплакивала. Теперь очередь за Россом. Но главное — ничем не выдать себя в разговоре с Терри Фэллоном.

— О-о,— выдохнула она.— А я и не видела. Господи, до чего ужасно.— Она приложила руку к низу живота, как будто и сейчас еще чувствовала его присутствие там, в глубине ее плоти.

— Конечно, ужасно,— сказал Терри.— Именно ужасно.

— Мы когда увидимся?

— Сегодня я очень занят. Потом позвоню.

— Когда?

— Когда освобожусь.

— Терри…

— Да?

— Скажи, что ты меня любишь.

— Я тебе позвоню позднее.— Он повесил трубку.

Телефон снова зазвонил. На сей раз это был Чэндлер.

— Извини,— сказал он.— Я искал пустой кабинет. Ты одна?

— Да.

— Никто не возьмет параллельную трубку?

— Стив, ты что, поступил на секретную службу?

— Послушай, Салли, новости сногсшибательные. Знаешь нашего Майкла Маршалла из уголовной хроники? Того самого, который разоблачил местную мафию с помощью скрытой камеры.

— Встречались как-то.

— Считаешь, можно ему доверять?

— Когда он трезв — да.

— Так вот, последние три месяца он провел в Гондурасе. И у него документы, которые доказывают, что Рольф Петерсен, ну тот, что застрелил Мартинеса, помнишь?…

— Да.

— … что Рольф Петерсен работал на контрас. И именно на, как его, Рамиреса. Старикана, их представителя.

Салли затаила дыхание.

— Ну и?…

— Ты же знаешь всех участников игры. Как думаешь, мог этот Рамирес приказать Петерсену убить Мартинеса?

— Ни в коем случае.— Салли постаралась, чтобы ее ответ прозвучал как можно небрежней.

— Почему ты так уверена в этом?

— Потому что Мартинес был у них единственным лидером, который не гнул спину перед ЦРУ и помогал контрас сохранять хотя бы видимость независимости.

— Тогда кто, по-твоему, дал этот приказ?

— Не знаю. Впрочем, Ортега тут замешан. Но мог быть кто угодно. Все они дерьмо,— сказала она.— Не забывай, я ведь жила там. Я знаю, чем от них смердит.

— Спасибо, крошка,— в голосе Чэндлера ясно прозвучала благодарность.— Я учту это.

— Не стоит благодарности,— ответила она по-испански.

— За мной стаканчик на встрече в Сент-Луисе.

— А может, и два,— сказала она. И оба повесили трубки.

Салли отбросила газету и снова легла. Нелегко будет запутать репортеров сразу из трех телекомпаний. Раз уж они взяли след и готовы по нему идти, вряд ли ей удастся долго прикрывать Рамиреса. Вот если ей задержать их еще хоть на несколько дней… Сладкий тон Стива Чэндлера, его слова благодарности — все это не без легкой иронии. Ни один репортер не может избежать искушения завязать дружбу с кем-то из правительственных кругов, сойтись поближе, стать своим. Любой репортер видит в этом кратчайший путь для того, чтобы раздобыть сенсацию, самый верный шанс поймать удачу за хвост. Но вот тут-то и таилась ловушка. Ибо любого, кто связан тесными узами с кем-либо из правительства, могли использовать в своих интересах. Рано или поздно это случалось с каждым репортером.

Салли сняла трубку и набрала местный номер.

— Картер слушает.

— Это Крэйн.

— О… привет! — Его голос завибрировал от волнения.— Очень рад, что ты позвонила.

— Ты следишь за новостями?

— Как раз спешу в свой офис.

— Ты собираешься заглянуть ко мне сегодня? — промурлыкала она.

— Ну-ка… дай подумать… А что, если… если, например, в полдень?

— В полдень? Прекрасно,— сказала она.— Припаркуйся с обратной стороны дома. И не опаздывай! Я тебе приготовила сюрприз.

— Хороший?

— Увидишь. Кое-что давно забытое.

— Горю нетерпением,— сказал он, и по его голосу она поняла, что уже завела его.

Положив трубку, она прихватила крем для бритья и бритву и пошла принимать горячую ванну.

7.55.

Мозговой трест партии пригласил Чарли О'Доннелла на завтрак в "Космос-клуб". Вернее, это было не приглашение, а вызов.

Когда он прибыл, за длинным столом красного дерева уже сидело шесть человек, включая Билла Уикерта. Верхушка партии. Ее цвет.

Вошли официанты, обнесли всех оранжадом и приняли заказ. Когда они вышли, Уикерт спросил:

— Чарли, вы ведь понимаете, чего мы хотим?

— Нет, Билл.— О'Доннелл заправил за воротник салфетку.— Объясните мне.

Де-Франс перегнулся через стол и накрыл своей рукой руку О'Доннелла. В этом господине было столько манерности, что лучше было держать с ним ухо востро.

— Прежде всего, мы не хотим ссориться. Во всяком случае, не сегодня утром. И не на съезде партии. Вы понимаете?

— Конечно.

— Тогда, Чарли,— вставил свое слово Лонгворт,— расскажите нам, как обстоят дела с внесением Терри Фэллона в список для голосования?

— Да, да, выкладывайте,— подхватил Уикерт.

— Спокойней, Билл,— сказал Де-Франс.

Уикерт насупился.

— Выкладывать мне нечего,— сказал О'Доннелл.

— Нечего? — переспросил Хью Браун.

Это был янки из Коннектикута, потомок одного из создателей Конституции. Он носил пенсне и в нагрудном кармане часы на золотой цепочке.

— Но ведь после вчерашней ночи,— сказал он,— всем стало ясно, что следующий срок президент с Истменом сотрудничать не сможет.

— Президент взвешивает ситуацию,— заметил О'Доннелл.

— Естественно,— подтвердил Браун.— А Истмену предстоит подать в отставку.

— И он подаст?

Собравшиеся за столом переглянулись. За всех ответил Лонгворт:

— Разумеется. В воскресенье Истмен сообщил стране: возможно, президент причастен к вмешательству в дела правосудия. В свою очередь ФБР утверждает: Истмен либо лжец, либо дурак. Вот теперь он придумал сказку про то, как Мартинес был заражен. Лично я склоняюсь к мысли, что он просто чокнутый.

— Постойте, постойте,— снова вмешался Уикерт,— вы что же, хотите сказать, Бейкер не собирается предлагать Истмену подать в отставку?

— Я не знаю,— сказал О'Доннелл.— Примите мою благодарность, Билл. Сок на редкость свежий.

— Ответьте прямо на вопрос, черт возьми!

Де-Франс вздохнул.

— Билл, вы грубите,— заметил он устало.

— Я хочу услышать ответ,— невозмутимо настаивал Уикерт.— Наша партия хочет услышать ответ.

О'Доннелл окинул взглядом всех сидящих за столом. Пускай Уикерт вел себя неучтиво, но вопрос он задал нормальный.

— Прошу прощения,— сказал О'Доннелл,— но на сегодняшнее утро у меня нет для вас ответа.

— Почему, черт побери?

— Потому что я не знаю его, Билл.

— Дерьмо! — взорвался Уикерт.— Администрация сошла с ума, что ли?

Вмешался Де-Франс:

— Спокойней, Билл.

— Христа ради,— не выдержал Уикерт,— за этим столом я что, единственный, кто понимает, что Истмен предъявил обвинение в убийстве президенту Соединенных Штатов?

На миг воцарилась тишина. Затем раздался стук в дверь: официанты внесли завтрак.

Когда они вышли, Браун спросил, откашлявшись:

— Разве есть очевидные доказательства обвинения, что полковник Мартинес был заражен?

— Насколько мне известно, нет,— ответил О'Доннелл.

— А кто-нибудь предлагал произвести эксгумацию и проверить наличие вируса?

— Это невозможно,— сказал О'Доннелл.— Полковника Мартинеса кремировали. Самолет контрас уже развеял его прах над Никарагуа. Джо, передай мне, пожалуйста, масло.

Кое-кто уже принялся за еду.

— Ну, а что показало вскрытие? — спросил Уикерт.— Кто-нибудь видел копию заключения?

— Да, было бы неплохо ее увидеть.

— Господа, мне кажется, мы упускаем главное,— заговорил Шворц. Зря он никогда не говорил, это всем было известно.— Заразили полковника Мартинеса или не заразили? Конечно, это играет какую-то роль в нашей дискуссии, однако не главную.

Большинство за столом продолжало завтракать. Только О'Доннелл перестал есть. Он внимательно слушал и наблюдал.

— Суть в том, что Сэм Бейкер сам по себе не может быть снова избран,— сказал Шворц.— Без Терри Фэллона в списке кандидатов он на выборах не победит.

Сидевший в дальнем конце стола Билл Уикерт вскинул голову. Наконец-то он обрел союзника. И внушительного.

— Наивно думать, что Истмен легко перешагнет через свое публичное унижение. Его отставка еще под вопросом,— продолжал Шворц.— Но он все равно должен уйти, а Сэм Бейкер должен вставить в список Фэллона.

— Слышишь, Чарли? Или пусть сам уходит! — заявил Уикерт.

Чарли О'Доннелл окинул быстрым взглядом всех сидящих за столом по обе его стороны. Уикерт верно сказал. Если он не сможет обеспечить кандидатский список Бейкер — Фэллон, его особая роль в деятельности партийной верхушки сведется к нулю. Тогда спикером ему уже не быть. И останутся на выбор два выхода: либо вернуться рядовым в палату представителей, либо уйти в отставку.

— Хорошо, я прозондирую почву,— сказал О'Доннелл.

Слова его повисли в воздухе. Кто уставился в стол, кто позвякивал серебряными приборами. Самые отважные поглядели ему прямо в глаза.

— Идет, Чарли,— сказал Уикерт.— Если тебя это устраивает…— Он сел прямо.— Значит, решено: спикер посоветует президенту либо принять кандидатуру Терри Фэллона в вице-президенты, либо… либо не выставлять себя на переизбрание.

Хью Браун сказал:

— Я — за!

Головы присутствующих повернулись к нему.

— В это я верю. За это готов голосовать,— ответил им Браун.

Уикерт спросил:

— А ты, Роланд?

Де-Франс опустил на стол свою чашку с кофе.

— Прошу меня извинить, но, по моему разумению, так поступать преждевременно.

Джонсон согласился:

— Я тоже так думаю.

— Итак, дебаты за столом продолжаются,— заметил Уикерт.— Так что же, Роланд, да или нет?

Де-Франс облизал губы.

— Да,— сказал он.

— Гидеон?

Но Лонгворт не успел ответить, так как конгрессмен Джонсон бросил свою салфетку на стол, отставил стул и поднялся:

— Господа, такое решение я считаю неэтичным. Поэтому я говорю НЕТ. И… всего хорошего.— Он кивнул О'Доннеллу, направился к двери и вышел.

Сенатор Лонгворт прокашлялся:

— Я — за.

— Эйбрам? — спросил Уикерт.

Шворц пристально посмотрел на О'Доннелла.

— Эйбрам? — снова спросил Уикерт.

— За! — ответил Шворц.— Да простит меня бог. За!

Чарли О'Доннелл вздохнул, вытянул из-за ворота салфетку и положил ее перед собой на стол. "Ах, людишки, людишки",— пробормотал он.

— Значит, все у нас решено,— сказал Уикерт.— Спикер сообщит президенту пожелание партии, чтобы он…

— Предположим, Истмен подаст в отставку, а Сэм Бейкер откажется выполнить наш ультиматум, — не без горечи заметил О'Доннелл.— Что тогда?

— Тогда,— и губы Уикерта скривились в лукавой улыбке,— Фэллон.

8.30.

Они встретились, как было заведено, в комнате позади Овального кабинета. Овальный кабинет был слишком торжествен, каждое звучавшее в его стенах слово приобретало зловещий оттенок, так что с первых же дней нынешней администрации, когда предстоял приватный разговор, они уходили оттуда в свою комнату. И даже несмотря на то, что теперь предмет разговора не сулил ничего приятного, президент не счел возможным менять обычай. И ждал Дэна Истмена именно там.

Прибывший вице-президент выглядел отдохнувшим, расслабившимся, как подобает человеку, сбросившему с себя тяжелую ношу.

— Кофе? — предложил президент.

— Нет, спасибо,— сказал Истмен.— Я не настроен на долгую беседу.

— Ну что ж…

Оба опустились в кресла, стоявшие в углу комнаты.

— Немало волнений вы всколыхнули на этой неделе, Дэн,— начал президент.— Сначала история с ФБР. А теперь дело Мартинеса и роль армии в нем.

— Всегда считал нужным называть вещи своими именами, вы же знаете, Сэм.

Президент улыбнулся:

— Да, я высоко ценил это ваше качество. Но в данном случае вы зашли слишком далеко.

— А разве у вас есть основания отрицать, что армия заразила Мартинеса вирусом СПИДа?

— Нет, ни отрицать, ни утверждать я не могу, Дэн. Но я и не могу позволить, чтобы именно эта тема стала главной в нашем разговоре.

— Но именно это сейчас главное. И, если окажется, что я прав, я построю на этом свою предвыборную кампанию.

— Ну, если сумеете найти доказательства, тогда, конечно, действуйте.

— Сумею. Не беспокойтесь.

— Вы вообще можете строить свою кампанию на чем угодно. Только вы не можете выступать при этом в качестве вице-президента Соединенных Штатов, понимаете?

Истмен наклонился вперед, выставив подбородок:

— Кто так говорит?

Сэм Бейкер откинулся на спинку кресла и скрестил ноги.

— Дэн, обстоятельства и так сложились крайне неблагоприятно. И как друг и коллега я прошу вас не усугублять их.

— Хватит, Сэм.— Истмен встал.— Неужели вы рассчитываете, что я подам в отставку, чтобы только соблюсти видимость благополучия?

— Нет. И все-таки я прошу вас написать прошение об отставке, без даты, и оставить его здесь на моем столе.

— Без даты? '

— Я сам решу, когда вам пора будет выйти из игры.

Дэн Истмен рассмеялся:

— Да вы мечтатель, Сэм! Вы вступили в смертельную схватку со мной, чтобы удержать в своих руках ход предстоящего съезда и политику Белого дома. Так неужели вы рассчитываете победить с помощью упреждающего удара? Без борьбы?

В ответ президент спокойно произнес:

— Я так надеялся, Дэн, что мне не придется говорить вам, что…

— Что говорить?

— Я долго размышлял, почему вы все-таки выступили по поводу этого агента секретной службы. Мне кажется, теперь я понял.

— Поняли? Что именно?

— Вы решили сыграть в открытую: мол, у меня нет секретов от народа. И вам поверили.

— Чему это поверили?

Президент поднялся.

— Я думаю, мы понимаем друг друга,— сказал он.— До свидания, Дэн. Жду прошения об отставке.— Он открыл дверь в Овальный кабинет и вышел.

10.50.

— Убирайтесь! — простонал Манкузо. Он зарылся с головой в подушку, чтобы избавиться от света и не слышать стука в дверь.— Убирайтесь! Меня нет дома.

Но стук становился все громче, и наконец он расслышал голос миссис Вайнстейн.

— Мистер Манкузо, звонят со службы! — кричала она.

— Скажите, я болен. Умер и отправился на небеса.

Стук прекратился.

— Это с вашей службы. Говорят, дело срочное.

— … твою мать! — Манкузо спустил ноги на пол, накинул на себя старый бело-голубой банный халат и зашлепал к двери.

Когда он распахнул ее, миссис Вайнстейн в испуге уставилась на него:

— Ох, вы словно и впрямь с того света…

— С добрым утром, миссис Вайнстейн.

Он спустился в прихожую, где стоял телефон. Полночи он проспал в парке на скамейке, пока совершавший обход коп не поднял его и не отправил домой. Теперь спину ломило ужасно.

— Да, слушаю.

— Джо… О, господи, его убили.

Звонила их секретарша, Джин. Она была в истерике.

— Кого убили? О ком, черт подери, ты толкуешь?

— Дэйва. Дэйва Росса убили.

Он записал адрес, по которому должна была состояться панихида, и повесил трубку.

Свою машину Манкузо оставил в центре. Он мог бы вызвать такси. Но не стал. Пошел пешком. Хотя небо хмурилось, он все равно пошел пешком.

Он шел через весь город, пока не добрался до низкого современного, с округлыми стенами, здания из бетона — в нем проводились панихиды. Какое-то время он стоял на другой стороне улицы и смотрел, как туда входят люди. Поодиночке. Парами. Некоторые женщины плакали. Докурив вторую сигарету, он понял, что дольше медлить уже нельзя. Осенив себя крестным знамением, он вошел в здание. В вестибюле возле ряда низких скамеек стоял бледный средних лет мужчина в черном костюме, словно метрдотель ресторана.

— Чем могу помочь вам, сэр?

Манкузо огляделся.

— Не знаю. Я… — Он развернул записку с адресом.

— К кому вы прибыли? — вкрадчиво спросил мужчина.

— Как к кому?

— На чьи похороны?

Манкузо снова не понял.

— Я думал… — Он заглянул в записку.

— Как имя вашего усопшего? — спросил мужчина. — Как зовут покойника?

— Это мой напарник. Росс.

Распорядитель сверился со своим блокнотом.

— Дэйвид Майкл Росс. Так. Пройдите к нему в еврейскую залу. — Жестом он указал на дверь с правой стороны.

Манкузо уже повернулся, чтобы идти, когда распорядитель, пробормотав что-то, протянул ему черный сложенный платок.

— У меня есть. — Манкузо прикоснулся к платку в нагрудном кармане.

— Нет, нет, — сказал мужчина. — Это ермолка.

— Что-что?

— Ермолка, шапочка.

— Там полагается покрывать голову? — И Манкузо указал рукой в сторону зала направо.

— Непременно,— сказал мужчина.— В помещении мы всегда с покрытой головой.— Он повернулся, и Манкузо увидел у него на макушке такую же шапочку.

— И мне тоже надо?

— Да, пожалуйста.

Манкузо пожал плечами, но надел ермолку и вошел в зал.

Перед простым кленовым гробом стояли в три ряда скамейки. На некоторых сидели мужчины и женщины в черном. Кое-кто склонился вперед, словно в молитве. Тихо звучала органная музыка, записанная на пленку. Временами слышались вздохи, кто-то шмыгал носом.

К нему подошел небольшого роста круглый человечек в темно-синем костюме и белой ермолке.

— Здравствуйте,— он пожал Манкузо руку, энергично встряхнув ее.

Манкузо удивило, что он казался, можно сказать, веселым.

— Я дядя Дэвида. Доктор Аронович. Называйте меня просто Ленни. А вы?…

— Джо Манкузо. Я с ним работал.

Человечек отступил на шаг, оглядел Манкузо с ног до головы, и лицо его просияло.

— Так, стало быть, вы и есть Джо?

— Да.

— Шалом, Джо. Я счастлив познакомиться с вами.

— Взаимно.

— Постойте. Постойте здесь минутку,— попросил Ленни.

Он оглянулся на группу женщин, стоявших позади скамеек, и позвал:

— Тесси! Тесси!

Седая, с круглым лицом дама обернулась, и он поманил ее к себе.

— Тесс, познакомься, это Джо Манкузо,— сказал Ленни, но на женщину его слова, видимо, не произвели впечатления.— Напарник Дэйви из ФБР. Понимаешь, Тесс, это агент Манкузо из ФБР.

Тут ее лицо осветилось.

— Значит, вы — Джо? Ой-ёй-ёй! Как он любил вас! — Она крепко обняла Манкузо, пригнула его голову и поцеловала. Потом повернулась к остальным женщинам.

— Мэдж! Сейл! Идите сюда! — она помахала им. — Знакомьтесь, это агент Манкузо из ФБР. Напарник Дэйви. И учитель. Это он всему научил нашего Дэйви.

Обе женщины принялись трясти ему руку, прицокивая, приговаривая, суетясь вокруг него. Но вернулся Ленни и сказал им:

— Ну будет, будет. Отпустите человека на волю. — Он проводил женщин. — Пойдемте, Джо. Если хотите, можете поздороваться с его родителями.

Он провел Манкузо в боковой неф. Там он попросил его подождать. Прошел вперед, присел на корточки рядом с мужчиной и женщиной в первом ряду и что-то зашептал им. Они подняли головы и тут же поднялись сами. Манкузо удивило, до чего они молоды, моложе его. Атлетического сложения мужчина оказался высокого роста. Его жена выглядела совсем молодой. Не видно было, чтобы они плакали. У каждого на груди слева были приколоты полоски черной ленты.

— Говард Росс, — представился мужчина и подал руку. — А это моя жена, Сильвия.

— Джо Манкузо. — Манкузо пожал руку мужчине, потом женщине.

— Мы знаем, вы были очень добры к нашему мальчику,— сказал отец.— Многому его научили.

Манкузо переминался с ноги на ногу.

— Ну что вы…

— Он часто рассказывал о вас,— промолвила мать.— Он считал вас великим сыщиком. И шутником. Таким веселым.— Она улыбнулась нежной и печальной улыбкой, какую рождает только сильное горе. И Манкузо испугался, что она сейчас заплачет. Но усилием воли она сдержалась и продолжала улыбаться.

— Мы очень благодарны вам за все, что вы сделали для Дэвида,— сказал отец.— Если и мы чем-либо можем быть для вас полезны, мистер Манкузо, надеюсь, вы позвоните нам?

— Да, конечно,— подтвердила мать.— Приходите к нам как-нибудь. Расскажите, как вы работали вместе с Дэви.

Манкузо не знал, что ответить. Он почесал в затылке, и черная ермолка упала с его головы на пол. Он и отец Дэвида наклонились за ней одновременно и чуть не столкнулись.

— Простите.

— Простите.

Они выпрямились, и Манкузо снова надел ермолку.

— Да-а,— произнес отец, и Манкузо увидел, как он прикусил нижнюю губу. Но потом протянул для мужского пожатия руку, и Манкузо почувствовал уверенную силу этой руки.— Да благословит вас господь, мистер Манкузо.

Мать обняла его, сотрясаясь от немых рыданий. Но тут же овладела собой и даже заставила себя чуть заметно улыбнуться.

Манкузо откланялся, чтобы уйти. Тут Ленни подхватил его под локоть. На ходу он заметил:

— Они такие сильные, просто удивительно, правда?

— Да,— согласился Манкузо.— А что у них приколото на груди? Какие-то черные полоски.

— Они сами нарезали их,— сказал Ленни.— И прикололи. Это символ: раньше ближайшие родственники рвали на себе одежду от горя.

— А гроб? — спросил Манкузо.— Разве его принято закрывать?

Ленни развел руками:

— Обычно да. Но еще зависит от обстоятельств.

— Его не изуродовали?

Ленни приблизился вплотную:

— Ударили ножом. В спину. Один раз. Говорят, грабители.— Он прищелкнул языком: — Что за мир!

— Да,— согласился Манкузо.

Ленни похлопал его по плечу и, задержавшись, спросил:

— Вы, может быть, хотите побыть рядом с Дэйви?

Он проводил Манкузо к гробу, пожал ему руку и оставил в одиночестве.

Манкузо подумал: "Какие странные похороны. Никто не плачет. Не рыдает, как обычно рыдают итальянские женщины. И еды никакой. Нечего выпить. Люди просто входят и выходят. Пробормочут несколько слов, пожмут одному-другому руку и выйдут. Ну и обращение с бедным покойником!"

И все-таки, когда он стоял и смотрел на заколоченный гроб, в котором лежал Дэвид Росс, на его полированную, плотно пригнанную крышку — даже щелки не было видно,— его глаза заплакали сами. Он не мог бы в точности сказать, что это были слезы по Россу, но все равно он вовсе не хотел разрыдаться на глазах у этих незнакомых людей, не уронивших ни слезинки. Он вынул из кармана носовой платок и промокнул им глаза, чуть наклонившись при этом вперед, чтобы никто не заметил, как он сморкается. Он почему-то чувствовал себя последним идиотом перед этими людьми. Постарался набрать в легкие побольше воздуха и выдохнул его. Нет, он не позволит себе распускаться. Он попытался засунуть в нагрудный карман носовой платок, но так, чтобы непременно торчали три уголка.

Однако платок насквозь промок, скомкался и не хотел лезть в карман. Манкузо оглядел себя: без трех аккуратно торчащих белых уголков карман казался уныло-голым. А мистер Гувер ценил только тех сотрудников, у кого из нагрудного кармана всегда торчал аккуратно сложенный платок. Что ж, в течение тридцати лет Манкузо это удавалось.

Он ухватился за край кармана и изо всех сил рванул его. Ткань затрещала и повисла, обнажив белую подкладку. Он обернулся на людей, притихших на церковных скамейках. Они с участием смотрели на него, на дыру в костюме, на оторванный лоскут твида, свисавший почти до колена. Тыльной стороной ладони он вытер нос и направился через вестибюль к входной двери. Ему было все равно, что они о нем думают.

В дверях он столкнулся с женщиной в трауре.

Высокая, в черном костюме, отделанном люрексом, который блестел и отсвечивал, в черных лодочках, перчатках и маленькой черной шляпке с вуалью, скрывавшей ее лицо, но не бледное золото ее волос. Сквозь плотную вуаль Манкузо все же разглядел ее горящие глаза. Она подняла руку в черной перчатке, и это заставило его остановиться.

— Я пришла, как только узнала…

Манкузо глядел на нее, как на ангела тьмы. Потом стянул с головы ермолку, бережно сложил ее и спрятал в карман.

— Для меня он был никто,— бросил он и, обойдя ее, вышел на улицу.

Когда Манкузо распахнул дверь в бар "У Герти", уже настал полдень, и к ланчу начали собираться любители дневной выпивки. На этот раз его приветствовали невесело. Одни просто сказали:

— Привет, Джо.

— Чертовски жаль,— сказали другие, а третьи добавили:— Хорошим парнем был.

Но никто не вскочил, чтобы уступить ему место, и ни слова не сказали по поводу вырванного лоскута.

Он прошел в глубину зала и сел. Герти тут же подошла к нему.

— Мы уже слышали,— сказала она.— Боже правый!

— Лучше не говори со мной,— попросил Манкузо.

Она достала из бара бутылку "Джек Дэниел", принесла стакан со льдом и налила ему полный бокал. Бутылку с оставшимся виски поставила перед ним.

— Возьмешь домой,— сказала она.— Да хранит тебя бог.

ПОЛДЕНЬ.

Салли открыла дверь Томми Картеру, еще не успев снять траур и шляпку с вуалью.

— Я припарковался за углом,— сказал он.— Привет, куда это ты так вырядилась?

— Пришлось побывать утром на похоронах. Я только что вернулась.

Картер сбросил пиджак.

— Чьих?

— Одного агента ФБР, он принимал участие в нашем деле. Разбойное нападение. Его закололи.

— О, господи! — Картер привлек ее за талию.— Один поцелуй?

— Мимолетный.— Она приподняла вуалетку.

Он наклонился, чтобы прикоснуться к ее губам.

— Сядь,— сказала она.— Выпей.

Сама она села на кушетку напротив него.

— Сперва оговорим условия.

— Что?

— Оговорим условия нашего соглашения.

— Черт побери! — Он скинул мокасины и ослабил узел галстука.

— Я хочу, чтобы ты уничтожил то досье, что ты составил.

— Фью, никаких проблем.— Он потянулся за пиджаком, выудил из внутреннего кармана сложенные желтые страницы и протянул ей: — Разорви их сама.

— Я имею в виду оригинал.

— Детка, я настукал эти материалы на моей старой машинке. У тебя в руках оригинал.

Она внимательно проглядела страницы и убедилась, что они действительно напечатаны на машинке.

— А где копии?

— Зачем мне копии? Если черновик всегда здесь,— он постучал себя по лбу и улыбнулся.

Она положила бумаги на кофейный столик.

— Я не хочу, чтоб кто-нибудь знал, что ты приходишь сюда, или ко мне в номер в Сент-Луисе, или еще куда.

— Послушай, Салли,— сказал он,— ты когда-нибудь встречала корреспондентку "Жорнал до Бразил" в Вашингтоне?

— Нет.

— Ну так вот, если б ты ее увидела, то поняла, почему я тоже хочу держать в тайне, в строжайшей тайне, наше соглашение.

— А твоя секретарша?

— Она знает лишь, что я вышел на ланч. Другого ей никогда не узнать.— Он глотнул свое виски.— Ты хочешь все держать в тайне? Прекрасно, я тоже. Вот и договорились. А теперь… Ты обещала мне сюрприз.

— Ах да, совершенно верно,— сказала она, откинулась на кушетке и запрокинула ногу в черной лодочке на спинку. При этом юбка ее задралась и стал виден край чулка и черная подвязка пояса.— Я вспомнила былые времена. Чем мы с тобой иногда занимались.

Нарочитым движением она еще выше подняла юбку, чтоб ему стало видно, где она сбрила волосы.

— О,— выдохнул Томми.

Она провела пальцем между ног.

— Иди сюда, Томми,— позвала она.— Докажи, что ты и в самом деле меня хочешь.

Он поставил на столик виски и опустился на колени перед кушеткой. Он припал к ней губами, а она гладила его затылок и чувствовала, как все дрожит в нем от предвкушения.

— Ты весь горишь. Разогрей и меня.— Но потом передумала, мягко отвела его голову и вскочила.— Подожди, я и правда приготовила тебе сюрприз.

Он так и остался на коленях перед кушеткой. Она расстегнула на юбке молнию, юбка упала, она перешагнула через нее. Скинула блузку. И осталась перед ним в черной вуалетке и черных чулках на поясе. Он вытер рукой мокрый рот и, тяжело дыша, глядел на нее покрасневшими глазами.

— Пойдем,— позвала она и взяла его за руку, помогая подняться. Но повела не в спальню. Вместо этого она отворила дверь, ведущую в подвал.

— А там что?

— Я подумала, нам не помешает маленькое приключение.— Она держала дверь приоткрытой.

Внизу горела свеча, освещая последние ступеньки лестницы. Рядом на бетонном полу был расстелен плед, на нем лежали кожаные ремни.

— Господи! — чуть слышно произнес он.

— Не бойся. Тебе понравится, когда войдешь во вкус.

Салли пошла вниз впереди него, а он не спускал глаз с волнующей игры ее ягодиц. Она оглянулась, и он залюбовался ее вожделенными формами в черном обрамлении. Она уронила руку вдоль живота, между ног.

— Иди,— позвала она.— Иди, Томми.

Но он словно замер на месте, не в силах оторвать взгляд от желто-красных бликов свечи, игравших на ее коже.

— Ну иди же!

Наконец он, ступень за ступенью, сошел вниз. В подвале было промозгло, темно и тихо. Когда глаза привыкли к мраку, он понял, что находится в своего рода игровой комнате. Правда, для игр более темных, чем даже он мог себе представить.

— Что это за комната? — спросил он.— Салли!

Тут свеча вдруг погасла.

— Салли!

Что-то вспыхнуло на верхней площадке лестницы возле открытой двери, впускавшей косой луч дневного света.

— Салли! Что за…

12.20.

Спикер Чарли О'Доннелл устроился в углу дивана, что стоял в Овальном кабинете. Он был без пиджака, рукава рубашки засучены, знаменитый черный блокнот, открытый, лежал на коленях. Пэт Флаэрти, в обязанности которого входил подсчет голосов, рассортировал длинные ленты, выданные компьютером, и нажал на кнопки своего микрокалькулятора. Когда Флаэрти подбил итог и вынул ленту, О'Доннелл сказал:

— Семьсот семьдесят восемь.

Сам Флаэрти остался безучастным.

— Да? — удивился президент, он сидел за своим столом и наблюдал за обоими.

— Точно,— сказал Флаэрти.— Просто поразительно.

— Люди мыслят практически,— заметил О'Доннелл и закрыл свой черный блокнот.

— Что показывают эти данные? — спросил президент.

— В первом круге тебе не выиграть, Сэм,— ответил О'Доннелл.— А вы согласны, сэр?

Флаэрти пожал плечами.

— Мистер спикер, мой компьютер не умеет выдавать подобную информацию. Не то я бы сам остался без работы.

— Хорошо, Пэт,— сказал президент.— Большое спасибо.

Флаэрти собрал свои бумаги и вышел. О'Доннелл откинулся на диванные подушки.

— Печальные настанут дни для партии, попади она в руки такого негодяя, как Уикерт,— произнес он.— У тебя был разговор с Истменом?

— Да.

— Ну и? Что же дальше?

— Что дальше, остается тайной между Дэном Истменом и его совестью.— Президент обошел свой стол и встал напротив О'Доннелла.— А Уикерт бросил тебе вызов, не так ли? Мол, не быть тебе больше спикером.

— Вызов я принял еще раньше. Уже многие ретировались с расквашенным носом.— О'Доннелл сел прямо.— Но серьезные.неприятности грозят именно тебе, Сэм.

— Мне?

— Если ты не возьмешь Фэллона… Понимаешь, они просили, чтобы я уговорил тебя не искать самому кандидата в вице-президенты…

— Понимаю,— президент кивнул.— Значит, ты меня просишь об этом?

— Я только передаю просьбу.

— Передаешь и сам просишь?

— Только передаю,— повторил О'Доннелл.

— А что бы ты посоветовал?

— Если ты не возражаешь, Сэм, я бы предпочел, чтобы этим занялся Лу Бендер.

— Его нет в городе. Уехал по делам.

— Не самый удачный день он выбрал, чтобы уехать из города.

— Полагаю, это было необходимо.

— Понимаю.— О'Доннелл с усилием поднял с дивана свое грузное тело.— У меня есть совет, только боюсь, он тебе не понравится.

— Фэллон?

— Да, Фэллон. А теперь, Сэм, послушай меня. Дело вот в чем: они хотят предложить ему выступить с главной речью на съезде.

— Без моей санкции?

— Ах, Сэм, ну как ты не понимаешь? На черта им теперь твоя санкция? Они считают, что один ты на выборах не победишь, значит, можно тебя унизить.

— Так к черту их всех,— сказал президент.

— Сэм, и все-таки они дают тебе шанс. Воспользуйся им.

— Какой шанс?

— Выкинь Истмена и сделай завтра вице-президентом Фэллона. Он не сможет отказаться. Ведь ты ему предложишь работу, а не выдвижение на должность. А потом на съезде вы оба будете в одном списке кандидатов, и всех это устроит.

— Всех, кроме меня.

— Сэм… Сэм.

— А теперь, Чарли, ты меня послушай. Я не собираюсь отдавать страну Терри Фэллону.

— Ах, Сэм, будь благоразумен. Если ты сам не возьмешь его в вице-президенты, они легко смогут тебя обойти и выдвинуть кандидатом на пост президента именно его. Подумай об этом, дружище.— О'Доннелл пересек комнату и остановился перед Бейкером.— Со своим докладом он выступит по американскому телевидению. Произнесет зажигательную, многообещающую речь, и делегаты придут в восторг. Да он спокойно перешагнет через тебя или раздавит, как букашку. Словом, либо ты сделаешь Терри Фэллона вице-президентом, либо, я предсказываю это, партия выдвинет его кандидатом на пост президента. А в этом случае разве что сам господь бог не впустит его в Белый дом.

Какой-то миг президент стоял не двигаясь. Потом поднял руку ко лбу и потер костяшками пальцев висок.

— Сэм, ты должен проявить благоразумие,— сказал О'Доннелл.

— Не могу я так поступить, Чарли, не могу. И не стану.

— Они собираются затребовать заключение о вскрытии,— сказал О'Доннелл.

Президент вскинул на него взгляд:

— Что?

— Заключение о вскрытии трупа Мартинеса. Они хотят настоять, чтобы им показали его. И если выяснится, что Мартинесу вводили вирус СПИДа, могут потребовать расследования и… и судебного разбирательства.

Президент опустился на диван.

— Стало быть, они решили бить этим козырем. Если я принимаю Фэллона, все в порядке. Если же нет, начнется охота на ведьм.

О'Доннелл засунул руки в карманы.

— Да,— сказал он.

Президент сел на диван и молча уставился в стену.

— Поменяешь решение? — спросил О'Доннелл.

— Нет.

— Сэм, продумай все еще раз. Ну хотя бы пообещай мне, что подумаешь.

— Чарли,— сказал президент,— ни о чем другом я и не думаю.

О'Доннелл вздохнул. Спустил рукава рубашки, взял свой пиджак и натянул его.

— Мне очень жаль,— сказал он.

— Мне тоже.

О'Доннелл вышел.

13.00.

Столовая в доме из бурого камня на 82-й стрит в Восточном Манхаттане являла собой некую эклектическую драгоценность. На стенах маслом был воспроизведен сад виллы Медичи. Круглый стол зеленого мрамора был сервирован на пять персон прекрасной посудой из бронзы и позолоченного серебра, а также изделиями из тонкого венецианского стекла. Еще на нем стояло блюдо из датского фарфора, расписанное цветами. Льняную скатерть украшали бельгийские кружева. На стенах висели четыре полотна известных старых мастеров. Прежде чем сесть, Лу Бендер все это мысленно оценил, определил время создания и внес в свой воображаемый каталог.

Поразительно, подумал Бендер, усаживаясь, отчего это коллекционированием самых дорогих и изысканных вещей занимаются самые продажные из людей? Однако собравшиеся за этим столом четыре персоны, представшие перед ним, оказались даже интересней этих картин. Лукас Макдугал, пятидесяти лет, глава корпорации, сам пробил себе дорогу в империю радио, телевидения и журналов. Оливер Грейзмен, маленький, смуглый, лет сорока, бизнесмен-электронщик, сумел выиграть раунд в соперничестве с японской технологией. Шестидесятипятилетний Роджер Уэйнрайт, новоявленный плутократ, начинал с продажи вразнос мелких радиотоваров, а взлетел в кресло председателя третьей по величине телекомпании. И наконец, Хэлси Брутон, всего тридцати семи лет, унаследовал одну из самых престижных газет, обладатель самого большого, среди присутствующих, состояния, появившегося благодаря некой услуге, оказанной его прапрадедушкой президенту Гроверу Кливленду в 1894 году.

— Как чувствует себя президент? — спросил Макдугал.

— Прекрасно. Он просил меня приветствовать вас от его имени. И выразить благодарность, что у вас нашлось сегодня время для встречи со мной.— Бендер осветил комнату своей самой лучезарной улыбкой. Кроме Овального кабинета, в Соединенных Штатах не было, пожалуй, сейчас комнаты, где сошлись бы одновременно столь могучие силы. В четырех ее креслах сидели люди, державшие под контролем три телекомпании и самую влиятельную во всем мире газету. Все зависело от решений, принятых за этим круглым столом, и от того, как разжуют и выплюнут полученную отсюда информацию их корреспонденты. Чтобы вслед за ними ее подхватило большинство телестудий и все крупные газеты и журналы в Соединенных Штатах и в Западной Европе. Такую карту бить нелегко.

Бендер знал прекрасно, что есть секрет, как надо вести себя с подобными людьми. Существовали для этого строгие правила, которых надо было придерживаться. Чем меньше слов один из них произносил, тем внимательнее его слушали остальные. Умолчание и намек были убедительнее избыточной детализации. Не дай бог спросить о чем-нибудь впрямую, нет, только исподволь. В разговоре с людьми этого сорта вообще "меньше" значило "больше".

— Господа, события разворачиваются быстро,— начал Бендер.— И президент просил узнать на этот счет ваше личное мнение. Надеюсь, мне не надо просить вас о строгой конфиденциальности.

Он сделал паузу и, обведя взглядом сидящих за столом, убедился, что его поняли.

— Не сомневаюсь, от вашего внимания не ускользнуло странное поведение вице-президента. Его ничем не оправданная гневная речь на приеме у посла Габона в присутствии фотокорреспондентов. Его бездоказательное обвинение, что якобы президент в сговоре с ФБР мешали отправлению правосудия во время расследования дела об убийстве полковника Мартинеса. И вот последний эпизод, прошлой ночью — ничем не подкрепленное и абсолютно лживое обвинение в том, что полковник Мартинес был заражен…— Бендер замолчал и покачал головой, чтобы подчеркнуть всю нелепость такого заявления.— Заражен СПИДом неизвестными, представителями армии. Надеюсь, вы согласитесь, что из вышеперечисленных фактов можно сделать один-единственный вывод касательно душевного состояния вице-президента.

Сидевшие за столом закивали.

— Может, Истмен свихнулся? — предположил Брутон.

— Тут я не берусь судить, я не профессионал,— Бендер осторожничал.

— Ну а все-таки? — спросил Грейзмен.

— Мне кажется, с очевидностью ясно, что вице-президент Истмен пребывает в замешательстве, а возможно, и в тревоге,— сказал Бендер. И тут же поспешил добавить:— Конечно, было бы несправедливо судить не знатоку в области медицины, что с ним или что его гложет. Уверен, вы согласитесь со мной: исчерпывающий вывод может сделать только опытный врач.

— Вы что же, хотите сказать, вице-президент нуждается в помощи психиатра? — спросил Макдугал.

— Я лично утверждать не могу, нуждается ли вице-президент в лечении сейчас или в будущем. Однако, думается, факты говорят сами за себя.

— Ладно, все ясно,— сказал Макдугал.— Ну, а что будем делать?

— В данный момент, господа, главное — осторожность,— сказал Бендер.— Из чистого человеколюбия президент предпочел бы, чтобы вице-президент добровольно подал прошение об отставке.

— И он высказал ему эту просьбу?

— Нет. Мы боимся, как бы не обострились симптомы.

— Если мне будет позволено высказаться,— заметил Грейзмен,— вы неправильно мыслите. Больному человеку надо лечиться. Стране нужен вице-президент, а не болтающий черт-те что идиот.

Взял слово Макдугал.

— Кажется, я знаю, как надо вести игру.— Взгляды всех присутствующих устремились на него.— Все очень просто. На съезде кандидатуру Истмена на пост вице-президента больше не выставят. И поскольку будет выдвинута другая кандидатура, Истмен окажется за бортом. Уверен, он сумеет правильно оценить ситуацию и сам пойдет на мировую.

Перед Лу Бендером поставили кресс-салат, и он, откинувшись на спинку кресла, улыбнулся. В век конгломератов, включающих и "масс медиа", насколько легче стало договариваться с людьми, которые держат под контролем американскую прессу.

Наконец подали кофе. К этому моменту тема Дэна Истмена была давно исчерпана, и Брутон рассказывал всем, как ему удалось попасть в двенадцатую лунку, когда в воскресенье играл в гольф.

Лу Бендер посмотрел на часы.

— Простите, господа,— сказал он,— но у меня самолет. Президент надеется, вы найдете способ сообщить ему свое решение по ходу развития событий. Он также просил меня выразить вам глубокую признательность за оказанное внимание.

— А мы в свою очередь благодарим вас, Лу, за то, что прилетели сюда и ввели нас в курс дела,— сказал Макдугал; остальные за столом присоединились к нему, закивав головами.

Когда они прощались в холле, пожимая друг другу руки, Грейзмен наклонился к Бендеру и сказал:

— Отпустите вашу машину, Лу. Я сам подброшу вас в аэропорт.

Как только они расположились на заднем сиденье, Грейзмен нажал на какую-то кнопку, и из боковой дверцы машины выдвинулся поднос с сигарами.

— Советую попробовать.

— Спасибо,— сказал Бендер и раскурил одну.

Машина мчалась по мосту 59-стрит. Грейзмен расстегнул пуговицу на жилете.

— Унылая компания старых задниц, согласны?

— Однако заставляют наш шарик вертеться,— заметил Бендер.— Чудесная сигара. Спасибо, Олли.

— Знаете, Лу,— сказал Грейзмен,— я всегда восхищался, как лихо вы схватываете суть дела.

— Ну спасибо,— еще раз поблагодарил Бендер и поудобнее устроился на сиденье.

Машина свернула на 21-стрит в районе Лонг-Айленд и устремилась к Гранд-Сентрал парквею.

— Вы видите картину в целом,— продолжал Грейзмен.— И во всеоружии бросаетесь в бой. Такой дар редко встречается, тем он ценнее.

Было ясно, что он куда-то клонит, и Бендер сделался весь внимание.

— Могли бы мы с вами поговорить, но так, чтобы разговор остался только между нами?

— Конечно.

— Я имею в виду, что исключить придется и президента, и вашу семью, и вообще кого бы то ни было.

Машина выехала на Гранд-Сентрал парквей.

— Олли, смею надеяться, вы знаете, что мне можно доверять — я не болтун.

Грейзмен наклонил голову.

— Моя компания, Лу, сейчас на перепутье. Но скоро она займет положение, о каком наши акционеры и конкуренты не могут пока даже мечтать. Если мы правильно поведем игру, к 1995 году мы станем главной силой в американском теле- и радиовещании. От Макдугала и Уэйнрайта останутся одни воспоминания.

— Вы имеете в виду вечерние новости?

— Нет, Лу. Я имею в виду нечто большее, ибо намерен охватить одной системой все станции с их филиалами и вести прямую передачу из студий, со сцены, с эстрады непосредственно на дом. У нас уже разработана технология, которая позволит построить спутники связи для прямой трансляции на дом. А также технология записи и воспроизводства прямо от телевизора, который мы пустим в продажу. Когда финансовые ограничения ослабнут, мы сможем приобрести Эм-Си-Эй или другую голливудскую компанию и добрую половину своих шоу готовить сами. Мы создадим первую на нашей планете корпорацию, выпускающую и новости, и развлекательные передачи. Сейчас мы приглядываемся к Ди-Би-Эс в Европе и в Южной Америке. Через несколько лет мы будем единой могучей компанией, и нам бы очень пригодился такой человек, как вы, прошедший Вашингтон.

Бендер попыхивал сигарой.

— Олли, вы мне льстите. Однако я отнюдь не лоббист, я стратег.

— У нас миллионы лоббистов,— заметил Грейзмен.— А я говорю о вашингтонской корпорации с филиалами, у которых будут свои президенты. Для начала выпустим сто тысяч акций. Оклад соответствующий. Штат сотрудников, секретарши, один из наших самолетов всегда к вашим услугам. Контракт на пять лет. Такие условия.

Бендер даже присвистнул чуть слышно.

— Олли, вы меня искушаете. А мне еще надо организовать съезд и провести избирательную кампанию.

— Кто же вам мешает? Выполняйте свою работу — действуйте открыто на стороне президента. Собственно говоря, именно так я бы и посоветовал вам поступать. Вы поможете ему, и это поможет нам.

Бендер задумался. В любом случае от подобного предложения так просто не отмахнешься.

— Мне надо все серьезно продумать.

— Послушайте, Лу,— сказал Грейзмен.— Давайте уточним все обстоятельства. Сэм Бейкер в этом ноябре на выборах не пройдет. Вы это знаете. Я тоже. И наши люди тоже знают. Черт возьми, его кандидатуру могут вообще не выдвинуть на следующей неделе.

Бендер скрестил руки.

— Полегче, Олли. Не забывайте, я сотрудничаю с Сэмом уже очень давно.

— Вашу лояльность я уважаю,— сказал Грейзмен.— Но тут вопрос не в лояльности. Важна практическая сторона дела. Если вы ухватитесь за мое предложение сейчас, вам удастся ретироваться, пока вы еще на высоте положения. Пропустите неделю, Бейкера не выдвинут, и вы окажетесь не у дел. Всего лишь одним из бывших чиновников Вашингтона.

Бендер стиснул зубами кончик сигары.

— Мне очень жаль, Лу, но лучше смотреть правде в глаза.

Лимузин остановился. Бендер хмуро кивнул.

— Позвоните мне завтра,— сказал Грейзмен.

Водитель вышел из машины и открыл дверцу для Бендера. Но тот продолжал сидеть, отвернувшись к боковому окну, за которым с юга наползали тяжелые грозовые тучи. Стало быть, когда он приземлится, в Вашингтоне будет лить дождь. На всю ночь зарядит. Что ж, Грейзмен сказал правду. Только от этого не легче.

— Когда завтра? — спросил Бендер.

13.15.

Когда старший агент Барни Скотт еще в 1981 году выдавал свою последнюю дочь замуж, он стоял перед алтарем и думал не о том, что расстается с дочерью, а как бы поскорей продать свой старый дом. Через пару дней громадная несуразная махина в викторианском стиле была продана, и Скотты купили городской дом неподалеку от Вашингтон-Серкл. А значит, больше ему не надо будет ездить на работу в пригородном поезде.

Скотт вошел в прихожую своего дома, скинул плащ с капюшоном и крикнул:

— Клэйр, дорогуша! Вот и я!

Распахнул дверцу стенного шкафа, чтобы повесить свою одежду. Но тут из шкафа высунулась нога, и он получил такой удар, что перехватило дыхание, и он упал на колени.

Из шкафа вышел Манкузо. Он наклонился над Скоттом и приставил к его шее дуло бесшумного пистолета.

— Только пикни, и я размозжу твою вшивую башку,— пригрозил Манкузо.

Но Скотту было не до того, он раскачивался из стороны в сторону и ловил ртом воздух. Потом с опаской скосил глаза на Манкузо.

— Ты… что… рехнулся?

Манкузо ткнул пистолетом ему под подбородок.

— Это ты убил его.— Голос от ярости сделался стальным.

— Чего? — взвыл Скотт, продолжая раскачиваться.

— Это ты, выродок, убил его. Теперь я пришел убить тебя.

— Кого? Ч… чего ты?

Манкузо схватил Скотта за галстук и притянул к себе.

— Только посмей мне врать, скотина!

Скотт поднял глаза на Манкузо. Он корчился от боли, но страха не чувствовал.

— О чем ты? О, господи…— Он мотал головой и стонал.

— Молись, подонок,— прошипел Манкузо ему в ухо.

Но Скотт на угрозу не клюнул:

— Давай… стреляй… Гад…

— Росс кое до чего докопался, так вы его…

— О чем ты? О господи, ты покалечил меня…

— Докопался, и вы решили заткнуть ему рот.

— Это бандиты… Его ограбили…— Скотт попытался вырваться, но Манкузо крепко держал его.

— Он раздобыл улики. Вот его и убили. А кейс украли.

К Скотту наконец вернулось дыхание.

— Какой кейс? О чем ты толкуешь?

— Кейс с уликами против убийц Мартинеса.

Шок от удара стал проходить, и Скотт выпрямился.

— Какие улики? Сукин ты сын, помоги мне подняться… Чуть было из-за тебя в больницу не загремел.

Манкузо снова приставил дуло бесшумного пистолета Скотту к горлу.

— Я тебя убью.

Но Скотт оттолкнул его руку с пистолетом.

— Хрен ты убьешь.— Он оперся рукой о плечо Манкузо, поднялся на одно колено, потом на ноги и наконец медленно встал.— Я еще с тобой, сукин сын, посчитаюсь.

— Попробуй,— сказал Манкузо и снял пистолет с предохранителя.

Скотт поглядел на пистолет, потом в глаза Манкузо. В них он прочел смерть и побелел от страха. Но тут заметил на пиджаке Манкузо оторванный карман, тряхнул головой и фыркнул.

— Бога ради, убери свою игрушку, Манкузо. Лучше заколи булавкой свой нагрудник. Твоего любимого Росса прихлопнули, когда он возвращался от фэллоновской пресс-дивы. Со свиданки. Ваша же секретарша видела, как они целовались взасос.

— Что? — не поверил Манкузо.

— Господи!— взмолился Скотт.— Разуй глаза. Пора почуять, что пахнет жареным.

У Манкузо беспомощно опустились руки. Неужто правда? Боль и жалость захлестнули его.

— Нет, нет! — выкрикнул он.

— Да, да,— не глядя на него, сказал Скотт.— А теперь убирай свою паршивую пушку и проваливай.

Но Манкузо не мог сдвинуться с места.

— Нет, нет,— бормотал он.— Бог ты мой, нет…

— Ты что, спятил, старый кретин? — Скотт наконец повернулся к Манкузо лицом.

Но тот, сцепив руки, зажмурился и, как-то по-детски съежившись, выдохнул:

— Нет!

Скотт уставился на Манкузо, которого била нервная дрожь, но его переживания вызывали у него только брезгливое презрение. Он пихнул Манкузо в грудь.

— Проваливай! Убирайся отсюда, задница вонючая!

Однако Манкузо продолжал стоять со стиснутыми кулаками. Его трясло, горло сжало. Именно в этот миг он понял, кто убил Дэйва Росса. Понял.

— Господи ты боже мой.— Скотт ухмылялся, выказывая свое отвращение.— Подумаешь, какой-то жид с крепкими кулаками и смазливой рожей. Не напарник, а сопляк с длинным… в штанах. Что заслужил — то и получил!

У Манкузо вспыхнули глаза. Он выбросил вперед руку и железной хваткой зажал кисть Скотта. Потом быстрым движением с силой рванул ее назад так, что она хрустнула. Скотт тяжко опустился на одно колено. Но закричать не успел — Манкузо засунул пистолет с глушителем прямо ему в рот.

— Не смей,— прошипел Манкузо мокрыми от слез губами.— Не смей, грязный, ничтожный ублюдок, так говорить о нем.

Скотт задыхался.

— Это он расколол орешек! Он… он… Но я доведу дело до конца,— прошептал Манкузо.

Он отшвырнул Скотта, и тот, судорожно глотая воздух, повалился на пол. Манкузо отворил входную дверь и тут же хлопнул ее за собой.

14.05.

Терри Фэллон откинулся на полати из красного дерева и всей грудью набрал горячий сухой воздух сауны. Поворачиваясь, он снова ощутил боль в заклеенной пластырем ране. Раздался стук в дверь, потом она приоткрылась.

— Войди, Билл,— сказал Терри.

Билл Уикерт продолжал возиться со своим полотенцем, стараясь обмотать его вокруг пояса. Он так и отпрянул назад, когда струя горячего воздуха ударила ему в лицо.

— Терри, как ты выдерживаешь? — произнес он, закрывая за собой дверь сауны.

— Прекрасно расслабляет, надо только притерпеться.

— Да, наверное.

Они обменялись рукопожатием. Уикерт попробовал сесть, но тут же вскочил.

— О господи, до чего горячо!

— Все равно сядь и подожди,— сказал Терри.— Привыкнешь.

— Встреча с О'Доннеллом состоялась.

Терри протянул к нему обе руки.

— Сядь, Билл, будь добр. Расслабься. Вот так.

Терри дал ему еще одно полотенце.

Уикерт постелил его на деревянные полати и тогда уже с осторожностью сел.

Терри прикрыл глаза и откинулся назад.

— Бог мой, как хорошо.

Но тут же поморщился, приложив руку к лейкопластырю, наложенному на рану.

— Все еще болит?

— Да, как будто лошадь лягнула.

— Осложнений быть не может?

— Доктор говорит — нет. Швы снимут после съезда.

— Все ждут, что ты обретешь свою лучшую форму, когда надо будет произносить на съезде речь.

Терри улыбнулся.

— А мне доверяют главное выступление?

— Да, все согласились.

— И О'Доннелл?

— О'Доннелла не спросили.

— А президент?

— Его голос тоже ничего не решает, Терри. Ни президент, ни О'Доннелл больше не являются руководством партии.— Уикерт прислонился было к горячей стене, но тут же выпрямился.— Черт! Печь дьявола, а не сауна.

— Тогда все прекрасно, Билл.— Терри откинулся и снова прикрыл глаза.

— Ну, ты доволен? — спросил Уикерт.

— Я размышляю.

— О чем?

— О будущем нашей страны.

— Каково же оно?

— Предстоят большие перемены.

— И прежде всего в самой партии,— заметил Уикерт.— Большие перемены, которые уже давно назревали.

Терри, улыбаясь и не открывая глаз, кивнул. Он отдыхал, прислонившись к горячей деревянной стене.

— Я вот все думаю,— сказал Уикерт,— как считаешь, не пора ли, чтобы пост вице-президента обрел реальную власть, а не оставался бы почетным залом ожидания?

— Конечно.

— Вице-президент только тогда имеет право голоса, когда голоса в сенате разделяются поровну. А это случается раз в сто лет по обещанию. Я считаю, что голос вице-президента должен быть в правительстве весомым. Возможно, ему надо доверить руководство Советом национальной безопасности или что-то в этом роде.

— Мысль неплохая.

— А проведение в жизнь важнейших социальных программ осуществлять через единое управление — некий государственный совет вкупе с МЖГ[128]. И потом, многовато подачек, на которых кое-кто греет руки. Не пора ли сократить их?

— Согласен. Пора,— сказал Терри.

— Ладно, я бы еще посидел с тобой, но предстоит пресс-конференция, где объявят, что для основного выступления избрали тебя,— заметил Уикерт.— Ты не хочешь намекнуть мне, о чем собираешься говорить? Само собой, не для печати. Просто мне для ориентации.

— Ориентация — на будущее,— не открывая глаз, объявил Терри.— Наш ориентир — власть. Мы — избранные представители власти.

— Да, конечно. Это верно. Значит, до встречи в Сент-Луисе,— промолвил Уикерт с улыбкой. Он был так счастлив выбраться наконец из сауны, что даже не стал ждать прощального рукопожатия.

Когда дверь за Уикертом захлопнулась, Терри еще какое-то время продолжал наслаждаться жаром сауны, от которого приятно покалывало кожу, пока испарина окончательно не высохла. Для выступления на съезде ему понадобятся нужные слова. Точные, остроумные. На что собственного ума ему не хватит. Ограниченных способностей Криса Ван Аллена тоже маловато. На свете есть только один человек, которому дано найти эти единственные слова, чтобы подготовить Америку к грядущему будущему. К новой эре.

К счастью, этот человек, эта женщина, в помощи ему не откажет.

15.10.

Вернувшись к себе в кабинет, Лу Бендер снял пиджак, повесил его на спинку стула и занялся почтой. Дверь приоткрылась. Это был президент. Бендер поднялся ему навстречу.

— Не беспокойся,— сказал Сэм Бейкер.

Он закрыл дверь и, пройдя в глубь кабинета, опустился на кушетку напротив стола Бендера.

— Где ты пропадал, Лу?

— Пришлось кое-что взять под контроль. Ты с Истменом встречался?

— Да.

— Ну и?…

— Дэн Истмен человек упрямый.

— Упрям как осел, я бы уточнил. И глуп.

— Он может причинить нам неприятности?

— Уже нет. Серьезных — нет.— Бендер наклонился вперед, упершись локтями в стол.— Сэм, он должен уйти.

— Однако, Лу, одна из тонкостей нашей Конституции заключается в том, что вице-президента нельзя уволить.

— Если он сам не подаст в отставку, то схлопочет импичмент.

— Это ты выкинь из головы.

Бендер снова сел за стол.

— Ладно. На время.

— Ко мне заходил О'Доннелл.

Эти слова насторожили Бендера.

— О чем был разговор?

— Руководство партии просит меня принять кандидатуру Фэллона, в противном случае — не выставлять больше свою.

Бендер поднял глаза. Удивлен он не был.

— Н…н-да… могло быть и хуже. От этого человека можно ждать…

— Они предложили Терри Фэллону обратиться к съезду с программной речью.

— В самом деле? — Бендеру с трудом удалось скрыть радость, какую вызвала эта новость.— Ты одобрил это?

— А меня и не спрашивали.

— Как? — Бендер так и вскочил.— Что, черт возьми, происходит?!

— Работа Уикерта.

— Ох, сукин сын,— Бендер даже заскрежетал зубами.— Я покажу ему, как выпирать нас.— Бендер нажал на клавишу внутреннего телефона.

— Слушаю, сэр,— отозвалась секретарша.

— Мэгги, принесите мне список главных кредиторов избирательной кампании Билла Уикерта. И поскорей, пожалуйста.— Он отпустил клавишу.

— Лу, я ничего такого не хочу,— сказал Сэм Бейкер.— Мы должны быть выше этого.

— На всякий случай надо подготовиться,— возразил Бендер.— Раз Уикерт напрашивается на схватку, так получит — не обрадуется. Долго будет помнить.

— Я же сказал, Лу, ничего подобного мне не надо. Позвони, пожалуйста, секретарше и отмени свой приказ насчет списка.

— Сэм…

— Лу, я настаиваю.

— А, черт!— Бендер нахмурился и снова нажал на кнопку внутренней связи.— Мэгги, приказ отменяется.— И, отпустив клавишу, не удержался:— Проклятье…

— Руководство партии собирается затребовать свидетельство о вскрытии тела Мартинеса,— сказал Сэм Бейкер.

Бендер замер на полуслове и уставился на него.

— Что? — не сразу спросил он.

— Совершенно ясно, к чему они подбираются. Если я выдвину свою кандидатуру без Фэллона, они будут настаивать на дальнейшем расследовании. А если соглашусь взять его в пару или вообще отступлюсь, они это дело закроют.

Бендер пожал плечами.

— Я же сказал, бывают вещи и похуже, чем служить второй срок на пару с Терри Фэллоном в роли вице-президента.

— Нет, на это я никогда не пойду.

Бендер задумался.

— Что ж, тогда… тогда пошли их ко всем матерям. Пусть носятся со своим свидетельством. Дело-то чистое.

— Но оно не казалось таковым, когда составляли заключение, разве не так?

— Откуда мне знать? Я в глаза его не видел.

Бейкер внимательно посмотрел на Бендера. За все тридцать лет их совместной работы Лу Бендер впервые ему солгал.

— Да? А кто его видел? — спросил президент.

Бендер развел руками.

— Кто? Наверно, доктор, который писал заключение. И ОЧЗрайен. Да те два шута, которых он приставил к этому делу.

— Один из них уже мертв.

— Да, я прочитал в газете.

— Так что, если доктор внесет изменения в свое заключение, получится ложь. Тогда его свидетельским показаниям доверять будет нельзя,— заметил президент.

— И останутся лишь О'Брайен и — как его — Манкузо.

— Понимаю.— Президент внимательно наблюдал за Бендером и видел, что тот лихорадочно что-то обдумывает.

— Послушай,— продолжал Бендер как бы между прочим,— ведь мы знать не знаем, что первоначально было в заключении, верно? Так, может быть, нам стоит подстраховаться слегка, а?

— Каким образом?

— Ты замолвишь словечко О'Брайену. А я возьму на себя Манкузо.

— С О'Брайеном я уже говорил.

— Тем лучше,— сказал Бендер.— Значит, остальное я беру на себя.

15.15.

Манкузо с грохотом распахнул дверь своего кабинета. Войдя, так же резко захлопнул, и, когда запирал ее, на глаза ему попался новый ящичек для входящей и исходящей корреспонденции, стоящий на картотеке позади двери. На дне его он нашел записку:

ПОЗВОНИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, МИСС КРЭЙН.

Он скомкал записку, бросил ее в угол, снял пиджак и сел за стол Росса. На нем лежала большая стопка черных видеокассет с записью покушения, аккуратно пронумерованных от 1 до 22.

Манкузо включил телевизор. Потом нажал на "пуск" видеоплейер. Однако изображение не возникло. Тут он догадался, что плейер не заряжен. Он открыл коробку, вынул кассету и сунул в кассетник. Но не успел Манкузо нажать на "пуск", кассетник выплюнул кассету назад. Манкузо несколько раз перевернул кассету, пока она вошла благополучно.

— Дерьмо, а не машина,— заметил он.

И снова нажал на кнопку "пуск".

16.05.

Адмирал Раух стоял в гостиной у окна, выходящего на фасад его дома в Бетезде, когда на подъездную дорожку вдруг вкатил черный лимузин. Из него вылез Лу Бендер. Раух открыл входную дверь и впустил его.

— Какого черта тебе здесь надо? — спросил он, как только Бендер вошел в дом.

— Поговорить с тобой.

— Говори.

— Не здесь же.

Они вышли в сад позади дома и сели на каменную скамью, спрятанную под сенью каштанов.

— Теперь выкладывай,— сказал Раух.

— Я слышал, ты мечтаешь вернуться на флот,— начал Бендер.

— Ну и что?

— Только не говори, что тебе надоел Вашингтон.

— Давай ближе к делу.

— Ты заявил Истмену, что армия заразила Мартинеса, это так?

— Что, если и так?

— Билл, Истмен тебе не защитник.

— Может им стать, если будет президентом.

Бендер, усмехнувшись, покачал головой.

— Скорей Дэн Истмен станет президентом Конго.

— Вы решили перекрыть мне дорогу во флот? — спросил Раух.

Бендер расплылся в самой сладкой своей улыбке.

— Просто не хотелось бы, чтобы ты сбежал, пока игра еще не сыграна.

— Говнюки, надумали сделать меня козлом отпущения, когда история с вирусом СПИДа выйдет наружу?

— Ах, Билл, Билл… Откуда ты взял, что история со СПИДом когда-нибудь выйдет наружу? Протокол вскрытия видели только О'Брайен и двое его парней. Об одном ты уже успел позаботиться.

— Что ты несешь? — ощерился Раух.

— Росс. Агент ФБР, который обнаружил, что следы вируса ведут в армию. Помнишь тот день на площадке для гольфа? — Бендер продолжал улыбаться.— Я сразу понял: ты тогда и решил убрать его.

— Нет, вовсе нет.

— Не лги мне, Билл,— сказал Бендер.— Христа ради, ведь игра окончена!

Раух уперся взглядом в землю.

— Что ж, в Майами это мы пытались убрать его.— Он поднял глаза.— Но… твою мать, вы же прикрыли его с помощью ФБР.

— Нам важно было узнать, чем он занимается. В любом случае плакать тебе не о чем. Сегодня ночью вы же прихлопнули его.

— Это не мы.

Бендер внимательно поглядел на Рауха.

— Только не пытайся убедить меня, что это несчастный случай. Я не больше твоего верю в такие несчастные случаи.

— Лу, если ты опять хочешь поймать меня в ловушку…

— Стой, стой,— прервал его Бендер,— разве ты не выслеживал этих двух агентов ФБР?

Раух тяжело вздохнул.

— Того, постарше, Манкузо, да. Его дружок, Уилсон, сообщил ему местонахождение Петерсена. В Балтиморе мы установили за ним слежку. Убедившись, что он вышел на Петерсена, мы велели Уилсону предупредить Петерсена по телефону.

— А группа захвата?

Раух прищурился.

— Я думал, это ты их послал.

— Я? — Голос Бендера так и взвился.— Это ты их послал. И ты же приказал этой ночью убить Росса.

— Черта лысого я,— огрызнулся Раух.

— Тогда кто…

Но тут Бендер осекся. Оба продолжали сидеть, глядя в разные стороны, каждый со своими мыслями. Вывод напрашивался один.

— Лу, у меня возникло нехорошее чувство, что мы играем втроем.

Не спеша с ответом, Бендер поднялся и стал прохаживаться туда-сюда. Наконец сказал:

— Послушай, ведь я пришел сюда, чтобы сделать тебе предложение. Ускользнуть тебе на этот раз я не дам.

— Ладно, послушаем,— будто покорился Раух.

— Позаботься о Манкузо, а я позабочусь, чтобы ты вернулся в действующий флот при всех воинских регалиях.

— Тебе это не удастся сделать.

— Сделает Сэм Бейкер.

— Не станет он. Мы с тобой уже обсуждали это,— с досадой заметил Раух.

— У него был разговор с О'Брайеном. Он сам мне об этом сказал.

— Что-то не верится.

— Просто ты недостаточно хорошо знаешь Сэма Бейкера. Как знаю его я,— сказал Бендер и опять сладко улыбнулся.— Иногда он кажется слишком уж бескорыстно честным. Но не забывай, он ведь политик.

Раух сидел задумавшись.

— Манкузо знает, что Уилсон подсадил его? — спросил Бендер.

— Сомневаюсь.

— Тогда почему бы не устроить им дружескую встречу? Не поехать куда-нибудь вместе? В какое-нибудь тихое, славное место. А назад вернется один из них, а? Организуй это. Тогда и о кораблях поговорим. Идет?

Раух медленно опустил голову.

— Хорошо. Идет.

Бендер поднялся.

— Ну и грязный ты подонок, Лу.

Бендер на миг задержался и поглядел на Рауха с улыбкой.

— Не я устанавливаю правила игры, Билл. Но играю я на выигрыш.

17.20.

Манкузо распахнул дверь бара "У Герти", и две "ночные бабочки" у стойки обернулись к нему. Одна из них кивнула:

— Привет, Джо.

Остальные просто не узнали его или притворились, что не заметили. Он прошел в глубину зала и сел, чувствуя себя здесь невидимкой. Когда горе, всегда так: ты словно в пустоте, никто тебя не видит. Все отвернулись.

Герти сидела на своем месте и читала газету. Заголовок гласил:

РЕЧЬ НА СЪЕЗДЕ ПРОИЗНЕСЕТ ФЭЛЛОН

— Привет, Джо,— тихо произнесла она, увидев его.— На улице дождь собирается?

— Да.

Он сел рядом, и она налила ему двойную порцию "Джека Дэниела". Пока он пил, она, постучав длинным ногтем по первой полосе газеты, заметила:

— Парень не промах, этот Фэллон.

— Ты угадала.— Манкузо встал и оглядел присутствующих в баре.— Мэнди не видела?

Герти пожала плечами:

— Развлекается где-то.

— А ключ ее здесь?

— Конечно.

Манкузо протянул руку.

— Решил отдохнуть? — спросила Герти.

— Да.— Манкузо сунул ключ, в карман.

— Я рада, что тебе полегчало.— Это прозвучало искренне.

Манкузо вышел из бара.

17.30.

Салли бросила на пол тяжелый узел, который с трудом выволокла по ступеням лестницы из подвала, и бегом взлетела наверх, успев на четвертом звонке схватить трубку телефона.

— Слушаю! — выдохнула она, запыхавшись.

— Я не вовремя? — Это был Терри.

— Ничуть. Просто… я укладывалась.

— Укладывалась? Куда это ты собралась?

— Как куда? На съезд. Разве мы не уезжаем завтра?

— Ах да, конечно.

— Терри, ведь я еду с тобой?

— Само собой, дорогая,— откликнулся он.— Но пока мне нужна твоя помощь. Меня попросили подготовить обращение к съезду.

— О господи, Терри! Но это же прекрасно! Значит, президент просил тебя…

— Нет, не президент, а руководство партии.

— В самом деле? — Салли опустилась на стул и одернула на себе юбку.

— Сдается, они подают мне сигнал.

— Да, и вполне определенный.

— Сегодня у меня предвыборный обед, который дает руководство партии. Думаю, к концу обеда наши позиции будут ясны.

— Терри, я так за тебя…

— Я прошу тебя написать текст моей речи.

— Но, Терри…— Это предложение ошеломило ее.

— Ты можешь подготовить его?

Она оглянулась на дверь черного хода. Там стояла машина Томми Картера с открытым багажником.

— Ты хочешь, чтобы я написала его сегодня? Прямо сейчас?

— Конечно, сегодня.

У нее было столько дел. Неотложных…

— Терри, если я…

— Салли, ну пожалуйста. Ты мне очень нужна, Салли. Слышишь?

— Да.

— Я тебя люблю.

У Салли опустились плечи и ноги стали как ватные, словно она уступила его крепким объятиям.

— Так могу я на тебя положиться?

— Да,— сказала она.— Да, да.— Ничего на свете не было для нее дороже, чем это.

Даже чем она сама.

— Позвони, когда набросаешь что-нибудь,— сказал он.— Я пришлю посыльного.

— Да я и сама привезу.

— Нет, нет. Позвони мне. Оставайся у своей пишущей машинки. Пусть посыльный побегает.

— Ладно. Пусть. Может, ты и прав. Я тут же начну.

— Я же знал, что могу рассчитывать на тебя.— И он повесил трубку.

Она на седьмом небе от счастья, включила электронную пишущую машинку.

17.40.

Открыв дверь, Манкузо услышал тонкий детский голосок:

— Мамамамамама…

И вслед за этим топот босых ножек по деревянному полу. Он закрыл за собой дверь, задвинул задвижку и тут в прихожей наконец разглядел малыша с большущими глазами, совсем голого, если не считать подгузника.

Манкузо присел на корточки.

— Привет, Стенли,— сказал он малышу.— Привет.

Но малыш повернулся и заковылял назад в кухню.

— Это вы, Джо? — окликнул его женский голос.

Манкузо снял шляпу.

— Да, миссис Робинсон.

— Присаживайтесь,— отозвалась она.— Я тут настойку делаю.

Манкузо окинул взглядом бутылки из-под виски, бокалы, стоявшие прямо на телевизоре.

— Пожалуй, я бы пропустил стаканчик.

— Я вам другого дам для разнообразия,— отозвалась миссис Робинсон, появляясь из кухни с плетеным подносом, на котором стояли чайник и две чашки.— Чего, чего, а уж выпивки вы, наверно, пропустили через себя немало, на всю жизнь хватит.

Миссис Робинсон, мать Мэнди, была женщиной небольшого роста, с круглым лицом, одетая в черное платье, расшитое красными и зелеными цветами. Волосы короткие, черные, под глазами коричневые круги. Она поглядела на Манкузо.

— Лучше уж повесьте ваш плащ, если не хотите оставить на ковре лужу, а?

— Да, конечно, мэм.

Он снял плащ, и тут она увидела его оторванный карман, пришпиленный английской булавкой.

— Что с вашим пиджаком?

— Небольшое приключение.

— Садитесь. Давайте его сюда.— Она протянула руку.— Ну, давайте же.

Он снял пиджак и подал ей.

— Ой-ёй-ёй,— сказала она и покачала головой.— Да садитесь, садитесь.

Когда он наконец сел, она налила ему чашку чая и вышла за шкатулкой для шитья.

Манкузо взял чашку обеими руками и посмотрел на желтоватую водичку, похожую, скорей всего, на мочу и пахнущую не лучше.

— Это розмарин,— сказала миссис Робинсон,— и мята. Хорошо успокаивает.

Но Манкузо с вожделением смотрел на бутылку "Джека Дэниела", стоявшую на телевизоре. Потом, поморщившись, отхлебнул чаю.

Миссис Робинсон отколола оторванный клок пиджака и покачала головой.

— Что получится, просто не знаю,— сказала она и, достав из шкатулки иголку и черные нитки, начала сшивать рваные края.— Значит, они убили вашего напарника?

— Да.

— Мне он нравился.— Она шила, поднеся пиджак к самым глазам и разговаривая скорее сама с собой, чем с ним.— Не мучайтесь так из-за него. Он теперь с нашим Иисусом. Хвала господу!

— Он был евреем,— заметил Манкузо.

Она поглядела на него поверх очков.

— Когда ты умер, это уже не имеет никакого значения, сынок,— сказала она.

Тут они услышали, как в дверях поворачивается ключ, и на пороге появилась Мэнди.

— Привет, мама. Хэлло, Джо! — Она раскрыла красный зонтик, поставила его в передней и вернулась в комнату.— А где Стенли?

— Сосет свою бутылочку,— ответила миссис Робинсон.

Мэнди повесила плащ за дверью.

— Пойду посмотрю на него. Джо, я сейчас вернусь, дорогуша!

Манкузо посмотрел на миссис Робинсон. Но она продолжала шить как ни в чем не бывало. Тогда он поставил чашку и встал.

— Иди, иди,— крикнула миссис Робинсон дочери, не отрывая глаз от шитья.— Пока я тут дошиваю.

Он последовал за Мэнди в спальню.

— Ну и холод,— она потерла рука об руку. Потом кивнула на постель.— Ложись, а я должна умыться.

Но когда она вернулась в длинном голубом халате и в голубых шлепанцах с помпонами, он по-прежнему стоял в свете угасающего дня, проникающем через окно.

— Что случилось?

— Ничего.

Она подошла к нему и начала развязывать галстук.

— Не надо.

— Ты что, милый? — удивилась она и вытянула галстук из-под воротнички рубахи.— Не робей. Я тебе помогу.

Она раздела его. заставила лечь, нырнула рядом. Ее руки, губы ласкали его, пока он не стал упругим…

Они долго лежали молча. Лишь дождь барабанил по темнеющему окну, да из соседней комнаты доносился тихий голос миссис Робинсон, напевавшей ребенку колыбельную.

Наконец Манкузо перевернулся на спину. Ничего не вышло.

Она обняла его за плечи, прижалась к нему.

— Джо, ведь я тоже его любила. Славный был малый. Но что ж делать, постарайся забыть его.

Он был так близко, что она слышала, как бьется его сердце.

— Я не хочу забывать,— сказал он.

Из горла ее, из самой глубины, чуть слышно вырвались какие-то клокочущие звуки.

— Тебе ж никогда не найти молодчиков, что прихлопнули его. У них власть, они сильней тебя.

Манкузо тяжело вздохнул, разнял ее руки, обвивавшие его шею, и сел.

— Гоняться за ними мне уже надоело. Я решил столкнуть их лбами. Пусть дерутся между собой.

Он потянулся и включил лампу рядом с кроватью. От резкого света Мэнди зажмурилась и невольно ухватилась за простыню, чтобы прикрыть грудь.

— Я должен ненадолго выйти,— сказал он.— Можно, я вернусь и проведу ночь здесь?

— Конечно, милый. Все, что ты хочешь.

Он кинул взгляд на дверь спальни.

— А не могла бы твоя мать с малышом переночевать сегодня где-нибудь в другом месте?

— Конечно, если так надо.

Он поглядел на нее. Да, она уже не девочка, какой была, когда он впервые купил ее любовь.

— Хочешь заработать пятьдесят? — спросил он.

Она опустила глаза.

— Конечно, Джо. Сколько заплатишь, столько получишь.

19.20.

Первое, что хотел сделать метрдотель "Космос-клуба", когда Манкузо вошел туда через главный вход,— выставить его вон. Ему не понравился этот мрачный субъект в промокшем плаще. Однако Манкузо знал, что его удостоверение агента ФБР из ОР[129] является лучшим пропуском в любой клуб Америки. На верхнем этаже клуба "сливки" партии все еще наслаждались своим предвыборным обедом, в котором принимал участие и блистательный сенатор Фэллон. Поэтому вестибюль клуба кишмя кишел сотрудниками секретной службы. Метрдотель направился к одному из безликих представителей этой службы в плохо сидящем смокинге, с тянущимся из-за уха проводком рации.

Тот кинул взгляд в сторону Манкузо.

— Дайте мне ваше удостоверение,— поманил он пальцем.

Манкузо протянул ему свою карточку ОР. Черт бы побрал эту секретную службу!

Молодой безликий долго изучал ее, потом самого Манкузо, затем вернул карточку и махнул рукой кому-то, стоящему на верхней площадке лестницы.

— Да что, специальное приглашение требуется, чтоб переговорить с этим парнем? — разозлился Манкузо.

Сотрудник секретной службы оглянулся на него с непроницаемым лицом.

Само собой, его заставили ждать. Отвели в небольшой кабинет рядом с холлом второго этажа и продержали целых пятнадцать минут. Наконец дверь открылась, до него донесся смех, звуки музыки, и вошел еще один в смокинге.

— Я — Крис Ван Аллен,— представился он.— Помощник сенатора Фэллона. Так что такое стряслось?

— Мне надо говорить с вашим боссом.

— Сенатор сейчас занят.

— Пусть занят. То, что хочу сообщить я, важнее.

Крис упер руки в боки и уставился на Манкузо. Он выглядел типичным хлипким гомиком, каких Манкузо просто не выносил.

— Вашего мнения не спрашивают, агент Манкузо.

— Послушай ты, балаболка, хиляй отсюда к своим педикам, пока цел!

Крис кинул на Манкузо взбешенный взгляд.

— Ах ты, невежа, шут гороховый…

— Доложи ему, есть разговор насчет Салли Крэйн,— спокойно сказал Манкузо.— Иди. Исчезни, пока я не оборвал твои колокольчики.

Крис вышел, изо всех сил хлопнув дверью.

На этот раз Манкузо не пришлось долго ждать.

Снова открылась дверь. Вошел сотрудник секретной службы, за ним Терри Фэллон. Терри посмотрел на Манкузо и кивнул. Потом повернулся к сопровождающему.

— Все в порядке, можете идти,— сказал он.

Тот подчинился.

Когда дверь за ним закрылась, Терри произнес:

— Надеюсь, приятель, у вас действительно важная новость.

— Да. Про Салли Крэйн.

— Что с ней? Надеюсь, все в порядке?

— О, да. Она в полном порядке.

— Тогда что вам надо?

Манкузо внимательно посмотрел на Фэллона. Господи ты боже мой, на него невольно заглядишься. Крупный, высокий, просто красавчик в своем безупречном костюме.

— Это Салли Крэйн наняла убийцу, стрелявшего в вас и в Мартинеса.

Терри уставился на Манкузо.

Открылась дверь. Вошел Крис.

— Сенатор, губернатор Огайо…

— Убирайся! — приказал Фэллон.

Дверь захлопнулась.

Тогда Терри снова повернулся к Манкузо и, понизив голос, с угрозой спросил:

— Что вы такое несете, черт побери?

— Это ее рук дело.

— Чепуха. Не верю.

Манкузо пожал плечами. На мраморный пол с его промокшего плаща натекла небольшая лужа. Он поглядел себе под ноги и грустно улыбнулся.

— Придется поверить,— сказал он.

Манкузо провел Терри через проходную на первом этаже здания Гувера. Потом в лифте они поднялись на третий этаж — Манкузо, Фэллон и четверо сотрудников секретной службы. Но когда они подошли к аппаратной, Манкузо махнул в сторону этой четверки:

— Они пусть останутся здесь.

— Хорошо,— согласился Терри.

— Сначала мы войдем и все проверим.

— А, идите вы…

Первым все-таки вошел Манкузо. В студии находилась сложная телеустановка, оснащенная восемью видеомониторами. Перед ней, высоко задрав ноги, сидел, развалясь, механик и читал какую-то книжонку в бумажном переплете. Рядом стояла пепельница с горой окурков.

— Это ты, Джо? — Он сел прямо.— Давай живей. Я отчаливаю в шесть. А уже восьмой час.

— Уйми свой поток,— попросил Манкузо.— У нас в гостях сенатор Фэллон.

Механик вскочил на ноги и погасил сигарету.

— Лэрри Харрис,— представился он.— Счастлив с вами познакомиться, сенатор.

Терри не подал ему руки.

— А это вот ищейки из секретной службы Соединенных Штатов — Манкузо показал на четверку, которая шарила по студии, заглядывая даже за телевизионную установку.— Пришли обнюхать помещение.

У стены стоял столик на колесиках, покрытый чехлом. Один из агентов секретной службы отогнул край. Под ним находилась автоматическая винтовка.

— Это еще что, черт подери?

— Участница нашего будущего представления,— сказал Манкузо.

Сотрудник поглядел на Фэллона. Тот кивнул.

— Ну, хорошо. Мы будем на страже за дверью, сенатор,— произнес он в микрофон на лацкане своего пиджака и вышел.

Наконец Манкузо и Фэллон остались одни.

— Итак, зачем я пришел сюда? — нетерпеливо заговорил Терри.— Покажите, что вы хотели.

Манкузо молча высыпал на ладонь Фэллону содержимое пластиковой сумки.

— Что это? — не понял Терри.

— Гильзы Петерсена,— Манкузо склонился над горсткой стреляных гильз и стал перебирать их указательным пальцем.— Смотрите-ка… так… шесть одинаковых. А вот и эта!

Большим и указательным пальцами Манкузо подцепил одну черную гильзу.

Терри пожал плечами.

— Ну и?…

— Вы же знаете, сенатор, этот Петерсен был первоклассным стрелком. Он был не просто профессиональным снайпером, он входил в элиту.

— Так что же?

— Они там вроде священнослужителей. Не могут без строгого обряда. И не допускают никаких случайностей. Вот, к примеру.— И Манкузо выбрал одну гладкую латунную гильзу.— Видите, как она помечена царапинами? Петерсен заряжал ее самолично, чтобы избежать случайности. Позвольте мне.

Он взял руку Терри и перевернул ее ладонью вниз, чтобы гильзы высыпались назад в пластиковую сумку. Застегнул молнию, потом скинул со столика чехол и взял винтовку ХК-91.

— Сейчас объясню,— сказал Манкузо.— Прежде чем открыть огонь, Петерсен должен был убедиться, что гильза уже в патроннике. Теперь смотрите.

Манкузо поднял винтовку, открыл наполовину затвор — внутри блестела гильза.

— Увидеть гильзу вы можете, только когда отведете назад затвор. Вам не приходило это раньше в голову?

— К чему вы клоните? — начал заводиться Терри.

— Увидеть вы можете только гильзу, но не пулю, понимаете? — Манкузо снова защелкнул затвор.— Пометив гильзу черной краской, Петерсен смог убедиться, что в стволе нужная пуля.

Манкузо положил винтовку на место. Казалось, он очень доволен собой.

— Послушайте, агент Манкузо,— сказал Терри,— вы что же, только ради этого притащили меня сюда?

— Эх, стало быть, вы ничего не поняли,— Манкузо оглянулся на Харриса и развел руками.— Он не просекает.

Терри вскочил, кипя от возмущения.

— Я стараюсь объяснить вам только одно, сенатор, что не все пули были одинаковые. Посмотрите! Шесть пуль тупорылые. Когда они попадают в мягкую ткань, то проделывают лишь маленькую дырочку. А потом,— Манкузо сжал руку в кулак и тут же разжал,— потом, ударившись о кость, взрываются. Одно непостижимо: почему именно последний выстрел отличался от остальных?

— Почему же?

— Ни почему.— Манкузо улыбнулся.— Не последний, а первый выстрел был другим.— Он показал пустую черную гильзу.— Эта пуля была в стальной оболочке. Влетела и вылетела. Боль жгучая, но рана чистая. А пулю мы просто не искали, потому и не нашли. Это был первый выстрел Петерсена.

Манкузо положил черную гильзу Терри на ладонь.

— Она предназначалась для вас.

Терри уставился на гильзу, потом перевел взгляд на Манкузо. Над верхней его губой выступили капельки пота.

— Но это… это чушь какая-то.

Манкузо улыбнулся.

— Хотите убедиться?

Он сел на вертящийся стул лицом к телеустановке с восемью темными экранами.

— Покажи ему.

Харрис нажал на кнопку, и тут же пять экранов ожили. На каждом появилось неподвижное изображение: с пяти разных точек трибуна Капитолия в то утро, когда было совершено убийство. Каждый кадр показывал, как Терри и Мартинес жмут друг другу руки и улыбаются. Картина, от которой может стать не по себе: живой и мертвый. Пять изображений двух энергичных, полных жизни молодых людей. Манкузо бросил взгляд на Терри. Казалось, тот постарел на несколько лет за прошедшую неделю. Неужели прошла всего неделя?

— А теперь смотрите, что мы проделали, сенатор,— сказал Харрис.— Мы синхронно пустили пять разных лент, на которые были засняты последние новости. Лента видеоканала дает тридцать кадров в секунду. А винтовка выпускает десять пуль в секунду. Так что даже после того, как убийца снял палец с курка, перед нами должен был промелькнуть еще двадцать один кадр.

Терри кивнул.

Манкузо сказал:

— Пошли дальше.

Харрис нажал на переключатель скоростей. Все пять экранов засветились. Появились замедленные кадры: Терри и Мартинес медленно-медленно переходят от рукопожатия к объятиям.

— Теперь включим звук,— сказал Манкузо.

Харрис нажал на пусковую кнопку, и неприятно скрежещущий нарастающий гул аплодисментов звериным воем вырвался из усилителей.

— Вот сейчас…— сказал Харрис.

Внезапно все пять экранов показали, как на Фэллоне полетел в клочья пиджак, словно взорвался где-то на животе. Он согнулся от боли, и тут же шесть взрывов настигли Мартинеса, разнесли на нем одежду, мягкие ткани, обнажив кости спины. Потом живописно и до жути страшно оба стали падать.

— Достаточно,— сказал Манкузо.

Харрис выключил мониторы.

Терри Фэллон молча, словно окаменев, долго сидел за столом перед темными экранами. Манкузо не сводил с него глаз. Наконец Терри посмотрел на Манкузо.

— Просто невероятно. Нев… Почему вдруг?

— Не вдруг,— сказал Манкузо и обернулся к Харрису.— Покажи теперь с другой позиции.

Харрис нажал на кнопку, и на среднем экране появилось неподвижное изображение толпы у подножия трибуны. Головы запрокинуты, руки застыли перед аплодисментами. Солнечный свет падает на их озаренные лица, обращенные к герою, которого они приветствуют.

— Переведи на блондинку,— сказал Манкузо.

Харрис включил видео, и на экране появилась цифровая шкала. Он крутанул переключатель, и тогда изображение перескочило на хорошенькую блондинку, затерявшуюся в толпе репортеров и зрителей.

— Узнаете? — спросил Манкузо.

Фэллон молча кивнул.

— Крути дальше,— велел Манкузо.

Лента поползла дальше. Руки Салли на изображении медленно поднялись к лицу еще до того как выражение радости окружавших ее людей сменилось ужасом.

Харрис остановил ленту.

Терри пожал плечами.

— Не вижу, в чем тут…

— Включи снова,— сказал Манкузо.— Пусти еще медленней.

Харрис задал новую программу, и на сей раз изображение поехало супермедленно, еле-еле.

— Дай звук,— попросил Манкузо, Харрис выполнил его просьбу.

— Следите за ее руками и слушайте,— сказал Манкузо Фэллону.

Было видно, как под однообразный, скрипучий рев толпы и звуки аплодисментов руки Салли с трудом достигли ее лица, и, когда кончики пальцев коснулись ее щек, раздался первый выстрел. Видео выключилось.

— Хотите просмотреть еще раз? — спросил Манкузо.

Терри сглотнул. Потом коротко кивнул.

Когда ленту прокрутили по третьему разу, сомнений не осталось: руки Салли потянулись вверх, чтобы закрыть лицо, на котором выражение восторга сменилось страхом, до первого выстрела.

Манкузо положил руки на стол.

— Она все знала. Заранее.

Терри сидел неподвижно, кровь отхлынула от лица, он побледнел, губы были крепко сжаты. Глаза заволокло туманом.

— Спасибо, Лэрри,— сказал Манкузо Харрису и кивнул в сторону двери.— Увидимся позже.

— Само собой.— Харрис встал и вышел.

Когда дверь за ним закрылась, Терри тихо спросил:

— Это будет… фигурировать на суде?

Манкузо покачал головой:

— Не-ет.

— Вы собираетесь ее… арестовать?

— Нет, черт подери. Я надеюсь сцапать молодчиков, на кого она работает.

— А на кого?

— Если бы я знал,— пожал плечами Манкузо.

Терри поднялся. Словно ничего не видя, он прошел до конца комнаты, потом вернулся.

— Но это безумие. Зачем? Зачем ей это понадобилось?

Манкузо прикурил сигарету.

— Шикарная реклама,— сказал он.

— У вас больное воображение,— сквозь зубы процедил Фэллон.

Манкузо щелчком послал обгоревшую спичку в дальний угол.

— Ведь сработало! Разве нет?

Фэллон как-то растерянно огляделся по сторонам.

— Она бы никогда… никогда…— словно сам с собой, пробормотал он.

Манкузо подошел к Терри, тронул его за плечо. Потом наклонился к самому его уху и тихо, чтобы никто не подслушал, прошептал:

— Сенатор, вы должны мне помочь.

Терри так и уставился на него.

— Помочь вам? Чем?

— Продолжайте вести себя с ней как ни в чем не бывало. Сделайте все, чтобы она не могла что-нибудь заподозрить. Она не должна догадаться, что мы напали на ее след. Иначе она будет начеку.

— Но ведь наши с ней отношения…

Манкузо, моргнув, кивнул.

— Да, конечно. Догадываюсь. Ну послушайте, когда вы с ней… считайте, что делаете это во славу родины.

Терри от злобы стиснул зубы.

— Не понимаю, что тут такого смешного?

Манкузо только вздохнул в ответ.

Так они и стояли: Манкузо кивал головой, Терри — сгорбившись под гнетом отчаяния. Наконец он пришел в себя.

— Ладно,— сказал он.— Спасибо, агент Манкузо.

Они кивнули друг другу, и Терри понуро направился к дверям. Манкузо глядел ему вслед: это шел утомленный, сломленный человек.

20.40.

Терри Фэллон сидел в своем кабинете на третьем этаже Расселовского центра. Смеркалось. Горизонтальные лучи света, падавшие от освещенного ночными огнями Капитолия, расположенного напротив, исполосовали предвыборный плакат, наклеенный на стене. На нем красовался увеличенный фотопортрет Терри. Он был изображен в рубашке с короткими рукавами на фоне Скалистых гор, из-за которых встает солнце. Захватывающий образ молодого, полного сил человека — лидера, героя. Человека, в которого можно верить.

С началом его избирательной кампании плакат этот будет разослан по всей стране. Но для каждого региона разработан свой фон — силуэт города из восточных штатов, пшеничное поле или горный хребет. Словом, все то, чем гордится Америка. Предусмотрено все. Идея эта принадлежала Салли.

Он спросил ее, почему она выбрала именно этот его портрет.

— Таким я тебя увидела впервые,— ответила она.— В тот день в хьюстонском бэррио. Именно так ты выглядел, и я сразу влюбилась в тебя. Поэтому я хочу, чтобы вся Америка увидела тебя моими глазами. И так же влюбилась.

Терри Фэллон глубоко вздохнул и облокотился о стол. Тут кто-то вдруг включил свет.

Оказалось, это Крис Ван Аллен, совершенно потерявший голову от волнения.

— Терри! Я всюду названиваю, ищу тебя! — Он скинул плащ и бросил его на стул.— Я говорил с Эймзом из Виргинии. И с Гири из Огайо. Они направляют президенту письмо с просьбой включить в список с ним в паре тебя. Чтобы приветствовать тебя в качестве гостя города и делегата съезда, в аэропорт Сент-Луиса прибудет группа губернаторов!

Но Терри сидел и безучастно смотрел на него пустыми глазами.

— Слава всевышнему, Терри! — надрывался Крис.— На предвыборном совещании губернаторы поддержали твою кандидатуру в вице-президенты! Мы победили, Терри!

Тут распахнулась дверь, и влетела Салли, стаскивая на ходу плащ. Терри поднялся навстречу.

— Терри, в городе все только и говорят, что совещание губернаторов утвердило твою кандидатуру на пост вице-президента! Терри! Наша взяла.

Крис уставился на нее:

— Зачем ты сюда явилась?

— Все в порядке, Крис,— сказал Терри.

Крис переводил взгляд с одного на другого. Вдруг спохватился:

— Ой, я же должен срочно передать все Ассошиэйтед Пресс. Мигом вернусь! — И он выбежал из кабинета.

Салли обогнула стол и, подойдя к Терри, взяла его руку в свои. У нее перехватило дыхание, глаза горели от возбуждения.

— Терри, все сбывается… Все будет, как мы хотели.

Но он лишь смотрел на нее с выражением тупым и отрешенным.

— Терри, что случилось? — Она была озадачена.— Что-нибудь не так?

Он высвободил свою руку и отошел от нее. Остановился по другую сторону стола, словно решил держаться от нее подальше. И глядел на нее, как на незнакомку.

— В чем дело, Терри? — Но лицо его оставалось холодным и непроницаемым: таким она его никогда еще не видела.— Терри?

— Манкузо.

— Что Манкузо?

— Ему все известно.

Словно вихрь пронесся по кабинету, исхлестав ее по лицу. Восторг и удивление погасли в глазах. Они потемнели, сузились. По губам, словно язычок пламени, пробежала кривая усмешка.

— Ну и что, пусть. Предоставь его мне,— прошептала она.

Терри с удивлением наблюдал ее перевоплощение. Ее улыбка обещала лишь угрозу.

— Не бери в голову, любимый,— сказала она и заскользила вокруг стола к нему.— Оснований для волнения нет.— Ее пальцы пробежались по поверхности стола.— И для опасений тоже.— Она прямо мурлыкала.— Я сама обо всем позабочусь.

Терри попятился от нее.

— Это ты наняла Петерсена, чтобы он стрелял в меня?— вдруг произнес он.

Его слова заставили ее остановиться. Она не сводила с него глаз.

— Чепуха.

— Не лги мне, Салли! Я сам видел. На видеоленте.

Ее глаза вспыхнули таким ледяным огнем, что он испугался.

— Ну и что, я подумала, так будет эффектней,— сказала она.— И оказалась права.

— О, господи… Салли…— задыхаясь, он еле произносил слова.— Сначала был Везерби. Потом Мартинес. Потом Петерсен и Росс. Когда же будет конец?

— Когда мы окажемся в Белом доме.

Он поглядел на нее со страхом и отвращением: откуда такая жестокость?

— Салли, во имя всего святого…

— Ты забыл про Фонсеку,— сказала Салли. Она подошла к нему вплотную, положила руку ему на грудь.— Ты забыл, что сам этому научил меня,— напомнила она, нежно поглаживая его.

Это заставило его отшатнуться.

— Боже мой, Салли. Ты же чудовище.

В ответ она внезапно размахнулась и дала ему пощечину. Удар был такой силы, что мог бы свалить Терри с ног, если бы он не отлетел к столу. Он восстановил равновесие, очнулся и приложил руку к щеке, чтобы смягчить боль. И чтобы защититься.

Салли стояла перед ним, пылая ненавистью и красотой, светлые волосы ее струились вдоль спины, словно языки пламени.

— А ты… ты просто набитый дурак.

21.20.

Текст гласил:

У НАС ЕСТЬ ОБЯЗАТЕЛЬСТВА ПЕРЕД САМИМИ СОБОЙ. У НАС ЕСТЬ ОБЯЗАТЕЛЬСТВА ПЕРЕД НАШЕЙ ПАРТИЕЙ. НО САМОЕ ВАЖНОЕ — НАШИ ОБЯЗАТЕЛЬСТВА ПЕРЕД АМЕРИКАНСКИМ НАРОДОМ. МЫ ОБЯЗАНЫ НАЧАТЬ С ПРАВДЫ… И ЗАКОНЧИТЬ РАЗМЫШЛЕНИЯМИ ОБ АМЕРИКАНСКОЙ МЕЧТЕ.

Дэн Истмен вычеркнул последнюю фразу. Вместо нее он написал:

ВСЕ ДЕЛАТЬ ПО ЧЕСТИ.

Он пробежал глазами последнюю строчку, неудовлетворенно покачал головой, сел в кресло и уставился в потолок. Дело не шло. И чем больше он прокручивал в уме текст своей будущей речи, тем меньше она ему нравилась.

Через два дня он поднимется на трибуну, чтобы выступить перед тысячами делегатов, собравшихся на съезд. Пока в номерах-люкс по всему Сент-Луису будут при закрытых дверях политиканствовать и вести закулисные переговоры, пока президент Бейкер в Вашингтоне будет ждать его заявления об отставке, он, Дэн Истмен, воспользуется случаем, чтобы доказать съезду и всей нации, что именно он тот человек, который способен обнародовать ошибки партии. Таким образом, все, что произошло — его открытая ссора с президентом Бейкером, два его ошеломляющих сообщения по телевидению,— все это послужит трамплином для появления его в качестве рыцаря на белом коне, боговдохновенного героя, защитника Конституции. Для своей речи он отчаянно нуждается в ярких словах, что смогли бы укрепить простодушную веру американского народа. Если только он и его помощники сумеют найти такие слова…

Истмен склонился над страницей и с раздражением вымарал последнюю строчку. Тут открылась дверь, и в кабинет вошла его секретарша, Дэйл.

— Что там еще?

— Мистер вице-президент, какой-то человек настаивает на встрече с вами. Он просил передать вам это.

Она положила на его письменный стол вырезку из газеты. То был рисунок женщины, выполненный полицейским художником, женщины из отеля "Четыре времени года". Кто-то написал вдоль всего рисунка: Я ЕЕ ЗНАЮ.

Истмен положил газетную вырезку на свою речь и закрыл папку.

— Хорошо,— сказал он,— зовите его сюда.

Она вышла. Затем дверь открылась, и вошел Манкузо, держа шляпу в руке. Его плащ промок насквозь. Когда дверь за ним закрылась, Истмен спросил:

— Кто вы, черт возьми?

— Манкузо. ФБР. У меня для вас кое-что есть.

Истмен развернул свое вертящееся кресло в его сторону.

— Что?

— Имя той блондинки из "Четырех времен года".

— Почему вы не сообщили его в полицию округа?

— Тогда они ее арестуют. Я задумал кое-что получше.

Истмен самодовольно улыбнулся и качнулся назад в своем кресле.

— Что именно?

Манкузо полез в карман плаща. Он вытащил из него старый пожелтевший конверт, перевязанный бечевкой. Развязал ее, положил конверт на стол Истмена. И содержимое конверта вывалилось на папку, в которой была речь Истмена.

— Что это, черт возьми?…

Истмен оборвал сам себя. Он выбрал одну из фотографий. На ней была изображена молодая и очень хорошенькая блондинка лет двадцати с небольшим. Она чрезвычайно походила на женщину с рисунка.

Но девушка на фотографии голая лежала на смятых простынях. А ее запястья были привязаны к ее же лодыжкам кожаными ремнями.

— Что вы имеете в виду, демонстрируя мне это…

— Вы еще не разглядели все как следует,— сказал Манкузо и разбросал фотографии по всему столу.

На всех фотографиях была эта самая блондинка. На некоторых она была одна, руки стянуты за спиной или привязаны к кроватным столбикам жесткими режущими веревками, перехватывающими ее грудь. На других ее руки были привязаны к коленям, она изгибалась на полу, повернув голову так, чтобы улыбаться в камеру. На большей части фотографий с ней находился некто, ее насиловавший. На некоторых фотографиях рядом была еще одна женщина.

Дэн Истмен разглядывал фотографии. Они были омерзительны, в жизни он не видел ничего подобного. Но девушка была потрясающе красива. Она была совершенной блондинкой с серьезными голубыми глазами и открытым изумленным выражением на веснушчатом лице. Он смотрел в эти искренние голубые глаза и вдруг понял, где он видел их раньше.

— Боже всемогущий,— выдавил из себя Истмен,— это же… это…

— Именно,— сказал Манкузо.— Ну так что?

— Где вы взяли эту грязь? — Истмен с отвращением отвернулся.

— У жены моего друга.— Манкузо посмотрел на часы.— Если оторвете свой зад от стула, сообщение успеет попасть в завтрашний утренний выпуск.

Истмен сжал кулаки.

— Ах вы сукин сын,— сказал он,— кто же я, по-вашему?

Манкузо вынул руку из кармана и положил несколько маленьких металлических предметов. Они звякнули о стекло на столе. Истмен всмотрелся в них. Это были маленькие булавки под лацканы: круг, квадрат, буква "S" и американский флаг. Манкузо наклонился над столом.

— Вы заставили парня из вашей охраны заняться политическим шпионажем,— сказал он.— Это уголовное преступление. А парня убили. Это второе преступление.

Истмен поднял голову, его лицо стало пепельным от страха. Тик под левым глазом. Он вытер рот тыльной стороной ладони.

— Погодите,— сказал он,— мы должны обсудить и…

Манкузо взял булавку с флагом и положил в карман.

— Сначала сделайте, что я сказал, а потом ищите другую работу.— Он повернулся и вышел.

22.10.

Лу Бендер спокойно вошел в кабинет президента и уселся в большое кожаное кресло под окном, потягивая бренди. Когда Сэм Бейкер наконец закрыл книгу, которую читал, и поднял голову, Бендер спросил:

— Ты слышал?

— Что именно?

— Фракционное совещание губернаторов одобрило кандидатуру Терри Фэллона на пост вице-президента.

— Почему? — спросил Сэм Бейкер.

— Извини, не понял,— посмотрел на него Бендер.

— Почему? Почему они его одобрили? Они считают меня неправомочным самому принять такое решение?

— Я думаю, не это сейчас предмет обсуждения,— пожал плечами и покачал головой Бендер.

— Я задаю вопрос. Я президент Соединенных Штатов и лидер партии или нет?

— Ты, конечно. Просто они послали тебе намек на то, что без них ты можешь превратиться в ничто.

Сэм Бейкер сложил руки и опустил голову на грудь.

— Ты должен смотреть фактам в лицо, Сэм. Ты не сможешь выиграть без Фэллона. Если он схлестнется с тобой на съезде, то, вероятно, сумеет одолеть. Либо ты предложишь Фэллону вице-президентство, либо…— он приостановился.

— Либо что?

— Либо можешь не ехать в Сент-Луис.

Сэм Бейкер сидел некоторое время в неподвижности, задумавшись. Затем сказал:

— Лу, тебе не приходило в голову, что Рамирес и его убийцы хотели большего, нежели контроль над контрас?

— Например? — поднял голову Бендер.

— Если Рамирес нанял Петерсена убить Мартинеса, возможно, его замыслы шли дальше желания сменить руководство контрас. Возможно, он хочет назначить следующего президента Соединенных Штатов.

— И кого же?

— Фэллона. Ты допускаешь подобную вероятность?

— Сэм, я думаю, тебя заносит,— пожал плечами Лу Бендер.

— Ну хорошо, опровергни меня.

— Хорошо,— сказал Бендер,— если ты упражняешься в диалектике, значит, ты уверен, что Фэллон в заговоре.

— Возможно.

— Сэм, ну в самом деле. И ты можешь поверить, что Терри Фэллон стоял на одном помосте с Мартинесом и позволил человеку стрелять в себя — в надежде, что рана не окажется фатальной?

— Может быть, рана Фэллона была случайной.

— Сэм, ну пожалуйста, это уже фантастика.

— А может, Фэллон и впрямь верит в свою избранность.

— Избранник судьбы? — фыркнул Бендер.

— Он же сказал мне, что судьба избрала его стоять на трибуне.

Бендер поставил стакан, его легкомыслие улетучилось.

— Что он тебе сказал?

— Судьба…

— Судьба? Он толковал о судьбе?

— Да. Он сказал, что судьба выбрала место для убийства Мартинеса.

Бендер выпрямился в своем кресле. Напряженность, настороженность отразились на его лице.

— Что он еще говорил?

— "Место выбирает судьба. Я честолюбив. Я был…"

Бендер продолжил за него:

— "Я был там. И я оказался настолько удачлив, чтобы выжить. И не прошу за это прощения".

— Как ты узнал, что он сказал именно это? — уставился на него президент.

— Ради всего святого! — Бендер вскочил на ноги. Его стакан упал на пол, но он не заметил.— Ради всего святого, это же просто спектакль!

Бендер одной рукой схватился за лоб, другой оперся о спинку кресла. Внезапно он понял, кто играл третью скрипку.

— Чертов спектакль, Сэм. Все расписано и отрепетировано. "Судьба выбрала место". Он в самом деле сказал так?

— Да… именно так.

— Сэм, послушай меня! — Бендер пересек комнату и подошел к креслу президента.— Я наблюдал за ним по телевизору в то утро. Я видел, как он встал и, пошатываясь, подошел к микрофону с пулевой раной в боку. Я слышал, что он сказал, какие слова, и тогда же подумал: бог мой, да это же просто чудо! Но это не было чудом. Это было отрепетировано. Нам показали спектакль.

Президент покачал головой.

— Теперь, Лу, ты становишься смешным.

— Да послушай меня, Сэм. Этот сукин сын знал, что Петерсен собирается убить Мартинеса. Черт возьми, он знал. Он сам это спланировал. У него и речь была уже заготовлена. Ради всего святого, Сэм, это Терри Фэллон убил Октавио Мартинеса. Он и Рамирес наняли Петерсена, а затем приказали убить его самого. Ради всего святого, Сэм…— Тут внезапно Бендер похолодел.

— Лу,— мягко сказал президент.— Даже если это правда, мы ничего не можем с этим поделать без доказательств.

Голос Бендера осекся, тон стал зловещим.

— Кто сказал, что ты должен с этим что-нибудь делать?

Потирая руки, Бендер пересек комнату.

— Это хорошо, Сэм. Очень хорошо.— Затем он развернулся.— А теперь слушай. Ты берешь Фэллона вторым номером в совместный список. Вы вместе проводите избирательную кампанию. Выигрываете на выборах. Как ты можешь в твоем положении отставить подобного героя, кумира нации?

— Ты что, Лу, потерял рассудок?

Но Бендер продолжал, словно не слыша:

— Вы выигрываете на выборах. Затем ты подвергаешь Рамиреса и других мелких крыс из числа контрас пыткам. Их мучают, пока они не выхаркают с кровью все, что знают о Фэллоне,— рассмеялся Бендер.— Затем тебе остается только помахать этим перед носом у Фэллона, и он уйдет в отставку, вернется преподавать историю. У тебя будет еще четыре года, и мы найдем кого-нибудь на открывшуюся вакансию.

Президент смотрел на Бендера пустыми, невыразительными глазами:

— Лу, ты это серьезно?

— Совершенно серьезно.

— Ты понимаешь, что говоришь?

— Но другого пути нет, Сэм,— сказал Бендер.— Нет больше другого пути.

Сэм Бейкер откинулся в кресле.

— Ты должен дать мне время обдумать это,— он посмотрел на часы.— Уже поздно,— сказал он.

— Мы поговорим утром.— Бендер направился к двери.— И не волнуйся, Сэм. Мы возьмем их за глотку.— Он крепко стукнул кулаком о ладонь. И вышел.

Сэм Бейкер ссутулился в своем кресле и поглядел на книгу, оставленную на краю стола. Затем взялся за телефон.

— Будьте любезны спикера О'Доннелла.

Через мгновение О'Доннелл был у телефона.

— Да, мистер президент?

— Чарли, ты слышал, что одобрило фракционное совещание губернаторов?

— Да.

— Приходи пораньше завтра утром,— сказал президент.— Я тебе сообщу свое решение.

О'Доннелл вздохнул с облегчением.

— Приду обязательно.

И они оба повесили трубки.

23.50.

Салли только заснула, когда зазвонил телефон. Она слышала, как воют дождь и ветер у нее за окном на Джорджтаун-стрит. Телефон зазвонил снова. Она поднесла его к уху.

— Да, слушаю.

— Салли Крэйн? — Голос был женский, но чей, она не могла узнать. Ее имя было произнесено с южной ленцой.

— Да. Кто?…

— Ваш друг выдал вас! — продолжал женский голос.

— Что?…

— Вы наняли Петерсена. А затем послали группу захвата — сжечь его.

Салли так и села на постели. Сна ни в одном глазу. Голова ясная. Она зажгла лампу рядом с постелью.

— Кто это говорит?

— Вы наняли людей, чтоб избавиться от Росса.

— Это ложь!

Но женщина издала только булькающе-хихикающий звук.

— Вы задирали юбку для Фэллона, еще когда были журналисткой в "Хьюстон пост". Разве не так?

— Кто это вам сказал? — Салли сжала руку в кулак.

Теперь женщина заворковала:

— Мужчина, милочка, который все знает. Достопочтенный Терренс Фэллон собственной персоной.

— Ах ты лживая сука! — вскочила и крикнула Салли.

— Неужели?… — Женщина рассмеялась мрачным, гортанным смехом.— Да, детка, именно он рассказал мне маленькую тайну. Как однажды ночью в Хьюстоне к нему домой пришел друг, чтобы помочь ему связать и поместить в сумасшедший дом его собственную жену.

У Салли рот открылся. Дыхание оборвалось.

— А этот друг? — продолжила женщина.— Этот друг оказался хорошенькой молоденькой девушкой. Вы меня поняли? Того сорта, что любит немного ремня в любовных делах.

У Салли задрожали ноги. Ей пришлось облокотиться о кроватную тумбочку, чтобы удержать равновесие.

— Его женушка никогда раньше не видела эту девушку, да и его с тех пор тоже больше не видела. Она даже не знает ее имени.— Женщина опять захохотала.— Но вы-то ее знаете, детка? — Тут голос стал ледяным.— Потому что это были вы, детка. Это были вы, сука вы этакая. Это были вы, Салли Крэйн.

Салли открыла рот, чтобы ответить. Но дыхание пресеклось.

— Загляните в утренние газеты, дорогуша,— сладко пропела женщина.— И приятных сновидений.

Салли вскрикнула:

— Кто это, черт подери?

Но телефон замер.

Мгновение Салли стояла, вглядываясь сквозь занавески и жалюзи в дождливую грозовую ночь. Потом швырнула телефон на пол, сорвала с вешалки свой банный халат и помчалась к двери.

Мэнди положила трубку. Затем повернулась и взглянула на Манкузо.

Он сидел рядом с ней на краешке постели в одних трусах. Отвернувшись, он уставился в стену и погрузился в раздумья. При свете лампы на тумбочке он выглядел старше, чем когда бы то ни было.

— Джо,— мягко позвала она.

Механически, не глядя на нее, Манкузо разжал руку. Когда она посмотрела, то увидела, что он держит пятидесятидолларовый банкнот.

Она положила свою руку на его и сжала пальцы.

— Нет, нет, дорогой. Это было бесплатно.

Он сидел все так же, холодный, неподвижный, выражение лица его не изменилось.

Она наклонилась к нему и спрятала свое лицо на его морщинистой шее. Затем всем телом нежно прижалась к нему.

— О, бедный малыш,— тихо сказала она.— Неужели ты никогда ничего не чувствуешь?

Салли распахнула входную дверь и бросилась вон в ледяную ночь. Под неистовым, проливным, холодным дождем, бьющим ей в лицо, Салли бежала по лужам, разбрызгивая их на разбитом тротуаре. Бежала к Висконсин-авеню. Ледяная вода намочила ее халат, спутала волосы, исхлестала ее босые ноги. На углу она пересекла булыжную мостовую прямо навстречу надвигающимся передним фарам автомобиля. Водитель резко затормозил, загудел, его пронесло мимо, а она все бежала вперед, бежала последний квартал до авеню, сверкавшей огнями, смахивая с ресниц капли дождя.

Не обращая внимания на людей, что изумленно смотрели на нее, она бросила доллар продавцу газет, выхватила одну из пачки, которую он открывал, оторвала первую страницу и поднесла к свету фотографии на третьей полосе. В отчаянии она смотрела на них.

Фотографии были тщательно отретушированы и кадрированы, но она узнала их. Однажды она позировала вот так в квартире на Фэкелти-Роу в Хьюстоне. Много лет назад. На этих фотографиях она позволила использовать себя. То был не единственный случай, когда она разрешала вот так себя использовать. Она знала, что доставила удовольствие мужчине, которым бредила и должна была сделать своим, неважно какой ценой. Когда она пробежала глазами всю страницу вплоть до рисунка полицейского художника и своей нынешней фотографии, она заскрежетала зубами. И со свистом выдохнула воздух.

Она стояла на углу улицы под неистовым, хлещущим, ледяным дождем. Ее дыхание сконденсировалось в облачко вокруг ее лица. Оно трепетало. Найти эти фотографии кто-то и мог. Рамирес знал про нее и Петерсена. Но только один человек знал, что она сделала с Хэрриет Фэллон,— человек, который наблюдал за ними.

Ее белокурые волосы потемнели от воды и прядями свисали на лоб. А лицо превратилось в маску Медузы, пока ее пальцы рвали газету в клочья.

СРЕДА

17 АВГУСТА 1988

ДЕНЬ ПОСЛЕДНИЙ

0.10.

Когда Крису Ван Аллену хотелось отпраздновать что-нибудь эдакое, у него всегда был под рукой верный слуга — ямаец Морис. Крис заказывал кило красной икры и две кварты "Дом Периньон". Потом посылал Мориса наверх переодеться, и, когда тот возвращался в чем-нибудь длинном, изящном, они устраивали себе маленькую вечеринку. Гуляли до тех пор, пока выпивка и изнеможение не брали свое. Они как раз веселились, когда зазвонил телефон. И не перестали, даже сняв трубку.

— Привет, это Крис. Извините, меня нет дома, чтобы вам ответить…

Но тут Крис услышал голос Терри:

— Черт бы тебя взял, Крис. Раз ты дома, отвечай!

Крис приник к трубке.

— Да, это я, Терри.

— Ты видел, черт бы тебя взял, ты видел проклятую газету?

— Нет, Терри. А что такое?

— Да там…— тут он оборвал себя.— Возьми газету. И будь готов. Сейчас. Немедленно!

Когда Терри повесил трубку, Крис бегом спустился по лестнице и рывком отворил входную дверь. Снаружи бушевал ветер, дождь хлестал по лицу, и по коже его сразу побежали мурашки. Он посмотрел: на крыльце газет не было.

Захлопнул дверь, взбежал по ступенькам и заорал:

— Морис!

— Да, любимый?

— Черт тебя возьми! Беги на авеню и купи мне газету.

— Какую газету, дорогой?

— Не знаю, черт бы тебя подрал! Купи все!

0.15.

Салли распахнула входную дверь и услышала в своей квартире телефонный звонок. Она только успела стянуть с себя до нитки промокший халат и тут же схватила трубку.

— Салли? Это Од. Бог ты мой…

Салли звонила ее подруга из "Вашингтон пост". Единственный журналист в этом городе, которому Салли могла действительно доверять.

— Салли, это правда? На тех… это ты на тех фотографиях?

— Од, не спрашивай меня, пожалуйста.

— Мой бог, Салли… а когда это все снималось?

Салли нахмурилась.

— Од, это между нами?

— Лапочка, это же такая история…

Салли бросила трубку. Теперь она знала, что ее ждет. Через час, может быть, раньше, улицу запрудят, дом окружат журналисты и охотники за новостями — стервятники налетят на беспомощную жертву. У нее было мало времени.

Она вытащила из шкафа сухое платье, обернула полотенцем мокрые волосы, подошла к двери в подвал и щелкнула выключателем. Мгновение она колебалась, глядя на бетонный пол внизу. Но медлить было нельзя.

Салли помчалась по ступенькам мимо лежавшего на полу тела, закатанного в одеяло. Она намеревалась заняться этим с утра, но позвонил Терри и попросил поработать над его речью. А теперь журналисты и полиция будут у нее не позже чем через час. И надо успеть замести следы, чтобы выкинуть это из головы.

Салли схватилась за ручку старого, еще йельских времен, сундука, что стоял в темноте под лестницей, весь в паутине. Он был тяжелый, металлические углы его скрежетали по бетону, когда она тащила его на свет. Толстый слой пыли на крышке скрывал имя, которое она написала на ней,— это было сто лет и сто жизней тому назад. Старый накладной замок заржавел, а ключ давно потерян.

Она взяла с полки молоток, шарахнула по замку, еще и еще. Но он держался. Наконец Салли схватила молоток обеими руками и ударила что было сил. Замок подскочил и открылся. Тяжелый запах, поднявшийся из сундука, окутал ее, как мрачное вздыбленное море.

Внутри он был заплесневелый — гнилой и зловонный. От него исходили пары грязи и разложения, праха, папоротника и полынной горечи. Это был запах джунглей вдоль Рио-Коко, тот самый запах смерти, что поджидал ее все эти годы. Но он показался ей благовонием.

Она упала на колени, словно в молитве, и ее руки скользнули по грубой ткани куртки защитного цвета. Салли ощутила ее осклизлость и ветхость. Она стояла на коленях, опустив голову, а руки ее, казалось, касались притягательной тайны джунглей.

Там, наверху, непрерывно звонил телефон. Ветер колошматил в ставни, дождь колотил по крыше. Но тут, глубоко в подвале, она сжала обеими руками грубую ткань, и воспоминания вспыхнули с новой силой.

Она увидела себя снова молодой сестрой милосердия, невинной и светлой, только что приехавшей в Гондурас. С потрескавшимися ногтями. С озабоченным лицом в веснушках. А из джунглей с шипением шли испарения. Она видела себя принимающей роды, а потом укладывающей младенцев в крохотные могилки. Она видела жестокую армию, посылающую из зарослей смерть. Она видела безликих гринго в белых рубашках с короткими рукавами и брюках-хаки, что несли разруху бедным, неграмотным крестьянам — кампесинос.

Там, в ее сундуке, похороненные среди принадлежностей для маскировки, ремней, коробок с патронами и оружия… там были заключены воспоминания, не занимавшие места, но сейчас они словно ожили, вывалились наружу, корчились, извивались и бились об пол.

В 1971 году, когда Салли возвращалась после первой случайной встречи с Фонсекой в Кабо-Грасиас-а-Диас, Рольфу Петерсену велели найти ее и выяснить, что же она знает. Они хотели потрясти ее, разобраться, не будет ли от нее пользы в их борьбе с сандинистской революцией. Она была Ла Путита — Малышка, и потому они с неприкрытым цинизмом подослали к ней высокого белокурого мужчину с мускулистыми руками и грудью.

Но когда утром он сошел с грязного речного парохода на шаткую дощато-бамбуковую пристань Санта-Амелии, она узнала его. Он был из тех, кто сидел когда-то в офисе посла в Тегусигальпе, сидел и слушал ее речи, полные трогательного протеста против убийств в Лагримасе. А теперь, стоя на пристани, босой, в голубых джинсах, голый до пояса, перекинув рюкзак через плечо, он вполне мог показаться добровольцем Корпуса мира. Но он им не был. Неулыбчивые глаза убийцы. Она ни секунды не сомневалась. В первую же ночь она уложила его к себе в постель, выжала досуха и принялась осуществлять свой замысел — приручить его. С Фонсекой она прошла хорошую школу — пустой сосуд легко заполнить.

Всю зиму она пленяла его колдовским обаянием своего тела. Пока наконец не покорила его. Он сидел на пороге ее хижины, горбясь под пончо, и смотрел, как она трудилась среди бедняков: принимала роды у женщин, едва оторвав их от тяжкой работы, выхаживала горячечных младенцев, дезинфицировала гнойные раны. Шел серый дождь, а он все сидел на корточках в дверях ее хижины, пока она накладывала швы на раны от мачете, перевязывала гонорейные язвы, колола пенициллин и отрезала гангренозные пальцы ног.

А весной, когда после отчаянных схваток с сомосовцами потрепанные люди Фонсеки из СФНО потянулись через никарагуанскую границу, она оказывала им первую помощь, исцеляла их раны. А он молча сидел на лавочке у двери с огромным красным плакатом Хо Ши Мина на стене у себя за спиной.

Летом, после налета гондурасской армии на Санта-Амелию, они уже вместе боролись на стороне кампесинос.

Она помнила, как всю летнюю ночь напролет, в гнетущем мраке не смела сомкнуть глаз, вслушиваясь в темноту. Хруст ветки, кашель, булькающая под ботинками вода — это враг шел через джунгли. А когда пришел, воздух наполнился горячим свинцом и воплями.

Они убивали, потом предавались любви, словно это было для них живительным целебным бальзамом. Затем он ушел к людям, за которыми охотились. А она вернулась домой, чтобы найти способ, как повернуть войну в пользу гонимых.

Прошли годы. Время летело, играя в свои маленькие смертельные игры, меняя местами добро и зло. Мир изменился, и, когда они снова встретились в 1976 году, она оказалась приманкой для Фонсеки. Чтобы заманить его в смерть. А убийцей был Рольф Петерсен.

Какая милая ирония! Месяц назад она узнала, что Рамирес послал Рольфа Петерсена жестоко расправиться с Мартинесом ради Терри Фэллона. Какая милая ирония встретить его в "Холидей Инн" к югу от Балтимора, вновь почувствовать на себе его тело во мраке, слушать, как он стонет, сопит и, обессилев, затихает. И все это время, пока они вместе строили планы, как ранить Терри Фэллона и убить Мартинеса, она жила в предвкушении мести за то, как он обошелся тогда с Фонсекой.

— Ты можешь это сделать? — спросила она в "Холидей Инн".

— Конечно.

— Его ты не убьешь. Только ранишь.

— Мартинеса?

— Нет, Мартинес должен умереть. Я говорю о Фэллоне.

— Он твой любовник?

— Нет.

— Малышка, я не верю тебе.

— Хорошо, да, он мой любовник.

— Тянет на сотню тысяч.

— Ранить его?

— Нет. Не убить его.

И круг замкнулся.

Все было устроено превосходно: рана, речь, дураки, посланные выследить его, Петерсена. Все попытки, что предпринимало правительство, все, казалось, было сделано лишь для того, чтобы неукротимая волна вынесла. Терри Фэллона из сената, пронесла мимо вице-президентства и на головокружительной скорости с грохотом внесла прямо в Белый дом, дав ему в руки неограниченную власть. Вся страна была у их ног. А уж в Белом доме она бы показала этим трусам, как надо вести войну.

Она винила себя за Росса. Он-то был ни в чем не повинен. Он смертельно рисковал, но не смог ухватиться даже за кончик нити. Ее колдовское тело загипнотизировало его, как и всех мужчин, кто действительно ее любил. Только у Фэллона был иммунитет. Теперь она знала — почему. Никогда он не любил ее, никогда так, как Росс, Фонсека, Картер или Петерсен.

И Фэллон никогда не был ее любовью. Он был ее наваждением. Сейчас она поняла — почему: она могла вести его за собой, но никогда не могла проникнуть в душу этого человека. Он же любил только себя самого. И страсть у него была только одна — власть. Его холодность рождала в ней чувства темные, как ночь, неподвластные, как огонь.

Она взяла длинный сверток в полиэтиленовом мешке и сидела, покачивая его на руках и вспоминая. Как сейчас она сожалела о Россе. Как тосковала без него. Но не обмануть его она не могла, иначе она бы сроду не узнала, что Манкузо поехал в Балтимор. У нее бы не хватило тогда времени вызвать по телефону группу захвата, сообщив, что вооруженный террорист утром собрался напасть на аэропорт Фрэндшип. И если бы она не наняла латиноамериканцев, чтобы убить Росса, Росс мог бы ее разоблачить.

И все же. Все же ей было за него больно. Но она стряхнула боль.

Она ругала себя за Манкузо. Не должна была она позволять еще раз использовать себя в качестве приманки. Его кажущееся неведение обмануло ее. А он вовлек ее в грязное преступление. Ей следовало убрать его с пути, но он не пошел с ней после похорон Росса.

И несмотря на все это, жаль, что Терри больше не слушает ее и она не может настоять на своем. А то бы сработало. Но с того момента, как об убийстве агента секретной службы заговорили, нервы Терри Фэллона начали сдавать.

При мысли о нем ей захотелось плюнуть. Ведь он оказался всего лишь подделкой, фальшивкой, слабым подобием мужчины, которого ведет только пустое тщеславие. Мужчина, не способный доставить женщине удовольствие, а лишь жаждущий унижать тех женщин, что его обожали. Она-то пыталась вылепить из него что-нибудь, укрепить его решимость. Но при первом же сигнале тревоги он отступил. А теперь он продал фотографии и бросил ее на съедение волкам. Да еще разделил их темные тайны с другой женщиной. Что еще хуже.

В ней закипал гнев. Она резко потянула за концы мешка, так что его содержимое выкатилось на пол. То был карабин М-16: он громыхнул о бетон и лег, черный, неподвижный. Она подняла его, почувствовала холод вороненой стали, и дрожь пробежала по ее телу. Он пах порохом и смертью. Он был еще в смазке, чистый, стальные части блестели.

Накинув пятнистую куртку и собрав свои мокрые волосы в пучок, она рассовала по карманам две обоймы с боеприпасами, надела носки и ботинки и поднялась наверх. Она поставила карабин у черного хода, положив рядом плащ и шляпу. Затем подошла к окну.

Улица пока была безлюдной. Стервятники еще не слетелись. Идя назад, она увидела куртку Томми Картера — та висела на стуле, где он ее оставил. Она швырнула ее в подвал и захлопнула дверь. Когда она уже собралась погасить свет в спальне, то поймала в зеркале свое отражение.

Медленно, словно во сне, Салли проделала путь через всю комнату к туалетному столику и опустилась на белую кружевную подушку. Позади себя она видела нарядную белую спальню, похожую на спальню юной девушки, которую она знала когда-то давным-давно. Но женщина в зеркале была ей тоже знакома. На ней была коричневая выцветшая майка, а сверху пятнистая армейская куртка цвета хаки. Никакой косметики. Тонкие губы поджаты. Желтизна усталости на лице. Однако было в ней кое-что не ее, чужое, лишнее. Она вынула отвратительный блестящий кинжал из ножен, что висели на ее поясе. Затем в ярости схватила пучок своих роскошных белокурых волос. Посмотрела и кивнула: "Прощай".

Она отрезала волосы под самый корень.

5.50.

Президент Сэмюэл Бейкер был уже одет в прекрасный голубой костюм-тройку, когда его официант Майкл поставил поднос с кофе на стол в его личной столовой. На подносе лежал конверт. Внутри находился листок бумаги с печатью вице-президента Соединенных Штатов. И одна напечатанная строчка:

СИМ Я СЛАГАЮ С СЕБЯ ОБЯЗАННОСТИ ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТА

Без даты, подписано Дэниэлом Дж. Истменом. Президент сложил листок и сунул его в пиджак.

— Майкл, Директор здесь?

— Да, сэр. В вашем кабинете.

Президент спустился вниз. Адмирал Уильям Раух ждал его в комнате справа от Овального кабинета.

— Доброе утро, сэр,— встав, произнес Раух.

Президент закрыл дверь.

— Садитесь, пожалуйста. Вы принесли свой календарь деловых встреч, как я просил?

— Да, сэр.

Это был большой красный дневник, и он лег на полированную поверхность стола перед президентом.

— Я сейчас приглашу сюда свою секретаршу,— сказал Бейкер.— Вы должны будете продиктовать ей все, что вы знаете о заговоре с целью заразить полковника Мартинеса вирусом СПИДа. И никаких умолчаний.

Раух не ответил.

— Иначе я немедленно переведу вас на нестроевую морскую службу на год. После чего вы уйдете в отставку из военно-морских сил без обычного производства в более высокий чин. Вы понимаете?

— Да, сэр,— тихо ответил Раух.

— Вы согласны?

— Да, сэр.

Президент нажал кнопку в углу стола. Через секунду дверь открылась, вошел морской пехотинец и отдал честь.

— Этот офицер не покинет комнаты без моего разрешения,— сказал президент.— Если он попытается, вы его арестуете. Если он воспротивится аресту, вы обязаны стрелять без предупреждения.

Сержант смотрел прямо перед собой. Потом наклонил голову.

— Да, сэр.

— Это все.

Сержант вышел.

— А теперь,— сказал президент,— какие приказания отдал вам мистер Бендер во время вашей встречи вчера?

Раух облизал губы.

— Какие приказания на ближайшее время?

— Он приказал мне… чтобы агент Манкузо был мертв.

Президент нахмурился:

— Когда это планируется? Сейчас?

Раух взглянул на свои часы.

— Боюсь, изменить что-либо уже слишком поздно,— сказал он.

6.10.

Манкузо резко сел в постели, услышав звонок телефона. Мэнди открыла глаза и уставилась на него. Телефон зазвонил еще раз. Манкузо прочистил глотку.

— О'кэй,— сказал он.— Давай.

Мэнди подняла трубку.

— Да-а? — затем передала телефон Манкузо.

— Джо? Это ты? — прозвучал голос Герти.

— А в чем дело?

— Твой друг пришел поздно ночью.

— Кто именно?

— Не знаю. Сказал, его имя Уилсон.

— Ты ему сказала, где я? — Манкузо спустил ноги с постели.

— Ну да. Не видела в том ничего дурного. А потом уж подумала…

— Спасибо.

— Ага.— И она повесила трубку.

В тот же миг кто-то принялся колотить в парадную дверь. Манкузо прикрыл рукой рот Мэнди, чтоб удержать ее от вскрика. Голый выскочил из постели, выхватил из-под подушки свой револьвер 38-го калибра и бросился в холл. Револьвер он направил прямо на дверь. Мэнди стояла в дверях спальни, прикрывая простыней свою наготу.

— Джо,— прошептала она,— боже мой…

Внезапно стук прекратился. Раздался голос:

— Агент Джозеф Манкузо?

Голос принадлежал не Уилсону.

— Манкузо, если вы здесь, открывайте!

— Только троньте дверь еще разок, и я вас прикончу,— тихо сказал Манкузо.

В коридоре раздалось шарканье, затем воцарилась тишина.

— Эй, приятель, не дергайся,— раздался голос.— Я всего лишь собираюсь препроводить тебя в Белый дом.

— Ну конечно,— заметил Манкузо.— Президент желает со мной позавтракать.

— Да не президент, а мистер Бендер.

Манкузо подумал об этом варианте. Затем сказал:

— Станьте посреди коридора. Так, чтоб я вас видел.

Манкузо чуть подождал, потом скользнул к двери и приник к глазку. Глазок был широкоугольным, так что он мог обозреть весь коридор. И увидел типичного представителя секретной службы, красивого, но туповатого на вид, в аккуратненьком сером костюме. Он стоял у дальней стены, держа руки подальше от тела, чтобы Манкузо мог убедиться в отсутствии у него оружия. Выглядел он не старше чем на двадцать пять.

— Как тебя зовут, малыш?

— Халворсен. Говард Е.

— Дай-ка мне взглянуть на твое удостоверение. Поднеси его сюда поближе. И никаких глупостей. А не то я быстро размозжу твои вшивые мозги.

Малый вытащил из нагрудного кармана свое закатанное в пластик удостоверение и подержал его вплотную к глазку. Оно было подлинным.

— О'кэй,— сказал Манкузо,— а теперь подсунь-ка его под дверь.

— Эй, приятель, мне оно нужно.

— Мне тоже. Если что будет не так, моему другу надо знать, кого за это отблагодарить. Ясно?

— Ну и дерьмо,— сказал малый, но сунул удостоверение под дверь.

— А теперь становись к стене, пока я не соберусь.

Манкузо вернулся в квартиру, передал удостоверение Мэнди и оделся. Затем взял пистолет, который всегда носил под мышкой, взвел курок и вручил его Мэнди.

— Знаешь, как с ним обращаться?

Она кивнула.

— Попробует кто войти, когда меня не будет, выпусти в них все шесть. Поняла? Когда я позвоню тебе и скажу, что все в порядке, бросишь удостоверение в почтовый ящик. А потом на недельку смойся куда-нибудь. Поняла меня?

Она прикусила губу и быстро кивнула.

— И прости меня, что я втянул тебя в это дело,— сказал он.

— Да это не важно.

— Я пошел,— сказал он и поцеловал ее.

Она проводила его до двери. Когда он глянул в глазок, агент из секретной службы все еще стоял у дальней стены.

— Запрись, как только я выйду,— сказал Манкузо.

Он сунул свой револьвер в карман пиджака, держа палец на курке. И только тогда открыл дверь. Малый глянул на оттопыренный карман пиджака Манкузо и побелел.

— Эй, приятель,— сказал он,— остынь!

— Сам остынь,— ответил Манкузо.— Если хоть дернешься — получишь всю обойму. Понял меня? — Он захлопнул дверь и услышал, как Мэнди заперла ее за ним.

— Конечно. Конечно.

— Давай вперед, красавчик,— приказал Манкузо и двинулся вслед за ним вниз по ступенькам.

Перед входной дверью он заставил малого подождать, пока оглядел улицу. Там был мальчик, развозящий на велосипеде газеты; пара атлетически сложенных молодых людей в футболках бегали трусцой; женщина-почтальон и пожилой мужчина выгуливал своего бульдога. Кроме того, там стояла машина без номеров — у самого края тротуара. За рулем сидел еще один красавчик.

— Твой напарник? — спросил Манкузо.

— Да.

— И откуда вас только берут, ребята? Из какой сказки?

— Что вы имеете в виду?

— Такие все вы чертовски смазливые. Почему вы не выглядите как обычные люди?

Малый скосился в его сторону.

— Пошел бы ты, приятель,— сказал он.— Хватит болтать. Едешь ты или нет?

Манкузо слегка потрепал его по плечу.

— Теперь ты, птичка, запела. Садись вперед. И скажи своему напарнику, чтоб следил за руками.

Он прошел вслед за агентом к машине. Когда Манкузо открыл дверцу и уселся на заднее сиденье, напарник спросил:

— Что случилось, Чик?

Малый кивнул на Манкузо:

— Этот сукин сын держит нас на мушке.

— Эй, парень,— сказал напарник.— Что это за дурацкие шутки?

— Хочешь услышать последний звук в своей жизни, скажи еще слово,— заметил Манкузо, приставив револьвер к уху водителя.

— А ну, веди себя прилично. Остынь!

— Что с вами, мальчики? Или вы олухи из бюро погоды? Поехали, говорю.

Машина влилась в транспортный поток, и тут Манкузо крикнул:

— Стоп! Немедленно!

Водитель резко затормозил, и оба сидевших спереди чуть не свалились на пол.

Но Манкузо смотрел не на них. Он вглядывался в человека, стоящего на другой стороне улицы в проеме двери подъезда. Это был Уилсон.

Манкузо опустил стекло:

— Эй ты! Да, да, ты, гад вонючий! — заорал он. Уилсон попытался укрыться в подъезде.— Упустил свой шанс, гадюка, мать твою!… Да ты не мог бы выследить даже собственную старуху, когда она идет в туалет!

Мальчик, развозивший газеты, остановил велосипед, оба спортсмена от удивления перешли на шаг. Почтальонша остановилась прямо перед подъездом, в котором болтался Уилсон, и вперилась в него. А пожилой мужчина с бульдогом громко расхохотался.

— Мать твою за ногу, Уилсон! Великий стрелок из ЦРУ! — продолжал кричать Манкузо.— Эй, мистер,— крикнул он мужчине с собакой,— посмотрите на него! На этого слизняка в дверях! Ага! Да-да, на него! Гарри Писунчик Уилсон! Большой шпион из ЦРУ — и вдруг наделал в штаны!

Все они разом засмеялись — и мальчик, и спортсмены, и пожилой мужчина, и даже почтальонша.

Уилсон смущенно оглядывался. Затем поправил темные очки, натянул на глаза шляпу и шмыгнул за угол.

— Беги! Скорей! Ты — кусок дерьма, мать твою! Мазила чертов! Сосунок, да ты не смог бы пристрелить даже мою незамужнюю тетку!

Манкузо опустил стекло. Оба малых из секретной службы были в некоторой растерянности.

— Эй!— сказал Манкузо.— Что там с вами, мальчики? Вы только что спасли мне жизнь.

7.10.

Перед Бендером на письменном столе как раз лежала раскрытая газета, когда Манкузо входил в дверь его офиса. Заголовок в газете гласил:

ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТ ОПОЗНАЕТ ТАИНСТВЕННУЮ ЖЕНЩИНУ

А под ним:

ПОМОЩНИЦА ФЭЛЛОНА ЗАМЕШАНА В ГРУППОВОМ СЕКСУАЛЬНОМ ПРЕСТУПЛЕНИИ

— Вы сделали это, вы, сукин сын! — рявкнул Бендер.

— Это сделал Истмен. И повторите это наверху.

— Вы сделали это. И еще поплатитесь!

— Может быть,— сказал Манкузо.— А может быть, вы, как придет ноябрь, окажетесь на улице.

— Не зарывайтесь, Манкузо,— скривил губы Бендер.— Не сработает. Терри Фэллон прошел через тефлоновое крещение. С него все смоется, как грязное пятно. Через два дня он будет объявлен в списке для голосования в качестве вице-президента. И ничто вам не поможет остановить его.

— Посмотрим,— пожал плечами Манкузо.

— Вы должны явиться к старшему агенту Скотту. Вас уже вышвырнули. С вами покончено.

— Ага, я знаю,— сказал Манкузо.— Я пришел только, чтобы сделать вам прощальный подарок.— И он положил Бендеру на стол лист бумаги.

Рот Бендера скривился от омерзения. Перед ним была фотография, на которой на боку лежала Салли, связанная кожаными ремнями, голая, одна нога поднята. На этой фотографии был и мужчина в кожаной сбруе, и он совокуплялся с ней. Мужчина был молод, мускулист, рыжеволос. Это был Терри Фэллон.

— У вас и еще такие есть? — жестко глянул на него Бендер.

— Если со мной что-нибудь произойдет, вы увидите еще много чего.

Бендер мрачно кивнул. Затем взял свою зажигалку и поджег угол фотографии.

— Глупый вы ублюдок,— сказал он, когда фото почернело от пламени.— Вам надо было дать этот снимок в газеты. Вот это и погубило бы карьеру Фэллону. Так же, как и этой красотке.— Он опустил завитки золы в пепельницу.

Манкузо стоя наблюдал, как горит.

— Я знаю,— сказал он тихо.

Бендер поглядел на него.

— Тем не менее этого недостаточно.— Манкузо надвинул шляпу и вышел.

До Бендера не сразу дошло. Вдруг он обрушил кулак на стол прямо перед собой и заорал:

— Манкузо!

От Бендера шел пар, когда он входил к президенту.

— Эти фотографии…— сказал он.

— Да?

— Манкузо.

Президент качнулся назад в своем кресле:

— В самом деле?

— Этот сукин сын О'Брайен…— Бендер упал в кресло напротив президентского стола.— В своем полнейшем невежестве поручил дело человеку, который с ним справился! И кто? Какой-то паршивый одиночка — и сам докопался, никого не спрашивая…

— Лу, а это ты видел? — спросил президент и подвинул через стол Бендеру длинную отпечатанную записку.

— Нет. Не думаю, что…— внезапно оборвал себя Бендер. Он прочел первую страницу. Затем перевернул и прочел вторую. Затем вернулся назад, посмотрел на дату в начале и подпись в конце.

Затем взглянул на президента:

— Это…

— Да, признание,— сказал президент.— Я отправлю его О'Брайену.

— Ты, надеюсь, не собираешься ему передать это? — улыбнулся Бендер.

— Отчего же, Лу, собираюсь. И мое намерение твердо.

— Но, Сэм, ведь здесь фигурирует мое имя.— Бендер выпрямился.— Я не просто упомянут… меня впутали… Ты не сможешь…

— Полагаю, ведомство по наблюдению за деятельностью разведслужбы захочет расспросить тебя о деталях.

Краска сбежала с лица Бендера.

— Но я буду опозорен, Сэм. Вынужден буду подать в отставку. Я не…— Голос осекся.— Моя работа,— наконец произнес он.

Президент сидел неподвижно.

Бендер подался вперед в кресле, усмехнулся и тряхнул головой.

— Работа,— повторил он. А затем рассмеялся.

— Какая работа, Лу?

— Ты устроил это,— сказал Бендер.— Вчера Грейзмен предложил мне одну из высокооплачиваемых должностей в руководстве корпорации. Такую, на которой нечего делать. А я-то не понимал почему. Это ты, да?

— Это самое большее, что я мог для тебя сделать,— сказал президент.

— А Раух?

— Нестроевая морская служба на год. Затем отставка.

— Чисто сработано,— сказал Лу Бендер.— Значит, когда полный отчет уйдет в ведомство по наблюдению, виновных уже прогонят с позором. В доказательство, что система работает. А история о том, как ЦРУ заразило Мартинеса, останется тайной в интересах национальной безопасности. И ведомство вновь может спать спокойно. Верно?

— Лу, у меня сегодня очень напряженное утро,— сказал президент и встал.

— Хорошо,— ответил Бендер и тоже поднялся.— Принимаю. Я ухожу в отставку, чтобы занять положение в частном секторе.

— В 9.00 бюллетень обнародует освобождение тебя от должности.

Бендер посмотрел на часы.

— Немного времени у меня осталось. Надо еще очистить стол…

— Мы перешлем тебе твои вещи.

— Я должен позвонить Грейзмену…

— Грейзмен ждет твоего звонка в своем нью-йоркском офисе.

Лу Бендер стоял, глядя перед собой. Затем снова усмехнулся.

— Я вижу, время, проведенное со мной, не потрачено даром.

— Да,— сказал президент,— и хорошее то было время, Лу. Мне есть за что благодарить тебя. И этой стране есть за что благодарить тебя.

Бендер засунул руки в карманы брюк, подтянул их кверху и посмотрел на блестящие носки ботинок.

— Тогда какой цели служит этот последний акт?

— Если ты не понимаешь,— сказал президент,— учить тебя я не собираюсь.

Так они постояли друг перед другом. Многое объединяло их, но ничего от этого не осталось. Бендер открыл дверь и вышел.

7.20.

Терри стоял у окна гостиной в своем доме в Кембридже и при утреннем свете читал машинописный текст. В сером костюме и при красно-голубом галстуке он выглядел истинным жителем Восточного побережья. Очень энергичным, в прекрасной форме.

Ворвался Крис Ван Аллен. Он тащил с собой сумку. Его лицо с пухлыми щечками блестело от пота.

— Извини, я задержался. Пробки на дорогах…

— Все в порядке, Крис. Все прекрасно,— сказал Терри, держа страницы в руках.— С заметкой о Салли и фотографиями пора кончать. Поиграли, и хватит.

Крис только смотрел на Фэллона во все глаза.

— А этот материал написал ты? — спросил затем Терри.

Крис медленно покачал головой.

— Курьер принес его сегодня утром.— Терри поглядел на страницы в своих руках, ласково улыбнулся.— Чего только не делают люди во имя любви…

— Писать она умеет, это мы знаем,— сказал Крис.

— Что-нибудь от нее слышно?

— Нет.— И Крис открыл свою записную книжку.— Повестка дня на сегодня. Краткая пресс-конференция на телестанции Ви-Эр-Си. Я представлю, ты скажешь, затем ответишь на несколько вопросов. Затем я прерву журналистов и заявлю, что нам еще предстоит отвечать на вопросы сегодня днем в Сент-Луисе.

— Хорошо.

— Мы поедем в лимузине. Полет я отсрочил на один час. Мы прилетаем в 11.00 утра по местному времени.— И он закрыл записную книжку, довольный собой.

— О'кэй,— сказал Терри и принялся складывать бумаги в карман.— Между прочим,— сказал он мимоходом,— сделай так, чтобы у секретной службы была свеженькая фотография Салли.

7.40.

Манкузо явился в Бюро и прямиком направился в офис к капитану Скотту. Секретарша жестом направила его в кабинет.

— А теперь что? — спросил Манкузо, захлопнув за собой дверь.

— Тебя выгнали, Джо! — завопил Скотт.— Сегодня. Сейчас. Тебя больше нет. С тобой покончено, мать твою!

— У меня осталось еще три месяца.

— Все, говорю, с тобой. С этой минуты.

У Манкузо челюсть отвисла:

— Обжалую. Мою пенсию ты у меня не отнимешь.

— Вот тут ты прав.

Скотт протянул ему лист бумаги. Манкузо взял его, держа на вытянутой руке и пытаясь разобрать мелкий шрифт.

— Что это такое?

— Досрочная отставка, малый. Порывшись в документах, великодушное Бюро нашло, что у тебя до хрена неиспользованных отпускных дней и еще по болезни.

— Нет их.

— А на сегодня есть. Вполне достаточно, чтоб убрать тебя отсюда, приятель. Тебе заплатят, ты получишь пенсию. Ты уже история. Подпиши это.

— С удовольствием.

Манкузо взял со стола шариковую ручку и наклонился — подписывать. Когда он закончил, Скотт выпрямился и сказал ему очень мягко:

— Ты пришил того парня из секретной службы, мать твою…

Манкузо посмотрел на него. Глаза в глаза.

— У него была двойная работа. Истмен послал его уничтожить Терри Фэллона. И ты хотел, чтоб это попало в газеты?

Еще мгновение Скотт сверлил взглядом Манкузо. Затем сник в кресле, выдержка, казалось, его оставила.

— Господи Иисусе,— сказал он,— обычная канцелярская возня. Ты же знал это, Джо. За каким дьяволом ты превратил ее в кошмар? Что тебе до всего этого?

— Сам не знаю,— сказал Манкузо и уставился на Скотта.— Может, я в самом деле старомодный идеалист.

Горечь отразилась на лице Скотта:

— Ступай к кассиру, старый ты болван.

Манкузо положил бумагу с ручкой на стол и вышел.

7.50.

Стив Чэндлер был занят по горло — работал в восемь рук, словно осьминог на беговой дорожке. У него оставалась его регулярная программа "Тудей" в Нью-Йорке да еще пресс-конференция с Фэллоном на Ви-Эр-Си. Приходилось крутиться быстрее воздушного акробата в цирке. Так что, когда в студии ЗБ зазвонил прямой телефон, он был не настроен смягчать выражения.

— Что там еще?

— Не желаете сделать эксклюзивное интервью с женщиной, которой дали пинка под зад?

Только секунда понадобилась ему, чтоб определить, кому принадлежит голос.

— Ты где? Всю ночь я пытался до тебя добраться.

— В безопасном месте.

— Правда?

— Я попаду в эфир?

— Как только пожелаешь,— сказал он.

— Когда будет Фэллон?

— Как обычно. В 8.11.

— О'кэй,— сказала Салли.— Я дам опровержение сразу после рекламы. Пойдет?

— Заметано. Где?

— Откуда он приедет?

— Студия 1 Ви-Эр-Си. Мы можем дать прямо оттуда.

— Нет уж, спасибо. Можешь послать бригаду в галерею для прессы сената?

— У нас одна и сейчас там. Чтобы комментировать речь Фэллона.

— Вели им освободить проход к двери. Для женщины по имени Сьюзан Лэйн.

— Да тебя там все прекрасно знают.

— А я изменила внешность,— сказала она.— У меня теперь короткая стрижка.

— О, женщины,— заметил Чэндлер.— О'кэй. Все что тебе угодно.— И он нацарапал имя.— Послушай,— продолжал он,— я тебе должен кое-что сказать. Когда никто не мог добраться до тебя прошлой ночью…

— Ну и что?

— Полиция получила ордер на обыск твоего дома. Существует телеграфный отчет, что…

— Поговорим в эфире после Фэллона,— сказала она. И повесила трубку.

8.05.

Ступив на подиум трибуны в студии 1 Ви-Эр-Си, Крис Ван Аллен попал прямо в осиное гнездо. В студии располагалось тридцать рядов складных металлических кресел — общим числом четыреста. И все они были заняты. Телекоманды расположились в конце комнаты и выстроились по обеим стенам. Казалось, каждый журналист в Вашингтоне пробивал себе дорогу в эту студию. От черного козырька над кабиной диктора у задней стены до самого подножия трибуны толклись журналисты, громко, оживленно беседуя.

Крис наклонился к микрофонам.

— Пожалуйста, уделите мне немного внимания,— сказал он усиленным, но надтреснутым — сцены испугался — голосом. Оглянулись только несколько журналистов. Кое-кто захихикал.— Пожалуйста! — воззвал он.— Леди и джентльмены! Садитесь, пожалуйста!

Мощные микрофоны, казалось, усилили не только его голос, но все его слабости.

Журналисты нехотя принялись разыскивать свои места.

— Пожалуйста,— еще раз воззвал Крис,— пожалуйста, леди и джентльмены. Рассаживайтесь. Благодарю вас.

Они шуршали, устраивались — неспокойно и взволнованно.

Крис развернул пачку бумаг на трибуне перед собой.

— Сенатор Фэллон сделает короткое заявление,— сказал он.— Сенатор считает, что откровения в сегодняшних газетах являются личным делом мисс Крэйн и относятся только к ней.

— Вы хотите сказать — интимным? — крикнул кто-то.

— Салли Крэйн уже пристрелили? — крикнул еще кто-то.

Внезапно показалось, будто рухнула крыша. Журналисты из первого ряда вскакивали, выкрикивая злые вопросы. А вслед за ними повскакивали с мест и другие. Через мгновение на ногах оказались уже все. Кто не орал, тот смеялся.

— Все-все-все! Пожалуйста! — надрывался Крис в микрофон.— Если вы не усядетесь, сенатор отбудет в аэропорт, и эта пресс-конференция произойдет в Сент-Луисе. Пожалуйста!

Сердито ворча, они постепенно расселись снова.

Крис откашлялся:

— Опубликованные фотографии ясно доказывают, что мисс Крэйн работала в офисе сенатора уже после…

— Ага! — гаркнул кто-то.— Это ее младенческие фотографии.— И вся студия взорвалась от хохота.

Крис продолжал, перекрывая грохот:

— … и эти фотографии не связаны ни с сенатором, ни с этой избирательной кампанией!

Сзади выскочил какой-то репортер:

— А он знал, что она замешана в деле Везерби?

Дюжина голосов подхватила вопрос, и вся комната снова была на ногах.

Стив Чэндлер сидел перед монитором с дистанционным управлением в студии Рокфеллер-центра. Было 8.08. утра, и у жирного маленького паяца на сцене оставалось всего три минуты, чтобы успокоить зал и вывести на трибуну Фэллона. Если он этого не успеет к началу программы "Тудей", вся Америка будет лицезреть, как свора журналистов разорвет Криса Ван Аллена на куски. Чэндлер наклонился и слегка подтолкнул локтем технического директора.

— Почему это такие моменты никогда не попадают в эфир?

Манкузо явился в кассу на третьем этаже дома Гувера и слегка постучал по пуленепробиваемому стеклу. Миртл, старая, седая леди — она была инспектором по выходному пособию,— махнула ему рукой и впустила. Она была симпатичной дамой небольшого росточка с ямочками на щеках и улыбкой, готовой для каждого. Носила старомодный несуразный кулон с часами, приколотый над сердцем.

— Входите, Джо,— сказала она и кивнула на кресло, стоящее у ее стола.

— Как поживаете, Миртл? — спросил Манкузо, сел и положил свою шляпу на стол рядом с собой.

— Итак, вы окончательно вышли из игры?

— Ага.

— Я буду скучать без вас, малыш,— сказала она.

— Ага,— пожал плечами Манкузо.

— Ладно, посмотрим, что тут имеется для вас.— Она надела очки и раскрыла папку.— Прежде, чем подписать это, лучше прочитайте.

Обычный мелкий шрифт, черт бы его подрал. Большого труда стоило Манкузо его разобрать.

— О чем там?

— Что вы лишитесь всяких привилегий и пенсии, если не будете держать язык за зубами.

Манкузо рассмеялся. Зазвонил телефон.

Миртл взяла трубку. Затем она сказала:

— Это вас,— и передала ее Манкузо.

— Слушаю.

— Джо? Это говорит секретарша Джин.

— А в чем дело?

— Вы нас покидаете?

— Ага, увольняюсь.

— Ну…— она говорила сдавленно, словно комок застрял в ее горле.

— Эй, чего вам еще надо? Я получил все эти бумаги и собираюсь подписывать.

— Вы не могли бы…— она говорила совсем тихо,— не могли бы зайти попрощаться?

Он посмотрел на Миртл, потом отвернулся к окну.

— Да, конечно,— сказал он.— Когда получу все, что мне причитается.

— Вас здесь спрашивают по телефону.

— Кто?

— Не знаю. Говорят, это важно. А кто — не говорят.

Манкузо задумался.

— Ладно. Давайте его сюда.

В его ухе раздалось потрескивание, затем голос сказал:

— Джо, это вы?

Манкузо привстал. Тут он увидел, как смотрит на него Миртл, и сел обратно.

— Да, это я.

— Вы были у Истмена прошлой ночью, не так ли?

— Что, если так?

— И вы сказали Бендеру, что вы знали… знали о заражении. Вы перепугали его до смерти.

— И?…

— Вы знаете, что вас пытались убить?

— Ага, знаю.

— Больше не будут. Я прослежу за этим.

— У них не слишком хорошо получилось, между прочим.

— Джо, я хочу спросить вас — зачем?

— Что — зачем?

— Вы вполне могли и не докапываться до истины. Почему вы так не поступили?

— Сам не знаю,— пожал плечами Манкузо.

— В это я не верю.

— Наверное, я думал, что этой стране должен быть дан еще один шанс.

На другом конце провода повисла тишина.

— Вы у телефона? — спросил Манкузо.

— Мы в неоплатном долгу перед вами,— сказал голос. Трубку повесили.

Манкузо положил свою на рычаг. И продолжал сидеть с отсутствующим видом.

— О чем это вы говорили? — спросила Миртл.

— Ни о чем,— ответил он и закурил сигарету.— Звонил один парень, я его поддержал однажды.

Человек у бокового входа в студию жестом показал: пора начинать. И Крис Ван Аллен снова ступил на подиум.

— Включите камеры,— сказал он.

Брайант Гамбел посмотрел прямо в объектив и произнес:

—… к Эн-Би-Си присоединяется Ви-Эр-Си в Вашингтоне, где сейчас в живой эфир пойдет пресс-конференция сенатора Терри Фэллона, в которой будут обсуждаться события, потрясшие наш политический истеблишмент.

В программе "Тудей" возник Крис Ван Аллен на подиуме. Он объявил:

— Леди и джентльмены, сенатор от штата Техас, достопочтенный Терренс Фэллон.

Словно по волшебству все журналисты в студии разом замолчали.

— А что случилось с его белокурой красоткой? — спросил технический директор Чэндлера.

— Думаю, он нам сейчас расскажет,— сказал Чэндлер и сел в кресло, вооружившись целым термосом кофе.

Терри пересек студию, ступил на трибуну и занял свое место на подиуме.

— Мое заявление будет кратким,— сказал он.— Сегодня утром с грустным и тревожным сообщением мне позвонила женщина. Женщина, которая являлась важной составной частью моего штата на протяжении долгих лет, проведенных мною в сенате.

В его глазах стыла боль, и по всей Америке миллионы людей, смотревших передачу, могли убедиться, что боль была настоящей.

Миртл выкладывала перед Манкузо различные бумаги, одну за другой, терпеливо объясняя, что в каждой, и показывая ему, где надо расписаться.

— Теперь вот эта,— сказала она и открыла голубую папку.— Это перевод страхования вашего здоровья на пенсионное обеспечение. А это ваша главная медицинская страховка.

— Зачем она?

— На случай, если вы в самом деле заболеете.

— А какая разница?

— Вы оплачивали ее на протяжении всех этих лет. Теперь вы сможете пользоваться ею без дальнейшей выплаты.

— Все эти годы я платил и не нуждался в лечении. Теперь оно мне может понадобиться, но платить я больше не буду?

— Таково правило, Джо,— улыбнулась Миртл.— Никто и не говорит, что оно имеет смысл.

— Уж вы мне не рассказывайте,— заметил он и расписался на обеих бумагах.

— А вот еще одна…— И она положила перед ним новую бумагу.— Отменяются ваши ежемесячные взносы.

— То есть как?

— Ведь теперь вы будете жить на пенсию, так что…

— Сколько?

— 12,5 доллара дважды в месяц.

— Оставим их,— сказал он.— Может, дядюшке Сэму деньги нужны.

И они улыбнулись друг другу.

Открылась задняя дверь офиса, и внутрь заглянул один из бухгалтеров.

— Миртл, уже показывают. Фэллона по телевидению.

— Ступайте, Дот. Я приду попозже.

— Вам хочется посмотреть? — спросил Манкузо.

— А вам? Там ведь будет об этой бедняжке.

— Ну нет,— сказал Манкузо.— Я с этим покончил.

Редко приходилось Терри Фэллону стоять перед угрюмыми, недоброжелательными журналистами.

— Не хочу, чтобы у кого-нибудь оставались сомнения: факты, обнародованные в сегодняшних газетах, я нахожу дурными и непристойными,— сказал он, глядя им прямо в глаза.— Поведение Салли Крэйн как молодой женщины, то есть ее недавняя личная жизнь, поднимает вопросы, на которые нелегко ответить. Существует стиль поведения, лично который мне не импонирует. Мало того, всякий приличный человек может испытывать здесь только отвращение. И все-таки,— сказал он, и голос его стал глуше,— я встревожен, леди и джентльмены, тем, что с такой небрежностью говорят о личной трагедии, не разобравшись в ее сути.

Он сделал небольшую паузу и внимательно вгляделся в лица перед ним. Ощерившиеся лица. Вызов и бесстрашие читались в его взгляде. У Фэллона был вид человека, который знает правду и скажет ее, даже если падут небеса. Затем он открыл текст речи, которую для него написала Салли, и начал:

— Сегодня рухнула карьера молодой женщины. И все потому, что однажды, в далеком прошлом, она оказалась в руках беспринципных мужчин и они использовали ее самым жестоким образом, какой только можно вообразить. То, что случилось с Салли Крэйн,— ее вина, и она должна ответить за нее. Но не только ее. И я не позволю превратить ее в козла отпущения за вину, которую должны разделить и другие лица. Салли пала не одна. У нее были сообщники.

Журналисты заерзали в своих креслах.

— А вот это,— сказала Миртл,— это приятно.— Она положила перед Манкузо правительственный чек к оплате. Он даже присвистнул.

— Это все мне?

— Да, сэр. Это единовременно выплачиваемая сумма за неиспользованные выходные дни и дни по болезни. Без вычетов налога. Видите? — Она показала ему чек.

— Да-а.

— Без федерального. Без окружного. Чистый доход. Теперь соберите все вместе и положите в бумажник.

Он сделал, как ему было сказано.

— Даже если бы я получал каждую неделю одну из этих сумм, я почувствовал бы себя богачом.

Она открыла следующую пачку бумаг.

— Вы подумали о том, что собираетесь делать дальше?

— Когда?

— Ну, когда вы выйдете в отставку.

— Не знаю,— сказал Манкузо.— Может, отправлюсь в Голливуд сниматься в кино.

Миртл улыбнулась.

— Да вы не сомневайтесь,— заметил Манкузо.— Я чертовски хороший актер.

Стив Чэндлер в своей студии 3Б, посмотрев прямую трансляцию, переключился на монитор, где шла передача из галереи для прессы в сенате. Рабочие сцены сгрудились вокруг единственного кресла. Проверяли, чтобы Брайант Гамбел мог дать интервью с Салли Крэйн в живой эфир. Это был как раз тот исключительный случай, о котором мечтают репортеры. За который они готовы дорого заплатить. Как только Фэллон закончит от нее отмываться, Салли Крэйн примется выкладывать все грязное белье на стол. Это не только поднимет класс программы "Тудей", но весь ее штат по крайней мере месяц сможет обедать за счет этого шоу.

Чэндлер соединился по телефону с ведущим.

— Она уже в гриме?

— Она еще не показывалась,— ответил тот.

— Позвоните в охрану. Убедитесь, что они пропустят ее сразу наверх. Фэллон не собирается выступать там вечно.

— У Салли Крэйн было все, о чем могла мечтать любая девушка: ум, личностные качества, любящая семья, прекрасное образование,— продолжал Терри.— Она росла с верой в Американскую Мечту, в нашу Конституцию, в искренность нашего правительства. Но ее ожидало горькое разочарование.

Он оторвал взгляд от страниц, разложенных перед ним на подиуме.

— Многие из вас знали Салли. Многие из вас восхищались ею.— Его глаза сверлили лица журналистов, переходя от одного к другому.— Как и она, вы свидетели, как обманом и клятвопреступлением позорила себя одна администрация за другой. Начиная с Уотергейта и кончая Ирангейтом.

— Вот дерьмо собачье, он рвет мне сердце,— сказал Стив Чэндлер.

Сэм Бейкер смотрел выступление Фэллона по телевидению, когда к нему прибыл О'Доннелл.

— Извините, что помешал вам,— сказал О'Доннелл.

— Ничего,— отвечал президент. Он нажал кнопку дистанционного управления, и экран погас.— Фэллон пытается найти выход из положения, связанного с той женщиной.

— Отвратительно.

— Печально.

— Я выехал сразу же,— сказал О'Доннелл, пытаясь поддержать разговор.

— Да, я ценю это, Чарли. Я хотел, чтобы вы лично услышали мое решение.

О'Доннелл сцепил руки на коленях.

— Я решил добиваться включения меня в список кандидатов на пост президента,— сказал Бейкер.— И для этого пойти на все.

— С… кем? — с трудом выговорил О'Доннелл.

— Не с Фэллоном.

— Тогда Фэллон может добиваться включения его в список кандидатов на пост именно президента, а не вице-президента. И притом сам.

— Потому я и выдвигаю себя, Чарли. Я должен остановить его.

О'Доннелл покачал головой:

— Не думаю, чтоб съезд избрал вас, Сэм. По крайней мере в паре с Истменом.

— Чарли, у меня в кармане заявление Истмена об отставке.

— Что?!

— Оно не датировано. Я официально дам ему ход, когда выберу подходящий момент. Таково наше соглашение.

— Пресвятая дева Мария,— тихо сказал О'Доннелл.

— Как только я выберу подходящего напарника, Истмен уйдет, и можно будет вести избирательную кампанию надлежащим образом.

— Умно, Сэм, но не сработает,— улыбнулся О'Доннелл.— Я не уверен в победе, кого бы вы ни взяли в пару.

— Тогда мы должны найти подходящего и преданного сторонника, который не побоится проиграть.

— Не знаю никого, кто бы согласился,— пожал плечами и развел руками О'Доннелл.

Президент сидел молча. Внезапно О'Доннелл понял, куда клонит Бейкер.

— Это будет тяжелая борьба, Чарли,— сказал президент.— И придется проглотить не одну горькую пилюлю, прежде чем мы дойдем до финиша. Не могу пообещать вам ничего, кроме тайной ненависти на съезде и разочарования после него. Но мы совершим мужественный поступок. И я готов пойти на это.

О'Доннелл опустил голову и, казалось, что-то пробормотал. Но на самом деле он усмехнулся про себя.

— Вице-президент О'Доннелл!— наконец сказал он.— И это я.

Он откинулся назад и оттянул большими пальцами подтяжки.

— Что ж,— продолжал он,— я достаточно поработал в конгрессе. Дворняжки кусали меня за пятки. Теперь пришло мое время ответить этим псам тем же. Пошлю-ка я их всех к черту, Сэм. Раз я вам подхожу, я — ваш.— Он протянул через стол свою большую руку, и президент пожал ее.— Кто говорит, что мы слишком стары для борьбы?

— Благослови вас бог, Чарли,— сказал президент и накрыл его руку своей.— Но существует еще одна закавыка. И надо знать всю правду, прежде чем приниматься за работу.

— Мартинес,— мрачно кивнул О'Доннелл.

— Да,— сказал президент и нажал кнопку внутренней связи.— Кэтрин,— сказал он,— просите Директора присоединиться к нам.

Открылась дверь, и вошел О'Брайен.

— Мистер президент, мистер спикер.

— Пожалуйста садитесь, Генри,— сказал президент.

О'Брайен выбрал кресло в конце стола. Он явно испытывал дискомфорт. Очевидно, никто не подготовил его к подобной встрече.

— Генри, я хочу, чтобы вы рассказали спикеру, что обнаружилось при вскрытии трупа Мартинеса. Особенно что показал анализ крови.

На мгновение О'Брайен онемел. Затем он обшарил все свои карманы, но его маленькой записной книжки там не было.

— Анализ… крови?

— Да.— И президент подался вперед в своем кресле.— Генри, вы помните, когда мы вместе толковали в ЦПО[130]? Когда вы сказали мне, что я могу на вас рассчитывать?

— Да.

— Сейчас я как раз рассчитываю на вас.— И президент сел, выжидая.

Взгляд О'Брайена метался между двумя сильными мира сего. Он вспомнил слова Манкузо. Тот был прав: он не должен был позволять им проделать это.

О'Брайен вздохнул. И заговорил:

— У полковника Мартинеса был СПИД.

В последовавшей затем тишине О'Доннелл прошептал:

— Боже ты мой. Значит… все это правда.

— Спасибо, Генри,— улыбнулся президент.— Спасибо за то, что вы сказали нам правду.— Затем он повернулся к О'Доннеллу. Ни разу за все эти годы в правительстве он не видел великого спикера палаты представителей столь потрясенным.— Да,— сказал Сэм Бейкер.— Это правда. Исполнительная власть Соединенных Штатов, заключив преступный сговор, заразила Октавио Мартинеса.— Он поднялся, подошел к своему письменному столу, выбрал две копии отпечатанного на машинке документа и протянул по одной каждому.— Это отчет адмирала Рауха о попытке убийства посредством заражения полковника Мартинеса. Здесь все есть. Кто приказал использовать вирус СПИДа, как его достали, имя доктора, который снабдил им,— все. Генри, я хочу, чтобы вы послали это в пятницу в ведомство по наблюдению за деятельностью разведки. Вместе с полным вашим отчетом.

О'Брайен моргал по крайней мере минуту.

— Да, сэр…

О'Доннелл уже пробежал глазами несколько первых страниц.

— Ради всего святого, это же…— он рывком перевернул еще одну страницу.— Раух, Бендер…

— Адмирал Раух вернется на воинскую службу в военно-морских силах сроком на один год, прежде чем получит отставку,— сказал президент.

— А Бендер?

— Мистер Бендер…— тут президент остановился.

— Что случилось, Сэм?

— Ничего.— Сэм Бейкер грустно улыбнулся.— Я только сейчас понял, как мне будет недоставать его.

— Каждый из нас,— продолжал говорить Терри Фэллон,— каждый, кто жил в Америке последние сорок лет, повинен в трагедии Салли Крэйн. Это не был изолированный преступный акт. Это еще одно жестокое доказательство эрозии наших ценностей. Задумайтесь о последнем сорокалетии. Задумайтесь над тем, что мы все наблюдали.

Мы видели, как наше правительство лжет нашей нации и нашим союзникам, ведет тайно грязные войны, одновременно проповедуя доктрину мира. Мы видели, как наши агенты просачивались и разрушали народные освободительные движения здесь и за границей, торговали с террористами, создали широкий рынок торговли оружием уничтожения. Наше правительство столько раз делало черное белым, а белое черным за прошедшие четыре десятилетия. Кто может сейчас отличить добро от зла?

Аморальность, которая поражает высшие учреждения нашей страны,— болезнь заразная и опасная. Она поражает не только нашу внешнюю политику — она поражает и заставляет болеть самое сердце американского народа. Мы были настолько самонадеянны? Или мы были настолько слепы? Неужели мы думали, что нам удастся распространить инфекцию по всему остальному миру, а самим остаться невосприимчивыми к ней? — Он смотрел прямо в телекамеры, прямо в глаза миллионам людей по всей стране.— Что сталось с нашими идеалами, Америка? С нашими непререкаемыми истинами? С нашей мечтой? — Он сделал паузу, и обвинение повисло в тишине. Тогда он понизил голос и продолжал:— На унизительные фотографии, сегодня опубликованные, смотреть стыдно. Но я призываю вас пристально посмотреть на них другими глазами и увидеть там нечто совсем иное. Вглядитесь внимательно в лицо женщины на этих фотографиях, и вспомните, что она была девочкой, крещенной во Христе, героической медсестрой, что лечила больных и раненых в темных, смрадных джунглях Центральной Америки. Она вернулась домой молодой девушкой с четким представлением, какую роль должна играть наша страна в этом полушарии. Эта женщина сделала свой вклад. И мечтала о лучшем мире. И верила, что он может быть достигнут.— Он встряхнул головой.— И еще… когда вы смотрите на лицо девушки на этих страшных фотографиях, вы видите лишь смущение и отчаяние. Потому что в душе у нее под видимостью успехов и достижений жила мука. Как и у всей страны. Она, эта девушка, как и мы, как вся нация, потеряла связь с нашими идеалами. Вглядитесь в эти страшные фотографии, и вы поймете это — предупреждение.

Позади темного козырька кабины диктора в конце студии, в холодном полумраке стен, обитых звукопоглощающим материалом, застыла фигура. Это мог быть молодой парень с коротко стриженными белокурыми волосами, в поношенной, чересчур широкой армейской форме. Но то была Салли Крэйн.

Ее рука методично скользила по ремню карабина и устанавливала оптический прицел на отметке пятьдесят метров. Затем полуоткрыла казенную часть ружья. Между стальными челюстями карабина желтым золотом сверкали и переливались патроны.

Миртл разделила документы на две части — одна для Манкузо, другая в скоросшиватель. Затем перелистала календарь на своем столе, подсчитывая недели. Манкузо заглядывал ей через плечо.

— Теперь вот что,— сказала она.— Ваш первый пенсионный чек придет по почте 8 ноября… Нет, 9 ноября. Восьмое — День выборов президента.

Он улыбнулся иронии ситуации.

— Вы собираетесь голосовать в этом году, Джо?

— Я уже проголосовал,— ответил Манкузо.

Стив Чэндлер начинал беспокоиться. Фэллон заканчивал, а кресло в пресс-галерее сената оставалось пустым. Он связался по прямой телелинии с ведущим.

Человек на экране покачал головой и развел руками. Тут он внезапно повернулся на звук захлопнувшейся двери и раздраженные голоса — они оставались за кадром.

— Что там, черт побери? — спросил Чэндлер.— Камера один, покажите мне.

Камера отъехала вправо, и в тени, за освещенными стойками и техникой, он увидел группу вооруженных людей в форме полицейских. Они входили в студию. Прямая телелиния дала возможность Чэндлеру услышать спор одного из копов с ведущим.

— Где она? — требовал полицейский.

— Проклятие,— задыхаясь, пробормотал Чэндлер.

— Говорю вам, приятель,— объяснял ведущий,— нет ее здесь.

— Нас предупредили по телефону, что вы ее ждете.— Он ступил в полосу яркого света, заморгал, прикрыл глаза и оглядел комнату.— Эй вы,— сказал он в камеру,— есть тут…— он взглянул на клочок бумаги в руках,— Стив Чэндлер?

Чэндлер нажал кнопку, и его голос пророкотал в зале:

— Я Стив Чэндлер.

— А я лейтенант Дрисколл из полиции округа Колумбия. Идите сюда, мистер. Мне надо с вами поговорить.

— Я в Нью-Йорке.

— Врете.

— Можете не сомневаться, что я именно в Нью-Йорке. А теперь продолжайте. Говорите. И я надеюсь, ордер у вас с собой.

— У меня есть ордер на арест Салли Крэйн за убийство. А теперь, мистер, если вы знаете, где она, говорите.

— … убийство? — задохнулся Стив Чэндлер.

— Одного парня по имени Картер. Отпечатки ее пальцев обнаружены на его теле.

— Салли Крэйн… убила Томми Картера?

— Она вонзила ему в затылок отвертку. А теперь, если знаете, где она, признавайтесь!

Стив Чэндлер прикрыл рот рукой, чтобы удержать тошноту. Потом отбросил наушники и пулей вылетел в холл. Едва он оказался там, его вырвало.

Терри Фэллон опустил глаза.

— Я должен признаться вам,— сказал он, и журналисты заерзали.— Я знал кое-что о прошлом Салли Крэйн, когда стал сенатором. Я знал, что она была идеалистически настроенной молодой женщиной, пришедшей в этот мир полной надежд. Но вместо того чтобы обрести любовь и честь, она попусту растратила часть своей чистой души. Я знал, что она грешила. Я знал, что она страдала. Но более всего знал, что ничего она так не жаждет, нежели искупить свои грехи. Я верю в отпущение грехов. А кто среди вас не верит? — Терри сделал паузу и проникновенно посмотрел на лица сидящих перед ним мужчин и женщин. Больше они не сердились. Теперь каждый из этих людей чувствовал себя кающимся грешником наедине со своими мыслями.— Те, кто находится у власти, и вы, пресса, знаете лучше, чем кто-либо, что мир балансирует на краю темной пропасти. И все, что может еще спасти нацию, что не позволит снести ее в водоворот,— это упорство, с которым мы держимся за наши идеалы.

Он внимательно всмотрелся в лица и понял, что достиг цели. Потому что теперь они думали уже не только о Салли, но о себе и о мире, который они помогали создать. Вся нация, мужчины и женщины, что смотрели сегодня утром по телевидению Терри Фэллона, знали, что он говорит правду. Все они, и каждый в отдельности, мало давали, мало требовали от себя и от тех, кто вел их.

А сейчас все они смотрели в свои телевизоры, как в зеркало, и видели в них отражение своего собственного позора.

Терри выпрямился и снова заговорил:

— Я верю в эту нацию и в то, что она защищает. Я верю в коренные идеалы, которым мы поклоняемся. Я верю в мир равных людей и свободных наций. И я верю, что Америка обязана перестать лгать себе и всему миру.

Среди журналистов раздались жидкие аплодисменты.

Салли опустила карабин и прислушалась. Это были ее слова. И они сделали свое дело.

Миртл собрала бумаги на своем столе в большой конверт, скрепила его и вручила Манкузо.

— Ну вот все и собрано, малыш,— сказала она.

Манкузо встал, взял свою шляпу и сунул конверт под мышку:

— Спасибо, Миртл.

— Погодите, погодите, совсем забыла,— вдруг сказала она.— Еще одно.— Она открыла ящик своего письменного стола и вручила ему закатанную в пластик карточку как раз по размеру бумажника.

Манкузо покосился на нее. Это было новое удостоверение ФБР с его фотографией. На карточке через все лицо красными буквами было написано: НА ПЕНСИИ.

— Может помочь, если забудете остановиться на красный свет,— сказала Миртл.

— Я не прошу прощения за Салли Крэйн,— говорил Терри.— Но я сейчас обвиняю эту страну за соучастие в ее преступлениях против нее самой.— Он сделал паузу и тяжело вздохнул.— И сегодня я торжественно обещаю, что эта страна возродит свои мужество и честь, чего так боятся враги и так ценят наши друзья, и явит светлый луч совести и надежды для всего мира,— Терри взглядом охватил зал.— Салли Крэйн была преданнейшим сторонником интересов этого полушария в нашем истеблишменте. Как бы история ни судила ее, она отпустит ей грехи. Бедные люди обоих полушарий Америки потеряли защитника и благодетеля. Если бы она стояла перед вами сегодня, она бы сказала и вам, и им: валенсиа — мужество, ресиленсиа — выносливость, эсперанса — вера. — Терри собрал бумаги перед собой и поднял голову:— Со своей стороны именем Америки я призываю, чтобы подобная трагедия больше не могла повториться. От всего сердца, Салли, я желаю тебе удачи в новой и плодотворной жизни.

Он стоял там в наступившей тишине, стоял в кольце студийных прожекторов. Журналисты пребывали в оцепенелом молчании, некоторые чувствовали горечь раскаяния и сожаления, и все находились в благоговейном страхе перед чудом, только что произошедшим перед ними. Терри Фэллон превратил скандал в моральную победу для себя и своей кандидатуры.

В кабине диктора позади последнего ряда кресел Салли Крэйн прижала к щеке деревянный ствол карабина. К телескопическому прицелу приник ее воспаленный глаз. Через точку пересечения в окуляре она видела, как Терри Фэллон улыбался, высоко держа голову, глядя прямо на кабину диктора, словно мог видеть ее, Салли. И ее палец на спусковом крючке ослабел.

Еще раз она восхитилась его телосложением и мужественной осанкой. Еще раз она согрелась в блеске его улыбки. В конце концов, он был красивым созданием. Когда она нашла его, он был совсем неотесанным, но честолюбивым молодым человеком. Она обучала и натаскивала его, пока он не стал равным по обаянию любому богоданному лидеру на этой планете. Она учила его, писала для него, работала на него в поте лица. Она убивала для него. Он был ее наваждением.

И он все еще оставался им.

Она опустила карабин.

Терри Фэллон был тем, что она из него сделала. Он собирался стать президентом Соединенных Штатов.

А она? Что такое она?

Салли посмотрела вниз на свои руки, держащие карабин. Она посмотрела на выцветший, покрытый плесенью, смешной маскировочный костюм. Без Терри Фэллона она ничто, ничто, разве что незаконнорожденное создание никарагуанской ночи.

Она уставилась на оружие в своих руках. И тут она поняла. Она точно поняла, кто она.

Она была тем, для чего родилась на свет.

Она была посланником Карлоса Фонсеки.

Она была его шлюхой.

Она крепко прижала ствол карабина к своей щеке. И, выкрикнув слова проклятия и мести, открыла огонь.

Однослойное стекло, что отделяло кабину диктора от студии, взорвалось и рассыпалось на тысячи мелких, острых осколков. Они обрушились на вопящих, ныряющих на пол журналистов. Град пуль швырнул Терри Фэллона с трибуны и отбросил к стене студии. Его грудь превратилась в алое месиво. Рот раскрылся в вопле. Прежде чем умереть, он понял, что произошло. Когда его тело, резко дернувшись, сползло на пол, оно оставило на стене длинные кровавые полосы.

Агенты секретной службы, дежурившие в зале, опустились на колени и вскинули оружие. К тому времени, как их массированный огонь изрешетил то, что осталось от кабины диктора и прошил штукатурку стен, Салли успела выбить заднюю дверь и бросилась бежать по коридору третьего этажа к запасному выходу.

Два копа в форме бросились с обоих концов коридора с револьверами наизготовку. Салли нажала на спусковой крючок и выстрелила с бедра. Брызги пуль из автоматического оружия сплели обоих мужчин в кровавый клубок на линолеуме. Она нажала на пружину, которая выбросила пустую обойму, и вставила новую.

Агент с автоматом приоткрыл дверь в другом конце коридора. Салли легла ничком в удобную для стрельбы позицию. С потолка и стен на нее обрушился град из штукатурки. Она нажала на спусковой крючок, и очередь прошила насквозь стену и дверную раму. Раздался вопль, и дверь со стуком захлопнулась. Тогда она встала на четвереньки и проползла, не дыша, до конца коридора, а потом бросилась к стальной двери запасного выхода.

Она оказалась в бетонной продуваемой шахте с тремя пролетами стальных ступеней. Они вели вниз, на улицу, через черный ход. Она сбежала по ступенькам и уперлась в запертую дверь. Она отступила и пошла на приступ. Но замок не поддавался. Дверь не дрогнула. Она перевернула ружье и стала изо всех сил колотить прикладом.

Она услышала, как открылась дверь на лестничной площадке тремя этажами выше, услышала крики и топот бегущих ног, отошла немного от двери, развернула карабин против замка, закрыла глаза и выпустила в него всю обойму. Механизм разлетелся на кусочки, горячий металл срикошетил мимо ее лица и исступленно запрыгал по дну воздушной шахты.

Откинув пустой карабин, она вытащила из-за пояса автоматический пистолет 45-го калибра и резким ударом ботинка стукнула по двери. Но дверь выдержала. Она слышала, как наверху собираются люди. Закричав, Салли ударила по двери изо всей мочи. Дверь с грохотом раскрылась, и яркий солнечный свет залил бетонные стены. От неожиданности она прикрыла глаза и отступила.

— Осторожно! — кричал кто-то.— Это террорист!

На обочине и на автомобильной стоянке вопили люди.

— Вон он!

Они орали, спешили в укрытие.

И вдруг один голос крикнул:

— Эй, да это всего лишь Салли!

— Это вовсе не террорист! Это же Салли Крэйн! — подтвердил другой.

— Салли? Это ты?

— Смотрите все! Это Салли Крэйн!

Заслонив рукой глаза, Салли высматривала дорогу к машине Томми Картера. Глаза метались. Бегство.

— Эй, ребята! Это же Салли Крэйн!

Когда ее глаза привыкли к ослепительному дневному свету, она увидела, что тротуар и мостовая уже сплошь забиты журналистами, съемочными группами и фотографами — все они сейчас устремились к ней.

— Эй, Салли, Салли! — кричали они.

Ее ослепило магниевыми вспышками. Она заморгала и прикрыла глаза от слепящего света.

— Повернись! Салли! Пожалуйста!

Они толкались вокруг нее, выбирая лучший угол для съемок. Кто-то ткнул ей в лицо микрофон.

— Салли, как ты себя чувствовала, когда убивала сенатора Фэллона?

— Это он дал фотографии в газеты?

— Он был твоим любовником?

— Черт, ну и наряд на тебе!

Поверх репортерских голов, сомкнувшихся вокруг нее, она увидела, как от входной двери телестанции агенты из секретной службы с ружьями наизготовку бегут к ней по улице.

Салли отступила на шаг и выстрелила в воздух. Несколько журналистов поспешили скрыться.

— Великолепно! — закричал кто-то.

— Давай! — скомандовал оператор.— Еще выстрел!

Она пыталась прорваться и убежать, но журналисты окружили ее плотным кольцом. Сомкнутыми рядами они наступали на нее, на нее смотрели их камеры, в лицо ей совали микрофоны. Пути к отступлению не было. И времени не было. Она посмотрела в линзы камер и поняла, что это ее последний шанс сказать все, что у нее на сердце, все, что она слышала и видела в те ночи на Рио-Коко.

— Убийство сенатора Фэллона,— заговорила она,— революционный акт, совершенный от имени бедных…

— А, перестань, Салли, морочить нам голову!

— Скажи настоящую причину, детка.

— Он крутил любовь на троих?

— А где происходили оргии?

— Убийство сенатора Фэллона,— кричала она,— революционный акт…

Но журналисты заставили ее замолчать. Они не хотели слушать. Как и всех прочих, их волновало совсем другое.

— А кто была другая женщина? Ты знаешь ее имя и адрес?

— Салли, еще раз.— Вспышка.— Еще один.— Вспышка.

— Вас было трое?

— А другие сенаторы участвовали в забавах?

Бесполезно. Кольцо журналистов сжимало ее, и она стояла, онемев, загнанная в угол, ее руки бессильно повисли. Агенты пытались прорваться, пробить себе дорогу через клубок журналистов, сквозь камеры и гудящие микрофоны. Но пульсирующая масса репортеров оказалась непробиваемой.

— Гони подноготную, Салли!

— Где находилось любовное гнездышко?

— А пленка есть?

Прямо перед ней стояла молоденькая блондинка. Юная журналистка, она смотрела на Салли нежными голубыми глазами. Салли поглядела на нее. По виду она вполне могла быть девушкой с фермы, с ее веснушками по всему носу, или стажером одной из газет Среднего Запада. Она была девушкой, еще не тронутой Вашингтоном. Девушкой, вся жизнь которой была еще впереди. Может быть, она услышит.

— Вы его любили? — спросила та.

Салли задержалась с ответом.

— Нет,— сказала она.— Никогда.

Одному из агентов секретной службы между тем удалось прорваться сквозь кольцо журналистов и оттолкнуть девушку в сторону. Он грубо схватил Салли за руку.

Салли свирепо взглянула на него.

— Убери свои грязные руки,— сказала она.— Быдло!

Она поднесла пистолет к правому глазу и нажала на курок.

8.55.

На экране появился Терри Фэллон. Вернее, кровавое месиво — между трибуной и стеной зала. Голос Брайанта Гамбела произнес:

— Если вы только что подключились к нашей передаче, сообщаю: сенатора Терри Фэллона, кандидата в вицепрезиденты, застрелили этим утром. Его убийцей оказалась Салли Крэйн, его помощница. Вчера в газетах ее полностью разоблачили как сообщницу в убийстве агента секретной службы Томополуса и как участницу вашингтонских оргий, заканчивавшихся группен-сексом, в которых, вероятно, был задействован и сам сенатор.

Затем картинка исчезла, и на экране появилась Салли, окруженная журналистами на автостоянке. Она размахивала пистолетом и что-то кричала, но слов было не разобрать, они тонули в громких вопросах репортеров.

— Полиция рассматривает этот случай,— продолжал Гамбел,— как преступление страсти. Существует предположение, что мисс Крэйн была подавлена крахом своего романа с сенатором Фэллоном. Однако ее странная внешность и путаное заявление, которое она сделала, прежде чем наложить на себя руки, заставляют предположить ее психическую неуравновешенность.

Картинку с Салли программа "Тудей" сменила на Гамбела. Он сидел на диване в студии между Джейн Поли и Уиллардом Скоттом.

— Сегодня в 11.00 по восточному и в 10.00 по центральному времени Эн-Би-Си покажет вам специальную часовую передачу: "Преступления в Капитолии" — ретроспективный взгляд на скандалы и тайные аферы в Вашингтоне, которые привели к переменам в высших эшелонах власти. "Тудей" сегодня утром будет идти в эфире один дополнительный час, чтобы рассказать о дальнейших событиях, имеющих отношение к сегодняшнему трагическому случаю.

— Да,— сказала Джейн.— Но "Колесо фортуны" вы сможете посмотреть в обычное время.

9.00.

Джо Манкузо вышел из главного входа здания Гувера и спустился по лестнице на один короткий марш к Пенсильвания-авеню. В руках у него была выцветшая синяя спортивная сумка, из которой торчала потертая ручка для игры в сквош. На последней ступеньке он остановился и покосился на свое новое удостоверение. На фотографии он был больше похож на своего отца, чем на самого себя. Проклятое ФБР. Даже десятицентовую фотографию как следует сделать и то не смогло. Он положил удостоверение в карман пиджака. Тут он вдруг почувствовал, как что-то острое укололо его в кончик пальца. Он пошарил у себя в кармане и вытащил.

Тот самый, маленький значок в виде американского флага, который ему не хотелось оставлять на столе Истмена прошлой ночью. Он призадумался. Неужели это было прошлой ночью?

Он посмотрел на значок в лучах заходящего августовского солнца. Он был покрыт белой эмалью, раскрашенной голубым и красным. Голубой немного наехал на красный, а красный протек на голубое поле с белыми звездами. Это был жалкий маленький флаг. Но Манкузо он устраивал. Даже вполне устраивал. Он приколол его к лацкану. Он чувствовал себя так, словно заслужил его.

Затем, подхватив сумку, он глянул на улицу. Сперва налево, потом направо. Туда-сюда сновали люди, все в спешке, все по важным делам. А ему никуда не надо было идти сегодня утром. Не только сегодня утром. Никогда никуда теперь не надо будет идти. Он взглянул на часы. Солнечный луч отсвечивал на поцарапанном стекле, и он с трудом смог разобрать, что сейчас девять. В один из этих дней он сходит вставить новое стекло в эти часы. А может, купит новые. Но не сегодня.

Сегодня он хочет просто прогуляться к обелиску Линкольна, может быть, посидеть на ступеньках до полудня, поймать немного солнца и послушать, как молодые родители станут рассказывать своим детям о столице — Вашингтоне, и что это за великая страна, в которой они живут. Вот что он намерен делать. Он совсем было собрался идти туда, как вдруг услышал вой сирен в северной части города. Не одну, а, наверное, пятьдесят. Словно все полицейские машины округа с ревом несутся в северную часть города. Правительственные чиновники, которые спешили в свои офисы, не оглядывались, не обращали внимания на сирены. Но Манкузо поднял голову и прислушался, прислушался так, словно это была музыка. Он вынул из кармана свое удостоверение и, бросив на фото придирчивый взгляд, направил в свой адрес весьма нелестный отзыв.

Затем он прошел еще квартал, мурлыча себе под нос песню без слов. На углу он остановился ровно на столько, сколько ему понадобилось, чтобы бросить удостоверение в мусорную корзину. Затем пересек улицу и затерялся в толпе.

Примечания

1

Перевод С. Маршака (Моск. рабочий, 1977, с. 518)

2

Я Салли Крэйн (франц.— Здесь и далее примечания переводчика.)

3

Дословно: "Сегодня" (англ.) — одна из центральных программ по Эн-Би-Си.

4

Эмблема Эн-Би-Си.

5

Сокращенное название тайной операции по выявлению крупных взяточников среди вашингтонской элиты, замешанных в махинациях на нефтяном рынке.

6

Влиятельная группа лиц, оказывающая давление на парламент и правительство страны.

7

Военный госпиталь.

8

Известный политический комментатор.

9

Имеется в виду популярный ведущий юмористического телешоу Джим Косби.

10

Игра наподобие бадминтона.

11

Портовый город на юго-западе Мексики, известный своими увеселительными заведениями.

12

Сокращенно от Лос-Лнджелеса (разг.).

13

Сокращенно от "доктор" — фамильярная форма обращения.

14

Пригородная электричка.

15

Известный американский богач.

16

Начальная буква английского слова "victory" ("победа").

17

Имеется в виду Капитолийский холм, где расположен конгресс США.

18

Название судна, на котором прибыли в Америку и 1620 году первые переселенцы из Европы. Здесь — одна из вашингтонских гостиниц.

19

Сеть недорогих магазинов-универмагов, принадлежащих компании Сирса.

20

Первые десять поправок к Конституции 1787 года, провозглашавших свободу слова, печати, собраний и т. п.

21

Кофе с молоком (франц.).

22

Так американцы называют Потомак — реку, на берегу которой расположена столица США.

23

Почтительное обращение к старшим в странах Африки.

24

Ведущий программы новостей телекомпании Эн-Би-Си.

25

Административные районы города с испаноговорящим населением.

26

Семейство известных хьюстонских богачей.

27

Презрительное прозвище, какое дают латиноамериканцы белым американцам.

28

Марка автомашины (лимузин).

29

То есть заведующий отделом новостей этой телекомпании.

30

Набережная в Сан-Франциско.

31

Городок в Неваде с весьма облегченной процедурой бракосочетаний и разводов.

32

Популярный в те времена комический актер.

33

Имеется в виду, скорей всего, один из представителей кинодинастии Уорнеров (США).

34

Имеется в виду движение негритянских активистов.

35

Пятицентовая монета.

36

Имеется в виду Арлингтонское национальное кладбище, расположенное в пригороде Вашингтона на противоположном берегу Потомака (штат Виргиния).

37

Овощной суп по-итальянски.

38

Ведомство по космическим исследованиям США.

39

Персонаж из книги Льюиса Кэрролла "Алиса в Стране Чудес": его улыбка существовала как бы отдельно, пока не таяла в воздухе.

40

По-английски слова "спид" и "слуховой аппарат" звучат примерно одинаково.

41

Презрительное прозвище коммунистов в США.

42

Мартин Лютер Кинг.

43

Игра слов: свои "многоярусные" сандвичи американцы называют "герои-бутерброды".

44

Тонизирующая вода для полоскания рта.

45

Гора на одном из островов Тихого океана — место ожесточенного сражения между американцами и японцами в 1945 году.

46

Так называют ЦРУ его сотрудники.

47

Популярная бейсбольная команда.

48

Место на берегу Потомака (возле столицы США), где родился и похоронен первый американский президент Вашингтон.

49

Сокращенное название Пенсильвания-авеню, где расположено ФБР.

50

Популярный бейсбольный игрок, перешедший в "отстающую" команду "Брэйвс".

51

Одна из презрительных кличек выходцев из Латинской Америки.

52

Аптека: в США там, как правило, продают не только аптечные, но и другие товары, в частности косметику.

53

Национальная ассоциация бизнесменов в США.

54

Соответствует нашему "отлично".

55

Дословно: "угощение по-датски", когда каждый платит сам за себя.

56

Подвал третьего (подземного) этажа.

57

Это время на час отстает от восточного.

58

То есть мистер (принятый на Юге США выговор)

59

В некоторых американских вузах принята 4-балльная система.

60

Одна из распространенных в прошлом марок пишущих машинок.

61

Так в США презрительно называют мексиканцев (многие из них, попадая в страну нелегально, переходят через пограничную реку Рио-Гранде).

62

Книга негритянского писателя и популярный телесериал, где прослеживаются африканские корни американских негров.

63

Перефразированные слова из стихотворных строк на постаменте статуи Свободы в Нью-Йорке.

64

Птица из отряда воробьиных: хорошо поет, копируя различные звуки (отсюда название).

65

"Белый дом "(франц.) — название ресторана.

66

Один из немногих в США колледжей с совместным обучением.

67

Известный американский киноактер: перед кончиной вскрылись факты его гомосексуальных связей.

68

В США принято пить чай со льдом в качестве прохладительного напитка.

69

Еще одну! (исп.).

70

Простите? (франц.).

71

Еще одну (франц.).

72

Хорошо, месье (франц.).

73

Название сентиментальной песни.

74

Район Сан-Франциско, известный своими молодежными "коммунами".

75

Известная в США тюрьма строгого режима.

76

То есть президента Соединенных Штатов.

77

Киноактриса, исполнительница ролей ковбойских жен в "вестернах".

78

Распространенный в США напиток (дословно: "Одинокая звезда").

79

Два ведущих общественно-политических еженедельника США.

80

Комментатор популярной программы теленовостей этой компании.

81

Сорта виски — шотландского и американского.

82

Ад кромешный!

83

Эта организация обычно оплачивает расходы по проведению теледебатов в ходе президентских выборов в США.

84

"Восточные авиалинии" — одна из крупных американских авиакомпаний.

85

Имеется в виду округ Колумбия, где расположена столица США.

86

Имеются в виду южные штаты США, в частности Техас.

87

Организация американских государств.

88

Кому на пользу? (лат.).

89

Ведущие американские телеграфные агентства Ассошиэйтед Пресс и Юнайтед Пресс Интернешнл.

90

Автор имеет в виду подавление студенческих волнений в этом и других учебных заведениях США в начале 60-х годов.

91

Сокращенное от "кондоминиум" — квартира в кооперативном доме.

92

"Футбольная война" (исп.).

93

Имена ведущих телекомментаторов, беседовавших с тогдашними кандидатами на президентских выборах.

94

Ведущий телешоу, в котором обычно появлялись самые популярные в стране люди. У.Кронкайт импонировал своими взглядами и манерами широким кругам американцев.

95

Добрый вечер (франц.).

96

Дорогое импортное вино большой выдержки.

97

Жизнь (древнеевр.).

98

Кандидаты и вице-президенты США, не прошедшие на выборах.

99

Популярная марка джина.

100

"Семейные узы" — одна из популярных в США телепередач из серии "Для дома, для семьи".

101

Известный комментатор Эн-Би-Си.

102

"Журнал Бразилии" (порт.).

103

Непопулярный военный диктатор Южного Вьетнама, от которого США решили в конце концов избавиться.

104

Центр противовоздушной обороны.

105

Доброе утро (исп.).

106

Большая болотистая равнина на юге штата Флорида.

107

Уменьшительное oт Октавио.

108

Да (исп.).

109

Молодой человек (исп.).

110

Memorial Day — День памяти павших и Гражданской (1861-1865 гг) и других войнах. Отмечается 30 мая.

111

Уменьшительное от имени Лютер.

112

Тридцатый по счету президент США (1923-1929 гг.).

113

Имеется в виду бухта Субик-бей на Филиппинах, где расположена американская военно-морская база.

114

Город на юго-востоке Афганистана, один из центров проникновения в страну из Пакистана.

115

Резолюция ООН, подтверждавшая право Израиля на существование (признана рядом арабских государств).

116

Имеется в виду программа помощи беднякам, которые получают так называемые "food stamps" — бесплатные талоны для покупки продовольствия.

117

"Превыше всего" (нем.).

118

Имеется в виду аэропорт, обслуживающий внутренние рейсы.

119

Одно из названий участников движения "хиппи".

120

Известная международная компания по прокату легковых автомашин.

121

Намек на убийство в Далласе, столице штата Техас, президента Джона Кеннеди в ноябре 1963 года.

122

Имеется в виду кровавый разгон студенческих демонстраций "новых левых" во время предвыборного съезда демократической партии.

123

Американская монета в десять центов.

124

Марка виски.

125

Обыватель, всякий, кто служит истеблишменту; термин, введенный еще "хиппи".

126

Фрост Роберт — американский поэт (1874-1963)

127

Письменное показание, подтвержденное присягой.

128

Министерство жилищного строительства и городского развития в США.

129

Отдел разведки ФБР.

130

Центр противовоздушной обороны.

Content

Стив Сомер
Кумир

ОТ АВТОРА

ВТОРНИК 9 августа, 1988 ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

СРЕДА 10 августа, 1988 ДЕНЬ ВТОРОЙ

ЧЕТВЕРГ 11 августа, 1988 ДЕНЬ ТРЕТИЙ

ПЯТНИЦА 12 августа, 1988 ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

СУББОТА 13 августа, 1988 ДЕНЬ ПЯТЫЙ

ВОСКРЕСЕНЬЕ 14 августа, 1988 ДЕНЬ ШЕСТОЙ

ПОНЕДЕЛЬНИК 15 августа, 1988 ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

ВТОРНИК 16 августа, 1988 ДЕНЬ ВОСЬМОЙ

СРЕДА 17 АВГУСТА 1988 ДЕНЬ ПОСЛЕДНИЙ

Примечания